Сегодня вечером у нас состоялся выездной суд, и председатель Иван Степанович вызвал меня заранее, чтобы я подготовила клуб как полагается для серьезной процедуры.

Судить будем Пастухова по 149-й статье уголовного кодекса за умышленное уничтожение или повреждение личного имущества граждан, а проще, за поджог.

В кабинете председателя сидели на табуреточках родители Пастухова, прибывшие из Москвы. Оба седенькие, похожие друг на дружку. У него очки на нитке, она, несмотря на летнее время, в перчатках.

Иван Степанович не уважает канцелярско-бюрократического стиля: подпишет бумажки, нырнет в свой личный «Москвичок» и едет по бригадам — осуществлять практические руководство.

Только мы занялись, как всегда не вовремя, сунулся дедушка Алтухов.

Прошлый год его контузило громом, и с тех пор он стал забывчив: заспешит куда-нибудь, да по пути дело и забудет. Встанет поперек дороги и стоит, как телка. При всем том сохранилась в нем хитрость: как услышит, что в правлении приезжие из Москвы или из обкома, — так и бежит поскорей что-нибудь выпрашивать. При свежих-то людях ему отказать труднее… Вот и теперь прибег, кривоногий, в белой панамке.

— Здравствуй, Иван Степанович, — проговорил он притворным, слабым голосом.

— А-а, Леонтич! — сказал председатель приветливо. — Не помер еще?

— Не помер.

— Ну, что у тебя?

— К вам я…

— Обожди… — сказал он и некоторое время разъяснял мне, сколько и как поставить стульев для судьи, для заседателей, для прокурора, и не забыть послать в школу за колокольчиком, чтобы судья мог позвонить в случае шума. — Скамейку подсудимого отгороди стульями. А то насядут посторонние, и не разберешь, кого судят. Ну, так чего тебе, дедушка?

— Лошадку бы мне… Дай лошадку… А я тебе чем хочешь услужу.

— Так тебе же выделяли. В порядке помощи престарелым. На прошлой неделе выделяли.

— Так то за глиной. Печка было вовсе развалилась. Спать на ней было страшно.

— А ты там на печи легше кувыркайся со своей старухой…

— Так ведь это не от трясения… Это, я так мечтаю, от грому. В том боку, знаешь, где печурка, где спички складены да скляночки всяки, после грому трещина выявилась… Ладно, еще дыма не было. А к пасхе дыра разошлась с палец толщиной, кирпич задышал, сам по себе вываливается, без причины.

— Замазал?

— Замазал. Спасибо тебе…

— Ну и хорошо.

— Хорошо… Теперь ладно…

Дед забыл, зачем пришел, и хлопал глазами на все стороны.

— Ты, дедушка, давай вечером в клуб, на суд, — сказал председатель. — И супругу гони.

— Да я ж хворый… Спину ломит по самую шею. А старухе недосуг… Пироги стряпает… Сынок приезжает…

— Игорь Тимофеевич? — спросил председатель с уважением.

— Игорь Тимофеевич.

— Чего ж его к нам тянет? Ему бы, по его калибру, на пляж куда-нибудь. В какую-нибудь Алупку.

— Отца с матерью не забывает… Каждый год ездит проведать. — Дедушка вдруг вспомнил, зачем пришел, и застонал снова. — Я к тебе насчет лошади, Иван Степанович… Мне бы на станцию…

— Сегодня никак невозможно. Весь конский парк мобилизован. Срочно надо перевезти удобрение. Это тебе известно?

— Неизвестно.

— Как же так? В протоколе записано, а тебе неизвестно… Вот люди сидят — тоже из Москвы, а на такси прибыли… и ты бы так. Окажи сыну почет: разорись на такси.

— Да где ж у меня рубли-то! На такси!

— На трудодни дали?

— На трудодни дали! Курей не прокормить.

— Сроду ты такой, Леонтич. Колхозом недовольный, а с колхоза тянешь. Хныкаешь все!

— Да я не хныкаю, — перепугался дедушка. — Я пе жалуюсь. Разве я жалуюсь? Жизнь хорошая стала, да я-то плох… Болезнь одолела. Застыл весь… — Он показал родителям Пастухова руку. — Пальцы вон какие синие… Как в стужу.

— К старухе чаще приваливайся, — сказал председатель. — Она согреет.

— Тебе все смех. Рука — гляди какая синяя… Как баклажан.

С ним можно говорить до вечера, с этим Леонтичем, не сходя с места, и все равно ни до чего не договоришься.

Хотя ему и объяснили обстановку с конным парком, он все равно не отставал. А тут и Митька Чикунов прибежал с объявлением, что мотор у траспортера сгорел,

— Как же это он так у тебя сгорел? — спросил председатель.

— Метла в транспортер попала.

— По собственному желанию?

— Как?

— Сама, мол, попала? По собственному желанию?

— Кто ее знает.

— Виноватого, значит, не нашли?

— Где его найдешь?

— А не найдешь — рублем отвечать будешь.

