На «Варяге». Жизнь после смерти

Апрелев Борис Петрович

 

Апрелев Борис Петрович

 

Аннотация

 

Н. А. Кузнецов.

ОБ АВТОРЕ ЭТОЙ КНИГИ

Борис Петрович Апрелев родился 18 февраля 1888 г. в городе Устюжне Новгородской губернии . Род Апрелевых, упоминание о первых представителях которого относится к XV веку, принадлежит к служилому дворянству. В XVII веке Апрелевы были преимущественно рейтарами или городовыми дворянами, а в следующем столетии — мелкопоместными помещиками, добывавшими средства к существованию лишь службой. Многие из рода служили на флоте, что нашло свое отражение в одном из элементов их герба — якоре. К кoнцy XVIII — началу XIX века почти все ветви Апрелевых пресекаются. Лишь две из них завоевывают заметное положение в XIX столетии. Это линии генералов Федора Ивановича Апрелева (1764—1831) и Петра Сидоровича Апрелева (1778—1829). К последней относится и Б. П. Апрелев .

Род, к которому относился Б. П. Апрелев, утвержден в дворянстве Указом Департамента герольдии Правительствующего Сената от 31 января 1856 г. №623. Борис Апрелев сопричислен к роду Апрелевых, записанному в шестую часть

дворянской родословной книги Новгородской губернии 23 июня 1893 г.

Родители Б. П. Апрелева — Петр Васильевич Лпрелев и Елена Ивановна Апрелева, урожденная Бларамберг. П. В. Апрелев (1847—1906) в 1856 г. поступил в Михайловское артиллерийское училище, спустя три года «по воле начальства» был отчислен в звании фейерверкера в горную № 1 батарею Кавказской артиллерийской бригады. 26 мая 1859 г. произведен в юнкеры, а 9 ноября 1862 г., выдержав экзамен при училище, в прапор1цики. Его военная служба проходила преимущественно на Кавказе, в артиллерийских частях. 7 января 1869 г. П. В. Апрелев был уволен в отставку в чине подпоручика «по домашним обстоятельствам». 31 января 1873 г. он начал службу в Министерстве юстиции (в Устюжском окружном суде). С 1889 г. и до начала XX века он служил в Туркестане. Последняя известная нам должность, которую он занимал в чине надворного советника (армейский аналог — подполковник), — почетный мировой судья Ташкентского окружного суда (будучи одновременно непременным членом от Министерства финансов в Совете Туркестанского генерал–губернатора) . П. В. Апрелев был убит в своем имении в Тихвинском уезде в 1906 г., во время революционных событий.

Его женой (для П. В. Апрелева это был третий брак) стала Е. И. Бларамберг (1846—1923) — известная в XIX — начале XX века писательница, автор романа «Без вины виноватые», написанного при содействии И. С. Тургенева, и ряда других произведений, часть из которых была написана под псевдонимом Е. Ардов. Е. И. Апрелева публиковалась в газете «Русские ведомости», журналах «Русская старина», «Семья и школа» и других изданиях. Она первой из женщин окончила Женевский университет. Живя в Санкт–Петербурге, Елена Ивановна поддерживала дружеские отношения со многими флотскими офицерами. В Государственном архиве Российской Федерации сохранились ее подробные письма к сыну, в которых она писала ему о последних новостях в морских кругах. После 1917 г. Е. И. Апрелева покинула Россию и скончалась в Белграде.

Исследователи В. Ю. Рикман и С. А. Сапожников относят Апрелевых к известным деятелям народовольческого движения . Скорее всего, это связано с тем, что в ряде произведений Е. И. Бларамберг (Апрелевой), в частности, романе «Руфина Коздоева», сделана попытка изобразить стремления шестидесятников. В любом случае можно говорить о том, что писательские таланты Б. П. Апрелева во многом достались ему по наследству от матери.

Помимо Бориса в семье был еще сын Георгий (1.03.1889— 10.01.1964), в будущем—полковник лейб–гвардии Кирасирского Ее Величества полка (т. и. «синие кирасиры») . Известно и о двух детях П. В. Апрелева от второго брака — Всеволоде (даты жизни неизвестны) и Вере (родилась 20.08.1874).

Детство Б. П. Апрелева прошло в Ташкенте, где служил его отец. Там Борис учился в Ташкентском реальном училище. 2 сентября 1901 г. он поступил в Морской кадетский корпус . Если в начале обучения подросток допускал нарушения дисциплины, впрочем, типичные для его возраста, — «участвовал в буйствах», опаздывал, шумел на уроках, то в 1904—1907 гг. начальство характеризовало его исключительно положительно. «Поведется хорошего, но скрытный. К правилам корпуса исправен, во фронте также. Вежлив и почтителен» (апрель 1902 г.); «Проявляет большую живость… следствием чего явились шалости, не всегда дисциплинарные» (10 апреля 1902 г.); «В высшей степени воспитанный, скромный, религиозный. Интересуется военно–морскими вопросами» (апрель 1905 г.); «Очень хороший. Предан морскому делу и очень интересуется военно–морскими вопросами. Высокой честности и нравственности. Очень благовоспитан. К службе относится серьезно, внимательно и с любовью» (август 1905 г.) . Неудивительно, что Б. П. Апрелев закончил Корпус третьим в списке выпускников, получив премию имени адмирала Нахимова (297 руб.) .

20 апреля 1907 г. Апрелева произвели в корабельные гардемарины и зачислили в 8–й флотский Королевы Эллинов Ольги флотский экипаж. С 15 июня 1907 г. по 4 апреля 1908 г. Борис Петрович находился в заграничном плавании на линкоре «Цесаревич» .13 апреля 1908 г. он получил чин мичмана и через 12 дней был назначен в плавание на учебное судно «Верный». Командир так оценивал итоги первой кампании молодого офицера:«Морскую службу очень любит. Образованный и очень начитанный. Очень энергичный. В звании офицера плавает первый год, но уже зарекомендовал себя с самой хорошей стороны» . 1 августа 1908 г. новым местом слркбы мичмана Апрелева становится яхта (посыльное судно) «Алмаз». В послужном списке за этот период отмечены плавания (в должности вахтетюго начальника и командира роты) с 18 августа по 25 сентября и с 7 октября по 10 ноября 1908 г., а также с 1 января по 28 сентября 1910 г. Ее командир отмечал, что Апрелев, «…не будучи в Минном классе, прекрасно изучил обязанности мин[ного] офицера по электроосвещению. Успешно справлялся с обязанностями старшего офицера (по болезни отсутствовал)» .

Нужно отметить, что Б. П. Апрелев постоянно стремился к повышению своего образования. 4 апреля 1910 г. он сдал теоретический экзамен по всему курсу временных штурманских классов при Главном гидрографическом управлении, а 23 сентября был зачислен в артиллерийские офицеры 2–го разряда, как окончивший Артиллерийский офицерский класс .

С 25 сентября по 7 октября 1908 г. Апрелев плавал на Императорской яхте «Штандарт». По воспоминаниям контр–адмирала Г. К. Графа,«… незаурядная личность Бориса Петровича обратила внимание Венценосных Хозяев яхты, которые любили разговаривать с молодым мичманом» .

10 апреля 1911 г. Апрелев был произведен в лейтенанты. На кампанию этого года его назначили на старый линейный корабль «Император Александр II», но уже через два дня он вступил во временное командование миноносцем № 140, а 12 июня назначен на вакансию артиллерийского офицера посыльного судна «Воевода» (с откомандированием для несения службы на «Император Александр II»). 30 августа Бориса Петровича перевели на бригаду линейных кораблей и 9 сентября назначили на линкор «Император Павел I», на котором он служил до 1 октября 1912 г, заняв с 14 ноября 1911 г. должность младшего артиллерийского офицера. С 27 октября 1911 г. по 5 марта 1912 г. Апрелев преподавал в классе комендоров . Командир «Императора Павла I» 22 августа 1912 г. писал о том, что его подчиненный— «Очень даровитый офицер, может быть прекрасным лектором. Знает хорошо свою артиллерийскую специальность ».

25 сентября 1912 г. Б. П. Апрелев был командирован в Николаевскую военную академию для слушания лекций. 23 сентября 1913 г. его прикомандировали к Морскому генеральному штабу (МГШ) «для занятий» . Накануне Первой мировой войны Апрелев заведовал французским столом (отделом) в МГШ, ездил летом 1914 г. во Францию вместе с начальником МГШ адмиралом А. И. Русиным .

14 февраля 1915 г. Апрелев был откомандирован в Военноморское управление при Верховном главнокомандующем . Сохранился дневник, посвященный его работе там, который публикуется в настоящей книге.

Затем его новым местом службы становится Русский Север, где в этот период создавались морские силы.

Приказом главноначальствующего города Архангельска и района Белого моря № 12 от 28 августа 1915 г. Б. П. Апрелев исполняющим должность старшего флаг–офицера по оперативной части и старшего адъютанта штаба . Эту должность он занимал до 1 октября 1915 г., после чего он стал исполняющим должность штаб–офицера для делопроизводства и поручений Временного военно–морского управления при главноначальствующем города Архангельска и Беломорского водного района .

15 февраля 1916 г. секретным приказом получил назначение в Отдельный отряд судов особого назначения. После прибытия на Дальний Восток, 27 марта, его назначили на должность помощника флаг–капитана по оперативной части Штаба начальника отряда, а 18 июня — младшим артиллерийским офицером крейсера «Варяг» .О походе на «Варяге» подробно рассказывается в книге самого Апрелева.

Добавим лишь, что известный отечественный историк кораблестроения в своей книге о крейсере «Варяг», вышедшей двумя изданиями в 1975 и 1983 гг, отмечает, что Апрелев, в числе других офицеров, пользовался уважением команды, упоминая при этом о «гвардейском пренебрежении», с которым якобы относились к матросам другие представители кают–компании «Варяга» .

23 сентября 1916 г. Апрелев был списан с «Варяга» в распоряжение военно–морского агента во Франции капитана 1–го ранга В. И. Дмитриева Первоначально во Францию планировали направить капитана 1–го ранга К. Ф. Кетлинского. Но он не пользовался расположением морского министра И. К. Григоровича, который считал действия командующего Черноморским флотом адмирала А. А. Эбергарда слишком пассивными, приписывал это обстоятельство влиянию Кетлинского, занимавшего должность флаг–капитана по оперативной части штаба командующего флотом Черного моря. После того как Эбергард был снят и заменен АЛ. Колчаком, Кетлинского назначили командовать крейсером «Аскольд» . Обратимся к работе A.Ю. Емелина. «Нового же кандидата, при извечной неосватке офицеров (тем более — образованных), изыскать не могли. В середине августа В. И. Дмитриев направил в Петроград запрос — когда же приедет Кетлинский? В ответ последовало предписание — узнать, как отнесутся французы к назначению лейтенанта Б. П. Апрелева. Сложность состояла в том, что в Россию уже выехал капитан 1–го ранга Дюмениль. Направление лейтенанта «в обмен» на капитана 1–го ранга могло показаться очень и очень обидным. К счастью, Дмитриеву удалось убедить коллег из французскою МГШ в нехватке в России офицеров, а также в хорошей подготовке Апрелева…

Едва узнав о предстоящем назначении офицера в Средиземное море, новый командующий флотом Черного моря А. В. Колчак сразу просил МГШ поставить ему ряд задан: выяснить, какие меры, принимаются союзниками для предотвращения возможного прорыва в Дарданеллы австро–венгерского флота и периодически проходящих германских подводных лодок; узнать намерения союзников; получить агентурные данные о противнике на Черном море и т. д. МГШ, поддержав эти требования и выдвинув ряд других, указал также на необходимость сбора научнотехнической информации. Первый опыт Б. П. Апрелева в этом направлении оказался неудачным — он составил описание английских противолодочных сигнальных сетей indicator nets, все данные о которых и партию из 10 миль получили из Британии еще осенью 1915 г. Интересно совершенно секретное предписание, отправленное в этой связи Апрелеву помощником начальника МГШ капитаном 1–го ранга графом А. П. Капнистом. Указав, что впредь следует через В. И. Дмитриева узнавать, имеются ли уже в России сведения о таком изобретении или усовершенствовании, Алексей Павлович писал: «Вообще при выборе темы описания можно до некоторой степени руководствоваться национальностью изобретения. Мы достаточно широко осведомлены об английском флоте и далеко не так были до сею времени — о французском. Все английские изобретения, как то: сети, противолодочные тралы, параваны, гидростатические бомбы, мины заграждения и проч. нам хорошо известны, о французских же изобретениях нам известно гораздо меньше (а именно трах с ножницами, гидростатическая бомба, буксируемая мина La Marseillese). Происходило это по понятной причине — отсутствия до сего времени на французском флоте нашего офицера»» .

20 декабря 1916 г. Апрелев получил чин старшего лейтенанта . В. И. Дмитриев высоко оценивал его работу во Франции. В письме, адресованном ему от 5 (18) апреля 1917 г. он писал: «Вы напрасно на себя наговариваете. Если бы все делали половину того, что делали Вы за Ваше почти 1–местное пребывание во Франции, то русский флот давно был бы первым в мире…Не огорчайтесь, что Вам не удается заняться борьбою с подлодками…» Апрелев находился во Франции до 26 июля 1918 г. В этот день он выехал в США на пароходе «Рошамбо» и прибыл в Нью–Йорк в самом начале августа. Затем он отправился в Вашингтон. В1918—1919 гг. он занимал должность помощника морского агента в Японии .

В августе 1919 г. Борис Петрович был послан в Рим, где он должен был занять должность помощника морского агента в Италии, капитана 1–го ранга (1920 г.) О. А. Щербачева Все военно–морские агенты за границей, не признавшие большевистской власти, номинально подчинялись Морскому министерству омского правительства А.В. Колчака. Приказом адмирала Колчака от 29 августа 1919 г. Апрелев получил чин капитана 2–го ранга. По дороге на Апеннинский полуостров он должен был отвезти бумаги командованию Белой армии в Таганрог. В Таганроге Борис Петрович серьезно заболел и прибыл в Рим только к февралю 1920 г, откуда переехал в Белград, где стал исполнять обязанности морского агента в новообразованном государстве — Королевстве СХС .

Военно–морские агенты, в распоряжении которых находились денежные суммы, старались, как могли помогать русским морякам, оказавшимся на чужбина Участвовал в этом и Б. П. Апрелев, хотя его жизнь в этот период нельзя назвать устроенной.

«Насколько трудно положение здесь моряков, [можно] судить хотя бы по примеру Б. П. Апрелева, который, получая даже содержание (правда, очень скромное, установленное для нею Щербаневым), содержа мать и ее компаньонку, вынужден жить вместе с братом за городом в сарае (факт) бесплатно у своих знакомых, которым он уплачивает только за стол какие‑то пустяки. Только таким образом он сводит концы с концами, причем мать он вынужден был отправить в глухую провинцию из экономии*—отмечал в частном письме, адресованном В. И. Дмитриеву из Белграда от 1 августа 1921 г. один из современников .

Но, несмотря на все трудности эмигрантской жизни, именно в этот период Б. П. Апрелев начал заниматься литературной деятельностью. 5 ноября 1921 г., находясь в Париже, он пишет В. И. Дмитриеву: «Глубокоуважаемый Владимир Иванович! Посылаю третий очерк — «Темная ночь». Я начал четвертый. «Морские офицеры», их страда и характеры. Уехать пока не могу, ибо здесь материалы. Хотелось бы поговорить с Вами лично»? .

О его человеческих качествах ярко свидетельствует отрывок из письма В. И. Дмитриеву от 21 июня 1920 г. «…К нам сюда просится для проезда в Крым капитан 2–го ранга Дашкевич–Горбацкий, «военно–морской агент гетмана Скоропадского» в Вене. Пишет, что он всегда был русский, и чтобы не осудили ею, что из‑за куска хлеба он пошел на должность агенмора в страну врагов наших и т. д….Дело прислано ко мне на заключение. Буду советоваться со своей совестью и думаю, что по–божески надо сказать, что Бог с ним, пусть едет — не правда ли, дорогой Владимир Иванович. Ибо нет никого в России, кроме бывших в строю или (не все) за гранящей, кто так или иначе не кривил своей совестью ради куска хлеба, или, грубее говоря, ради своею собственного эгоизма и желудка. Это наш грех национальный и, следовательно — нельзя за это казнить отдельных людей, надо или всех простить или всех повесить…» Забегая вперед, скажем, что подобное отношение к своим соотечественникам, даже воевавшим на другой стороне, Борис Петрович сохранил и в эмиграции. В 1930 г. он написал открытое письмо, адресованное своему соплавателю по линкору «Император Павел I» — А. А. Соболеву, бывшему офицеру Российского флота, видному деятелю РККФ, бежавшему на Запад с должности советского военно–морского агента в Швеции в 1930 г. «Прежде всею я спешу вас заверить, что лично я вас, как и вообще всех тех, кто остался «там» совершенно не обвиняю. Лично я с вами говорю не в качестве «героя», каковым не являюсь ни в коей степени, ни в качестве «политического деятеля» — каковым являюсь еще менее.

Пишу я вам просто, как морской офицер, зная великолепно, что выйдя из нашей среды, и из нашей школы с ее многовековыми традициями, значительно более сильными, твердыми и опытом истории проверенными, чем традиции компартии, вы, конечно, в корне сохранили именно эти основы., а не навязанные вам во время вихря разрушения мысли….

Радуюсь за вас, что вы оторвались от этого сумасшедшего миража. Надеюсь, что Господь вам поможет стать дельным, толковым работником, каковые только и нужны будущей России», — писал Апрелев .

После окончания Гражданской войны Б. П. Апрелев некоторое время находился в Белграде «В августе 1924 г., с благословения Митрополита Антония, Б[орис] П[етрович] предпринял паломничество на Св[ятую] гору Афон. Об этом паломничестве, оставившем на нем глубокое впечатление и давшем большой толчок к углублению его религиозных чувств, он оставил интереснейшее описание. Самое глубокое впечатление на него произвели беседы с иеросхимонахом о[тцом] Феодосием и братом Антонием в келиях–пещерах на Карульской скале» . С 1925 по 1929 г. Апрелев жил в Париже, где входил в состав местной кают–компании.

В 1929 г., по поручению Высшего монархического совета в Харбин, для изучения возможностей ведения вооруженной борьбы с СССР на Дальнем Востоке, отправилась группа офицеров под руководством капитана 1–го ранга К. К. Шуберта. В ее состав входили и братья Б. П. и Ю. П. Апрелевы . В вылазках на территорию советской России, скорее всего, Б. П. Апрелев участия не принимал (информации об этом не имеется), но он остался в Китае, где прожил до 1949 г. Апрелев активно участвовал в работе военных организаций Русского Зарубежья — возглавлял в Шанхае группу Русского общевоинского союза, 1936—1946 гг. состоял в кают- компании (в 1939 г. в Совете старейшин).

Первые два года Апрелев прожил в русском Казанско- Богородицком монастыре в Харбине, где лечился от тяжелой болезни. Там же была написана его первая книга — «Брызги моря», изданная в 1930 г. Сам он так вспоминал об этом: «Господу Богу было угодно послать мне тяжелую болезнь, лишившую меня возможности самостоятельно даже писать. Я оказался в маленьком русском монастыре, где среди братии — много больных и увечных. Именно в это время, может быть, под влиянием обстановки, столь напоминающей нашу бедную Россию, в памяти моей с необычайной яркостью промелькнули видения некоторых эпизодов из моего плаванья на линейном корабле «Император Павел I» в 1912 году… Близкий мне человек под мою диктовку записал эти очерки.

Мой брат передал их в Шанхай Б. А. Суворину — редактору газеты «Время», которому я и обязан тем, что они впервые увидели свет. Я приношу глубокую благодарность любящим меня близким людям, помогшим мне написать мои очерки, и Б. А. Суворину и М. С. Стахевичу , благодаря которым эти очерки напечатаны» . Пребывание в монастыре благотворно сказалось на здоровье Апрелева, и вскоре он, будучи деятельным человеком, начал активно трудиться на благо обители: «Труды в течение двух лет были многоразличны: он был работником в издаваемом монастырем журнале «Хлеб Небесный», нередко помещая в нем свои статьи, зачастую исполнял обязанности корректора, был личным секретарем Настоятеля монастыря и в то же время заведовал всей монастырской канцелярией» .

В 1930 г. Б. П. Апрелев женился. Его супругой стала Ксения Эдуардовна Апрелева (1892—1950; се девичья фамилия автору неизвестна). В следующем году Апрелевы переехали в Шанхай, где Борис Петрович «…получил место при штабе французской] консульской полиции, работая по архивам, иностранной прессе и составлению полити[ческих] информаций-, за свою энергичную работу был награжден медалью франц[узского] муниципалитета и орденом Аннамского дракона. Так он прослужил 12 лет..»

