#12
Рязань, здание рязанской областной прокуратуры
20 мая 2007 года, 16.00
Мужичонка, нет, даже так: мужичонко, которого привели к следователю Фридману, вызывал смешанные чувства. Как-то одновременно его хотелось стукнуть тапочкой, накормить, пожалеть, послать куда-нибудь далеко, чтобы не вернулся. Еще хотелось сильно ударить его ногой, но таких методик ведения дознания следователь Фридман не признавал уже лет десять. Когда пятидесятилетний мужчина поднимает руку на подследственного – это уже совершенно запредельно.
Фридман меланхолично листал тоненькое дело в новой папке, которую кто-то уже успел залапать жирными пальцами. В принципе, каждое второе дело, попадавшее на стол к следователю, было украшено такими дактокартами – в управлении внутренних дел не было столовой, все дознаватели питались чебуреками. Чебуреки продавали за углом.
При мысли о еде в животе у Фридмана что-то ожило и жалобно заскреблось. Следователь поморщился и опять посмотрел на мужика-замухрышку Его задержали на центральной площади – исключительно за бомжеватый вид. И то, подумал Фридман, не каждый милиционер захочет такого задерживать. Милиционеры – они же брезгливые, хотя многие об этом не догадываются. Мужичонко был похож на зверька
хорька
суслика
садовую соню
облезлую белку
маленькую собачку
одновременно.
Фридман украдкой глянул на негодяя, жавшегося в углу, и опять опустил глаза. Надо почитать. При обыске, читал следователь, у гражданина Сявкина (О! Ну как же точно подмечено! Ну ведь везет некоторым с фамилиями!) в карманах было обнаружено и изъято
паспорт (на имя самого Сявкина)
связка ключей
папиросы «Полет» (а их еще выпускают?)
75 рублей 50 копеек наличных денег
и
8 (восемь) комков желтого металла общим весом 212 г
«…экспертизой установлено (читал Фридман), что желтый металл является золотом… Тэкс… пробы… тэкс… Происхождение которого гражданин Сявкин пояснить не смог… тэкс… в отношении Сявкина избрана мера пресечения…»
«Очень познавательно», – подумал Фридман, поднимая глаза на Сявкина. Задержанный поймал следовательский взгляд и мелко задрожал.
– Сявкин! – неожиданно прорычал следователь.
– А… ммм… э-э-э… – издал звуки Сявкин.
– Ты мне тут только штаны не обмочи, ладно? – совершенно другим, почти ласковым голосом, попросил следователь. Мужичонко мелко и радостно затряс головой.
– Ну и где ты золото-то взял? – совсем уже по-доброму спросил Фридман. – Говори, дурак. Ничего особо страшного тебе не будет. Ты ж несудимый? – Сявкин радостно замотал головой. – Вот. И хорошо. Давай так. Ты все рассказываешь, мы все быстро оформляем, срок тебе будет условный… Ну? Где взял?
Сявкин тревожно замычал, затряс головой, выпучил глаза и неожиданно тонким голосом ответил:
– В поле подобрал! Только вы никому не говорите, гражданин следователь, ладно? Я вам все расскажу, только вы никому не говорите! А то меня убьют, убьют!
Еще немного, подумал Фридман, и он тут будет в истерике биться.
– Это что ж за поле такое, друг мой? – окончательно медовым голосом спросил следователь. – Покажешь?
Сявкин задумался.
– Покажу. Но только ночью.
Фридман вдохнул полной грудью, задержал дыхание, досчитал от десяти до одного так медленно, как только мог, и лишь после этого выдохнул.
– А днем – никак?
– Никак, – категорично заявил задержанный. – Днем всех убьют. И меня, и вас, и всех.
«Дыхательные упражнения, конечно, не помогут», – решил Фридман.
– Значит, так, Сявкин, – наконец выдавил из себя он. – Ты мне сейчас все рассказываешь. Все-все. Если я тебе верю, значит, едем ночью на твое поле чудес. Закопаю там что-нибудь полезное. Как думаешь, если погоны там зарыть, новые вырастут, м-м?
Сявкин затравленно молчал.
#13
Москва, офис ЗАО «Информационная безопасность»
16 марта 2009 года, 13.30
После тренажерного зала и сауны мужчина заметно посвежел. На лице появился вполне здоровый румянец. Движения стали упругими. Только глаза не изменились. Совершенно пустые, мертвые глаза. Правда, чтобы заметить их на лице вообще, требовалось большое желание. Глаза у мужчины просто выцвели.
Мужчина пошел по улице. Пройдя пару кварталов, опять свернул во дворы. Долго наматывал круги, перепрыгивая лужи. Через пять минут вышел к задним воротам большого рынка. Зашел в одну из прилепившихся к забору кафешек. Без аппетита, не меняя выражения лица, съел комплексный обед. Расплатился с усатым азербайджанцем. Вышел.
На автостоянке по соседству сел в холодную и грязную со всех сторон и даже внутри «восьмерку». Завел двигатель. Выкурил дешевую сигарету.
Через тридцать минут, каким-то запредельным образом объехав все пробки, он парковал машину на другом конце города у входа в типовое офисное здание. Поднявшись на лифте на пятый этаж, мужчина открыт своим ключом дверь. На табличке, закрепленной у двери, значилось: «ЗАО „Информационная безопасность". Генеральный директор».
Внутри комната выглядела так, что сразу становилось понятно: генеральный директор является единственным сотрудником этого загадочного ЗАО. Денег у него явно с трудом хватает на уборщицу. Убогий стол, протертое до поролона кресло, тумбочка, стойка с доисторическими бумажными каталогами (украденная из публичной библиотеки – судя по виду), плохонький компьютер. На столе – обмотанный синей изолентой офисный телефон. Пепельница. Все.