Они долго пререкались, а дедушка беспрерывно просил лошадь, и все же председатель ухитрился среди этого шума диктовать указания: на первый ряд никого не пускать, оставить его для приезжих родителей, выделить комсомольца — отгонять ребятишек и выпивших, продумать вопрос с ночлегом: суд, очевидно, затянется, и судьи останутся ночевать…

Иван Степанович диктовал указания, Митька кричал, что он не виноватый, а дедушка беспрерывно, как заведенный, просил лошадь.

Председатель снова переключился на Митьку, а я стала глядеть в окно. Небо дымное, тяжело свисло. Тучки серые, закопченные. Женщины перебегают под дождем от избы к избе. Я глядела в окно, и мне все жальче становилось Раскладушку. Хотя он и провинился, и вина его укладывается в статью, и надо его, конечно, проучить, и никто он мне, этот Пастухов, а жалко его почему-то.

Мне вспоминается, как я первый раз увидела его в прошлом году, кажется в августе, когда он приехал к нам наниматься, и вежливо сидел на этом самом месте, где сейчас я, — долговязый, худущий, с длинной шеей и с большим кадыком. И лицо его казалось с непривычки дурашливым. На нем были узкие, как перчатки, бледно-синие штаны на двойном шве, с карманами на блестящих гвоздочках.

Иван Степанович медленно вникал в личное дело, медленно перечитывал заявление.

Подробно я не смогу процитировать, но помню, что заявление было с огоньком: веселое было заявление. Пастухов обещал поехать в любой колхоз — куда пошлют: «Куда, мол, ткнете пальцем на карте, туда и поеду» — и всю свою жизнь обещал посвятить подъему сельского хозяйства. Помню, Иван Степанович собрал всех, кто в ту пору околачивался в правлении, и зачитал заявление вслух, с ударением, так оно ему понравилось. Кому-го пришла идея послать заявление в прессу, но Пастухов категорпчески стал возражать, даже рассердился. Ивану Степановичу понравилось и это. Он написал резолюцию, вычертив хвостиком своей фамилии особенно красивого голубка, и склал документы в папку впредь до заседания правления. Потом велел всем выйти, налег на стол И уперся в Пастухова своими острыми, калмыцкими глазами. — Так, — сказал он. — Значит, у тебя в Москве отдельная квартира?

— Отдельная.

— Сколько комнат?

— Четыре.

— А семья?

— Трое. Отец, мать и я.

— Из каких же это соображений тебе такие хоромы выделили?

— Это не мне. Это отцу. Он нейрохирург.

— Кто?

— Заслуженный врач. Профессор. По мозгам.

— Хорошо зарабатывает?

— Хорошо.

— На книжку небось кладет?

— Кладет.

— Ладно, — вздохнул председатель. — Поскольку у нас с тобой формальности закончены, скажи мне теперь, по какой причине ты выписался из Москвы. Говори как на духу, не изворачивайся. И не бойся. Спрашиваю я тебя исключительно для контакта, поскольку нам с тобой вкалывать рядом не один год. Давай. Дальше меня никуда не пойдет.

Пастухов долго смотрел на председателя с изумлением.

— Так ведь… — сбивчиво начал он. — В заявлении ведь указано…

— Недопонимаешь, — терпеливо прервал председатель. — Я тебя причины спрашиваю, ясно? Личные причины. Ясно? Может, баба?

— Какая баба? — спросил Пастухов с недоумением.

— Обыкновенная. Женского полу. Бывает, от баб бегают. От алиментов. Вон у нас одного нашли. Стреканул аж с Курильских островов…

— Что вы! — Пастухов вспыхнул, как светофор. — Ну, правда… Действительно… Каким бы смешным вам это ни показалось, а правда… Я прочитал материалы Пленума… Обращение к молодежи. И принял для себя решение…

— Опять недопонимаешь, — остановил его председатель. — Я не политграмоту экзаменую, ясно? Парень ты эрудированный, это заметно… По линии выпивки как у тебя?

— Никак. Я непьющий.

— Случаем, не сектант?

— Случаем — нет.

— А ты не кусайся. Нам вместе работать, вот я и интересуюсь. У нас вон на отчетно-выборном собрании отмечаю достижения за минувший год, а энный товарищ из зала подает реплику: «Горько!» Крикнул, как на свадьбе. Ничего такого у тебя в техникуме не было?

— Ничего не было. — Пастухов взглянул осторожно, не забавляется ли над ним председатель.

Но председатель не забавлялся.

— Как хочешь, — сказал он грустно. — Народ со мной беседует откровенно. А к тебе у меня претензий нету. Хотел сразу контакты наладить, а не доверяешь— твое дело.

Пастухов подумал немного и спросил:

— Можно идти?

— Ступай. Жить будешь в избе у Бугрова. В боковушке. От него жена убегла, он один. Тебе в самый раз будет. Я тебе туда свой телевизор снес. Все равно глядеть некогда. Только ты Бугрову не давай ручки крутить. Сам пользуйся.

Пастухов остановился у порога, подумал и вернулся,

— Ладно, поделюсь, — тихо проговорил он. — Поделюсь, зачем приехал.