Работа Апрелева во французской полиции упоминается в воспоминаниях В. А. Слободчикова Несмотря на их неточность в деталях, а возможно, и полную «фантастичность» этого эпизода, они достаточно любопытны. «В Service politique Апрелев ведал архивами. В помощниках у него были француз Гийом (Guillaume) и десять китайцев во главе с Ло Квейлином. Борис Петрович ревизовал всю систему архивов и ввел известные ему по работе в Морском штабе кодовые обозначения. Работа была так хорошо поставлена, что из Франции специально приезжали архивариусы знакомиться с системой Апрелева, чем очень гордилось полицейское начальство. При мне произошел такой случай. За отличную работу Апрелев был представлен к какому‑то незначительному ордену. Ордена утверждались и выдавались адмирал- губернатором Индокитая. Каково было удивление всего руководства полиции, когда из Ханоя, столицы французскою Индокитая, от губернатора пришло личное письмо Апрелеву с приложением самою высокого индокитайского ордена (кажется, «Десять тысяч слонов»)! Такого ордена в Шанхае никто не имел. В письме французский губернатор просил Бориса Петровича вспомнить молодою мичмана, служившею в годы Первой мировой войны на корабле под командованием капитана Апрелева. Мичман стал адмиралом и сохранил глубокое уважение к своему бывшему командиру» .

Именно в 1930–е гг. в полной мере проявились литературные таланты Б. П. Апрелева. В 1931—1935 гг. вышли пять книг , принадлежавших перу талантливого моряка–писателя, а также (в эти и другие годы) множество статей на страницах самых разных изданий Русского Зарубежья. А. А. Хисамутдинов упоминает о неопубликованной рукописи «Сношения России с Китаем» (в трех книгах; 264 с.) .

Книги Апрелева пополнили «кильватерный строй» книг «Русской морской зарубежной библиотеки». В середине 1930–х гг. главный редактор пражского «Морского журнала» лейтенант М. С. Стахевич высказал идею создания книжной серии под таким названием. Суть его предложения заключалась в том, что каждой новой работе, посвященной флоту и одобренной большинством членов морских организаций, присваивался бы собственный номер. Идея получила одобрение большинства моряков и была реализована. «Библиотека» не являлась серийным изданием в современном понимании этого слова. Входившие в нее книги издавались в разное время, в разных странах и даже на различных языках. Объединяло их одно — любовь авторов к России, флоту, стремление донести правду до потомков, твердая вера в возрождение Исторической России.

Всего в состав «библиотеки» вошло 80 томов, последний из которых—сборник морских рассказов Н. П. Солодкова — вышел в Париже в 1968 г. (хотя ряд книг по разным причинам не вошел в состав «библиотеки»). Большинство работ выпускалось русскими моряками, чаще всего находившимися в трудных материальных условиях, за собственный счет. Часть экземпляров распространялась бесплатно или по «льготной» (окупавшей лишь затраты) цене среди морских организаций. Все это делало выход каждой книги настоящим научным и культурным подвигом.

По словам В. А. Слободчикова, Б. П. Апрелев говорил о том, «…что самым заинтересованным и аккуратным подписчиком его публикаций была Московская библиотека имени Ленина» . Скорее всего, так и было. Только, к сожалению, книги Апрелева, равно как и других русских эмигрантов, попадавшие «за чертополох», сразу же оседали за бронированными дверями всевозможных «спецхранов».

В июле 1944 г. Борис Петрович вышел в отставку и переехал в Циндао, где занял пост директора русской гимназии. В 1946 г. китайская администрация оккупировала помещение гимназии и ее пришлось закрыть. Апрелев вернулся в Шанхай, где, по словам Г. К. Графа, «преподавал языки и математику, издавал газету «Слово» и плавал» . «Русское Слово» (так правильно называлась газета) стала органом Российской эмигрантской, ассоциации и выходила с 25 мая по 20 августа 1947 г. Причина се появления заключалась в том, что издававшаяся в Шанхае «Китайско–русская газета», соглашаясь тесно сотрудничать с ассоциацией, хотела при этом сохранить независимость. Как писал П. Балакшин, «газета «Русское слово» просуществовала недолго. На десятом номере, три месяца после своего довольно беспокойною рождения, она была закрыта китайскими властями. Неизвестно, почему китайские власти закрыли «Русское слово». Возможно допустить, что некоторые лица, связанные с Гоминданом через его разведывательные органы (некоторые из них перебрались туда из соответствующих японских учреждений), способствовали этому, тем более, что они стояли позади «Китайско–русской газеты». Если это так, то заявление редактора «Русского слова» Апрелева, сделанное им в интервью с корреспондентом американской газеты «Ивниш Пост», что «газета «Русское слово» антикоммунистическая, но не антисоветская и что она стоит за Россию», явилось только удобным предлогом для ее закрытия» .

В январе 1949 г. Б. П. Апрелев с супругой перебрались в Сан–Франциско. В марте 1951 г. (в различных источниках приводятся разные даты — 1 или 5 марта) Борис Петрович скончался при невыясненных обстоятельствах. Его тело было найдено в парке Голден–Гейт . Б. П. Апрелев вместе с супругой похоронены на Сербском кладбище в Сан–Франциско в одной могиле с Александрой Эдуардовной (возможно, сестрой К. Э. Апрелевой) и МЛ1 Терениными.

«Б[орис] П[етрович] был человеком незаурядным, больших способностей и обладал исключительной памятью; казалось, не было области, в которой он не обладал. солидными знаниями; прекрасно владея языками, он был, хорошо знаком с мировой литературой. Широкая эрудиция и способность красиво излагать свои мысли делала ею блестящим докладчиком, рассказчиком, преподавателем и интересным собеседником. Выдающейся ею чертой была способность исключительно ясно и логично мыслить, что позволяло ему точно учитывать обстановку и делать безошибочно выводы; поэтому ею доклады во время службы у французов в Шанхае считались столь ценными, что всегда отсылались в Мин[истерство] во Иностр[анных] Дел в Париж. Б[орис] П[етрович] был добрым, отзывчивым и всеми любимым соплавателем и сослуживцем и блестящим морским офицером» — отмечено в некрологе .

Награды Апрелева хранились в собрании Морского музея Общества офицеров Российского императорского флота в Америке. Там же находилась и часть его личного архива. В 1979 г. правление общества приняло решение передать все свои коллекции американо–русскому историкопросветительному и благотворительному обществу «Родина». В 1993 г. в расположенном в Москве Центральном музее вооруженных сил прошла выставка под названием «Россия в двух войнах» (Первой мировой и Гражданской), организованная совместно с обществом «Родина». Впоследствии экспонаты выставки остались в России и стали частью постоянной экспозиции музея. В 1996 г. общество «Родина» передало в музей еще ряд предметов и документов. Через некоторое время значительная часть именно флотской коллекции возвратилась в Россию благодаря усилиям Российского фонда культуры. После того как экспонаты атрибутировали и описали, они пополнили собрания крупнейших российских музеев и архивов. Награды Б. П. Апрелева хранятся в Центральном музее вооруженных сил РФ.

***

Художником- иллюстратором всех книг Б. П. Апрелева (и многих других работ русских моряков, изданных в эмиграции выступил талантливый художник, капитан 2–го ранга С. А. Четвериков. Семен Александрович Четвериков родился

27 августа 1886 г. в Твери. В1906 г. окончил Морской корпус Уволен в запас в чине лейтенанта (23 ноября 1912 г.). Исполняющий должность старшего офицера эсминца «Гром» (2 июня 1915 г.). Старший лейтенант (6 декабря 1916 г.). В период Гражданской войны участвовал в Белом движении на Востоке России. На 15 августа 1918 г. — штаб–офицер для поручений при Штабе речной обороны Народной армии Комитета членов Учредительного собрания. Начальник Организационно–тактического отдела Управления по оперативной части флота (8 ноября 1918 г.). Капитан 2–го ранга за боевые отличия (1 января 1919 г.) Начальник Службы связи Речной боевой флотилии (Камской). С августа 1919 г. — начальник Общего отделения Управления по оперативной части флота. Член Комиссии по разгрузке и распределению грузов Морского ведомства (10 августа 1919 г.). За боевые отличия награжден орденом Святого Владимира 3–й ст. с мечами (18 апреля 1919 г.). В 1919—1921 гг. жил в Харбине, затем продолжил службу на Сибирской флотилии. Во время эвакуации Приморья в октябре 1922 г. — начальник 2–го дивизиона Сибирской флотилии (на переходе от Гензана до Шанхая и из Шанхая на Филиппины). В эмиграции жил в Шанхае. В 1924—1929 гг. — служащий Шанхайского муниципалитета. В Русском Зарубежье проявились его художественные таланты. В 1936—1939 гг. член кают–компании в Шанхае (в 1939 г. входил в Комитет старейшин). С. А. Четвериков скончался в Шанхае 11 февраля 1942 г. Его семья эмигрировала в США и жила в Сан–Франциско.

***

В публикуемых ниже работах Апрелева сохранено авторское (часто значительно отличающееся от современного) написание всех имен собственных (географических названий, природных объектов, названий кораблей и др.). Хотелось бы также отметить, что приведенные в книге «На «Варяге»» тактико–технические данные кораблей отечественного и иностранного флота были взяты из доступной автору справочной литературы того периода и могут отличаться от приводимых в современной литературе.

Хочется выразить огромную благодарность за неоценимую помощь словом и делом при подготовке статьи о Б. П. Апрелеве и переиздании его работ моему другу, кандидату исторических наук, заведующему архивохранилищем русскою флота Российскою государственною архива военноморского флота, главному редактору альманаха «Кортик» Алексею Юрьевичу Емелину (г. Санкт–Петербург).

Н. А. Кузнецов, кандидат исторических наук

 

Б. П. Апрелев

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ДНЕВНИКА

(14/27 февраля—12/25 июля 1915 г.)

[52]

В моей личной судьбе в начале этого года произошла перемена. Меня назначили и. д. штаб–офицера Морского управления Штаба Верховного главнокомандующего, и 14/27 февраля 1915 года я выехал в Ставку.

В Ставке Верховного главнокомандующего специально для оперативной части наших Действующих флотов Балтийского и Черного морей с первого же дня войны было сформировано Морское управление. Начальником его был назначен помощник начальника Морского генерального штаба контр–адмирал Д. В. Нешоков, а штаб–офицерами для поручений — капитан 2–го ранга А. Д. Бубнов, капитан 2–го ранга А. В. Немитц, старший лейтенант В. В. Яковлев. Сверх сего, при Морском управлении состоял капитан 1–го ранга флигель- адъютант Его Императорское Высочество Великий Князь Кирилл Владимирович, очень скоро вслед затем назначенный начальником всех морских частей, действующих на сухопутном фронте. Такими частями был батальон Гвардейского экипажа и батальон 2–го Балтийского экипажа. Сверх сего, от флота была выделена усиленная пулеметная команда, приданная Туземной Кавказской конной дивизии, находившейся под командой Его Императорского Высочества Великого Князя Михаила Александровича.

В отношении Действующего флота Балтийского моря в Ставке первое время было сравнительно мало работы, ибо этот флот подчинялся главнокомандующему 6–й армией, а впоследствии главнокомандующему Северным фронтом. Что же касается Действующего флота Черного моря, то он подчинялся непосредственно Верховному главнокомандующему и его оперативные вопросы непосредственно проходили через Морское управление Ставки. Благодаря тому, что оперативная часть обоих флотов функционировала уже задолго до войны и начальники соответствующих оперативных частей Морского генерального штаба были не только в служебном отношении, но и лично близко связанными с флаг–капитанами по оперативным частям обоих флотов, то вся работа оперативной части флотов сводилась к тесной и дружной связи флаг–капитанов по оперативным частям обоих флотов с Морским генеральным штабом и с Морским управлением Штаба Верховного главнокомандующего, причем последнее являлось связью между флотами и армиями и имело задачей добиться полного взаимопонимания и согласования операций, что, слава Богу, и было на самом деле. Впоследствии уже Морское управление Штаба Верховного главнокомандующего было преобразовано в Морской отдел Штаба Верховного главнокомандующего с подчинением Штабу обоих флотов и отдельных действующих частей флота. При этом начальником Морского отдела Штаба был назначен начальник Морского генерального штаба вице–адмирал Русин. Это преобразование, весьма ценное и необходимое, было сделано уже значительно позже, когда же я прибыл в Ставку — Морское управление было совсем маленькое и большею частью нас было трое, считая в том числе и контр–адмирала Ненюкова. Капитан 2–го ранга Немитц сразу уехал в Черное море и там скоро получил командование.

Отношение между чинами Морского управления и другими чинами Штаба Верховного главнокомандующего были самые дружные, и особенно дружны мы были с Управлением генерал–квартирмейстера.

Прибыл я в Ставку вечером 15/28 февраля 1915 года. Первое впечатление всегда более сильное, поэтому я несколько остановлюсь на том, какой я застал Ставку в первые дни моего туда приезда. Ставка Верховного главнокомандующего помещалась в этот период войны в местечке Барановичах, в районе стоявшего там в мирное время железнодорожного полка. Все части Штаба Верховного главнокомандующего помещались в двух поездах. Первый поезд помещал Верховного главнокомандующего Е.И.В. Великого Князя Николая Николаевича, его адъютантов и ординарцев, лиц состоящих при нем, начальника Штаба и генерал–квартирмейстера Во втором поезде помещались остальные части Штаба и Управление коменданта Главной квартиры. Ставка охранялась одним полком конницы (при мне Лейб–гвардии казачьим Его Величества), Гвардейским полевым жандармским эскадроном, небольшим числом пешего ополчения (кажется, батальон), противоаэропланной батареей и агентами наружного наблюдения. Оба поезда стояли на запасных путях, среди соснового леса. Поезд Верховного главнокомандующего стоял за оградой, за которую лицам, не принадлежащим к составу Штаба, вход был воспрещен. Вокруг ограды стояли часовые и агенты полиции. Рядом с этим поездом был небольшой домик — Управление генерал–квартирмейстера, в котором находились телеграфные аппараты, связывающие прямыми проводами Ставку со штабами фронтов.

Второй поезд стоял вне ограды, на путях, рядом с бывшими казармами железнодорожного полка. Рядом с ним, в одном из помещений, была организована полевая телеграфная контора для всех неоперативных телеграмм; в этой же конторе в маленькой отдельной комнате помещалось наше морское телеграфное отделение, связывающее нас прямыми проводами с Морским генеральным штабом в Петрограде (в это время С–Петербург, под давлением общественного мнения, был переименован в Петроград) и помощью аппарата Бодо с трансляцией на полпути, с Графской пристанью в Севастополе, связывая нас со штабом Действующего флота Черного моря. Ввиду долгого уже нахождения Ставки на одном месте и громадной работы ее, многим управлениям Штаба уже пришлось частично выселиться из поезда и организовать канцелярии, как мы называли «на берегу», то есть в казармах. Особенно большая письменная работа лежала на Управлении дежурного генерала и на Управлении военных сообщений, канцелярии которых невольно сделались очень громоздкими. Морское управление тоже было принуждено занять канцелярию в казармах и там вести всю текущую конфиденциальную работу. Вся же оперативная работа и шифровка велась нами в нашем вагоне. Вагон начальника Морского управления был очень хороший вагон: 1–го класса Николаевской железной дороги с кожаными диванами. Как начальник управления, так и каждый из нас имел в вагоне отдельное купе.

Иностранные военные агенты[По современной терминологии — военные атташе. — Примеч. Н. К.] жили в поезде Верховного главнокомандующего. Если у них бывали помощники или приезжавшие в Ставку отдельные иностранные офицеры, то они помещались в нашем (штабном) поезде.

В каждом поезде имелось по одному вагону–ресторану, куда все собирались в определенные часы для утреннего и вечернего чая и для завтрака и обеда. Ежедневно из штабного поезда приглашалось несколько человек на завтрак в поезд Верховного главнокомандующего. Таким образом, Верхов-

ный главнокомандующий знакомился со всеми чинами своего Штаба. Все трапезы в обоих поездах были чрезвычайно скромными. Блюда были обыкновенные, подаваемые в наших вагонах–ресторанах в мирное время. Вино было исключено вовсе, на столах ставили только воду и так называемый «бабушкин квас».

Ставка Верховного главнокомандующего представляла из себя очень отрадное зрелище скромности и сосредоточенности. Так же как и в других тылах в первое время войны, заметно было тяготение офицеров тем, что они находятся вне боевых действий. Многие старались, несмотря на интерес работы и на почетность положения, устраиваться на фронт. Верховному главнокомандующему пришлось даже отдать особый приказ, в котором он подчеркивал, что служба чинов его Штаба является мозгом наших армий, что перемены в составе Штаба во время войны крайне невыгодны для общего дела и что работа Штаба не менее почетна и нужна России, чем работа в любой другой части наших армии и флотов.

При Ставке находилась небольшая (бывшая полковая) церковь, в которой находилась привезенная в армию чудотворная икона Божьей Матери. В Ставке же находилось Управление протопресвитера военного и морского духовенства. Сам протопресвитер отец Г. Шавельский жил в поезде Верховного главнокомандующего и столовался там же. За завтраками и обедами Верховный главнокомандующий всегда сидел за столиком (в обоих поездах в ресторанах были столики на трех человек) с начальником Штаба и протопресвитером

С внешней стороны первое, что меня поразило — это тишина, которая царила вокруг Ставки. Сосны, покрытые снегом, чистый, совершенно деревенский воздух, полное отсутствие криков и шума. В тихие ночи первых дней моего пребывания в Ставке были слышны отдаленные удары пушеч-

ных выстрелов — это доносилось до нас стрельба 10'' орудий крепости Осовец, в то время осаждаемой немцами.

В первый же день я явился начальнику Штаба Генерального Штаба генерал–лейтенанту Янушкевичу, который меня знал в бытность свою начальником Военной академии, слушателем которой я был. Также явился я генерал- квартирмейстеру Генерального Штаба генерал–лейтенанту Ю. Н. Данилову. Верховному главнокомандующему я явился несколько позже, при первом же приглашении моем на завтрак.

Наиболее интересная и нервная работа, пожалуй, была в Управлении генерал–квартирмейстера. Там работало несколько штаб–офицеров Генерального Штаба, по личному выбору генерал–квартирмейстера. Кроме сводки сведений

о положении противника, там ежедневно, на основании донесений по прямому проводу от главнокомандующих фронтами, производилось так называемое «подымание» стратегической карты театров военных действий. Начиналась эта работа рано — часов в 5 утра, когда соответствующие офицеры являлись в Управление генерал- квартирмейстера, получали от дежурного штаб–офицера полученные за ночь донесения и с помощью офицера Корпуса военных топографов начинали наносить положение нашего и неприятельского фронтов и готовить доклад для генерал–квартирмейстера. Утром в 8 часов являлся генерал–квартирмейстер и принимал доклад, готовясь в свою очередь для доклада начальнику Штаба Через некоторое время приходил начальник Штаба, изучал обстановку, и затем уже общее положение докладывалось Верховному главнокомандующему, который приходил в управление около 10 часов утра. В это же время был и доклад Морского управления, который делал или адмирал Ненюков, или капитан 2–го ранга Бубнов, в присутствии адмирала Ненюкова. После этого, на основании ночных донесений и выяснившегося положения фронтов, полковник Генерального Штаба А. А. Свечин писал сообщение Штаба Верховного главнокомандующего, которое передавалось немедленно в Петроград для прессы. Если в эту сводку входили морские операции, то эта часть писалась кем‑нибудь из нас в Морском управлении и передавалась полковнику Свечину.

16 февраля (1 марта). В этот день нами получены сведения, что союзный флот вошел в Дарданеллы и адмирал Кардэн (английский адмирал, им командующий) ожидает, что со дня на день он пройдет в Мраморное море. Помню, в Ставке в этот день были горячие разговоры о том, как будут вести союзники прорыв. Мы были уверены, что вместе с флотом идет десант, который по мере прорыва займет берега Дарданелл.

17 февраля (2 марта). Командующему Действующим флотом Черного моря было послано распоряжение быть готовым с десантом для действия против Босфора Мы очень старались, чтобы все эти распоряжения были быстро и точно исполнены, дабы облегчить союзникам прорыв Дарданелл и согласовать нашу операцию против Босфора с их действиями в Мраморном море.

18 февраля (3 марта). С фронтов известия хорошие. Десант в Черном море в составе 36 000 человек (1–я и 2–я пластунские бригады и 3–я Кавказская стрелковая дивизия) готовится к походу. Командиром десанта назначен генерал Истомин, как острит генерал–квартирмейстер, благодаря своей морской фамилии- Сегодня Черноморский флот вышел в море на операцию против Зангулдака Сегодня приехал с фронта Е.И.В. Великий Князь Кирилл Владимирович, который поместился у нас в вагоне в таком же купе, как и мы все.

19 февраля (4 марта). В Ставке все полны вниманием к тому, как развернутся операции у Дарданелл и Босфора Однако у некоторых чинов Управления Генерал- Квартирмейстера и у самого Генерал–Квартирмейстера несколько отличный от нас взгляд на овладение нами Босфором.

Генерал–квартирмейстер считает, что войска сейчас нужнее на главных фронтах, и кроме того, и он, и некоторые чины его Управления вообще считают занятие нами Босфора и Константинополя не столь необходимым, как считаем его мы. Это мнение основано на том, что для России, при настоящей степени ее культуры, содержание Константинополя не по средствам и исторически мы еще до этого не доросли. Командующий флотом, вернувшись только что из операции под Зунгулдаком, опять получил распоряжение из Ставки произвести операцию у Босфора. По–видимому, в Черном море не очень были расположены опять идти на операцию. Во всяком случае, из Ставки было энергичное повторение приказания.