Никаких привычных офисных атрибутов: чайников, банок с растворимым кофе, фикусов в кадках. Никаких плакатов, списков телефонов, портретов, дипломов или фотокарточек. Голые стены. Серый ковролин с пятнами на полу.
Мужчина уселся в кресло, включил компьютер. Проверил электронную почту. Выключил компьютер. Уньшо посмотрел по сторонам. Выдвинул верхний ящик стола и посмотрел, что внутри. Судя по выражению лица – ничего нового там не было. Истрепанная тетрадь на сорок восемь листов, скрепленная мятой пружинкой, фотокарточка в дешевой рамке – девушка с большими добрыми глазами держит на руках девочку лет четырех, девочка смеется, какие-то удостоверения в красных гербовых обложках, одноразовые ручки, бритвенный станок, очечник с очками и истертый до блеска пистолет Макарова. Оглядев все это богатство, мужчина осторожным движением задвинул ящик обратно.
В его как бы отсутствующих на лице выцветших кротовьих глазах читались
скука
боль
усталость
или же вовсе ничего не читалось. Он собрался уже встать и выйти из офиса, когда в дверь постучали. Мужчина нервно дернулся. Он не ждал посетителей. Стук повторился. На секунду прикрыв лицо руками, мужчина потряс головой, как мокрая собака, и бесцветным голосом сообщил двери: открыто. Дверь послушалась и открылась.
– Здравствуйте, – сказал голос из коридора. Через секунду появился и обладатель голоса: мужчина лет шестидесяти, добротно одетый, в крепких ботинках на толстой подошве, с буржуазным кожаным саквояжем в руках. – Меня зовут Федор, – с некоторым вызовом сказал пожилой джентльмен и уселся на жесткий гостевой стул, примостив саквояж на коленях. – У меня для вас есть информация.
– Да что вы говорите, – сказал своему пустому столу хозяин кабинета и поднял глаза на визитера.
– Говорю, – с вызовом заявил Федор и неожиданно затараторил: – Я, конечно, понимаю, что информация – это ваш товар, ваша профессия, так сказать, вы ее продаете, защищаете, добываете, получаете, обрабатываете, но… – Федор сделал театральную паузу– Сегодня мы поменяемся ролями.
Сказав это, он удовлетворенно замолчал.
Мужчины смотрели друг на друга. Федор, очевидно, ждал, что хозяин кабинета проявит хотя бы минимальную заинтересованность, но ждал напрасно.
– Хорошо, – устало сказал он. – Фамилия Баринов вам о чем-то говорит?
Человек за столом поднял левую бровь.
– Говорит, – констатировал Федор. – Так вот. У меня для вас от него послание, так сказать. Сообщение.
Человек за столом поднял правую бровь и сообщил выключенному компьютеру:
– Баринов умер три года назад.
Старичок с саквояжем хихикнул, благодаря чему заслужил внимание хозяина кабинета.
– Я знаю. Просто эта информация шла ко мне по очень длинной цепочке. Очень длинной. Вам еще повезло, что на это потребовалось всего три года, а не тридцать, например. Я вот, так сказать, совершенно не понимаю, что бы вы делали с этим через тридцать лет. Если б вообще были живы.
Человек за столом сделал глубокий вдох и заговорил:
– Я примерно понимаю, кто вы такой. Если вообще – хоть что-то понимаю. Не нужно никакой дедукции, чтобы увидеть – вы на свободе меньше недели. Нет, моя фамилия не Холмс. От вас пахнет зоной. Ощутимо пахнет. Это может объяснить, почему три года. Но я не знаю, зачем вы пришли. У меня есть желание выставить вас, если честно. – Такая длинная речь, казалось, совершенно вымотала хозяина кабинета. Он опять опустил голову.
– Послушайте, – Федор прокашлялся. – Вы ведь хотите, наверное, знать, почему, так сказать, погибла ваша семья?
#14
Москва
21 июня 2008 года
Идея с радиоуправляемым автоматом принадлежала Тимохе. Тимоха был гением и никогда не ошибался. Трамвай, закрывший Рыбина от пуль, стал единственным, но слишком уж ярким пятном на его безупречной репутации крайне успешного и изобретательного наемного убийцы. Тимоха очень тяжело переживал это – даже в сердцах заявил своей собаке, что бросит все и уедет обязательно в монастырь. Собака молча выслушала Тимоху и ушла спать на свой коврик. У собаки были все основания не верить Тимохе – все равно он в жизни больше ничего не умеет, а внеплановое появление красно-желтого вагона на линии огня – событие из разряда форс-мажора, даже гений не может такое предвидеть.
Тимоха и сам это понимал. Он в тысячный раз анализировал все, пытаясь понять – в чем ошибся. Выходило, что ни в чем. Никакого расписания – даже приблизительного – у трамвая не было. Он ходил по какому-то графику, который был неведом даже кондуктору: как пробка позволит, так и придет. Пользоваться таким транспортом могли только бездельники или влюбленные. Даже пенсионеры не доверяли трамваю. Сядешь в него и непременно опоздаешь – на почту, в собес или еще по какому важному делу.
Постепенно наемный убийца успокаивался. Тем более что и заказчик не держал на него зла. Накануне вечером поступил новый заказ, и Тимоха чуть не сошел с ума от счастья. Он должен был разработать и реализовать идею из разряда фантастических. Ничего подобного Тимоха даже в голливудских боевиках не видел. Да и сама идея казалась бредовой. Зачем – такого человека? Впрочем, профессиональное любопытство, зуд в руках, лихорадочная работа мозга – все это оказалось гораздо сильнее сомнений и лишних вопросов.