— Ну вот. Так-то лучше. Сам знаешь: истина все равно выйдет наружу, не сейчас, так после.

— У меня мечта есть, — сказал Пастухов, потупившись, как невеста. — Заветная.

Председатель глянул на него недоверчиво.

— Да, мечта, — повторил Пастухов твердо, не поднимая глаз, — мечта о том, чтобы поднять производительность в колхозе. Резко и решительно. В один год.

— А-а-а! — протянул председатель скучным голосом. — Такая мечта имеется у каждого сознательного труженика.

И стал собирать бумаги.

— Нет, уж теперь подождите! — заволновалстя Пастухов. Худое скуластое лицо его покрылось пятнами. — Раз уж на то пошло, послушайте… А то я в дурацком положении…

— Ну давай. Только короче.

— У вас сколько тракторов?

— Ну, двадцать.

— И «Беларусь» есть и ДТ-54?

— «Беларуси» — четыре штуки, дизелей — шесть.

— А вы задавались вопросом, на каких скоростях работают у вас эти трактора? — спросил Пастухов медленно. — На каких скоростях вы пашете, сеете, культивируете?

— Как положено по инструкции, — сказал Иван Степанович, проглядывая бумаги. — На второй.

— Другими словами, техника на колхозных полях плетется так же тихо, как сивка с сохой. Так?

Иван Степанович сел и внимательно посмотрел на него.

— Разве можно с этим мириться? — спросил Пастухов.

— Погоди. — Иван Степанович подумал. — А из каких соображений, по-твоему, делают тихоходные трактора?

— Неправильно делают!

— Ну-ну! Ишь какой бунтовщик!

— Никакого бунта здесь нет. Скоро поймут и станут выпускать скоростные! А пока их нет, надо пробовать «Беларусь» и дизеля на третьей и на четвертой. Представляете выгоды: вдвое быстрей скорость — двойная производительность, меньше горючего, сжатые сроки…

— А ведь верно! Вот когда мы вставим перо «Красному борцу» и лично товарищу Черемисову. — Он потер руки, но спохватился: — Погоди, погоди… А где так делают?

— Пока нигде. Ну и что же? Мы попробуем первыми. — Пастухов понизил голос— Вы только пока не разглашайте, а на целине я уже пробовал. Тайком.

— И как? — Иван Степанович оглянулся и сказал: — А ну, закрой дверь!

Пастухов плотно прикрыл дверь, и, как повернулся дальше разговор, я не слыхала. Слышно было только, что Пастухов говорил много, а председатель мало. А примерно через полчаса оба вышли из кабинета с секретными лицами.

Председатель поехал по бригадам, а Пастухов встал посредине комнаты, оглянулся по сторонам и спросил меня, поскольку я находилась к нему ближе, чем другие:

— У вас в деревне светлячки есть?

— Есть, конечно. А на что вам?

— Да так. Я еще никогда не видал светлячков…

Он улыбнулся нежно, как маленькая девочка, и пошел на волю.

И вот не прошло с той поры и года, а Пастухов уже угодил под суд. И председатель Иван Степанович чего-то сегодня уж чересчур расшутковался, видно, и ему тяжело, видно, и ему жалко своего непутевого бригадира.

Он отослал Митьку, кончил разговор и, задумавшись, прикрылся рукой и сразу постарел лет на десять. Потом услышал Алтухова, поднял глаза:

— Ты еще здесь?

— Тут. Просьба к тебе, Иван Степанович. Сынок приезжает. Лошадку бы. А я тебе чем хошь услужу.

Председатель задумчиво посмотрел на него и спросил:

— У тебя в избе танкеток нету?

— Чего это?

— Ну, клопов.

— Что ты! Сегодня старуха всю избу перемыла. Под каждую лавку слазила.

— Так вот, передай старухе: возьмет защитника на квартиру — тогда ладно, выделим лошадь.

— Куда нам защитника! К нам сын приезжает!

— На одну ночь. Чай, места не пролежит.

— Ну, если на одну ночь, тогда ладно.

— Шлея есть?

— Шлею добудем. Была бы лошадка, а шлею найдем.

— Небось ворованная у тебя шлея. Артельная, — проговорил председатель, но не попрек был в его голосе, а страшная усталость. — Скажи там, пусть запрягут Красавчика.

— Ну, хорошо! Вот спасибо, — дед пошел было, но спохватился: — Да он же не дойдет, Красавчик-то! Он на ходу засыпает. Его не добудишься!..

Но председателя уже не было. Словно ветром его сдуло. Леонтич глянул на Пастуховых родителей и продолжал:

— Разве он с моста вытянет? Нипочем не вытянет. Что меня запряги, что Красавчика.

Родители печально смотрели на него и молчали. Поняв, что с них не будет никакого проку, дедушка перестал представляться, злобно сверкнул глазами, выругался длинно матом и вышел, А на дворе — ни день, ни ночь. Дождь все сыплет и сыплет. Машины скворчат по мокрому асфальту, как яичница на сковороде. Небо заунывное. Грустно.