20 февраля (5 марта). Командующий Черноморским флотом прислал телеграмму, что «не считаясь долее с состоянием моря (шторм), затрудняющим совместное плавание с тральщиками, 20–го выхожу к Зунгулдаку и Босфору». В 13 часов он вышел в море в составе 5 кораблей, 2 крейсеров, 6–ти миноносцев и 6 тральщиков. От союзников получены известия, что их флот бомбардирует Чанак (самое узкое место Дарданелл).

21 февраля (6 марта) приехал в Ставку французский генерал По, потерявший руку во время Франко–Прусской войны 1870 года.

22 февраля (7 марта). Получены известия, что противник нанес сильный удар левому флангу нашей 5–й армии. Потери у нас велики, но положение удалось сохранить. От командующего Черноморским флотом телеграмма, что он начал бомбардировку Зунгулдака.

23 февраля (8 марта). Получена телеграмма, что Черноморский флот бомбардировал Зунгулдак, Козлу, Эрегли, Кимли и потопил 8 пароходов и 1 парусник В крейсер–яхту «Алмаз» попал. 6» снаряд с береговой батареи и, разорвавшись, тяжело ранил 3–х человек, сделав пробоину у ватерлинии. В 16 часов флот вернулся в Севастополь. Сегодня из Петрограда прибыл капитан 1–го ранга граф Капнист с дополнительными инструкциями для Черноморского десанта Сегодня же прибыл Е. И.В. Великий Князь Кирилл Владимирович. Вечером была получена Высочайшая телеграмма, что Великий Князь произведен в контр–адмиралы. Мы поднесли ему погоны и он, по–видимому, был очень счастлив своим производством.

24 февраля (9 марта). На фронте сильный удар австрийцев, который к вечеру был ликвидирован.

В десантный корпус в Черном море включен Гвардейский экипаж.

25 февраля (10 марта). Командующий Флотом Черного моря доносит, что завтра выходит в море для выполнения первого периода операций у Босфора Одновременно пришла телеграмма от министра иностранных дел о том, что союзный флот уже разрушил часть фортов Чанака и что около 5/18 марта ожидается прорыв союзников к Царьграду. В тот же день неприятная для нас новость, что десантный корпус хотя и готов, но выйти в море не может, так как очень много транспортов еще не получили угля и из Мариуполя, несмотря на ряд приказаний, уголь не подают. Дали ряд распоряжений относительно немедленной подачи угля к Одессе, где стоит транспортная флотилия. В 15 часов сегодня командующий Черноморским флотом вышел к Босфору.

26 февраля (11 марта). Морской генеральный штаб сообщает, что он не только дал распоряжения о высылке угля в Одессу, но выслал в Мушкетово двух офицеров с полномочиями посылать вагоны угля в Одессу. На нашем фронте против Прасныша и на Млавском направлении опять сильные атаки немцев. Мы в Морском управлении всецело ушли в операции, разыгрывающиеся в Дарданеллах и против Босфора Если у союзников дела пойдут хорошо то, нам кажется, что это будет решающим переломом воины, ибо если мы войдем в непосредственную связь с союзниками через проливы и Турция будет выведена из рядов наших врагов, то исход войны, как нам кажется, вполне обеспечен и Австро–Германскому блоку против нас и наших союзников, при этих условиях, будет невозможно ничего сделать.

28 февраля (13 марта). Получена срочная телеграмма от капитана 1–го ранга М. И. Смирнова, находящегося офицером для связи на союзном флоте, атакующем Дарданеллы. В этой телеграмме капитан 1–го ранга Смирнов нас предупреждает, что нам необходимо немедленно приступить к решительной операции против Босфора с высадкой десанта включительно, ибо операции у Дарданелл идут блестяще и союзники в любой момент могут войти в Мраморное море и затем к Константинополю. Из Одессы сообщают, что с углем дело налажено и его везут отовсюду в более чем достаточном количестве. Вся погрузка десанта и угля будет окончена 2/15 марта. Таким образом, наша роль выполнена, и если у союзников действительно дела таковы, как нам оттуда сообщают, то мы можем сказать, что, несмотря на крайне скудные от них сведения (мы до сих пор не уясняем себе, имеется ли с ними при флоте десант) и неопределенность всей там обстановки, с нашей стороны провели все операции в полном с ними согласии и находимся в полной готовности к атаке Босфора и Царьграда.

1/14 марта. В 11 1/2 часов утра в Ставку прибыл Государь Император. Поезд его прошел прямо внутрь ограды Ставки В 16 часов Черноморский флот вернулся в Севастополь. За поход он испытал сильный шторм с пургой. Командующий флотом посылал крейсеры и миноносцы к румынским и болгарским берегам для осмотра побережья. Капитан 1–го ранга МИ. Смирнов должен выехать с союзного флота и скорейшим путем прибыть в Севастополь для доклада фактического положения в Дарданеллах.

К этому времени уже ясно выяснилось, как важно и нам и союзникам (если они ясно уясняют себе обстановку на всех театрах войны) скорейшее наше с ними соединение через Константинополь и проливы.

Важно это не только потому, что такое соединение выбрасывает из игры Турцию и, таким образом, ликвидирует ряд фронтов, и в том числе наш Кавказский, но еще более важно потому, что этим облегчается доставка боевых припасов к нам и значительно облегчается наша взаимная с союзниками связь, благодаря чему будет возможно гораздо легче вести согласованные операции против Австро–Германского блока.

Этим же ликвидируется опасность возможности выступления Болгарии. Вопрос боевых припасов к этому времени стал очень грозным. Выяснилось, что расход боевых припасов к этому времени уже стал очень велик и неизбежно будет увеличиваться. Выяснился совершенно непредвиденный расход (благодаря потерям и поломкам) винтовок и полная невозможность, в случае затяжки войны, нам справиться с этим нашими техническими средствами. Вот этот‑то вопрос для нас лично значительно упрощался, если бы мы соединились с союзниками через Константинополь и Дарданеллы. Необходимо еще раз подчеркнуть, что вопрос связи с союзниками по плану войны именно базировался на том предположении, что Турция, в случае Европейской войны, останется нейтральной, и если она попытается выйти из этого нейтралитета, то Франция и Англия будут настолько сильны на Средиземном море, что они заставят Турцию остаться нейтральной.

Приблизительный состав сил противника против наших фронтов нижеследующий — против Северо–Западного фронта — 41 германская пехотная дивизия, против Юго–Западного фронта — 49(1/2) австро–германских дивизий, против Кавказского фронта — 22 турецких пехотных дивизии, а всего около 112(1/2) пехотных дивизий.

Против этих сил по числу дивизий мы можем выставить столько же, но, к сожалению, винтовок на все дивизии уже не хватает, и по фактическому числу штыков мы слабее противника, и, сверх сего, не имеем запасов ни винтовок, ни боевых припасов.

2/15 марта. Нет никаких сведений об операциях союзников в Дарданеллах. У нас в Черном море напряженное ожидание, что можно ли начинать серьезные операции против Босфора

3/16 марта. В Ставку приехал французский посол господин Палеолог. От союзников из Дарданелл нет никаких известий.

4/17 марта. Вечером была тревога, оказавшаяся ложной. Рабочие железной дороги сообщили, что видят неприятельский аэроплан. Фактически ничего не было.

5/ 18марта . Утром меня вызвал к прямому проводу флаг–капитан по оперативной части Штаба командующего Черноморским флотом, капитан 1–го ранга К. Ф. Кетлинский. Оказывается, в 6 часов утра, у Меганоми появился «Гамидие» и обстрелял Двухякорную бухту. Далее через два часа «Гамидие» обстрелял пристрелочную станцию в Феодосии. В 11 часов утра за ним в погоню пошли «Кагул» и «Память Меркурия», затем вышли уже прямо к Босфору подводные лодки «Нерпа» и «Тюлень». Как Кетлинского, так и меня поражает, что на завтра Штабом флота назначен поход транспортов из Одессы в Батум, и похоже, что уже за сутки противник об этом узнал и выслал легкий крейсер. Возможно, конечно, что это просто случайность. В 15 часов весь Черноморский флот вышел в море.

6/19 марта. «Гамидие» от погони ушел, и нашим крейсерам не удалось его догнать. Во время похода эскадренные миноносцы «Гневный» и «Пронзительный» имели легкие аварии механизмов, вернулись в Севастополь, но скоро вышли снова в море. Получено донесение, что отряд Генерального Штаба генерал–майора Потапова штурмом взял Мемель. Для нас это было довольно неожиданно, так как об операции против Мемеля вообще сообщал Штаб Северо–Западного фронта, но, как мы думали, операция предполагалась гораздо более продуманная и с участием частей Балтийского флота. В состав отряда генерала Потапова входил морской батальон (составленный из штрафованных матросов) и подрывная команда из минеров капитана 2–го ранга Никифораки. Морским батальоном командовал капитан 1–го ранга Пекарский.

В тот же день пришла телеграмма, что генерал Потапов очистил Мемель под давлением превосходных сил противника.

От командующего Черноморским флотом прибыл флаг–офицер его оперативной части старший лейтенант флигель- адъютант Е.И.В. Герцог Лейхтенбергский.

Легкий крейсер «Аскольд» у Сароса (около Дарданелл) обстреливал турецкую береговую батарею. Других сведений о действиях союзников в Дарданеллах нет.

7/20 марта. Получено известие, что в Дарданеллах погибли на минах английские линейные корабли «Иррезистибль» и «Океан» и французский «Буве». Запросили Севастополь —там ничего об этом не знают. Черноморский флот в операции у Босфора. Послали Командующему флотом о несчастии с союзными кораблями в Дарданеллах.

Австрийцы произвели вылазку из Пржемышля, во время которой нами взято в плен 3000 человек.

8/21 марта. В Черном море сильный шторм Важную помощь нам в этот день оказал прямой провод, связывающий нас с Севастополем Верховный главнокомандующий

очень тревожился за положение флота, который был в море и некоторые корабли которого (как «Три Святителя») сильно рисковали в случае шторма. В 9 часов вечера Верховный главнокомандующий послал меня на прямой провод с приказанием выяснить, каково положение в Севастополе.

Из Севастополя мне сообщили, что в море сильный шторм и что от командующего флотом нет еще никаких известий. Затем дежурный офицер в Севастополе позвонил по телефону на Херсонесский маяк и тотчас же передал мне, что Херсонесский маяк доносит, что в море показался наш флот. Таким образом, это известие стало одновременно, благодаря прямому проводу, известно и в Севастополе и в Ставке. Далее нам непрерывно сообщали по прямому проводу все движения флота, и когда в 10 часов вечера Севастополь сообщил, что «командующий флотом прошел боны и входит на рейд», у нас в Ставке успокоились.

При вылазке из Пржемышля вылетел австрийский воздушный шар, который спустился и попал нам в руки. На нем оказались ценные документы и донесение коменданта крепости генерала Кусманека, что если он не будет деблокирован, то долее 3–х дней он держаться не может, таким образом, с этого дня мы ожидали падения Пржемышля каждый день и не позже 12/25 марта. Очень интересный был по этому поводу спор со штаб–офицерами Управления генерал–квартирмейстера, сколько должно оказаться пленных при падении Пржемышля.

Наиболее осведомленный из этих офицеров полагал, что там находится, считая полностью 23–ю гонведную дивизию, не свыше 40 000 человек. Некоторые уверяли, что безусловно меньше и полагали не более как 25 000 человек. Во всяком случае все сходились во мнении, что в Пржемышле окажется не свыше 50 000 пленных Наша осаждающая армия генерала Селиванова состояла из 90 000 человек, преимущественно ополченцев.

9/22 марта в 8 часов утра Пржемышль сдался. Немедленно по получении краткого о сем донесения Верховный главнокомандующий приказал собраться всем в церкви для присутствия на благодарственном Господу Богу молебствии. Помню очень интересный момент, когда мы все собрались перед церковью и встретили Верховного главнокомандующего. Лицо его было радостное и взволнованное. В это время к нему подошел начальник Штаба и доложил, что получено донесение генерала Селиванова, что выехавший для переговоров о сдаче из Пржемышля парламентер заявил, что нам сдается весь гарнизон в составе — 9 генералов, около 3000 офицеров и чиновников и 130 000 нижних чинов, считая в том числе и военнообязанных рабочих. Верховный главнокомандующий вздрогнул, удивленно взглянул на начальника Штаба и своим точным и ясным голосом сказал — «это не может быть. Вероятно, ошибка Прикажите немедленно проверить эти цифры и до получения совершенно точных результатов не опубликовывайте этих цифр». Радостное и счастливое состояние духа было у всех присутствовавших на этом молебствии. Государь Император изволил прибыть к началу молебна, и алы не могли без слез смотреть на Его одухотворенное лицо и на Его влажные от сдерживаемых слез прекрасные, добрые и ясные глаза Государь Император повелел оставить генералу Кусманеку, коменданту Пржемышля, саблю и пожаловал орден Св. Великомученика и Победоносца Георгия 2–й степени Верховному Главнокомандующему и тот же орден 3–й степени Командующему осадной армией генералу Селиванову.

10/23 марта. По произведенному точному вчера подсчету пленных, взятых нами в Пржемышле, выяснилось, что нам сдались—9 генералов, 93 штаб–офицера,2500обер–офицеров и чиновников и 117 000 нижних чинов. В Ставке мечтали, что с освобождением нашей осадной армии и, произведя необходимые перегруппировки на фронте, мы приступим к выполнению плана, как у нас называли—генерал–адъютанта Иванова, а именно удар на Черновицы и наступление через Краков в Силезию, при одновременной активной обороне Северо–Западного фронта.

В 15 часов Государь Император уехал из Ставки.

Определилось начало наступления немцев из Восточной Пруссии, как результат, вероятно, преждевременной и плохо веденной нашей операции против Мемеля.

11/24 марта. Сегодня утром наш Штаб принес поздравление нашему Верховному главнокомандующему по случаю взятия Пржемышля. Приветственную речь сказал начальник Штаба Янушкевич. Речь была прекрасная и скромная, и начальник Штаба, произнося ее, от волнения прослезился. Верховный главнокомандующий растроганным голосом ответил ему, благодаря нас всех за исполненную нами работу, и, обняв, поцеловал начальника Штаба

Сегодня утром получено известие, что отряд генерала Потапова под давлением немцев благополучно отошел к Либаве.

В Балтийском море германские крейсеры обстреляли побережье около Полангена

12/25марта. В Черном море шторм. На фронтах определяется сильный нажим немцев на Нарев. На Юго–Западном фронте нами взято 5600 пленных.

Как результат падения Пржемышля, нам сообщают, что в Болгарии заметен некоторый поворот в нашу сторону. Болгарский военный министр генерал Фичев передал нашему военному агенту дислокацию турецкой армии.

13/26 марта. В Черном море шторм стих. «Кагул» и «Память Меркурия» вышли к берегам Румынии для ловли контрабанды.

14/27 марта. На Юго–Западном фронте продвинулся вперед генерал Радко–Дмитриев. В Черном море неожиданно опять начался шторм, но командующий флотом все‑таки вышел в море.

Ночью шторм так же неожиданно стих. В Ставку прибыл Е.И.В. Великий Князь Кирилл Владимирович.

15/28 марта. В Севастополе получена радиотелеграмма командующего флотом — «Адмирал поздравляет Флот с историческим днем первой бомбардировки Босфорских укреплений». В 19 часов нами получена из Севастополя телеграмма с донесением, что сегодня флот бомбардировал укрепления Босфора, производя разведку гидроаэропланами. При входе в Босфор расстрелян большой пароход, который выбросился на берег и взорвался.

Наши летчики сбросили бомбы в форт Эльмаз, на котором гарнизон в панике разбежался, другая бомба упала за кормой неприятельского миноносца типа «Милет». Неприятельские миноносцы пытались атаковать, но были отброшены огнем нашего Флота обратно, внутрь Босфора.

Сегодня германский крейсер и два миноносца обстреливали Либаву.

Наступление армии генерала Радко–Дмитриева продолжается.

17/30 марта. Сегодня ездил на Александровский вокзал для встречи эшелона пленных из Пржемышля. Наблюдал бытовую картинку. Ко мне, твердо отбивая ногу, направились человек пять австрийских солдат, которых конвоировал наш ополченец в смятой фуражке, тулупе и с очень плохой выправкой Когда эта группа подошла, то я поздоровался с ополченцем; на мой привет он ничего не ответил, зато австрийцы (оказавшиеся русинами) бодро ответили — «здравия желаем Вашему Высокоблагородию». Тогда вдруг ополченец, держа винтовку в левой руке и жестикулируя правой, начал мне объяснять, что его поднадзорные, увидя на мне форму, отличную от других русских офицеров (я был в черном пальто), просили его меня показать им поближе. Он их просьбу исполнил и вот привел их ко мне. Далее, с оттенком какого‑то странного сознания своего превосходства, ополченец произнес следующую фразу, от которой я едва мог сдержать смех— «хороший они народ, Ваше Скородие, только уж оченно запущены. Дисциплины в их мало». Странно это было слышать из уст небрежно одетого, совсем не воинственного и уже вовсе без всякой дисциплины ополченца.

18/31 марта. Черноморский флот бомбардировал сегодня Зунгулдак, Килимли и Эрегли. Вечером флот вернулся в Севастополь.

19 марта (1 апреля). У нас развивается наступление в районе Бескидского хребта на Юго–Западном фронте. 9 австрийских батальонов, прорвавшихся к Хотину, окружены Конным корпусом генерала графа Келлера и сегодня их остатки, около 1500 человек, сдались нам

21 марта (3 апреля). В 7 часов утра Черноморский флот вышел в море. Вблизи Севастополя появились «Гебен» и «Бреслау». С острова Березань донесли, что видели два трехтрубных крейсера, идущих нa NW. Очевидно, противник решил в сегодняшнюю ночь, ко времени Пасхальной Заутрени, бомбардировать Одессу. Мы со своей стороны дали знать в Одессу, чтобы там были готовы к атаке. В 22 часа меня вызвали к прямому проводу в Управление генерал–квартирмейстера. Сообщили из Одессы, что на нашем минном заграждении взорвался и утонул неприятельский крейсер, по–видимому «Меджидие»; над водой видны лишь три трубы и мачты. Людей и трупов не обнаружено. Мне ясно тогда показалось, что гибель этого корабля является наказанием за попытку бомбардировать незащищенный город в Святую Пасхальную ночь. В это же время пришла телеграмма командующего Черноморским флотом, что «Гебен» и «Бреслау» боя не приняли и большим ходом начали уходить к Босфору. Черноморский флот преследовал их до темноты. Удалось произвести только один выстрел на предельной дистанции по «Бреслау».

Эти телеграммы начальник нашего управления контрадмирал Ненюков успел доложить уже перед входом в церковь, куда мы собрались для слушания Заутрени. Верховный главнокомандующий, выслушав доклад, обнял адмирала Ненюкова, перекрестился и радостный вошел в церковь. Служба окончилась в 2 часа ночи, после чего Верховный главнокомандующий разговелся с нами.

22 марта (4 апреля). С Юго–Западного фронта среди донесений сообщают о возмутительном случае пытки, произведенной австрийцами над телефонистом Алексеем Макухой под Залещиками.

Государь Император послал армиям и флотам чудную благодарственную телеграмму.

23 марта (5 апреля). Черноморский флот вернулся в Севастополь. Подводная лодка «Нерпа» осталась еще у Босфора

1/14 апреля ездил в Петроград и был удручен тем, что состояние духа там стало значительно хуже, чем раньше.

Ходили уже разные слухи о неудачах на фронте. Говорили о том, что Верховный главнокомандующий, который очень популярен в стране, теряет популярность в придворных сферах, где якобы считают, что он слишком рекламирует себя. Все эти слухи были для меня очень тяжелы, и я был рад, когда вернулся опять в Ставку, где текла наша живая и дружная работа

Наше наступление в Карпатах остановлено, и уже противник во многих местах сам переходит в наступление.

5/18 апреля. В ставку прибыл Государь Император. Все сегодня были в церкви. Имеется предположение, что Его Величество проедет в город Львов и посетит, таким образом, занятую нами Червонную Русь. Как говорят, Верховный главнокомандующий против того, чтобы до конца войны Государь Император бывал бы в завоеванных нами областях, но о поездке в Галицию якобы очень просит Святейший Правительствующий Синод.

От английского адмирала де–Робека получена телеграмма с просьбою произвести в Черном море демонстрацию посадки десантных войск на суда. Черноморский Флот сегодня в море

6/19 апреля в 15 часов Черноморский флот вернулся в Севастополь.

7/20 апреля получена телеграмма от адмирала де–Робека, что он 10/23 апреля начнет атаку Дарданелл.

8/21 апреля в 22 часа Государь Император, Верховный главнокомандующий и часть Штаба уехали в Галицию. Получено известие, что союзники начнут атаку Дарданелл 11/24 апреля.

10/23 апреля Командующий Черноморским флотом доносит, что завтра он начнет атаку Босфора и возобновит ее 13/26 апреля.

11/24 апреля Черноморский флот в море и сегодня предполагает атаковать Босфор. Одновременно английский адмирал де–Робек будет атаковать Дарданеллы. Государь Император в Пржемышле.