Тимоха разделся, скинув старые синие тренировочные штаны и линялую майку на диван, резко рухнул на пол, выставив вперед руки, и начал отжиматься. Тридцать три, сорок пять, шестьдесят один… Он стонал и кричал, выжимая из себя последние силы, до капли. В девяностый раз оторвав тело от пола, он рухнул на пол, шумно выдыхая. Его мокрая спина с острыми лопатками ходила вверх-вниз, прижавшись щекой к серому ковролину, он шумно выдыхал ртом, поднимая небольшие смерчи пыли. Капелька пота медленно стекала от виска по щеке, катилась дальше и падала на пол, казалось, был даже слышен звук. Он пролежал так минут десять, может даже, целый час. Может даже, заснул на какое-то время. Потом оцепенение прошло. Киллер вскочил, стянул мокрые от пота трусы и голый запрыгал в душ. Подставляя лицо под горячие струи, он закрывал глаза и тер себя мочалкой почти до костей.
Насухо вытерев тело вафельным полотенцем, он вышел из душа голый и расставил руки в стороны, подставляя себя теплому вонючему ветру из окна. Теперь можно было работать дальше. Он снова чувствовал себя прекрасно, вся ватность, накопившаяся в голове, куда-то ушла. Но нужно было еще думать. Еще, еще, еще.
Перекусив бутербродами с бужениной и соленым огурцом, он три часа ходил из угла в угол, а потом, достав чистый лист бумаги, начал лихорадочно чертить. Похоже, он все придумал.
Его смущало только одно – предстоит работать с напарником, что вообще дико и странно. С незнакомым напарником, что пугало. Но рекомендации были выше всяких похвал – сапер-одиночка, диверсант, приезжий. Нигде не засвечен, не замечен, не привлекался. На его счету – несколько успешных дел в Москве, друг друга напарники никогда не увидят и даже не услышат. Все общение – только через посредника, целей – несколько. Все очень разные, но все, по-своему, очень важные и влиятельные люди. Никаких бандитов, никаких коммерсантов. Только государственные чиновники высокого ранга. Пик операции – устранение министра внутренних дел.
Тимоха думал об этом весь день и даже не смог заснуть ночью. К утру в его голове сложился абсолютно ровный и правильный план, может быть – идеальный план. Лишь после этого он смог уснуть.
#15
Москва, Последний тупик, явочная квартира московского управления ФСБ России
7 мая 2008 года
На следующий день в Последнем тупике действительно появился какой-то шустрый молодой человек. Он быстро перемещался по квартире, что-то раскладывал по полочкам и ящичкам, много говорил.
Его совершенно не смущало, что мужчина, лежащий в ботинках на тахте, не подавал вообще никаких признаков жизни.
Либо ему было все равно.
Либо у него были инструкции на все случаи жизни.
Потом появился и сам Баринов.
Неужели прошло четыре дня?
Впрочем, какая разница.
Майор вошел деловито, чем-то долго гремел и шуршал на кухне, свистел чайником, звенел ложечками в чашках.
В комнату зашел с подносом. Какая-то горячая жидкость и бутерброды.
Как опытная сиделка, он поднял тело, отволок его в ванную. Раздел, поставил под душ. Кажется, даже обтер махровым полотенцем. Вручил зубную щетку, пасту и электрическую бритву.
– Я не пользуюсь электрическими бритвами, – слова выходили с большим трудом. Во рту что-то жило своей жизнью. Какой-то рашпиль ползал туда-сюда.
– Ну уж, – развел руками Баринов. – Чем богаты.
Потом сидели, молча ели бутерброды.
Майор первым решил нарушить молчание. Собственно, других вариантов и не было.
– Послушай. Я не знаю, что там произошло с твоим домом. И откуда там газ – тоже не знаю. – Он немного помолчал. – Мы не знаем, против кого это было направлено, понимаешь? В твоем доме столько народу. Выбирать из ста мишеней очень сложно. Запуточка. Мы думаем, но пока не понимаем. У меня есть только один четкий приказ. Я должен тебя сохранить. Вот и все.
Остатки бутерброда удалось отправить по назначению.
– Зачем? Кому я нужен.
– А вот это ты мне сейчас расскажешь, ладненько?
– Что я расскажу? Вы думаете, что я сделал что-то такое, из-за чего можно взорвать целый жилой дом со всеми жильцами? – Ему казалось, что он выкрикнул этот вопрос. Но, скорее, нет. Прошептал. Прохрипел.
– Не знаю. – Комитетчик покачал головой. – Что у тебя за контакты в рязанской прокуратуре? Зачем ты общаешься с Фридманом?
– Не могу. У нас уговор. Спросите у Фридмана.
– Боюсь, что ничего не выйдет, сынок. – Только сейчас он заметил, как майор плохо выглядит. – Ничего не выйдет. Твой Фридман мертв. Поехал на рыбалочку и утонул. Представляешь, какая нелепость. Сеть ставил. Браконьер. Запутался в ней, падая из лодки, задел мотор, он тут же завелся, сеть намоталась… его опознали-то с трудом.
– Так не бывает.
– О, еще и не так бывает.
– Но вы же понимаете! – На этот раз выкрик получился.
– Понимаю. Что ничего не понимаю. И не только я. Никто ничего не понимает. Понятненько? Я знаю только одно: если ты выйдешь из этой квартиры на улицу, то до вечера не доживешь. У тебя тормоза откажут, в метро поедешь – под поезд рухнешь. Кирпич на голову. Мало ли способов. А ты мне должен рассказать – почему все происходит именно так, как происходит. Только ты знаешь, только ты сможешь ответить. Расскажешь?
– Попробую. Вы когда-нибудь слышали про золотой запас? Который есть у нашей прекрасной страны?
Майор невольно подался вперед.
– Так вот. Фридман кое-что выяснил. Нет у нас никакого запаса. Точнее так: он есть, но на тридцать процентов, если не больше, состоит из меди.