12/25 апреля Командующий Черноморским флотом телеграфирует, что сегодня в 10 часов утра он атаковал Босфор; в проливе наш летчик видел неприятельскую подводную лодку.

13/26 апреля в 2 часа ночи вернулся в Ставку Верховный главнокомандующий. Черноморский флот в 17 часов вернулся в Севастополь. Он бомбардировал оба Кавака и батарею Маджар.

Германский миноносец в Балтийском море вблизи Поллангена обстрелял несколько деревушек, выпустив 68 снарядов.

14/27 апреля у Либавы появились два крейсера и три миноносца противника с 10–ю тральщиками; пройдя переменными курсами, они ушли в море.

15/ 28 апреля получены телеграммы от командира нашего крейсера «Аскольд», который доносит, что англичане высадили в Дарданеллах на Галлиполийском полуострове 50 000 человек, а французы произвели демонстрацию у Кум- Калэ, где высадили 4000 человек.

В этом последнем десанте участвовали шлюпки «Аскольда», которые первыми высадили посаженных на них людей. При высадке был разбит снарядом баркас «Аскольда», причем утонул старшина баркас, и было ранено 8 матросов, из которых двое скоро умерло. Бой начался в 6 часов утра и кончился вечером, когда турки начали отступать. Общие потери у англичан — 5000 человек, у французов — 450 человек, у пас, кроме вышеупомянутых, при обратной посадке убит 1, ранено 2 и 1 пропал без вести. В Отранском проливе в Адриатическом море неприятельская подводная лодка утопила французский броненосный крейсер «Leon Gambetta».

16/29 апреля от адмирала де–Робек (командующего союзными морскими силами в Дарданеллах) получена телеграмма, в которой он сообщает, что союзники высадили десант между Габа–Тепе и Хелесом и что он просит, чтобы наш Черноморский Флот возможно энергичнее действовал бы теперь против Босфора.

С Северо–Западного фронта доносят, что противник (немцы) по всему фронту проявляет оживленную деятельность, и похоже, что он собирается начать наступление

17/30 апреля. Из Петрограда сообщили о взрыве Охтенского порохового завода, но, как доносит Е.И.В. Великий Князь Сергей Михайлович, несмотря на большие человеческие жертвы, разрушения не особенно велики и предполагается, что главные мастерские начнут работать через 7 дней, а разрушенные взрывом — через 2 месяца.

Совершенно очевидно, что взрыв, погубивший много человек, работавших на заводе, есть результат деятельности агентов противника.

С фронта доносят, что сегодня на Дунайце появился германский гвардейский корпус, таким образом, и линейный и резервный гвардейские корпуса противника определились на нашем фронте. Верховный главнокомандующий сегодня ночью выехал в Седлец в Штаб Северо–Западного фронта. Из Дипломатической канцелярии Ставки нам сообщили сегодня, что очень скоро ожидается выступление на нашей стороне Италии.

18 апреля (1 мая). Ночью меня вызвали по прямому проводу из Морского генерального штаба, который в свою очередь был связан прямым проводом с Ригой. До 6 часов утра я принимал по проводу детали нашего положения в Либаве и на Митавском направлении. Немцы подошли на 25 верст к Митаве, оттеснив отряды генералов Апухтина и Потапова Мост через Венту немцы взорвали. Гарнизон Либавы весь ушел в северо–восточном направлении. 4 миноносца противника появились в Рижском заливе.

В 14 часов в Ставку вернулся Верховный главнокомандующий.

20 апреля (3 мая). Сообщают с фронта, что противник продвигается к Риге силами в 1 пехотную и 3 кавалерийских дивизии.

21, 22, 23 апреля (4, 5, 6 мая) я провел в Вильно, где встретился с капитаном 2–го ранга Бок, нашим офицером для связи при Штабе Северо–Западного фронта Видел, как блестяще проносились через Вильну короткие воинские поезда с кавалерией, перебрасываемой с Юго–Западного фронта в район Шавли.

Там же, в Вильне, узнал, что ожидаемое нами наступление противника выразилось в ударе вновь сформированной армии из 5–ти корпусов, под командой генерала Мекензена на фронт армии генерала Радко–Дмитриева Сильное превосходство противника в тяжелой артиллерии и отсутствие у нас заранее подготовленных тыловых позиций повело к отступлению армии генерала Радко–Дмитриева на 50 верст, причем потери, понесенные ею, оказались чрезвычайно велики. В ночь на 23 апреля (6 мая) Верховный главнокомандующий выехал в Холм (ставка главнокомандующего Юго–Западным фронтом).

24 апреля (7 мая). Армия генерала Радко-Дмитриева задержалась на реке Вислоке. Благодаря ее отступлению пришлось очистить с тяжкими потерями ранее нами занятые Дуклинский перевал и Змиегород. У Либавы сегодня появились в 6 часов утра 2 линейных корабля, 5 крейсеров и 27 миноносцев противника. В 22 часа вернулся в Ставку Верховный главнокомандующий.

25 апреля (8 мая). Противник занял Либаву, разъезды его в 25 верстах от Багксгофена. С нашей стороны в этом районе действуют отряды генералов Горбатовского и Сирелиуса. Утром Черноморский флот без 2–х кораблей вышел в море. Через несколько часов к нему вышли 2 корабля и 4 миноносца. Утром же, около мыса Ая, появился «Гебен», имевший курс на SW.

Из Балтийского моря известно, что 1 -я бригада крейсеров ходила в операцию, но подробностей еще нет. Наступление австро–германцев между Вислой и Карпатами приостановлено. 48–я пехотная дивизия, которой командовал генерал Корнилов, отрезанная в Карпатах, прорвалась к армии генерала Радко-Дмитриева; сам генерал Корнилов, шедший в ариергарде своей дивизии, тяжело ранен (раздроблена рука) и попал в руки противника.

26 апреля (9 мая). Послан приказ 9–й армии начать наступление на Буковину. Существует мнение, что этой операции не стоит производить и общего положения уже не поправить. Из Балтийского моря сообщили детали операции 1–й бригады крейсеров. Миноносцы, бывшие при бригаде, поставили мины на путях к Либаве и в Ирбенском проливе. Бригада крейсеров обстреляла у Багксгофена крейсер и миноносцы противника, но те полным ходом ушли за пределы досягаемости.

Важно отмстить для характеристики наших войск, что страшно растрепанная потерями, лишенная снарядов и патронов, не имея тяжелой артиллерии, армия генерала Радко-Дмитриева при отступлении взяла 2800 пленных, которых и привела с собою.

Сегодня в Ставке подписана военная конвенция между нами и Италией.

27 апреля (10 мая). 5–й Кавказский корпус, входивший в состав нашего десанта на Босфор, взят из Севастополя и послан на фронт. Черноморский флот встретил около Босфора «Гебена» и вступил с ним в бой, однако «Гебен», получив несколько наших попаданий, быстро вышел из боя и ушел в Босфор.

Германские войска переправились через верхнюю Вислоку и опять угрожают только что остановившейся армии генерала Радко-Дмитриева.

28 апреля (11 мая). Черноморский флот вернулся в Севастополь. Положение армии генерала Радко-Дмитриева опять чрезвычайно тяжелое.

Ночью Верховный главнокомандующий выехал в Холм.

29 апреля (12 мая). Армия генерала Радко–Дмитриева под сильным давлением противника начала отход от Вислоки на Сан. Потери корпусов его армии очень тяжелы. Как говорят, от 10–го корпуса осталось в строю всего 10 ООО человек, а от 24–го корпуса (48–я и 49–я пехотные дивизии) всего около 1500 человек.

Из Балтийского моря доносят, что английская подводная лодка «Е-9» (командир капитан 2–го ранга Хортон) утопила около Либавы неприятельский транспорт, конвоируемый крейсерами и миноносцами.

Верховный главнокомандующий вернулся в Ставку.

9–я армия начала наступление и на ее левом фланге у нас частичный крупный успех Нами взято 5000 пленных.

30 апреля (13 мая) в 11 часов 30 минут утра Черноморский флот вышел в море.

1/14 мая. Наше наступление в Буковине развивается. Положение армии генерала Радко–Дмитриева продолжает

быть очень серьезным. В Риго–Шавельском районе местные бои, успешные для нас

2/15 мая. В Дарданеллах турецкие миноносцы утопили английский линейный корабль «Goliath».

На Юго–Западном фронте противник вчера уже начал атаки на Пржемышль.

3/16 мая. Положение на Юго–Западном фронте все ухудшается. Немцы ведут яростные атаки на Ярославль, а австрийцы атакуют Пржемышль. Наше положение отчаянно тяжелое из‑за полной нехватки боевых припасов. Получить их сейчас неоткуда и наши войска принуждены или отходить, не отвечая на бешеный огонь противника, или же бросаться в контратаки, действуя одними лишь штыками. Эти дни у нас в Ставке все было напряжено до последней степени Было до слез обидно сознавать, сколько приходится нести жертв, сколько гибнет людей и все даром А будь у нас в достаточном количестве патроны и снаряды, и все развивающиеся на Юго–Западном фронте операции в сущности были бы для нас совсем не трудными.

4/17 мая. Ожесточенные бои на Сане продолжаются. Потери у нас очень велики.

Черноморский Флот в угольном районе уничтожил 4 парохода и около 30 парусных судов, занятых перевозкой угля в Константинополь.

Из Балтийского моря получено очень тревожное известие, что заболел воспалением легких командующий флотом адмирал Н. О. фон–Эссен.

5/18 мая. Немцам удалось переправиться силою до 10 полков через реку Сан, севернее Ярославля. Союзные военные агенты уверяют, что на Западном фронте решено общее наступление союзников, дабы облегчить, насколько возможно, давление противника на наш фронт.

В 17 часов в Ставку прибыл Государь Император.

6/19 мая. На реке Сан жестокие бои. У Опатова у нас частичный успех.

7/20 мая. В 18 часов 20 минут на Балтийском флоте скончался его командующий адмирал Н. О. фон–Эссен. Это тяжелое известие было получено в Ставке одновременно с известием, что в районе Ярославля на Юго–Западном фронте атаки немцев прекратились и противник остановлен. 10–й корпус перешел в наступление, переправился через Сан и в данное время находится уже к западу от него в 20–ти верстах

8/21 мая. Сегодня в ночь решено назначить командующим Балтийским флотом вице–адмирала В. А. Канина.

Из Дипломатической канцелярии Ставки стало известным, что выступление Италии против Германии и Австрии ожидается 13/26 мая. Сегодня прибыл в Ставку итальянский военный агент. Вид у него растерянный. Сегодня ожидается начало общего наступления союзников на Западном фронте.

Государь Император ездил на автомобиле в окрестностях Барановичей и доезжал почти до Слонима.

9/ 22 мая. Наше положение на реке Сан упрочилось, особых перемен на этом участке фронта нет, но в Управлении генерал–квартирмейстера верят, что за будущее теперь уже можно не беспокоиться.

Черноморский флот в Севастополе, где перебирает механизмы.

10/23 мая. В 6 часов утра уехал в Ломжу бывший несколько времени в Ставке Е. И.В. Великий Князь Кирилл Владимирович.

В 12 часов 30 минут дня Черноморский флот вышел в море.

Стало известным, что вчера в Италии объявлена общая мобилизация. Сегодня Государь Император изволил присутствовать на литургии в нашей церкви.

В Галиции противник определенно перешел к обороне и даже убрал некоторые свои части с фронта.

Отрадное впечатление производит у нас известие, что Соединенные Штаты Северной Америки определенно отвернулись от Австро–Германского блока и что их симпатии скорее переходят на нашу сторону.

11/24 мая. Сегодня утром Италия объявила войну Австрии. На два дня раньше, очевидно торопясь предупредить уже сосредотачивающуюся против нее германскую армию генерала Бокк–унд–Поллак. Таким образом на чашку весов брошено еще 12 свежих корпусов. Наши дипломаты обещают еще поздравить нас с выступлением Румынии против австро–германцев и Болгарии против турок.

12/25 мая. В Адриатическом море начались первые военные действия. Австрийские миноносцы обстреляли порт Корсини, а итальянские миноносцы произвели набег на Далматинское побережье.

Сегодня вице–адмирал В.А. Канин вступил в командование Действующим флотом Балтийского моря.

Броненосный крейсер «Рюрик» в Кронштадте сегодня закончил ремонт повреждений, полученных им во время зимней операции около острова Готланда. Ремонт велся в полном секрете, который, по–видимому, удалось сохранить.

На реке Сан начались опять атаки противника.

13/26 мая. В 14 часов 15 минут Государь Император уехал из Ставки в Царское Село.

Черноморский флот вернулся в Севастополь. Командующий Флотом предполагает, при случае, произвести малую десантную операцию, высадив в районе Зунгулдак–Эрегли с целью разрушить угольные копи, пока турки не успели связать этот район железной дорогой с Измидом.

14/ 27 мая. В Дарданеллах погибли английские линейные корабли «Triumph» и «Majestic». Имеются сведения, что в Мраморное море прошли немецкие подводные лодки.

15/28 мая. На реке Сан все еще продолжаются сильные бои, в которых очень хорошо себя проявил 3–й Кавказский корпус 2–й Кавказский корпус подходит к этому участку фронта

Сообщают, что сегодня итальянцы начали наступление.

16/29 мая. Подводная лодка «Тюлень» в районе Зунгулдака атаковала «Бреслау», но промахнулась.

Легкий крейсер «Аскольд» из Дарданелл ушел на ремонт в Тулон.

В Черном море 1–й дивизион эскадренных миноносцев обстрелял электрическую станцию у Козлу.

17/ 30 мая. В ночь Верховный главнокомандующий уехал из Ставки в Холм

Пришло донесение флигель–адъютанта капитана 1-го ранга Ден из Батума о том, как эскадренный миноносец «Свирепый» увидал в море большую неприятельскую подводную лодку, пошел на нее, 6 раз стрелял в нее из носового орудия и 6 раз подряд у него была осечка (случай, небывалый у нас во флоте, почему и отмечаю его). Это донесение показало, что подводные лодки противника проникли в Черное море и что, следовательно, наши операции там должны вестись с расчетом на это обстоятельство.

К югу от Пржемышля наш 18–й корпус перешел в наступление и одержал частичный успех, взяв до 5000 пленных.

Из Дарданелл английский адмирал де–Робек сообщает, что операции там будут продолжаться, несмотря ни на какие препятствия.

Сегодня стало известным, что мы собираемся послать в Дарданеллы специальный отряд войск морем, ввиду того, что, связанные на нашем фронте, мы не можем временно произвести крупной десантной операции на Черном море.

18/31 мая. На реке Сан продолжаются очень тяжелые бои. В 19 часов Верховный главнокомандующий вернулся в Ставку.

19 мая (1 июня). Противник ведет сильные атаки на Стрый, где нас несколько оттеснил, зато в районе Долины мы отбросили австро–германцев. Потери с обеих сторон очень велики.

Из наших дипломатических кругов доносятся слухи, что есть надежда, что Болгария выступить против Турции и выставит около 400 000 войск в сторону Чаталджи. Предполагается, что болгары займут линию Мидия — Энос, которая и сохранится за ними после войны.

20 мая (2 июня). Положение Пржемышля очень тяжелое. Немцы заняли уже форты номера 7 и 11 в его северо-западном секторе.

Нужно отметить, что этот сектор уже был разрушен австрийцами и держаться на нем очень трудно.

21 мая (3 июня). Нами эвакуирован Пржемышль. С другой стороны мы успешно продвигаемся к северу от Ярославля в районе Рудника. В Ставке мнения по поводу этого нашего наступления разделяются на два. Одни ждут от наступления очень больших результатов, другие склонны считать, что из него ничего не выйдет, и говорят, что бывшая у нас неудача на реке Сан неизбежно поведет и к дальнейшим неудачам и, во всяком случае, сильно затянет общий ход войны, не менее чем на год. Главное наше горе в том, что из‑за нехватки патронов и снарядов, не имея достаточного количества современной тяжелой артиллерии, все наши операции связаны и мы в сущности ничего не можем решить и предпринять, а принуждены подчиняться текущим событиям, стараясь вывернуться из тяжелого положения с наименьшими потерями.

22 мая (4 июня). Погиб у входа в Моонзунд в Балтийском море минный заградитель «Енисей», по–видимому, взорванный подводной лодкой. Пока спасены инженер–механик лейтенант Сачковский, один кондуктор и 19 матросов. Вчера вечером наша подводная лодка «Окунь», вблизи Рижского залива, атаковала эскадру противника из 10–ти линейных кораблей, конвоируемых многими миноносцами. При атаке «Окунь» был таранен головным неприятельским кораблем, попал ему под киль, слышал над собою шум винтов этого корабля и полагал себя погибшим Немцы тоже, по–видимому, думали, что потопили «Окуня», ибо дали радио, указывающее, что они таранили русскую подводную лодку. Далее выяснилось, что командир «Окуня», старший лейтенант В. А. Меркушов, сумел оторваться от киля неприятельского корабля. После этого он почувствовал сильный подводный удар, как бы от взрыва Оказалось, что в этот момент в концевой неприятельский корабль попала одна из выпущенных «Окунем» мин и взорвала этот корабль. Осмотревшись под водою, старший лейтенант Меркушов убедился, что серьезного с его лодкой ничего нет и попытался подняться на поверхность. Едва он подошел к поверхности, как услышал около себя сильный взрыв, показавший ему, что миноносцы противника за ним следят и бросили в него гидростатическую бомбу, к счастью никакого вреда ему не принесшую. «Окуню» долго пришлось пробыть под водой, пока, наконец, он не убедился, что противник за ним не следит, тогда он поднялся на поверхность и тут только убедился, что был на волосок от гибели, ибо оказалось, что таранивший его неприятельский корабль согнул ему перископ чуть–чуть выше водонепроницаемой втулки. «Окунь» благополучно вернулся в свою базу, и впоследствии мы узнали, что его мина взорвала линейный корабль типа «Виттельсбах», который, не дойдя до Данцига, выбросился на песчаный берег к югу от Либавы. Старший лейтенант Меркушов за это дело получил орден Св. Великомученика и Победоносца Георгия 4–й степени.

23 мая (5 июня). На фронте очень тяжелые бои Около Виндавы на нашем минном заграждении взорвался какой‑то военный корабль противника, но не затонул, а ушел в Либаву.

24 мая (6 июня). Командующий Действующим флотом Балтийского моря просит назначить начальником Штаба

флота контр–адмирала Григорова. Желание командующего флотом, конечно, немедленно исполнено. На наших минах в Балтийском море опять взорвались 2 каких‑то немецких судна

25 мая (7 июня). Английская подводная лодка «Е-9», вернувшись из крейсерства, доносит, что на параллели Виндавы она взорвала и утопила германский миноносец и угольный транспорт и повредила другой миноносец.

На Юго–Западном нашем фронте положение все время очень тяжелое из‑за громадной нехватки патронов и снарядов, и страшно то, что нет надежды это поправить своими собственными техническими средствами. Наши заводы вырабатывают гораздо меньше самого необходимого минимума фактической потребности в боевых припасах

26 мая (8 июня) уехал в Седлец Генерал–Квартирмейстер.

28 мая (10 июня). Вернулся генерал–квартирмейстер и в Ставку прибыли с Северо–Западного фронта генерал Бонч-Бруевич и капитан 1–го ранга Альтфатер. В Ставке большое совещание по вопросу об эвакуации из Риги крупных промышленных предприятий.

29 мая (11 июня). В районе Журавно мы имели частичный успех; наш 18–й корпус сбил немцев с их позиций и, в общей сложности, нами взято до 15 ООО пленных.

1/14 июня. Общее положение на фронтах продолжает быть чрезвычайно тяжелым из‑за нехватки патронов, снарядов и винтовок. Точно по телеграфу это напряжение передастся в тылы, и в стране чувствуется накипание нервных нездоровых течений.

2/15 июня. Противник опять нанес удар в районе Ярославля и нам, понеся большие потери, опять пришлось отойти. Критическое положение с винтовками и боевыми припасами грозит ужасными последствиями и висящей над нами необходимостью начать отводить весь фронт вглубь страны, отдавая не только завоеванные нами области, но и нашу Русскую землю.

Намечается, что мы пошлем 5000 человек к союзникам в Дарданеллы, чтобы хоть этим малым отрядом принять участие в борьбе за проливы и Константинополь.

3/18 июня. Английский военный агент сообщил, что в Англии лорд Китчнер образовал «бюро для снабжения русской армии» и запрашивает, можно ли приступить к выделке снарядов для нашей артиллерии. Ночью Верховный главнокомандующий выехал в Холм — поставлен на очередь вопрос о необходимости нам очистить Львов.

4/17 июня. В районе Журавно нами опять взято до 8000 пленных австро–германцев. Вопрос о заказе снарядов разрешился и нам обещано, что в Англии снаряды будут изготовлены в количестве 12 000 000 штук и начнут к нам поступать с октября этого 1915 года. Равным образом нам обещают дать винтовки, которые начнут поступать к августу 1915 года; также нами приобретается 20 000 пулеметов.

7/20 июня. Контр–адмирал Д. В. Ненюков сообщил мне, что Верховный главнокомандующий приказал назначить в отряд, посылаемый в Дарданеллы, одного морского офицера, ознакомленного с общим положением дел в Черном море и на фронтах, и спросил меня, может ли он поручить мне эту должность. Я, конечно, с радостью согласился и в тот же день был отправлен в Петроград для выяснения в Морском генеральном штабе порядка отправки войск и той роли, которую я при них буду играть.

9/22 июля я выехал обратно в Ставку.

10/23 июля. Из‑за страшной нехватки боевых припасов и винтовок мы отдали Львов и эвакуировали занятую нами часть Галиции. С отправкой отряда в Дарданеллы выходит задержка, ибо лорд Китченер прислал телеграмму, в которой он сообщает, что, по его мнению, прибытие наших войск в Дарданеллы помощи союзникам не дасг, а хлопот с их перевозкой будет очень много, сверх сего он полагает, что войска эти могут опоздать, ибо союзники прорвутся в Мраморное море ранее их прибытия.

11/24 июля. В ставку прибыл Государь Император.

12/25 июля. На завтра в Ставке назначено важное совещание Совета Министров под председательством Ею Величества по вопросу снабжения наших армий и о положении в тылу.

Имеются сведения, что немцы собираются обрушиться на Сербию армией силою в 6 корпусов, с целью окончательно раздавить Сербию и пройти через Болгарию в Константинополь, имея целью во что бы то ни стало отстоять проливы.

Этой датой обрывается моя записная книжка–дневник. В дальнейшем я был вызван в Петроград в Морской генеральный штаб.

Туда же был вызван из Каспийского моря капитан 1–го ранга Н. Э. Викорст с тремя обер–офицерами, и нам в Штабе была преподана следующая инструкция: капитан 1–го ранга Викорст назначался начальником отряда транспортов, назначенных к выходу из Владивостока в Дарданеллы с 5000 наших войск. Прибывшие с ним офицеры назначались комендантами на транспорты. Я был назначен комендантом пункта посадки войск во Владивостоке. На походе должен был исполнять должность флаг–офицера начальника отряда, по прибытии в Дарданеллы вступал в должность коменданта пункта высадки. По высадке войск я предполагался к оставлению офицером для связи при начальнике отряда наших войск для сношения его со Штабом Черноморского флота.

К моменту сосредоточения отряда во Владивостоке, туда должны были прийти 4 французских транспорта, на которые эти войска должны быть погружены. Войска брались всех трех родов оружия, но без орудий и лошадей, из частей, расположенных в Восточной Сибири и еще не взятых на войну.

Получив эти инструкции, капитан 1–го ранга Викорст со мной и со своими офицерами выехал во Владивосток.

Ехали мы северным путем, через Вологду и Пермь. Дорога шла красивыми, еще мало заселенными местами, покрытыми лесами. Около самых рельс пришлось увидеть выводок тетеревов.

Промелькнул Урал с его лесистыми вершинами и рекой Чусовой. Началась равнина Западной Сибири. Мне впервые пришлось ехать этим путем, и я с наслаждением следил за красотами и мощностью родной земли. Только будучи долго оторванным от нее в городе или на корабле, начинаешь понимать, как бесконечно разнообразна и прекрасна Россия и как она выходит из всех обычных рамок других европейских стран.

С нами в вагоне ехала группа немок, по–видимому, выселенных из Рижского района. Нас неприятно поражало их недоброжелательное отношение к нашей армии вообще, их стремление знать, почему и куда мы едем Они стали нам совсем подозрительны, когда по получении в пути известия, что нашей подводной лодкой в Балтийском море утоплен корабль противника типа «Дейтчланд», все эти три дамы вдруг переоделись в черные платья, точно нарочно подчеркивая, что они надели траур.

На одной станции после Омска все эти дамы вышли из поезда, и мы в вагоне были почти одни. Интересно было наблюдать, как при переходе через мосты в каждый вагон входили вооруженные солдаты, закрывали двери всех купе и затем заученным, характерным для русского крестьянина голосом говорили — «занавески на всех окнах опустить, сидеть, не смотреть в окна, в случае неисполнения этого приказания буду стрелять». Мосты на Сибирской магистрали охранялись хорошо, и это было необходимо, ибо эта магистраль, равно как железнодорожный путь на Архангельск, были единственными путями, по которым в Россию поступало все необходимое из‑за границы и по которым велся наш вывоз.

На станциях мы встречали многочисленных военнопленных австрийцев и немцев, которые производили различные работы в районе железнодорожных станций. Много попадалось эшелонов с пленными, идущими с фронта внутрь Сибири. Наконец, на 6–й день путешествия поезд прибыл в Иркутск. По платформе быстро шел мимо вагонов комендант станции, держа какую‑то телеграмму в руке и громко называя фамилию капитана 1–го ранга Викорста Получив телеграмму за подписью Начальника Морского Генерального Штаба вице–адмирала Л. И. Русина, мы с удивлением узнали, что нас срочно требуют в Петроград. Известие было столь неожиданным, что мы подумали, не является ли эта телеграмма подложной, тем более, что на ней не было отмечено место отправления. Мы подумали, что она могла быть послана теми тремя дамами, которые вышли из поезда после Омска Во всяком случае, мы решили сойти с поезда и обсудить, как быть дальше. Оставшись в Иркутске, утром мы обсудили, как быть, и пришли к заключению, что надо возвращаться, но для проверки, проехав станцию, на которой сошли наши спутницы, послать начальнику Генерального Штаба телеграмму с просьбой ответить в Омск, верно ли мы поняли приказание. В тот же вечер мы выехали обратно. По пути послали телеграмму начальнику Морского генерального штаба и, прибыв в Омск, получили ответ, что приказание понято верно и нам надлежит без промедления следовать в Петроград.

Прибыв в Петроград и явившись в Морской генеральный штаб, мы узнали, что вся экспедиция в Дарданеллы отменена, войска, на нее предназначавшиеся, посылаются на фронт в Россию, что положение на всех фронтах у нас очень тяжелое из-за полной нехватки боевых припасов и винтовок и, наконец, что Морской генеральный штаб в самом срочном порядке занят разработкой обороны и организации перевозок Белым морем в Архангельск, особенно учитывая то, что противник там поставил с неизвестных судов мины заграждения и что мы ожидаем туда массового прибытия транспортов с военными грузами для наших армий.

Этим для меня лично закончился период войны, когда мне пришлось быть в центре нашей оперативной работы и, в частности, принимать участие в вопросе операций у Дарданелл.

По вопросу о последних считаю не лишним сообщить ту версию, которую мне пришлось узнать частным образом впоследствии.

Как помечено выше, 16 февраля (1 марта) 1915 г. была получена в Ставке Верховного главнокомандующего телеграмма, что командующий союзным флотом под Дарданеллами предполагает со дня на день, что он прорвется сквозь Дарданеллы и подойдет к Константинополю. Далее 25 февраля (10 марта) уже точно указывалась дата предполагаемого прорыва, а именно 5/18 марта 1915 года. В Ставке были несколько смущены категоричностью этих сообщений и отнести их только к самоуверенности англичан, конечно, не могли. Поэтому‑то первая мысль наша была, что, очевидно, с союзным флотом подойдет столь сильный десант, который вполне обеспечит захват обоих берегов пролива и, обеспечив их владение, даст возможность флоту выполнить вторую часть задачи, то есть прорыв в Мраморное море и атаку непосредственно Константинополя. В случае удачи можно было с большой вероятностью предполагать, что правительство Турции будет поставлено в безвыходное положение и будет принуждено капитулировать. Очень мы были смущены, поняв из дальнейшего, что войск при союзниках не было вовсе. Несколько непонятным казались слухи о том, что якобы британское Министерство иностранных дел вело переговоры с Грецией о получении двух греческих дивизий, каковые предполагалось высадить в Дарданеллах в момент прорыва. Будучи впоследствии в Афинах, мне пришлось случайно, но, к сожалению, совершенно частным образом и без подтверждения какими бы то ни было документами выяснить, что, по–видимому, как слух о посылке греческих войск, так и решение атаковать Дарданеллы одним только флотом базировались на некоторых серьезных данных и не являлись такими необдуманными, как это могло показаться и казалось нам в Ставке с первого раза. По этим сведениям вся операция под Дарданеллами разрабатывалась под двумя сильными влияниями — британского Министерства иностранных дел и Первого Лорда британского Адмиралтейства Первое, по соображениям политическим, полагало весьма желательным активное участие греческих войск при захвате Константинополя, учитывая, что греки считают себя наследниками Византии и, следовательно, считают себя вправе оспаривать у нас первенство в этом вопросе. Второй полагал возможным вообще произвести прорыв одним флотом без участия каких бы то ни было войск.

Однако, чтобы обеспечить за собою удачу прорыва и не желая идти на требования лорда Китченера, который якобы полагал прорыв без войск делом совершенно невыполнимым и требовал отложить операцию до того момента, когда будет возможно собрать и перевезти необходимое количество войск. Первый Лорд Адмиралтейства в весьма большом секрете, через своих агентов, начал переговоры, пользуясь турецкой Миссией в Афинах, с соответствующими лицами в Турции о том, на каких условиях турки согласились бы пропустить союзный флот в Мраморное море. Якобы была указана определенная сумма денег, которая должна быть уплачена комендантам турецких фортов в Дарданеллах, получив каковую последние обязались инсценировать борьбу с прорывающимся флотом, не нанося последнему существенных повреждений. Эти коменданты перед своим правительством могли бы оправдаться впоследствии тем, что сила огромных снарядов неприятельского флота так действовала на вверенные им гарнизоны, что удержать прислугу у орудий не было никакой возможности, и, пользуясь этим, союзный флот прорвал Дарданеллы. По этому же рассказу следовало, что турки гарантировали возможность прорыва этим порядком в течение всего трех дней и не позже 5/18 марта Таким образом, становится понятным, почему нам было сообщено столь категорично, что союзный флот будет в Мраморном море именно к этой дате. Далее, якобы весь этот план был разрушен тем, что немцы, уже с тревогой следившие за секретными переговорами относительно греческих войск, совершенно случайно наткнулись на существование заговора со сдачей Дарданелл. Германский военный агент в Афинах немедленно телеграфировал об этом в Берлин, и оттуда по телеграфу через генерала Зандере было предписано сменить всех комендантов турок на фортах Дарданелл Может быть, узнав о возможности раскрытия плана или же руководствуясь только тем, что долее 5/18 марта турки не могли дать гарантии прорыва, английский адмирал, не дождавшись конца дипломатических переговоров о греческих войсках, начал прорыв и, как известно, встретил столь сильное сопротивление, каковое обошлось многими потерями союзного флота 11/24 апреля были высажены в Дарданеллы союзные войска; турки к этому времени сильно подготовились к обороне всего этого района и операция повела в конце концов к бесславной эвакуации союзниками высаженного десанта с полной неудачей главного, что было нужно, а именно — соединения с Россией через Константинополь и проливы.

 

Б. П. Апрелев

НА «ВАРЯГЕ»

[56]

 

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

 

Грозный вихрь разрушения пронесся над Россией. Величайшие духовные и материальные ценности уничтожены и может быть утрачены навеки.

Нам видевшим и пережившим эту страшную эпоху, нельзя быть судьями. Слишком еще близки те события, свидетелями которых мы были. В то же время перед нашими глазами прошли годы величайшего расцвета русской культуры. Мы ощущали всем существом своим ее красоту и величие. Вот почему, мне кажется, на нас лежит долг передать грядущему поколению образы и дух родной культуры, живительного источника которой ему не пришлось коснуться.

Ведь этому поколению придется строить новую жизнь на еще дымящихся развалинах, среди одичания духовного и физического. С этим чувством я писал предыдущие мои книги: «Брызги моря», «Нельзя забыть» и «Нашей смене», думая таким путем помочь новому поколению, в живых рассказах, познать красоты родной культуры. Выпуская теперь в свет новую мою книгу «На Варяге», я приношу глубокую благодарность всем моим читателям, не по заслугам оценившим мои книги. Я искренно признателен издательству «Слово», взявшему на себя громадный труд и расходы по изданию, Я убежден, что мои читатели, вместе со мною, горячо поблагодарят моего друга и однокашника капитана 2–го ранга С. А. Четверикова, который своими блестящими и талантливыми рисунками так украсил книги «Нашей Смене» и «На Варяге». Как морской офицер, много плававший, капитан 2–го ранга С. А. Четвериков не только вложил в свои рисунки правдивое изображение того, что приходилось встречать в течение нашей службы, но своим тонким художественным чутьем он одухотворил и воплотил в образах то, что мне хотелось рассказать в своих очерках.

Книга «На Варяге» написана мною по памяти и на основании отрывочных записей в моей записной книжке- дневнике о плаванье на крейсере «Варяг» из Владивостока в Средиземное море в 1916 году. В это описание я включил то, что мне удалось прочесть в различных, иногда редких книгах, о Сибири, по отдельным вопросам океанографии и по истории тех стран, в которых побывал «Варяг» за это плаванье.

Таким образом, эта книга представляет собою описание большого интересного путешествия в условиях жизни корабля Российского Императорского флота.

Крейсер «Варяг» я увидел впервые в 1902 году в Кронштадте, куда он пришел из Америки, где он строился.

Изящный, стройный, окрашенный в белый цвет, он готовился к походу на Дальний Восток. Характерные телескопические трубы отличали его, как и броненосец «Ретвизан», тоже построенный в Америке, от всех кораблей нашего флота. «Варяг» погиб 27 января старого стиля 1904 года, после боя близ Чемульпо в Корее. Японцы подняли его, отремонтировали, изменили вид его труб и несколько изменили вооружение, после чего до конца 1915 года этот корабль был в японском флоте. Мы купили его, и он вновь поднял Андреевский флаг, получив прежнее имя «Варяг».

Этот крейсер был последним русским военным кораблем, на котором мне пришлось служить. Первым боевым кораблем, на котором я начал службу в действующем флоте Балтийского моря, был линейный корабль «Император Павел I». Оба эти корабля уже не существуют. Я буду счастлив, если мне, обреченному пережить их и видевшему величие и красоту России, удастся своими рассказами пробудить веру в молодом поколении, что все красивое, все культурное неистребимо. Пройдет, положенное Господом Богом, испытание, выпавшее на долю нашего народа. Вновь пробудятся в нем творческие силы; они поборют силы зла и разрушения, и обновленная просветленная тяжкими страданиями Россия восстанет вновь, прекрасной и культурной.

Взойдет над нею солнце Веры, Надежды и Любви и пробудит оно вновь в нашем народе порыв к правде, кротости и всепрощению. В этих великих духовных началах, указанных нам Спасителем Мира, лежит источник нашей культуры и к нему я зову грядущее за нами молодое поколение.

26 марта / 8 апреля 1934 года.

Пасха Христова,

г. Шанхай

Наверх, молодцы, поскорей по местам, Последний парад наступает, Врагу не сдается наш гордый «Варяг», Пощады никто не желает. Развернуты флаги, беседки гремят, На баке канат выбирают, И трубы запели — тревогу трубят, Орудья на солнце сверкают. Из гавани тихой мы в битву идем Навстречу грозящей нам смерти, За Веру, Царя и Россию умрем, Держись, желторожие черти. И вот началось! Все грохочет кругом: Гром пушек, гуденье снарядов; Весь борт опоясался беглым огнем, Хватило бы только зарядов. В ужасных мученьях трепещут тела, Предсмертные к Богу взыванья, Корабль не слушает больше руля, Настала минута прощанья. Прощайте, соратники! С Богом! Ура! Кипящее море под нами, Не думали, братцы, мы с вами вчера, Что нынче умрем под волнами. Не скажет ни камень, ни крест, где легли Защитники Русского флага, Лишь волны морские прославят одни Геройскую гибель «Варяга».

 

Крейсер «Варяг»

В 1899 году с верфи судостроительного завода Крампа в городе Филадельфия был спущен крейсер, заказанный русским правительством, получивший наименование, по тогдашней номенклатуре, крейсер I ранга «Варяг». Элементы этого корабля были следующие: водоизмещение 6500 тонн; артиллерия 12 — 152–мм, 12 — 75–мм, 8—47–мм, 5 минных аппаратов, ход 24,6 узла, боевой коэффициент 14,2.

В 1902 году летом «Варяг» пришел из Америки в Кронштадт. На редкость он был красив. Готовясь идти на Дальний Восток, он по тогдашним правилам был окрашен по «заграничному». Корпус, надстройки и шлюпки в белый цвет, трубы, вентиляторы — в желтый цвет. Пассажирские пароходы из С–Петербурга и из Ораниенбаума ежедневно доставляли в Кронштадт многочисленную публику, которая желала посмотреть на красивый корабль — чудо тогдашнего кораблестроительного искусства.

Страшная судьба ожидала этот корабль, и о ней мне хотелось бы рассказать моим читателям

«Варяг» ушел на Дальний Восток, куда и прибыл благополучно, войдя в состав нашей Тихоокеанской эскадры.

Эта эскадра была тогда под флатом вице–адмирала Старка при младших флагманах контр–адмирале князе Ухтомском и капитане 1–го ранга Рейценштейне .

Она состояла из следующих кораблей: линейные корабли: «Цесаревич» (флаг командующего эскадрой), «Ретвизан», «Победа» (флаг контр–адмирала князя Ухтомского), «Пере- свет», «Севастополь», «Полтава», «Петропавловск». Броненосные крейсеры: — «Баян», «Громовой», «Россия» (брейд- вымпел капитана 1–го ранга Рейценштейна), «Рюрик».

Крейсеры: «Богатырь», «Аскольд», «Варяг», «Паллада», «Диана», «Боярин», «Новик». Канонерские лодки: «Отважный», «Гремящий», «Гиляк», «Манджур», «Кореец», «Бобр», «Сивуч». Старые крейсеры (не имеющие боевого значения): «Забияка», «Разбойник», «Джигит». Минные крейсеры: «Всадник» и «Гайдамак», 1–й и 2–й дивизионы эскадренных миноносцев — всего 25 эскадренных миноносцев. Один дивизион миноносцев, состоящий из десяти миноносцев. Вспомогательные крейсеры «Лена» и «Ангара». Заградители: — «Енисей», «Амур», «Богатырь». Госпитальные суда: «Ангара», «Монголия», «Казань».

Из этих судов были во Владивостоке под брейд–вымпелом капитана 1–го ранга Рейценштейна — броненосные крейсеры: «Россия», «Громобой», «Рюрик», крейсер «Богатырь» и 10 миноносцев.

Крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец» находились в качестве стационеров, в распоряжении нашего посланника в Сеуле (Корея)[Остальные суда нашей эскадры были сосредоточены в крепости Порт–Артур. — Примеч. авт.].

К январю 1904 года политическое положение на Дальнем Востоке чрезвычайно осложнилось и можно было ожидать столкновения между Японией и Россией.

Весь годный для боевых действий японский флот был объединен в одно целое и получил наименование «Соединенный Флот». Он состоял из трех эскадр.

1–я эскадра. Командующий, он же Главнокомандующий флотом, вице–адмирал Того Хейхаширо. 1–й боевой отряд — линейные корабли: «Миказа» (флаг Главнокомандующего), «Асахи», «Фуджи» «Яшима», «Шикишима», «Хатцузе», посыльное судно — «Татцута».

3–й боевой отряд — крейсеры: «Читозе», «Такасаго», «Касаги», «Иошино». Начальник отряда контр–адмирал Дева Сигенори.

1–й, 2–й и 3–й дивизионы эскадренных миноносцев, всего 11 эскадренных миноносцев. 1, 2, 3 и 14–й дивизионы миноносцев, всего 15 миноносцев.

2–я эскадра. Командующий эскадрой вице–адмирал Камимура Хиконоджо. 2–й боевой отряд — броненосные крейсеры: «Идзумо» (флаг вице–адмирала Камимура), «Азума», «Азама», «Якумо», «Токива», «Ивате». Посыльное судно — «Чихая».

4–й боевой отряд — крейсеры: «Нанива», «Акаши», «Такачихо», «Нийтака». Начальник отряда контр–адмирал Уриу Сотокичи.

4–й и 5–й дивизионы эскадренных миноносцев — всего 8 эскадренных миноносцев.

9, 17, 18, 19, 20, 21–й дивизионы миноносцев. Всего 22 миноносца.

При этих двух эскадрах состояло 17 паровых транспортов.

3–я эскадра. Командующий эскадрой вице–адмирал Катаока Сичиро. 5–й боевой отряд — крейсеры: «Итсукушима» (флаг вице–адмирала Катаока Сичиро), «Хашидате», «Матсушима», старый броненосец «Чин Иен» и посыльное судно «Яйеяма».

6–й боевой отряд — крейсеры: «Идзуми», «Сума», «Аки- цушима», «Чиода». Начальник отряда контр–адмирал Того Масамичи.

7–й боевой отряд — броненосцы береговой обороны: «Фузо», «Хей Иен» и «Сай Иен». Канонерские лодки: «Каймой», «Тсукуши», «Чокай», «Атаго», «Ошима», «Акаги», «Майя», «Уджи», «Банджо». Посыльное судно «Мияко». Начальник отряда контр–адмирал Хосоя Сукендзи.