Баринов очень внимательно посмотрел на молодого мужчину напротив. Тот шумно отхлебывал из чашки растворимый кофе. Ввалившиеся щеки, всклокоченные волосы. Небрит. В глазах
скука
боль
усталость
Баринов искал там страх, но не нашел. Полная апатия. Комитетчик тихо выругался. Его собеседник трясущейся рукой поставил на журнальный столик чашку, попытался закурить. Ничего не вышло.
Тогда он просто взял и заплакал. Тихо. Тонко. Его плач переходил в вой и причитания, а иногда – совсем затихал. Его плечи неровно подергивались. Он плакал без слез. Только голосом, лицом, но не глазами.
Это очень страшно, когда плачут так.
Баринов не смог преодолеть порыва. Он протянул руку и погладил плачущего мужчину по волосам.
– Ты плачь, плачь, если хочешь, ладненько? Легче тебе, конечно, не станет. Но ты плачь.
Он медленно встал и вышел на кухню. Вернулся с бутылкой коньяка. Поставил на стол. Достал из кармана трубку сотового телефона, положил рядом.
– Я пойду, – тихо сказал он. – А ты – плачь. Если захочешь – позвони мне. Не захочешь – все равно позвони. Ты должен жить.
Майор быстро ретировался, а мужчина еще плакал минут двадцать. Потом молча пил коньяк, чокаясь с оконным стеклом. Потом ходил из угла в угол, считая шаги. Надо было лечь и уснуть, но ничего не выходило. Он взгромоздился на широкий подоконник с ногами, уткнул в подбородок колени и закрыт глаза. Хотелось пустоты и тишины, но не получилось. Пришли видения. Они сменялись, одно за другим, как картины и действия в гротесковом театре. Невидимые рабочие сцены незаметно и молниеносно перемещали декорации, и он – единственный зритель в огромном зале – даже не успевал понять, что происходит.
Картина первая
Это было одно из самых частых и самых страшных его воспоминаний. Девяносто какой-то (память уже начала прятать даты) год. Тридцатое декабря. Он сидит в подвале, освещенном карбидовой лампой, над головой все время ухает, и неверный свет дрожит на стене. Вокруг – много людей. Он уже не помнит и не может различить их лиц, но все они – хорошие и добрые, они – друзья. Час назад кто-то из них притаранил два ящика совершенно немыслимого в этих условиях вонючего прасковеиского коньяка, но стаканов нет, и по кругу ходит мятая алюминиевая кружка, которую последний раз мыли в прошлой жизни. Закуски никакой нет, а сигареты – на вес золота. Одна – по две затяжки на лицо – успевает сделать полный круг, и ее добивает тот, кто начал.
Слева от него – оператор с «России», они знакомились уже раз тридцать, но так и не запомнили имен друг друга. Справа – Маки, оператор NHK – смешной маленький японец. Маки боится бомбежек – его дед умер от бомбы. И совсем не боится пуль: может встать в свой небольшой полный рост, взвалить на плечо огромную тяжелую камеру и снимать, прислонившись к бэтээру, и не загнать его в укрытие уже никак. Маки говорит, что раньше никогда не пил столько алкоголя, а теперь ему очень нравится и придется, видимо, приезжать еще – где взять в Японии, чтобы так много, так вкусно, так дешево, да еще и в такой компании?
Здесь собрались отличные парни – соль земли называют они себя, и не врут. Они не солдаты и не супергерои, а деньги, которые они получат, если вернутся домой, не так уж и велики. Просто все они – обычные серые люди, но это только дома. Там они скучают и злятся, там их многое бесконечно раздражает, ночи пусты, а дни – бесконечны. А здесь, здесь перед ними открывает двери совсем другая жизнь, жизнь, полная риска, смерти, соленого привкуса страха на губах. Здесь у воды другой вкус, а у человека – другой запах. Здесь даже у самых смелых пот пахнет страхом. И даже трус здесь готов умереть в любую минуту – как с луковицы вдруг слезает шелуха. Готов умереть, но не хочет, конечно. Если еще в сознании.
А потом в голове что-то обрывается – какой-то толстый и важный сосуд, картинка становится негативной, монохромной, с преобладанием черного, мир вокруг напоминает вату, нет – стекловату, а с потолка летят осколки бетона и куски арматуры.
А потом он встает и начинает копать бетонную крошку, передними руками, нет – лапами, копать – как собака, и страшно, беззвучно выть. Он выкапывает Маки и трясет его легкое тело. Он открывает ему глаза и дует в уши – просто ничего лучше не приходит в голову в этот момент. Он взваливает японца на левое плечо, берет в правую руку за ремень тяжеленную «Икегами» и бредет по руинам, шатаясь. Камера скребет аккумулятором по земле, и камеру жалко. Страшно подумать, в какую сумму выльется ремонт…
Картина вторая
…На часах всего половина третьего утра, но он уже люто замерз. Он пританцовывает на асфальте, глядя вверх, в окно третьего этажа. Там какая-то комната, которую заливает искусственный синеватый свет. У него под ногами – испещренный надписями тротуар: «Лена, спасибо за СЫНА!», «Катя! Я жду уже шесть часов!» – и прочий счастливый бред. В правой руке у него полупустая литровая бутылка «Джек Дэниеле», в левой – давно и безнадежно увядшие тюльпаны. Один тюльпан совсем красный, второй – с желтыми прожилками, третий – нелепого цвета, уже и не разобрать какого.
Он прыгает то на левой ноге, то на правой, шевелит губами и бормочет: «Маша, давай, давай, Маша! Маша, давай, давай, Маша!»
У него звонит телефон, и он говорит пьяным голосом:
– Аллле?
– Старый! Ты еще жив? Не родил? – орет трубка дурным голосом его лучшего друга Пашки. – Старый! Мы волнуемся, у нас уже кончается водка!
– Тьфу на тебя, у меня вторая линия, – ругается он, нажимая на кнопки.
– У тебя дочка, – говорит трубка таким милым, таким нежным и таким измученным голосом. – Скажи, ты счастлив?
– Дааааа!!! – орет он куда-то в трубку, в ночное небо, в освещенное неестественным светом окно третьего этажа и в весь мир. – Даааа! Я люблю тебяаа!!!
И он начинает исполнять на исписанном признаниями асфальте какой-то дикий горский танец, размахивая жухлыми тюльпанами. Он знает, что Маша в этот момент, отогнув край занавески в своей палате, смотрит на него, улыбается и плачет от счастья. Где-то там опустела комната, облицованная кафелем и освещенная мертвенным светом. А он – танцует этот танец для нее. Он – мужчина, он – живой и сильный, он – ее муж, а теперь – отец ее ребенка. И он – действительно – счастлив. А любого, кто с этим не согласен, надлежит немедленно убить камнем и отправить в зону вечной мерзлоты для ухода за елками.
На него накатывают теплые волны, которые можно, наверное, назвать счастьем. Видимо, так оно и выглядит, так оно и ощущается. Мечты сбываются, мечты должны, обязаны сбываться. Ради этого было все. Ради этого – уродливый шрам, ночные кошмары и дикий тремор в руках даже тогда, когда удается поспать и не пить целый месяц. Вот оно. Случилось.
Картина третья
Его лучший друг Пашка лежит, разбросав руки, и нежно-бежевая кожа сидений его нежно-бежевого «лексуса» залита отвратительной бурой жидкостью. У Пашки сейчас очень неприятное лицо, а нос – и без того острый – стал как у Буратино. Натянулась кожа, ввалились глаза, и синяки под ними стали почти черными. Левая Пашкина рука, свисающая ниже порога машины, декадентски тонкая. Рука богемного поэта-кокаиниста.
Дико не хочется видеть, что произойдет сейчас: Пашку за руки и за ноги вытащат из салона, разложат на асфальте, потом – перевернут лицом вниз и спустят до бедер его любимые джинсы Ice В, его любимые трусы СК и вставят ему прямо в жопу огромный градусник.
Молодой оперативник в дешевой кожанке обшарит карманы, залезет в каждую щель в машине.
Все знают: у Пашки был дурной, очень дурной бизнес. Пашка наличил деньги, ворочал миллионами долларов и прекрасно знал, что однажды все закончится именно так. Он иногда даже шутил: Прикинь, старый, лежу я весь такой, раскинув мозгой, в красивой тачиле, и 7,62 в моей голове. И тут приезжаешь ты – весь такой честный и ответственный, ставишь ногу на мою неподвижную белую эпилированную грудь с эмалевым крестом и гимнастом и говоришь так пафосно: вот и еще один пал жертвой криминальных разборок! После этого обычно все начинали смеяться.
Он и сейчас заставил себя улыбнуться. «Поганец, Пашка. Ну надо же было так меня подставить! Я хочу сейчас плакать, держать тебя за тонкую руку, но нельзя».
Ведь нужно, черт возьми, нужно писать stand'up. Он проверил звук, попросил оператора все правильно скадрировать (так, что в кадре только «лексус» и никакого трупа) и начитал все с первого дубля:
…оперативники считают, что убийство предпринимателя Павла Рылеева связано с его теневым бизнесом. Консалтинговые услуги, которые оказывала его фирма, были лишь ширмой. На самом деле, по мнению следователей, Рылеев, известный под кличкой Рыло, владел крупнейшей сетью так называемых «прачечных» – фирм-однодневок, занимавшихся отмыванием криминальных денег.
Он уже выбрал синхрон начальника МУРа – генерала Ухова, – который скажет, дескать, сколько веревочке ни виться….
Поздно ночью он приехал домой совершенно пьяный, врезался в соседский «гелик», пытаясь припарковать машину, буквально вывалился из салона, а когда Маша открыла ему дверь – ударил ее. Первый и последний раз в жизни ударил свою любимую жену. Без причин, со всей силы, открытой ладонью по лицу. Ему просто очень нужно было ударить кого-то хорошего и беззащитного. Нужно было отомстить мирозданию за общую кривость устройства.
Маша отлетела в угол и беззвучно куда-то уползла. «Похоже, она видела новости», – подумал он и уснул, сев в углу на корточки.
Картина четвертая
Какой это год? Опять забыл, не так уж и важно. Он выходит из здания редакции поздно вечером, на дворе – конец сентября или самый ранний октябрь. Холодно, совсем уже темно, проливной дождь. Подтянув джинсы, он смешно прыгает через лужи, стараясь не замочить дорогие туфли из голубой замши. До машины надо пропрыгать метров триста, и где-то на середине пути становится понятно, что все без толку – он уже мокрый, до трусов мокрый. Плюнув, он пытается закурить, спрятавшись под козырек. У мокрой сигареты отвратительный вкус, он успевает сделать всего три затяжки, когда огромная капля, сорвавшись откуда-то с небес, окончательно ее тушит. Матерясь в голос, он шлепает по пузырящейся воде – асфальта уже не видно. Садится в машину. Вытирает лицо грязной тряпкой. Заводит двигатель и еще раз пытается закурить. Дудки. На этот раз безнадежно намокла зажигалка, а прикуриватель уже давно не работает. Где бы достать огонь? Он машинально смотрит на улицу, прекрасно отдавая себе отчет в том, что там никого нет. Ага. Есть. Пытаясь повторить его путь – как по болоту с кочки на кочку – от крыльца прыгает миловидная девушка, ассистент редакции. Он всегда с удовольствием смотрел на нее. Как ее зовут? Лена, кажется? Машины у нее точно нет, а до метро еще – ой-е! Он открывает стекло и начинает давить на клаксон. Девушка поднимает голову, видит его, улыбается, машет рукой и бежит к машине. Несколько секунд – и она уже на соседнем сиденье.