6, 7,10, 11, 12,15, 16–й дивизионы миноносцев. Всего 27 миноносцев. Кроме того, к 3–й эскадре было придано 4 паровых транспорта.

Японский флот был значительно сильнее нашей эскадры по количеству броненосных крейсеров; это преимущество для него еще увеличилось с присоединением двух броненосных крейсеров «Нишин» и «Касуга».

24 января 1904 года японский флот вышел из своей главной базы Сасебо. 25 января у Мокпо 4–й боевой отряд контр–адмирала Уриу, с приданным ему крейсером «Азама» отделился и, конвоируя транспорты с войсками, направился к Чемульпо, где стояли «Варяг» и «Кореец».

Крейсер «Чиода» уже находился в Чемульпо для наблюдения за нашими судами. Там же в Чемульпо стояли французский крейсер «Паскаль», английский «Тальбот», итальянский «Эльба» и несколько иностранных транспортов и пароходов. Напомним, что силы японцев, подошедшие к Чемульпо, значительно превосходили силы «Варяга» и «Корейца». Как было указано выше, боевой коэффициент «Варяга» был 14,2; канонерской лодки «Кореец» всего 0,05, а крейсеры адмирала Уриу имели в сумме боевой коэффициент 52,84, причем один «Азама» — 37,6. Таково было соотношение сил .

В полночь 25 января 1904 года крейсер «Чиода» снялся с якоря и вышел из Чемульпо. Предварительно в этот же день японцы на берегу прервали телеграфное сообщение между Чемульпо и Порт–Артуром Поэтому командиры «Варяга» и «Корейца», равно как и наш посланник в Сеуле, не знали о том, что делалось вне Кореи.

26 января командир «Варяга» капитан 1–го ранга Руднев , с разрешения нашего посланника в Сеуле, послал канонерскую лодку «Кореец» в Порт–Артур с предложением выяснить положение. Едва «Кореец» вышел из шхер, как он встретил 4 японских миноносца, которые его атаковали, выпустив три мины, из них 2 прошли мимо, а третья, не дойдя, утонула Один из японских миноносцев при этом сел на мель.

Надо сказать, что вход в Чемульпо имеет типичный шхерный фарватер, настолько узкий, что он лишает возможности на нем маневрировать. «Кореец», не отвечая на враждебные действия японцев, вернулся обратно на рейд Чемульпо. Командиры «Варяга» и «Корейца» через командиров иностранных стацонеров заявили протест японскому консулу о недопустимых действиях японских миноносцев.

Того же числа, 26 января 1904 года, около 5 часов вечера у входа на рейд Чемульпо появился отряд адмирала Уриу. Японские транспорты с войсками вошли на рейд и немедленно приступили к высадке десанта. Несколько японских крейсеров тоже вошли на рейд и стали на якорь между своими транспортами и нашими судами.

«Варяг» и «Кореец» все еще не знали, что война началась и, стоя в нейтральном порту (ибо Корея была нейтральным государством), точно исполняли постановления Морского международного права, не предпринимая против японцев никаких враждебных действий.

27 января, в 6 часов утра, японские крейсеры и транспорты, закончив высадку десанта, вышли в море. В 8 часов утра на английском крейсере «Тальбот» собрались командиры «Паскаля» и «Эльбы», пригласив на это заседание командира «Варяга» капитана 1–го ранга Руднева При открытии заседания старший из иностранных командиров (к–p крейсера «Тальбот») вручил капитану 1–го ранга Рудневу письмо контр–адмирала Уриу.

Японский адмирал сообщал командиру «Варяга», что война между Россией и Японией началась и что он, адмирал Уриу, приглашает «Варяг» и «Кореец» выйти из Чемульпо в море и сразиться с его эскадрой. На случай отказа, японский адмирал сообщал, что, пренебрегая положениями международного права, он войдет на рейд Чемульпо и атакует «Варяг» и «Кореец» в нейтральном порту.

Передавая это письмо капитану 1–го ранга Рудневу, иностранные командиры, взволнованные всем происшедшим, сказали, что они на некоторое время оставляют командира «Варяга» одного, чтобы дать ему время обдумать положение. Как впоследствии выяснилось, командиры «Тальбота», «Паскаля» и «Эльбы», тайно от капитана 1–го ранга Руднева, убедившись, что их протест перед японцами не достиг цели, решили, в случае отказа «Варяга» и «Корейца» выйти в море, покинуть рейд Чемульпо, предоставив японцам уничтожить русские суда на якоре.

Когда командиры «Тальбота», «Паскаля» и «Эльбы» вошли обратно в помещение, где они оставили командира «Варяга», они застали последнего совершенно спокойным. Выждав минуту, капитан 1–го ранга Руднев твердо и с большим достоинством сказал, что он протестует против нарушения японцами законов международного права, что он теперь знает, что война объявлена, что корабли Российского Императорского флота никогда не откажутся от боя, а посему он просит передать японскому адмиралу, что «Варяг» и «Кореец» выходят немедленно в бой.

Слова и решительность капитана 1–го ранга Руднева произвели потрясающее впечатление на иностранных командиров. Они наперебой пожимали ему руки, выражая восторг перед его доблестью. Ответное письмо написано и подписано. Капитан 1–го ранга Руднев вернулся на «Варяг». Через несколько времени из всех четырех труб блестящего русского крейсера повалил густой черный дым. Задымилась также труба маленького «Корейца». Русские корабли подымали нары во всех котлах. В 11 часов 20 минут утра на «Варяге» и «Корейце» была пробита боевая тревога. На гафеле «Варяга» торжественно развернулся громадный шелковый парадный Андреевский флаг, на мачтах обоих русских кораблей взвились стеньговые Андреевские флаги. Красавец крейсер снялся с якоря; ему в кильватер лег «Кореец». Они обошли стоящие на якоре «Тальбот», «Паскаль» и «Эльба», с которых неслись возбужденные крики сотен голосов — «vive la Russie», «eviva Russia», «bravo», «hurrah». С иностранных крейсеров слышались звуки нашего гимна «Боже, Царя храни».

«Варяг» и «Кореец» скрываются за островами шхер. Десятой биноклей с иностранных судов следят за ними. Эскадра адмирала Уриу ждала их за островом Иодолми. Прошло еще немного времени, и с моря донесся грохот пушечной канонады.

Бой начался.

Он был короток. Тяжелые семипудовые снаряды 8'' орудий «Азамы» страшными взрывами рвали борта и надстройки «Варяга». Десятки 6'' и 120 мм снарядов с других японских крейсеров тяжелым градом сыпались на него и вокруг него. Первым попаданием был убит мичман граф Нирод. «Варяг» энергично отвечал на огонь противника. «Кореец» за дальностью расстояния не мог стрелять из своих старых пушек. Узость шхерного фарватера не давала «Варягу» возможности свободно маневрировать. При малейшей аварии руля он рисковал выскочить на мель и стать легкой добычей врага. Наоборот, японская эскадра, имея притом подавляющее превосходство в артиллерии, могла легко держать «Варяга» на накрытии, свободно маневрируя на широком плесе.

Через 20 минут боя «Варяг» имел 5 подводных пробоин; более половины его артиллерии было выведено из строя; из 573 человек команды к этому моменту было 115 убитых и тяжелораненых и 100 человек легкораненых. Наконец, попадание японского снаряда повредило ему рулевой привод, и крейсер потерял возможность управляться. Идти вперед — значило наверное выскочить на мель или затонуть на мелком месте благодаря подводным пробоинам. Гибель крейсера неизбежна. Надо найти глубокое место, чтобы он мог затонуть и не достаться врагу. Лишь на рейде Чемульпо были глубины, отчасти удовлетворяющие этому требованию.

С тяжелым сердцем капитан 1–го ранга Руднев, развернувшись машинами, повернул обратно в Чемульпо, отстреливаясь из уцелевших орудий. Громкое «ура» с иностранных крейсеров встретило «Варяг», который представлял собою тяжелую картону разрушения. Еще час тому назад стройный силуэт крейсера был теперь неузнаваем: разбитые трубы, исковерканные пушки, громадные рваные пробоины в борту, разрушенные надстройки, лужи запекшейся густой, почерневшей крови на палубе.

Тихо подошел «Варяг» к самому глубокому месту на рейде. К нему направились шлюпки иностранных судов с докторами, фельдшерами и санитарами. Начали свозить раненых. Отвалил баркас, наполненный убитыми, тела которых покрыты Андреевским флагом; затем отвалили шлюпки с командой, после с офицерами и последним сошел с крейсера его командир капитан 1–го ранга Руднев. Глухо ухнули заложенные под ходильники подрывные патроны, и крейсер начал медленно тонуть. Вот исчезла под водой верхняя палуба. Крейсер накренился. Из воды торчат только изодранные трубы и уцелевшая мачта- Глубина оказалась слишком малой, чтобы позволить кораблю совершенно утонуть. Через минуту громовой взрыв потряс рейд Чемульпо, это командир «Корейца», свезя команду на иностранные суда, взорвал свой корабль. «Кореец», сломавшись пополам, исчез под водою навсегда.

Так кончился этот славный по доблести и грустный по результатам бой. Как потом выяснилось, «Варяг» повредил в бою броненосный крейсер «Азама» и крейсер «Такачихо». Большего он сделать не мог. Государь Император назначил командира «Варяга» своим флигель–адъютантом Командир и офицеры крейсера получили ордена Св. Великомученика и Победоносца Георгия 4–й степени… Вся команда была награждена знаками отличия Военного Ордена.

Как ни безвольно, как ни антинационально было тогдашнее русское интеллигентное общество, геройское поведение «Варяга» нашло отклик даже в нем. Всю Россию облетела песня «Варяг», слова которой были написаны неизвестным автором и положены на музыку нашим знаменитым композитором Цезарем Антоновичем Кюи…

Наверх, молодцы, поскорей по местам Последний парад наступает. Врагу не сдается наш гордый «Варяг», Пощады никто не желает.

Но «Варяг» не умер. Ему суждено было снова поднять Андреевский флаг.

 

ОКЕАН ЗЕМЛИ

 

От С.-Петербурга до Челябинска

Начало 1916 года было тем периодом Европейской войны, когда противники на всех фронтах, после отчаянных попыток прорвать сплошные линии укреплений, стояли неподвижно друг перед другом, накопляя в тылах страшные ресурсы современной войны и готовясь к новым кровавым ударам

Русские фронты тянулись от Балтийского к Черному морю; и от Черного моря к Персии. Этот грандиозный по длине фронт на своем правом фланге имел морской театр — Балтийское море, где шла борьба подводными лодками и минными заграждениями, а крайний левый фланг упирался в безводные пустыни Персии, где отсутствовали даже намеки на современную технику и культуру и где показывали чудеса храбрости Терские и Кубанские казаки Отдельного корпуса доблестного генерала Н. Н. Баратова .

Если теперь, когда эта эпоха уже ушла в Историю, посмотреть на этот грандиозный русский фронт, просто с точки зрения обычного русскою человека, не специалиста военного дела, то не увидим ли мы в этом контрасте между подводными лодками и миноносцами Балтийского моря и казаками Хамаданского отряда живое воплощение тою разнообразия и той мощи, который хранила в себе наша Родина. Видя это и переживая с ней вместе ее теперешнее унижение и страдание, — мы можем найти утешение в пророческих словах Князя Владимира Красное Солнышко из былины «Змей Тугарин», графа А. К. Толстого:

Нет шутишь! Живет паша русская Русь, Татарской нам Руси на надо! Солгал он, солгал, перелетный он гусь, За честь нашей Родины я не боюсь — Ой ладо, ой, ладушко — ладо! А если б над нею беда и стряслась, Потомки беду перемогут! Бывает, промолвил свет–солнышко князь, Неволя заставит пройти через грязь, Купаться в ней — свиньи лишь могут!

Наш упорный враг в своем стремлении лишить Россию возможности получить военное снаряжение от наших союзников напрягал все усилия. Летом 1915 года оказалось, что мы будем иметь еще новый фронт — Белое море и Ледовитый Океан, в районе Мурманского побережья. В горле Белого моря появились минные заграждения, по–видимому поставленные с нейтральных судов. Затем определилась угроза появления на этом театре неприятельских подводных лодок и корсаров.

Для парирования этого удара Морской генеральный штаб решил сформировать Флотилию Северного Ледовитого океана. Ядром этой флотилии предполагалась бригада легких крейсеров, которые мы думали купить у Южно–Американских Республик Аргентины, Бразилии и Чили. Крейсеры эти были следующие: чилийский — «Чакабуко» — II — 8'', X —120 мм, XII—76 мм; аргентинский— «Буэнос–Айрес» —II — 8'', IV— 6'', VI —120 мм. Оба с ходом 23 узла; бразильские: «Бахия» — X — 120 мм и «Рио–Гранде–до Суль» — X — 120 мм». Оба с ходом 27 узлов. Частным образом даже названия им уже были намечены: «Чакабуко» — «Варяг», «Буэнос–Айрес» — «Боярин», «Бахия» — «Изумруд» и «Рио–Гран‑де–до Суль» — «Жемчуг» (по имени нашего крейсера погибшего в начале войны в бою с «Эмденом» в Пуло–Пенанге). Эта бригада, как предполагали, должна была быть укомплектована экипажами всех частей нашего флота: Гвардейским экипажем, Балтийским флотом, Черноморским флотом и Сибирской флотилией.

Интриги Германии в Южной Америке не дали возможности осуществить этот план, и морской министр генерал- адъютант адмирал И. К. Григорович решил принять предложение Японии и купить у нее наши бывшие суда, затопленные нами в Порт–Артуре и в Чемульпо и поднятые японцами. Суда эти носили японские названия: «Сагами» (бывший «Пересвет), «Тонго» (бывшая «Полтава») и «Соя» (бывший «Варяг»). Корабли эти были куплены и зачислены в состав нашего флота под именами: «Пересвет» (бывший «Сагами»), «Чесма» (бывший «Тонго») и «Варяг» (бывший «Соя»).

«Варяг» был укомплектован Гвардейским экипажем, «Пересвет» — Балтийским флотом и «Чесма» — Черноморским флотом.

В конце 1915 года эти корабли пришли из Японии во Владивосток, были переданы японцами нашим экипажам и торжественно подняли вновь Андреевские флаги.

Они составили Отдельный отряд судов особого назначения, командовать которым был назначен контр–адмирал А. И. Бестужев–Рюмин . Флаг командующего был поднят на линейном корабле «Пересеет» .

По приходе из Владивостока в Средиземное море к нему должен был присоединиться находившийся там крейсер «Аскольд» (Сибирской флотилии), после чего всему Отряду намечался поход на Мурман.

Элементы судов Отряда были следующие: Линейный корабль «Пересвет» — 12 700 т. водоизмещения; IV—10», X — 6'' и XVI — 76 мм. Ход 17 узлов. Линейный корабль «Чесма» 11 000 т. водоизмещения; IV —12», XII — 6'', VIII — 75 мм, IV — 47 мм. Ход 16 узлов. Крейсер «Варяг» — 6500 т. водоизмещения; XII — 6» и X — 76 мм. Ход 20 узлов. Крейсер «Аскольд» — 5900 т. водоизмещения; XII — 6'', XII — 75 мм и X — 47 мм. Ход 23 узла.

В начале 1916 года «Пересвет», «Чесма» и «Варяг» должны были выйти из Владивостока в Средиземное море, где в Тулоне их ожидал «Аскольд».

22 марта 1916 года на Николаевском вокзале в С–Петербурге, к отходу скорого Сибирского поезда собралась маленькая группа: две пожилых дамы, одна молодая дама — жена морского офицера, энергичный бодрый адмирал и молодой капитан 2–го ранга. Приехал также на вокзал флаг- офицер британского адмирала, командующего Английской эскадрой в Белом морс — лейтенант Дженкинсон.

Эта группа людей провожала пишущего эти строки, уезжающего на отряд адмирала Бестужева–Рюмина. В прекрасном купе II класса, которое отвели по наряду Морского генерального штаба, мне предстояло ехать в первый раз в жизни более восьми суток непрерывно по сухому пути. Если мои читатели испытывают какое‑то особое приятное чувство новизны, вступив на палубу парохода, на котором они пойдут пассажирами в плаванье, то почти такое же чувство испытывает морской офицер, садясь пассажиром в поезд, да еще в предвкушении самого редкого по красоте путешествия через «Океан земли».

Со мною в купе ехал на отряд юноша, юнкер флота, с совсем еще детскими глазами, имевший на груди знак отличия Военного Ордена и значок Императорского Училища правоведения .

«Вам будет хорошо», — говорил заботливый, добрый адмирал. Купе действительно представляло собою точно маленькую каюту; часть его занимали громоздкие пакеты и ящики, посылаемые на отряд из Морского генерального штаба. Со мною было много интереснейших книг, которые я мечтал проглотить, пользуясь вынужденным отдыхом во время долгого пути.

Наши близкие снабдили меня и моего спутника большим количеством папирос и сластей. В дверях вокзала послышался звонок швейцара и ею голос «Второй звонок. Скорый Петроград — Вологда — Иркутск; поезд стоит на первом пути»… Пора прощаться!

Последнее благословение моей матери, крепкий поцелуй адмирала, перекрестившего меня на дорогу, объятия Дженкинсона, желающего мне скорейшего возвращения на Мурман и… прощай Петербург!

Я описываю так подробно этот момент, потому что больше мне не пришлось уже увидеть этот чудный город. Это было 22 марта старого стиля 1916 года.

Ровно в 2 часа 25 минут пополудни поезд плавно заколыхался и отошел от дебаркадера… Группа провожающих близких и любимых людей уже исчезла на общем фоне уходящего назад вокзала.

Поезд перешел через Обводный канал, пролетел мимо платформ: «Глухоозерского завода», «Фарфоровской», «Сортировочной» и подкатил к станции «Обухово». Петербург остался позади.

Наш поезд шел по Северной железной дороге, составляющей западное звено Великой Магистрали, протяжением в 8931 верст — соединяющей С. — Петербург с Владивостоком и воды океанов Атлантического с Великим.

После напряженной работы в Белом море и в Морском Генеральном Штабе я с величайшим наслаждением растянулся на диване и, успокоенный плавным покачиванием поезда, начал читать книги, где были описаны те места, по которым мы ехали.

Какое необъятное пространство представляет наша Россия!

Северная железная дорога, проходящая через Вологду на Вятку, имеет 1157 верст длины. Открытая лишь в 1907 году, она прорезает совсем почти нетронутые места Петербургской, Костромской и Вятской губерний. На ней 20 железнодорожных мостов. Из них самые длинные — через Волхов (150 саженей), через Унжу (100 саженей) и через Вятку (300 саженей).

Лишь только поезд прошел Петербургскую губернию, начались густые хвойные леса. Не доезжая Тихвина мы увидели у самого полотна железной дороги тетерку с выводком маленьких тетеревят, серых, точно мышки. Она даже не испугалась поезда и только с любопытством смотрела на него. В 6 часов вечера мы были уже в Тихвине На месте этого города, входившего в состав «Обонежской Пятины Господина Великого Новгорода», в 1383 году было чудесное явление иконы Божьей Матери. Проехали Череповец и в 2 часа ночи подошли к Вологде.

Основание этого города относится к 1147 году, где в это время был посад Воскресение. Вологда находится в пересечении Московско–Ярославско–Архангельской железной дороги. По своим размерам Вологодская губерния почти равна Швеции.

23 марта проехали Галич Костромской губернии и к 3 часам дня подкатили к Вятке. Город основан Новгородскими колонистами в 1174 году, под названием Хлынов. Имя Вятка он получил с 1781 года.

За время путешествия по Северной железной дороге мы с моим спутником сделали «расписание» нашей жизни на время «плавания» по «Океану земли». Вставать в 7 часов утра Приборка. К «подъему флага» (8 часов утра), поочередный выход в вагон–ресторан к чаю. Затем до 12 часов дня чтение разных книг. В12 часов дня опять поочередный выход к обеду, затем до 2–х отдых, далее опять чтение. В 6 часов вечера ужин, после которого я занимался разными делами, связанными с Флотилией Северного Океана, а мой спутник «подзубривал» морские науки, теорию которых он порядочно подзабыл, непрерывно плавая у берегов Анатолии на лихом 1–м дивизионе Черноморской минной бригады. В поезде была прекрасная ванна, и мы перед сном часто ею пользовались. «Руководствуясь указаниями лоции», как мы называли «Путеводитель по Великой Сибирской железной дороге», мы, опять‑таки поочередно, «съезжали на берег» на больших остановках, отдавая дань кулинарному искусству буфетчиков станций, изготовлявших замечательные местные блюда.

От Вятки началась Пермская железная дорога, идущая на протяжении 1035 верст через Пермь на Челябинск. От станции Кез (261 верста) железная дорога выходит из Вятской губернии и переходит в Пермскую, лежащую по обеим сторонам Уральского хребта. Длина этого хребта в пределах Пермской губернии 600 верст — Уральский хребет делит Пермскую губернию почти на две равные части — Европейскую и Азиатскую. В недрах Урала лежат богатые залежи золота, платины, серебра, никеля, меди, железа, свтща, каменного угля, соли и драгоценных камней. Из рек Пермской губернии Тобол и Печора принадлежат к бассейну Ледовитого Океана, а Кама — бассейну Каспийского моря.