– Огромное спасибо! – Ее мокрое лицо удивительно красиво, на щеках румянец, светлые волосы намокли и сами теперь как будто текут, изгибаясь, рассыпаясь тонкими ручейками на плечах. – Подбросите до метро?
– Почему только до метро? – Он улыбается ей в ответ. – Называйте адрес! – Девушка вспыхивает, но отказываться явно не хочет.
– Если вам удобно…
– Мне всегда удобно, Лена. Верно? – Она снова улыбается и кивает в ответ. – И можно – совершенно спокойно – без этого вот «вы».
Он выруливает со стоянки, дворники едва справляются с потоками воды. Дорога почти пуста, да и все равно – ничего не видно, фары не помогают. Он украдкой рассматривает ее, думает: почему же раньше думал, что она просто симпатичная? Да она же настоящая красавица! И, похоже, совсем не глупа…
– И все же – адрес, Лена.
– Ах, да, простите, то есть я хотела сказать – прости! – Она уже не улыбается, а заливисто смеется. – Мне, в сущности, все равно. Я собиралась на одну встречу, но теперь все отменилось. Отвезите меня куда-нибудь, хорошо? – Лена становится невероятно серьезной и смотрит ему прямо в глаза. Взгляд очень острый, даже пронзительный. И – смелый. Он знает такие взгляды. Так смотрят женщины, когда собираются заявить о своих правах на тебя. Так смотрят только очень сильные женщины, женщины, способные и на очень обдуманные, и на крайне спонтанные, даже нелепые поступки. Пока он думает так, его лицо, видимо, меняется, потому что гаснет и смелый взгляд Лены. Похоже, она уже жалеет о каком-то минутном порыве, начинает смущаться и прятать глаза. – Простите, прости то есть. Я сказала глупость, верно? Просто я, правда, не знаю, куда мне нужно. А ты не спешишь?
Он ничего не отвечает, продолжая разглядывать ее в зеркало. Что он знает о ней? Ничего. Она о нем? Гораздо больше. Конечно, надо высадить ее сейчас где-нибудь у метро и ехать домой, но что-то мешает. Что?
Он верен, клинически верен своей жене. Хотя иногда и чувствует, что вот-вот сорвется, ударится во все тяжкие. В такие минуты сразу становится стыдно – от одной только тени мысли, и он усилием воли заканчивает толком не успевшие начаться душевные волнения. Потому что так нельзя. Так плохо и дурно.
– Знаешь, Лена, – он говорит, с трудом ворочая языком, чувствуя, что сбивается дыхание, – не сегодня. Назови все же какой-нибудь адрес, а?
Она называет – это где-то на краю вселенной, где-то в новых районах без света и дорог, за МКАДом, ему нужно совсем в другую сторону. Но обещание уже дано. Минут пятнадцать они едут в полной тишине – машина с трудом продирается через ливень, превративший все, что за окном, в какую-то вязкую и тягучую субстанцию. Он понимает, что так ехать глупо, и первым начинает ничего не значащий разговор. Через два часа они похожи на старых и очень близких друзей – смеются, не дослушав до конца, перебивают друг друга и иногда даже толкаются. Перед ее подъездом он с трудом подавляет в себе искушение – легко, самыми кончиками пальцев, дотронуться до ее щеки или, может, даже прикоснуться губами.
Он едет домой еще полтора часа, подпевая глупому радио, и чувствует, что весь салон машины наполнен каким-то посторонним, совершенно фантастическим запахом – запахом влажного тела, влажных волос, какой-то незнакомой ему косметики и совершенно невыразимой свежести.
В тот вечер жена впервые смотрела на него так. Не выдержав пытки взглядом, он вспылил из-за какой-то ерунды – вроде пятна на свежестираной рубашке – и ушел спать, хлопнув дверью. И почувствовал себя вдвойне виноватым.
#16
Я Сам изглаживаю преступления твои.
Ис. 43:25
#17
Рязанская область
20 мая 2007 года, 23.40
Следователь Фридман не поверил ни одному слову мужичонки. Просто потому, что ни один человек в здравом уме никогда не поверит в такую историю. Но. Сявкин бьш дураком, идиотом, валенком. Он бьш кем угодно, только не сумасшедшим. Его страх бьш так велик, что иных аргументов в поддержку его совершенно бредовой истории даже и искать не требовалось.
Он боялся очень натурально.
Он целый день рассказывал такое, что у следователя волосы вставали дыбом. Нет, речь шла не о маньяках, неуловимых киллерах или великих мошенниках. Фридман вообще, если честно, не понимал, о чем.
Просто о том, что некая группа совершенно открыто, совершенно идиотским способом ворует килограммами золото с государственного завода. Ворует давно. Ворует системно.
Десятки, может – сотни килограммов золота.
У Фридмана кружилась голова.
Он понимал, что если хотя бы часть рассказа Сявкина – правда, то у него проблемы. С одной стороны – вот оно, поле чудес, на котором растут погоны, ордена и денежные премии. С другой… об этом он старался даже и не думать.
Фридман вел машину по проселочной дороге в полной темноте. Сявкин, тихо скуливший на заднем сиденье, умолял его не включать фары.
Остановились, не доехав почти полкилометра до заброшенной деревни.
Дальше шли пешком, ориентируясь лишь по белой пыльной ленте широкой тропинки.
Следователь снял с мужичонки наручники, и Сявкин заметно приободрился, хотя и продолжал иногда постанывать и морщиться, растирая затекшие руки.
– Вот здесь будет хорошо видно, гражданин следователь! – трагическим шепотом объявил Сявкин, указывая на довольно крепкую еще избу– Я оттудова как раз и смотрел за ними, отличный вид, гражданин следователь.
Фридман огляделся.
За рекой на холме – заводские корпуса. Бред какой-то. Там вышки, прожектора, несколько уровней охраны. Автоматчики ходят, в конце-то концов. Как он мог поверить этому идиоту?
Впрочем, приехал уже, надо удостовериться в собственной глупости.
Кряхтя, стараясь не испачкать и не порвать одежду, следователь полез на второй этаж. В крыше – большая дыра, видно звезды. Попасть наверх – проще простого. Прямо под проемом – ящики. Видимо, Сявкин построил лестницу. Крыша. Еще теплая после жаркого дня.
Фридман подстелил плащ-палатку и поудобнее устроился на ней.
Где-то внизу кашлял, курил и отплевывался Сявкин.
Следователь достал из-за пазухи бинокль с прибором ночного видения – специально одолжился у командира СОБРа. Навел на резкость. Ничего.
Решительно ничего. Заводские корпуса, колючка. Вот автоматчик на вышке. Вот прожектор поворачивается, освещая периметр. Вот…
Стоп.
Что это?
Бред.
По полю в высокой траве, в какой-то сотне метров от заводского забора, медленно передвигаются какие-то тени. Это люди. Ошибки быть не может.
Это не сон, он действительно видит
людей
ночью
у забора золотого завода
с небольшими фонариками
с какими-то предметами (металлоискателями?)
они ничего и никого не боятся. Что они там делают, на этом поле чудес? Все просто. Они собирают урожай золота.
С крыши Фридман практически скатился. Схватив Сявкина за грудки, он начал трясти незадачливого старателя:
– Как такое может быть, отвечай! Почему об этом никто не знает? Как такое может быть, черт тебя дери!
Сявкин что-то мычал в ответ, округлял глупые глаза и разводил ручонками. Ну в самом деле – он-то тут при чем? Приступ ужаса и ярости прошел. Следователь отпустил мужичонку, ему даже стало стыдно: набросился на убогого.
Стараясь не смотреть в лицо задержанному, он бросил через плечо:
– Давай в машину. Все, представление закончено.
Домой пора.
Этой ночью следователь почти не спал. Рядом уютно храпела жена, а он метался по кровати. Стоило закрыть глаза – и перед мысленным взором возникала картина: десяток теней на ночном поле с металлоискателями и фонарями. Под носом у охраны. Даже слепой их увидит, даже глухой услышит. «Такого просто не может быть» – эта фраза пульсировала в голове до рассвета. Лишь в пять часов утра измученный Фридман наконец заснул.
В одиннадцать, когда он пришел на работу, ему сообщили, что арестованный Сявкин, чье дело находится у него в производстве, повесился этой ночью в своей камере на резинке от трусов. Поскольку ничего путного на допросах Сявкин не сказал, сообщников не выдал, происхождение изъятого золота не обозначил – дело нужно закрывать. В связи со смертью его единственного фигуранта.
Выслушав все это на утренней планерке у прокурора области, Фридман не спеша вернулся в свой кабинет, по дороге умудрился пококетничать с секретаршей, полил цветы, аккуратно разложил на столе бумаги. Подошел к двери своего кабинета и запер ее изнутри.
Достал из сейфа бутылку водки и стакан. Долго разглядывал оба предмета, потом решительно, одним движением, скрутил пробку и налил. Выпил стакан, не отрываясь, частыми маленькими глотками. Шумно выдохнул. Уткнулся носом в рукав мундира. Запрокинул голову.
У следователя началась истерика.
Остановить ее не смог бы сейчас и сам генеральный прокурор.
А ведь до пенсии совсем немного.
Совсем немного.
Бл… ский Сявкин.
#18
Турецкая Республика, курорт Алания
2 сентября 2005 года
Из окна было видно гору, а на горе стояла старинная крепость. Под горой – тонкая линия моря. Все остальное съедал причудливый рельеф местности. Пожилой мужчина встречал рассветы на балконе, сидел здесь с газетой до обеда, потом – отправлялся в город. Его путь лежал на рыбный рынок, в маленький ресторанчик, где повара, задорно перемигиваясь и перекрикиваясь на своем гортанном языке, уже давно не обращали на него никакого внимания. Они привыкли к нему – как к предмету мебели. Этот странный русский приходил и ел рыбу каждый день – уже лет пять, а может, целую вечность.
– Салям алейкум, Паша.
– Салям! – Паша обнажил в улыбке почерневшие зубы. – Как абична? И два пива?
– Спасибо, мой друг, спасибо, как обычно.
Пожилой русский молча ел рыбу, запивал пивом, вытирал салфеткой пену с усов. Потом аккуратно отсчитывал деньги, оставлял на чай две лиры и уходил. Закат он встречал на другом балконе. Он специально выбирал этот дом так, чтобы следить за движением солнца целый день. В этом процессе он видел невероятно глубокий смысл, а другого – не видел в жизни вовсе и уже давно.
Иногда он мог выйти в город вне плана, побродить по улочкам, позвонить куда-то. Как правило, он оставался доволен услышанным, что и неудивительно: собеседники панически боялись расстраивать пожилого русского. Здесь, в курортной Алании, где его уже давно знали все местные жители, никто даже не догадывался о роде занятий и прошлом. Дома, в далекой России, о нем знали больше.
Человек, имеющий доступ к базам данных российского Министерства внутренних дел, мог бы узнать, что мужчина известен под кличкой Носорог, имеет три судимости – две за умышленное убийство и одну за бандитизм, считается основателем одной из крупнейших преступных группировок начала девяностых и, помимо всего прочего, убит и похоронен в родной Рязани в две тысячи первом году. В архивах можно было бы найти оперативные донесения, фототаблицу и даже видеокассету формата VHS. На осыпающейся пленке криворукий милицейский оператор, злоупотребляющий наездами, отъездами и панорамами, запечатлел похороны Носорога, в миру – Константина Крюкова.
Плачущая вдова, серьезный сын – юноша лет семнадцати с еле заметным пушком над верхней губой, растерянный и напуганный младший брат (тоже – тот еще бандит), горы цветов. В числе прочих – венок от губернатора области, прислоненный к строгой гранитной стеле.