Пермская губерния с XI века принадлежала «Господину Великому Новгороду», а с его падением (1471 г.) подчинилась власти Московских князей. Редкие по красоте места видит путешественник, едущий по этой дороге — то густые леса, то реки, то зеленые холмы, то отроги Урала.

24 марта в 4 часа утра мы оказались в Перми, живописно раскинутой на левом берегу Камы. На месте нынешнего города была раньше деревня Брюханово, принадлежавшая Строгановым.

Пермь — Кунгур — Екатеринбургская линия начинается близ моста через реку Каму. Около города Кунгур дорога переходит реку Ирень и вступает в узкую красивую долину реки Сылвы, с высокими, крутыми, покрытыми хвойным лесом берегами и отдельно возвышающимися скалами. Далее линия подымается по склону долины реки Сылвы, переходит водораздел ее излучины и, пройдя реку Барду, вступает в сплошные девственные еловые и пихтовые леса. Затем, поднявшись на Баскинский хребет, линия спускается в долину реки Дикой Утки и выходит на левый берег реки Чусовой, столь красочно описанный Аксаковым в его «Детстве Багрова внука».

Извиваясь по крутому косогору над рекой Чусовой, линия прорезывает нависшую над рекой скалу, затем пересекает Московский Тракт и подымается по Европейскому склону на перевал с отметкой 103,5 сажени. Здесь стоит на границе Европы и Азии разъезд «Вершина», откуда линия спускается по Азиатскому склону хребта и подходит к Екатеринбургу.

В 2 часа 45 минут наш поезд подошел к Екатеринбургу, расположенному на берегу реки Исеты (56°49' северной широты и 30°16' восточной долготы, от Пулково). Место столь ужасно трагическое ныне по зверскому убийству Государя и Его Семьи.

Линия Екатеринбург — Челябинск соединяет Пермскую железную дорогу с Великой Сибирской Магистралью. Она отличается извилистостью.

Мимо проносятся красивые пейзажи, последние остатки горных складок. Мелькают станции Уфалей, Кыштым (знаменитый своими заводами), и в 10 часов вечера 24 марта мы подкатываем к станции Челябинск.

В 11 часов вечера наш поезд, увеличенный московским составом, покинул Челябинск и вступил в безграничную ширь Западной Сибири.

 

Сибирь

Какое‑то особенное чувство охватило меня, когда роскошный, комфортабельный поезд мчал нас по равнинам Сибири!

Я действительно чувствовал себя точно среди океана. Только вместо волн бесконечно тянулись до горизонта, то волнистые степи, то заболоченные места, то серо–зеленые холмы.

Часто у самого полотна железной дороги, в подходивших к нему стоячих водах болот и озер, плавали дикие утки.

Все кругом казалось мощным, безграничным Сибирь занимает площадь в 12 000 000 квадратных верст, или 1 миллиард 285 миллионов десятин. Она в полтора раза больше всей Европы и равна половине Африки. При этом она представляет собою почти нетронутый девственный мир, который скрывает для будущих русских поколений неисчерпаемые богатства в виде золота, серебра, свинца, меди, железа, цинка, марганца, ртути, олова, никеля, сурьмы, серы, соли, каменного угля, нефти, графита, драгоценных камней, янтаря и мамонтовых костей. В ее суровых дремучих девственных лесах и по бескрайним тундрам и степям бродят в громадном количестве дикие звери: лоси, северные олени, косули, маралы, медведи, волки, лисицы, рыси, россомахи, белки.

В отношении животного царства необъятная лесная таежная зона Сибири переживает ныне давно прошедшие для Европы времена. Европа в таком состоянии животного царства находилась примерно 2000 лет тому назад, во времена Юлия Цезаря, а средняя Россия более 800 лет тому назад при Владимире Мономахе.

Кроме этих животных, более обычных, в Сибири и по ее окраинам водятся и другие редкие звери: соболь, единственный в мире по красоте шкурок, горностай, белый медведь, темно–бурая лисица, песец, красный и альпийский волк, алтайский или горный баран, сайга, антилопа, кулан, енотовидная собака, барс, тигр. В океанах, омывающих Сибирь, живут тюлени, моржи, сивучи, несколько пород китов, встречающийся только здесь (у Командорских островов) морской котик (otaria ursina) и бесчисленное количество разнообразной морской рыбы.

Богатство птичьего царства таково, что одна Томская губерния, наиболее исследованная, дает 324 вида птиц. Мощные реки Сибири и ее озера кишат рыбой, особенно много их из породы сигов, как‑то: нельма, омуль, максун. Затем красная рыба: калуга, осетр, стерлядь и кормилица всех прибрежных жителей да и населения внутренней Сибири — кета.

Прибавим к этому, что привольные степи Сибири, покрытые роскошной растительностью, дают возможность разводить здесь домашних животных в громадном количестве и в совершенно исключительных условиях.

Знаменитая сибирская тайга состоит преимущественно из хвойных деревьев, среди которых славится особенно кедр. В Уссурийском и Приморском крае растительность еще более богата и число пород деревьев в ней гораздо больше. Здесь, между прочим, встречается особое пробковое дерево и знаменитый целебный корень — «жень–шень» (Ропах ginseng Reg). Надо еще отметить, что Сибирский графит славится всемирной известностью и лишь по реке нижней Тунгузке залежи его определены в 10 миллионов пудов. В Тункинских горах Иркутской губернии залежи графита эксплуатировались коммерсантом Алибером для германской карандашной фабрики Фабер.

О древней истории Сибири имеются очень скудные сведения. Существует гипотеза, что родиной человечества служила Центральная Азия, где горные выси Памира, Гиндукуша и Тяныпаня разобщили те народы, которые отсюда разошлись на все 4 стороны света. На Восток — китайцы и монголо- татары. На Юг—индусы. На Запад — семито–иранцы и часть европейских народов. На Север — славяно–германцы. Ограниченность мест пригодных для заселения понуждало тех, кто шел к северу, садиться в долинах Алтайских и Саянских гор, создавая в некоторых местах, например на юге Енисейской губернии и в Семиречье, древние Курганные царства

По–видимому, некоторые арийские племена в отдельных пунктах осели и на Сибирских реках: Ангаре, Енисее, Оби, Томи, Чулыме, Иртыше, Туре, Тавде, Тоболе и Интиме.

Географ Древней Греции Геродот писал, что за каменными горами (Уральскими) живут Аргиппеи с плоскими широкими лицами и приплюснутыми носами; на Восток от них живут Исседоны, которые ведут непрерывную войну с мифическими грифами, которые стерегут золото в стране, где замерзает земля на 8 месяцев в году.

Столь же баснословные рассказы о Сибири ходили и по Древней Руси. В одном из древнейших новгородских сказаний: «о человецех незнаемых в восточной стране» и о «языцех иновидных», упоминается о 9 народностях, населявших тогда Сибирь:

1) Самоедь — молгонзеи, людоеды;

2) линная самоедь;

3) самоедь по пуп мохнатая по долу;

4) самоедь со ртом на темени;

5) самоедь умирающая (замерзающая) на зиму или на два месяца;

6) люди вверху Оби, живущие на земле;

7) безголовая самоедь — со ртом между плечами и с глазами в груди, стреляющая из железных трубок;

8) люди, ходящие под землею, около озера, на котором есть город, где происходит немой торг;

9) каменная самоедь, которая облежит около Югорские земли.

С глубоким интересом читая описания Сибири и ее красот, я невольно думал, почему мы так увлекаемся Южной Америкой, Центральной Африкой, Индостаном — когда у нас под боком в расстоянии всего двух дней железнодорожного пути от Петербурга лежит почти нетронутая девственная Сибирь — «Страна будущего», как называют ее иностранцы. Сколько таинственного, сколько интересного хранит она для пытливого ума человеческого!

А реки Сибири! Обь–Иртышский водный бассейн свыше 5000 верст длины. Енисей — 3760 верст, Лена — 4310 верст, Амур вместе с Аргунью и озером Далайнор — 4188 верст.

А поезд наш летел все дальше и дальше на Восток, забираясь в самую глубь «Океана земли».

25 марта в 5 часов 32 минуты дня мы были в Омске—столице Западной Сибири. Мысленно уносясь опять в историю нашей земли, приходит на память, как в 1580 году партия донских казаков и Поволжской вольницы, под командой атамана Ермака Тимофеевича, углубилась в безбрежные степи Западной Сибири, идя «без пути» на солнце.

В том же году Ермак стал станом на берегу реки Туры, а 26 октября 1581 года вступил в столицу Царства Сибирского — Искер или Сибирь на берегу реки Иртыш, подняв там русское знамя.

С этого момента Сибирь стала русской!

При розысках «новых землиц» казак Елисей Буза в 1673 году спустился вниз по Лене, до Ледовитого Океана и дошел до устья Яны. Его сподвижник казак Иван Постников дошел сухим путем до Индигирки. Казак Михаил Стадухин открыл Колыму, основав Нижне–Колымск.

В 1648 году казак Семен Дежнев переплыл Берингов пролив. Казак Москвитин по реке Алдану спустился в Охотское море, а Поярков, поднявшись по Алдану, перешел Становой хребет и по реке Зее вышел на Амур. В1650 году атаман Ерофей Хабаров с горстью казаков основал Албазин и покорил России весь Приамурский край, который по Нерчинскому договору 1680 года был отдан обратно Китаю.

Только 177 лет спустя, в 1857 году, граф Н. Н. Муравьев- Амурский завершил дело Ерофея Хабарова, и Приамурский край вместе с Уссурийским были присоединены к России.

25 марта в 9 часов вечера мы проехали 900 верст от Челябинска.

Остался позади Омск и река Иртыш, через которую перекинут мост длиною в 300 сажен. В 12 часов ночи проехали Каинск — небольшой городок, расположенный среди Бара- бинской степи при впадении реки Каинки в реку Обь.

26 марта в 8 часов утра, в расстоянии 1328 верст от Челябинска, наш поезд перешел по красивому мосту через главную реку Западной Сибири — Обь.

Эту реку татары называют «Омар», остяки «Аз», а самоеды «Куам», что значит душа. Река Обь образуется из слияния двух рек — Бии и Катуни. Река Бий (по–татарски князь) вытекает из живописного Алтайского озера Телецкое. Река Катунь (по-калмыцки—царица) берег свое начало на ледниках Алтайских гор. Длина Оби от соединения Бии с Катунью — 3200 верст.

После слияния с Иртышом Обь дробится на притоки, охватывая ими большой район. Обь очень богата рыбой, которая славится своим особо хорошим вкусом.

В 2 часа дня кончились бескрайние степи, окружающие нас, и со станции Тайга, от которой идет ветка к городу Томску, начались леса.

Когда едешь по Великой Сибирской дороге, то невольно чувствуешь всю огромность культурной работы, которая сделана русскими людьми. Мне лично пришлось проехать по линии «Canadian Pacific railway Со.» от Нью–Йорка до Ванкувера, но эта линия не производит такого грандиозного впечатления, как Великая Сибирская железная дорога. Мысль об ее постройке возникла в России еще в шестидесятых годах XIX столетия. В 1882 году тогдашний министр путей сообщения генерал–адъютант, адмирал Посьет впервые высказал решительное мнение за начало постройки этой дороги, и в первую голову линии Самара — Челябинск.

21 февраля 1891 года Государь Император Александр III утвердил положение об одновременной постройке железной дороги от Урала до Тихого Океана.

Высочайшим рескриптом от 17 марта 1891 года, на имя Наследника Цесаревича, ныне покойного Государя Императора Николая Александровича, ему поручалось совершить закладку Великого рельсового пути. 19 мая 1891 года покойный Государь Император Николай Александрович лично положил первый камень в городе Владивостоке, во главу Великого пути. Вслед за тем он лично наполнил тачку землею и эту тачку привез и высыпал на начальное место постройки; за ним потянулись длинной вереницей тачки рабочих, и грандиозное сооружение начало быстро углубляться в «Океан земли» одновременно от Тихого Океана и от Уральских гор. Строящаяся железная дорога была длиною 6669 верст и обошлась свыше 432 миллионов рублей. Построенная впоследствии Китайская Восточная железная дорога длиною 2377 верст обошлась более 258 миллионов рублей и явилась добавлением к этому громадному техническому сооружению.

27 марта в 3 часа ночи мы прибыли в Красноярску, отъехав 2046 верст от Челябинска Красноярск—красивый город, расположен на левом берегу реки Енисея, при впадении в него реки Качи. Река Енисей, вырываясь у Красноярска из горной теснины, имеет быстрое течение и разделяется перед городом на два протока красивыми островами.

Енисей — одна из величайших рек Сибири; образуется в Монголии из слияния двух рек Хакама и Бикема Войдя в пределы Сибири, река получает свое название от тунгузского слова «Ионеси», что значит «Большая вода». Прорвав Саянский хребет, Енисей до г. Минусинска сохраняет горный характер. В 12 верстах ниже Минусинска, слева в него впадает судоходный приток Абакан, а справа, несколько ниже, тоже судоходная река Туба Начиная от Красноярска, вниз по течению, ширина Енисея 1 верста и более. Длина реки 3100 верст. Во время весенних разливов уровень воды в реке подымается на 5 сажен. Морские суда со средней осадкой могут подыматься по Енисею до города Енисейска. Енисей изобилует рыбой, но вкус ее хуже обской.

Железнодорожный мост через Енисей — красивейший из всех на Сибирской дороге. Его длина 4341/3 сажени при шести пролетах. Мост спроектирован профессором Л. Д. Проскуряковым. Литое железо изготовлено Нижне–Тагильскими заводами наследников П. П. Демидова князя Сан–Донато.

Того же 27 марта в 2 часа 43 минуты проехали станцию Тайшет, и до Нижнеудинска (6 часов 36 минут) справа и слева виднелась густая тайга. В 5 часов 3 минуты утра проехали станцию «Половина» (2968 верст от Челябинска), и 23 марта в 8 часов утра наш поезд пришел в город Иркутск. Западная Сибирь — позади нас.

Перед Иркутском станция Ишюкснтьевская. Она названа в честь св. Иннокентия, Епископа Иркутского, столь чтимого в Сибири Чудотворца. Близ этой станции на левом берегу Ангары в 4 верстах ниже Иркутска расположен Вознесенский, святителя Иннокентия, общежительный монастырь, основанный в 1672 году.

Святитель Иннокентий (в миру Иоанн Кульчитский) родился в Малороссии. 5 марта 1691 года он был хиротонисан во Епископы Переяславские с назначением в Пекинскую духовную миссию. Хиротонию совершал митрополит Стефан Яворский с архиепископом Феодосием Яновским и Феофаном Прокоповичем Хиротония совершалась в присутствии Петра Великого. Святитель скончался 27 ноября 1731 года, пробыв иркутским Епископом менее 4 лет.

В Иркутске интересен также женский Знаменский монастырь, в котором была пострижена при Императрице Анне Иоанновне дочь казненного кабинет–министра Артемия Волынского, девица Анна.

Интересны в Иркутске Триумфальные ворота, воздвигнутые в память Айгунского договора 1858 года с надписью: «Дорога к Великому Океану».

 

Oт Иркутска до Владивостока

Со станции Иннокентьевской начинается Забайкальская железная дорога.

Вот открылась спокойная поверхность бирюзового озера Байкал.

Байкал одно из величайших озер земного шара. Местные русские жители называют его «Святым морем»; китайцы — «Пэ–хой» (северное море); монголы — «Далай–Нор» (священное море). Длина озера 600 верст, ширина до 85 верст. Высота Байкала над уровнем океана 1561 фут. Наибольшая измеренная глубина — 791 морская сажень . Красйвые Байкальские и Забайкальские горы, окружающие Байкал, придают ему величественный и живописный вид.

Вода Байкала чиста, прозрачна и очень приятна на вкус Климат Байкала суровый, лето короткое, ночи холодные. В южной части озера от мая до июля дуют NО ветры, имеющие местное название «Баргузин». С августа начинаются SW ветры — «Култук». Самые сильные NW ветры называются «Сорма».

Байкал изобилует рыбой, среди которой особенно многочисленны: омуль, байкальский сиг, хариус и таймень. Самой интересной рыбой Байкала, которая водится только в нем, является «голомянка» (Comephorus Baicalensis). Она водится на самых больших глубинах (свыше 300 саженей), где давление воды столь велико, что когда эту рыбу вытащат на поверхность, то тело ее разрывается. В водах Байкала водится четыре вида губок, красивого темно–изумрудного цвета. Интересен байкальский тюлень, которого буряты называют «хан–сеганум».

На зимнее время Байкал замерзает на четыре с половиной месяца.

Железная дорога идет по южную сторону Байкала, до станции Култук, на протяжении 81 версты, и только ради того, чтобы проехать по этому участку, носящему название Круто–Байкальской железной дороги, стоит совершить это громадное путешествие. Здесь непрерывно мелькают, как в кинематографической ленте, такие красивые пейзажи, какие редко можно встретить на земле. Железная дорога змейкой вьется по утесистым берегам Байкала, то входя в темные туннели, то лепясь но страшным откосам прибрежных скал. Здесь 39 туннелей, постройка которых стоила более 10 миллионов рублей. Отойдя от Байкала, поезд понесся среди лесов и гор Забайкалья, и в 8 часов вечера того же 28 марта мы были уже в Верхнеудинске, на расстоянии 450 верст от Иркутска.

29 марта, пролетев станции Чита и Карымскую, поезд примчал нас на станцию Маньчжурия Китайской Восточной железной дороги в 9 часов вечера и в расстоянии 1424 верст от Иркутска.

Со станции Маньчжурия поезд вышел в 10 часов 5 минут вечера по Петербургскому времени или в 4 часа 30 минут утра по Харбинскому времени. Разница между Харбинским и С.–Петербургским временем 6 часов 25 минут, т. е. более четверти суток. Вот какова величина России по долготе. В 6 часов утра поезд забрался на самую высоту Хинганского хребта и пролетел знаменитый разъезд № 26, называемый «Петля», где поезд, войдя в туннель, делает полный круг и вылетает чуть ниже того места, куда он вошел.

Проехали ряд станций с нерусскими названиями Бухэду, Чжалантунь, Ламацзянцзи, и в 5 часов 40 минут по C.–Петербургскому или в 12 часов 5 минут ночи местного времени, раздался голос кондуктора: «Станция Харбин, поезд стоит 35 минут».

Мы с моим спутником даже и не поинтересовались этой станцией и мирно легли спать.

30 марта в 8 часов 50 минут утра через станцию Пограничная мы вновь въехали в Россию. Опять русские названия, Гродеково, Хорватово, Никольск–Уссурийский. Мы едем по Уссурийской железной дороге.

В 1 часов 38 минут по C–Петербургскому времени, мы подъехали к станции Угольной (в 29 верстах от Владивостока и в 1575 верстах от станции Маньчжурия).

Необъятной пеленою Развернулось предо мною, Друг мой старый — море.

Перед нами открылась синяя гладь Тихого Океана Промелькнули станции Океанская, Первая Речка, и в 2 часа 50 минут дня по С. — Петербургскому времени 30 марта 1916 года наш поезд, пробыв 8 дней в пути, плавно подкатил к вокзалу Владивостока.

«Океан Земли» остался позади. Теперь скорее в порт, на отряд, а там дальнее плавание по Великому Океану.

 

ТИХИЙ ОКЕАН

 

Отдельный отряд судов особого назначения

Расторопный писарь из штаба Отряда с тремя матросами поджидал меня на вокзале. Быстро вытащены вещи, взят багаж, и автомобиль помчал нас по Светланской улице . Как далеки мы от Петербурга и в то же время как тесно мы с ним связаны землею. Ведь Владивосток та же Россия, просто один из ее провинциальных городов. Если взять, например, английский Гонконг, ровесник Владивостока, то это английская колония, и притом дальняя. Там кучка англичан, оторванная от метрополии, затерялась среди сотен тысяч туземцев—здесь бородатые русские мужики—переселенцы и старожилы, матросы и солдаты—живут вперемешку с китайцами, которые сами как бы пришельцы в русской стране. В этом и заключается громадная разница между английскими колониями и нашими окраинами.

Есть и преимущества, есть и недостатки окраин перед колониями.

Англия питается за счет своих колоний, наши окраины питаются за счет России. Колония чрезвычайно быстро развивается материально, ее технический скелет вырастает в одно–два десятилетия. Окраина, как отдаленный орган огромного тела, гораздо медленнее получает по кровеносному сосуду—железной дороге—живительные соки современной культуры.

Все англичане в своих колониях являются привилегированным классом по отношению к туземцам.

Мы, русские, в своих окраинах были такими же подданными нашего Государя, как и инородцы.

Окраины крепче привязаны к России, чем колонии к Англии.

Одним из тяжелых условий того, что у нас были окраины, а не колонии — была невозможность иметь единый флот:

наши моря были разделены «Океаном Земли». Нам надо было иметь три флота: Балтийский, Черноморский и Тихого океана. Назревала острая необходимость иметь флот и в Северном Ледовитом океане. Это распыляло наши силы. Англия могла иметь единый флот, который господствовал на всех морях, омывавших ее колонии.