Носорог решил умереть задолго до настоящей смерти, когда стало понятно, что его все равно убьют. Нет, не посадят, конечно, но убьют обязательно. Причем желающих было так много, что угадать имя потенциального заказчика Костя не мог при всем желании.
Он продумал все до мелочей. Нашел бродягу, подходящего по комплекции, вывез в деревню, долго держал под замком. Бродяга был только рад – каждый день еда и выпивка, делать ничего не надо. Носорог заставил его побриться и постричься, купил приличную одежду, обувь. Начал появляться на людях в часах, которых не носил вообще никогда, купил себе здоровенный золотой нательный крест на толстой цепочке, притом что особой религиозностью раньше не отличался.
Крюков практически никогда не употреблял алкоголь – вкус не нравился, а последствия – и подавно. Оказалось, что это большая проблема. Для успешной реализации плана пришлось начать пить – опять-таки публично и демонстративно. Носорогу снились кошмары – он просыпался в холодном поту, пытался отогнать морок. Липкий, злой и напуганный, он шел на кухню, отчаянно громыхая посудой и хлопая дверцами шкафов. К тому моменту, когда разбуженная жена приходила посмотреть, что происходит, он допивал уже вторую или третью бутылку крепкого пива. Ему казалось, что он сходит с ума, – очень сложно было просчитывать каждый поступок и сохранять над собой контроль, стремительно пьянея.
Подготовка к смерти шла уже полгода, когда Носорог ушел в самый настоящий запой – оказалось, что он – как чукча или индеец – не имеет никакого алкогольного иммунитета. Все же начинать пить в таком возрасте – опасно. Друзья даже возили Костю к наркологу. После курса реабилитации он понял, что почти готов.
Тем временем на имя бродяги уже был выправлен заграничный паспорт, в который школьный приятель – начальник одного из городских отделов милиции – за триста долларов вклеил фотокарточку Носорога. Пора было начинать.
Первого марта пехотинец-новичок из группировки Носорога перерезал тормозные шланги на машине незадачливого милиционера. Возвращаясь с работы, охочий до денег подполковник потерял управление на скользкой дороге, не смог затормозить и на большой скорости влетел в стену. Умер по дороге в больницу.
Второго марта Костя лично казнил пехотинца – позвал вместе с собой в баню, чтобы отметить боевое крещение, и несколько раз сильно ударил головой о кафельный край бассейна. Тело вывез за город и сбросил в реку, привязав к ногам ржавые блины от штанги.
Третьего марта Носорог сходил в магазин и купил себе новую одежду – строгий деловой костюм, ботинки в дырочку, пару светлых сорочек, галстук и кожаную дорожную сумку. В сумку он сложил новый паспорт, смену белья, зубную щетку и фотокарточку сына в тяжелой деревянной рамке.
Четвертого марта Носорог навестил бродягу. Сначала заставил переодеться в свою одежду, потом – напоил до беспамятства. От запаха водки ему сделалось дурно. Пришлось выбегать на улицу. Минут десять убийца стоял, согнувшись, держась дрожащей рукой за сгнивший штакетник забора. Его рвало. Умывшись колодезной водой, Костя смог взять себя в руки.
Бродяга мирно спал. Носорог надел ему на руку свои часы, повесил на шею золотой крест. Кряхтя дотащил бесчувственное тело до машины, посадил на пассажирское кресло. Бросил в ноги пустую бутылку из-под водки. Перекрестившись, он запустил двигатель. Отогнал машину на окраину города, выбирая проселочные дороги и дворы.
Его никто не видел. Пересадив бродягу на водительское место, он достал из багажника обрез охотничьего ружья. Примерившись, вложил оружие в руки спящего пьяницы и снизу выстрелил ему в челюсть. Все получилось.
Опознать труп, при всем желании, не смог бы никто – у него просто не было лица. Костя быстро переоделся в новый костюм, сложил испачканную кровью одежду в отдельный пакет. Облил бензином и сжег.
Поймав такси, он доехал до вокзала, успел купить билет на экспресс, уходящий в Москву, всего за три минуты до отправления. На Казанском договорился с усатым горцем – натерпевшись жути, буквально долетел до «Домодедова», заплатив какую-то астрономическую сумму.
Утром следующего дня Носорог впервые в жизни оказался за границей. Ему очень понравилось. Он снял номер в первом попавшемся дешевом отеле, залпом, прямо из горлышка, выпил бутылку смирновской, купленную в дьюти-фри, и заснул сном мертвеца. Сравнение Косте очень понравилось – вечером внимание его скромной персоне уделила даже программа «Время». Где-то между новостями культуры и спорта, перед сообщением об автокатастрофе в Индии, в которой погибли, как обычно, сто двадцать три человека, женщина со строгим лицом Екатерина Андреева сообщила, что накануне в Рязани выстрелом в лицо покончил с собой один из самых знаменитых преступных авторитетов современности. Источники в правоохранительных органах, пожелавшие остаться неизвестными, рассказали корреспондентам, что в последнее время дела у Носорога шли из рук вон плохо, он впал в депрессию и начал запойно пить, что, скорее всего, и привело к суициду.
Костя достал из кармана паспорт и еще раз, по слогам, прочитал свое новое имя – Владимир Филин. «Филин», – глядя в зеркало, артикулируя, повторил он. Звучит глупо, как блатное погоняло. Был Носорогом – большим, тупым и страшным, стал Филином – мудрым, молчаливым и очень опасным.
Заглянув в интернет-кафе, он отправил короткое письмо по электронной почте. Все же один человек на свете должен был знать, что слухи о его смерти сильно преувеличены. Хотя, конечно, этот человек и без всяких писем все знал. У него работа такая – все и всегда знать.