Автомобиль быстро примчал нас в порт, где у пристани жала, паровой катер с «Пересвета». Здесь мы расстались с моим спутником, который на «юли–юли» отправился на «Чесму».

Оставляя за собой полоску белой пены, мой катер бежал по красивому «Золотому Рогу» к стоящему на рейде отряду.

Вот трехтрубный «Пересвет». У него на фор–брам стеньге поднят контр–адмиральский флаг — Андреевский флаг с красной полоской внизу. Вот «Чесма», между двумя трубами которой видна тонкая труба для выпуска отработанного пара. Вот красивый «Варяг», над которым возвышаются легкие надстройки и четыре трубы. Как они хороши, эти корабли, на синей поверхности залива, окрашенные в серо–серебристый цвет. Какой чудный поход нам предстоит на них!

Как интересно мне это дальнее плавание. В первый раз за мою службу мне придется идти не на строевой, а на штабной должности, оставляющей так много свободного времени для интересной научной работы.

Только бы скорее были готовы корабли! Только бы скорее уходить!

Вот и «Пересвет». Я на палубе. Какой красивый корабль!

«Здравствуйте, здравствуй» — со всех сторон ко мне тянутся руки для рукопожатий. Объятия. Поцелуи. Кругом бодрые, энергичные, милые и дорогие мне лица старых со- плавателей и друзей.

«Ну, бегите скорее к адмиралу», — расцеловавшись со мной, говорит флаг–капитан .

Я вхожу в адмиральское помещение. Сколько здесь света и воздуха по сравнению с новыми кораблями.

Адмирал поднялся из глубокого кожаного кресла В руке его пачка свежеотпечатанных листочков, — конечно, сообщения Ставки Верховного главнокомандующего.

«Вашему Превосходительству является помощник флаг- капитана по оперативной части…» — начал я установленную фразу, но адмирал не дал мне докончить. Крепко поцеловав и обняв меня, он усадил меня рядом с собой в кресло и с живым интересом начал расспрашивать обо всем, что мне поручено было доложить ему.

Начальник Отряда, молодой контр–адмирал A. M. Бестужев-Рюмин был из славной школы адмирала Н. О. Эссена Лихой командир миноносца, он во время войны получил в командование только что вступивший в строй линейный корабль дредноут «Севастополь». Когда обстоятельства военного времени настоятельно потребовали сформировать Флотилию Северного Ледовитого океана, его предназначили на этот ответственный пост. Ему надлежало привести Отряд из Владивостока на Мурман. Командирами судов Отряда были прекрасные боевые офицеры: капитан 1–го ранга Заботкин («Пересвет»), капитан 1–го ранга В. Н. Черкасов («Чесма»), гвардейского экипажа капитан 1–го ранга Ден («Варяг») и капитан 1–го ранга Кетлинский («Аскольд»).

Так как Отряд должен был составить ядро Флотилии Северного Ледовитого океана, то он взял себе штаб размером по расчету на флотилию. У нас был флаг–капитан, два его помощника (по оперативной и по распорядительной части), флагманские: штурманский, артиллерийский и минный офицеры (частью из старших судовых специалистов), флагманский инженер–механик, флагманский врач, флагманский обер–аудитор и иеромонах — флагманский благочинный. Кроме того, два флаг–офицера Для Отряда штаб был, конечно, велик, но адмирал предполагал сделать переход на Мурман возможно скорее и на походе разработать детальнейшим образом все оперативные, строевые и технические инструкции для Флотилии Северного Ледовитого океана. В состав ее, по приходе на Мурман, должны были войти:

1) Отдельный британский отряд английского контр–адмирала Кэмпа, в составе линейного корабля «Альбемарль», крейсера «Ифиджинайя», отделения тральщиков и нескольких противолодочных судов.

2) Наша дивизия траления Белого моря из 48 тральщиков.

3) Отряд противолодочных посыльных судов.

4) Дивизион эскадренных миноносцев.

5) Отряд ледоколов.

6) Полудивизион подводных лодок.

7) Служба связи.

8) Береговая оборона оперативной базы Йокоганского рейда, Кольского залива и устья реки Северной Двины и

9) Авиация.

Если бы все предположения адмирала сбылись, то на походе штабу было бы по горло работы.

«Организация —мать победы». Этот принцип неуклонно проводился нашим Морским генеральным штабом, и плоды его мы ясно видели в минувшую войну.

Эскадренные миноносцы: «Лейтенант Сергеев», «Капитан Юрасовский», «Бесшумный», «Беспощадный», «Властный» и «Грозовой» (350 тони, 26 узлов, 2—75 мм, 6 пулеметов и 2—3 надводных минных аппарата) уже вышли из Владивостока и находились в пути на Мурман.

Их плавание, учитывая их небольшую величину, предполагалось более долгое и с большим числом остановок в пути.

Состояние, в котором японцы сдали нам «Пересвет», «Чесму» и «Варяга», было столь запущено, что выходить немедленно в дальнее плавание нечего было и думать. Детальный осмотр судов показал, что масса приборов и вспомогательных механизмов испорчено и проржавлено и только снаружи чисто закрашено японцами. 12'' пушки «Чесмы» могли делать только 1 выстрел в 4 минуты, а 10'' «Пересвета» —1 выстрел в 2 минуты.

Для современной стрельбы это было совершенно недостаточно. Приходилось переделывать своими средствами .

Жилые помещения на всех трех кораблях были сделаны на японский рост, и наша команда, особенно гиганты гвардейского экипажа «Варяга», совершенно не могли поместиться в них. Бань для команды тоже не оказалось, а вместо них на всех трех кораблях было много грязных крошечных японских ванн, для нас совершенно непригодных.

Надо было заменять во многих местах электрическую проводку. Пришлось озаботиться улучшением вентиляции погребов и принять особые предосторожности для хранения японского нитроглицеринного пороха, который, в отличие от нашего, разлагается не только при высокой температуре, но и при низкой.

Наконец, японцы оставили на судах только старые бронебойные снаряды, снаряженные черным порохом.

Поэтому в первую голову адмирал решил привести корабли в порядок средствами Владивостокскою порта, а за это время выписать из Петербурга полный комплект боевых припасов для 12'', 10'', 6'' орудий, а для 6'' и 75 мм выписать, кроме того, запас ныряющих снарядов, изобретенных в нашем флоте для борьбы с подводными лодками .

Но на это требовалось время и время большое; мы к июлю 1916 года должны были быть уже на Мурмане, а между тем задержка во Владивостоке отнимала всякую надежду на это .

Дух личного состава начал падать. Сознание, что там, в Черном и Балтийском морях и на фронтах, идет борьба, в то время как мы тут, во Владивостоке, заняты безнадежной работой на старых непригодных к бою кораблях, приводило офицеров и команду в отчаяние. Непонимание личным составом задач, возложенных на Флотилию Северного Ледовитого океана, незнание им всех бывших предположений и причины, почему корабли были куплены именно у Японии, вызывало глухой ропот.

Обвиняли, как всегда и во всем, штаб, и в первую голову его оперативную часть. Плавание Отряда на Мурман стало казаться никому не нужным пикником, преступным во время войны.

Сравнивая эти настроения наших офицеров и команд с таковыми же французов и англичан, с которыми мне пришлось много плавать, становится теперь ясным, как сильно мы, русские, отличаемся характером от европейцев. Мы

легко воодушевляемся, горячо беремся за дело, но также быстро охладеваем и легко теряем голову при неудаче. Наше стремление всегда критиковать других приводит к разброду действий, и сколько несчастья приносили нам эти наши отрицательные черты.

Однако, несмотря на все, непрерывный треск пневматических зубил, грохот молотков массы рабочих на судах Отряда показывали, что дело подготовки его к походу двигается вперед.

Совместными усилиями офицеров и команд, полным напряжением всех мастерских Владивостокского порта удалось приготовить к дальнему походу машины и котлы, произвести нужные переделки по части артиллерии, насколько возможно оборудовать по современному боевые рубки и переделать жилые помещения для команд.

Так как боевой запас и кое–какие механизмы еще не прибыли из Петербурга, то адмирал решил закупить в Японии целый ряд недостающих мелочей. По одной только артиллерийской части требовалось: 3 амперметра, 6 мегеров, (для испытания изоляции), 3 батареи элементов, 3 ламповых реостата, 150 огнетушителей, 150 аккумуляторных фонарей, запасного провода, слесарный инструмент, ударный и гальванические трубки Для закупки всего этого материала была назначена комиссия под председательством командира «Варяга», в состав которой вошли: помощник флаг–капитана по строевой и распорядительной частям старший лейтенант барон Клодт фон Юргенсбург, ревизор «Варяга», старший минный офицер «Пересвета», инженер из порта, один чиновник порта и я.

Заказали места на отходящем в Цуругу японском пароходе «Хозан–мару».

На «Пересвете» в адмиральском помещении было собрано совещание всех специалистов со всех трех кораблей, чтобы еще раз проверить списки всего того, что нужно закупить в Японии.

Накануне отхода «Хозан–мару» в Цуругу команда «Вярага» и «Чесмы», гулявшая на берегу, принесла на корабли и передала офицерам несколько пачек прокламаций, отпечатанных от имени партии социал–демократов — большевиков с пораженческими призывами:

«Поражение Царской России есть победа революции», «Долой войну», «Долой Царских офицеров–опричников», «Да здравствует социализм» и т. д.

Это были первые цветочки «великой и бескровной» — ягодки ее наш несчастный народ видит теперь.

На вопрос, кто им дал эти прокламации, матросы угрюмо ответили: «Какие то вольные жидочки».

Когда об этом случае было заявлено коменданту крепости, последний пожал плечами и сказал, что уж несколько месяцев, как казармы и рабочие районы Владивостока забрасываются массой подобных летучек, но что место, где они печатаются, так пока и не найдено, а ловить «вольных», которые их разбрасывают, — это значит прибегнуть к слишком жестоким мерам — ибо крепость на военном положении и все подобные дела должны разбираться военными судами .

Невольно мысль моя переносится к нынешнему времени, и хочется спросить: «Что было бы, если бы сегодня во Владивостоке кто‑нибудь стал разбрасывать прокламации? Как бы на это реагировало ГПУ?

Почему при «кровавом царизме» комендант крепости не решался арестовывать людей, подрывающих власть, боясь подвести их под военный суд, который мог бы приговорить их к смертной казни?

Почему в нынешнем СССР, где «отменена» смертная казнь, тысячи невинных людей подвергаются «высшей мере наказания», заключающейся в насильственном отделении души от тела, и притом способами, которые у всех цивилизованных народов считаются варварскими?»

Но, мои дорогие читатели, я боюсь вам наскучить своими вопросами, тем более что вряд ли кто‑нибудь может на них ответить в наше страшное время.

«Хозан–мару», дав три гудка, отвалил от стенки.

Наша комиссия, стоя на верхней палубе, любовалась роскошной панорамой Золотого Рога.

Среди публики мы заметили человека в сером костюме, с золотисто–рыжими кудрями.

«Или художник, или поэт?» Это оказался поэт Бальмонт.

Скоро все с ним познакомились. Пока мы разговаривали, любуясь закатом, произошел случай довольно редкий в море: на плечо одному из нас села синичка и начала чистить носик

об его щеку.

«Какой вы счастливый, лейтенант, — воскликнул Бальмонт. — Это редкое счастье».

Испуганная птичка вспорхнула, трепетно запорхала вокруг парохода и села где‑то на мачте.

Соленый ветерок дул навстречу пароходу. Кровавокрасный диск солнца медленно катился к горизонту; окрашивая розоватыми тонами полосу белой пены, оставляемой за кормой… Бальмонт писал что‑то карандашом в своей записной книжке. После долгих уговоров он показал нам начало своего нового стихотворения:

Япония, Ниппон, Нихон. Основа солнца, корень света, Прими от русского поэта Его струны певучий звон…

Горькая мысль мелькнула в моей голове — прокламации владивостокских пораженцев несомненное варварство, Бальмонт — явление русской культуры; почему же это не русское варварство называется прогрессом, вызываемая им революция — желанной, а русская культура так бессильна, что не может с этим бороться? Почему?

Но довольно вопросов. Русская культура ныне раздавлена тяжелым сапогом нерусского социализма...

А тогда на «Хозан–мару» зажглись огни. Солнце спустилось за горизонт. Море почернело. На небе бесчисленными алмазами засверкали звезды.

Спустилась ночь. Пассажиры разошлись по своим каютам и мирно заснули там крепким сном, каким можно спать только в море, вдыхая воздух, наполненный кислородом и ароматом морских испарений.

 

В Японию и обратно

Яркое солнце заливало своими жгучими лучами море и берега, когда «Хозан–мару» входил в Цуругу.

В то, хоть и не столь отдаленное от нас, время мы, русские, могли путешествовать по всему миру так же легко и с теми же удобствами, как и люди всех остальных цивилизованных наций. В частности, нам лично, как только японцы узнали, что на «Хозан–мару» находится «Русская миссия», была оказана особая любезность. Маленькие, желтые, подвижные, как ртуть, люди забрали наш багаж. На набережной оказался прекрасный лимузин— и вот мы на вокзале. Билеты куплены, и чистенький, кажущийся игрушечным после наших больших вагонов скорый поезд помчал нас, то ныряя в туннели, то вылетая на волю, по направлению к столице Японии — Токио.

На меня пахнуло грезами и мечтами далекого детства. Будто какая‑то фея коснулась своей палочкой моих глаз и перенесла меня из мира реального в мир сказки.

Все кругом казалось уменьшившимся в размерах; точно мы попали в страну лилипутов. В открытые окна вагона виднелись красивые, яркие пейзажи, точно набросанные тонкой кистью — акварельные рисунки: мягкие складки местности, отсутствие диких скал и обрывов. Все угловатости, все резкости, обычно наблюдаемые в природе, все здесь было сглажено. Если за окном виднелись поля, то они были меленькие, четырехугольной формы, где, кажется, и повернуться невозможно, но между тем они были обработаны буквально человеческими руками. Невольно напрашивалось сравнение с нашими типичными русскими жалобами, что у нас «негде куренка выпустить». Один вид этих японских полей даже профану показывал, насколько выше культура обработки земли японского крестьянина, чем нашего.

Если перед глазами проносились селенья, то они состояли из крошечных, точно картонных, домиков, в которых вместо стекол в окнах была провощенная бумага, а стены могли раздвигаться, как ширмы. Бели виднелись, сравнительно редко, незаселенные места, то свободная природа здесь поражала нас своею миниатюрностью. Для нашего глаза—их клены, камелии, каштаны, савара (род кипариса), лавровые деревья — казались маленькими, и только задумчивые, таинственные криптомерии, обычно растущие около храмов, выделялись своим большим ростом. Но что особенно поражало—это цветы и дети. Недаром Японию называют страной детей и цветов.

Цветы виднелись везде близ жилища человека. Яркие, они были изумительно красивы: пионы, ирисы, глицинии, лилии, лотосы и хризантемы.

А дети!

Как они были приветливы, как доверчиво бросались даже к нам, иностранцам. По воспитанию детей было видно, как высока культура широких масс населения.

На одной из станций нам попался поезд с учениками и ученицами народных школ Вокзал был наполнен точно щебетаньем птичек. Мальчики в пестро–сереньких кимоно с круглыми, бритыми головенками, девочки, как бабочки, с яркими бантами. Учителя и учительницы, воспитатели и воспитательницы в национальных костюмах со спокойными, строгими лицами.

Ни одного грубого окрика, ни драки, ни ссор.

Особенно врезалось мне в память, как при этой встрече один из ехавших в нашем поезде русских, с густой шевелюрой волос и в синих очках — тип Чеховского интеллигента, взяв горсть цветов, с аффектированной сладенькой улыбочкой поднес их прыгающим на перроне детишкам. Те, как стая воробьев, с шумом и писком окружили его и расхватали цветы.

В этот момент я поймал взгляд стоящего в стороне японца–воспитателя. На лице его была точно маска. Голова гордо поднята. Но в глазах его мелькнуло такое презрение, на губах заиграла такая улыбка, что краска стыда бросилась мне

в лицо. Невольно, в воображении моем, встал образ русского народного учителя — неопрятного, вихрастого, принадлежащего к «передовой революционной демократии» — классический тип русского социалиста–революционера. Каким он мне показался в эту минуту варваром, несмотря на свои якобы передовые идеи, по сравнению с этим японским народным учителем! Как ясно мне стало, что какой бы режим в России ни был, эта варварская полуинтеллигенция не способна поднять народ до уровня современной культуры.

Теперь, когда опыты всех режимов проделаны над нашей несчастной Родиной, когда наш народ в своем культурном развитии отброшен на уровень негров, когда отпечатком этой работы нашей полуинтеллигенции осталось только подлейшее слово «извиняюсь» — так или иначе, вопрос о народном воспитании и образовании для нас явится главнейшим. Мне верится, что тип будущего народного учителя и воспитателя будет действительно достойным России. Мне верится, что мы поймем наконец, что народный учитель и воспитатель есть основа национального развития и культуры нашей Родины.

Я отвлекся в сторону, но невольно, ибо нахлынувшие воспоминания слишком ярко восстановили передо мною эту картину, слишком больно отозвались в сердце. У меня лично нет никакой злобы к этой нашей полуинтеллигенции. Я знаю, что она такой же продукт нашей истории, как и все мы. Я знаю, сколько было истинных подвижников и тружеников среди наших народных учителей. Но мне хотелось бы напомнить русским людям, что нам надо наконец понять, что воспитание и культурность должны быть выше всяких идей, взглядов и партий. Только добившись этого, мы сможем себя уважать, и нас будут уважать.

Я уверен, что в будущей России никогда не сможет повториться тот позор, который был во время Русско–японской войны, — когда группа русского революционного студенчества послала японскому императору телеграмму с поздравлением по случаю Цусимского боя. Сколько презрения было в ответе японского Микадо, приказавшего его передать, кажется, через британское Министерство иностранных дел. Этот ответ гласил, что Микадо благодарит за внимание и гордится, что среди Японцев не нашлось бы ни одного подобного тем, кто подписал полученную им телеграмму. Такое же презрение я прочел в глазах японца учителя—вот почему оно мне было тогда так больно.

Наш поезд подошел к равнине Канто, где расположены города Иокогама и Токио. Близ станции Мианошита, слева мелькнула в красивом горном пейзаже знаменитая гора Фудзияма (12 387 футов над уровнем моря).

Прямо с вокзала в Токио мы переехали в «Империал» — отель, где каждый снял по комнатке с полным пансионом Здесь началась для нас кипучая деятельность. Прежде всего мы направились к нашему военно–морскому агенту капитану 1–го ранга А. Н. Воскресенскому .

Я не могу не сказать несколько слов об этом, ныне покойном, выдающемся офицере нашего флота. Он был морским агентом в Японии уже много лет. Владея в совершенстве французским и английским языками, он изучил японский язык так, как редко это мог бы сделать кто‑нибудь из европейцев. Совершенствование в японском языке ему облегчило и то, что он был женат на японке. Перу покойного А. Н. Воскресенского принадлежит, ставший классическим, перевод многотомного описания войны на море 1904—1905 годов, составленного японским Морским генеральным штабом .

С помощью А. Н. Воскресенского мы быстро выяснили, у каких фирм, что именно и по каким примерно ценам можно купить то, что нам нужно.

Затем состоялся наш прием в Российском Императорском посольстве, где нам был предложен завтрак и где за временным отъездом посла нас приветствовал советник посольства. Далее пришлось побывать в японском Морском генеральном штабе, где мы выяснили целый ряд вопросов относительно судов нашего Отряда.

В следующие дни в нашем отеле начали появляться представители разных фирм по нужным нам предметам.

Очень много времени уходило на переводы наших списков и на объяснения разных деталей. Наконец, выяснилось, что все, что нам нужно, имеется, и, благодаря конкуренции, по достаточно низким ценам. Всего мы заказали разных материалов и предметов примерно на сумму в 150 000 йен.

Среди суматохи этих дней в нашем отеле появился молодой, веселый, жизнерадостный японец с массою прелестных черепаховых изделий. Он нас приветствовал точно родных, с выражением знаков величайшего почтения. Он прибыл из Нагасаки и оказался сынок Изаки, известного во флоте «черепахи–человека», как прозвали его отца на нашей Тихоокеанской эскадре в былое время. Его отцу принадлежала знаменитая фраза, определяющая в понятии японцев характер нас, русских.

Изаки–отец был маленьким торговцем черепаховых вещей в Нагасаки, и когда туда приходила русская эскадра, он появлялся на кораблях, предлагая свои изделия. Как и другие торговцы, он развертывал где‑нибудь на левом шкафуте маленький коврик, раскладывал на нем свои товары и терпеливо объяснял ломаным русским языком каждому подходившему матросу качество, пользу и дешевизну своих черепаховых вещей. Этого «черепаху–человека» знала и любила вся наша эскадра. Однажды на одном из кораблей, где производил свой торг Изаки–отец, поднялся какой‑то «аврал», не то тревога, не то прибытие начальника эскадры, не знаю, но только старший офицер приказал всех торговцев убрать со шкафута и отправить на берег. Изаки–отец замешкался, и шканечный унтер–офицер начал его торопить: «Ну, собирайся скорей, вались к трапу, отваливай! Скорей!»

Изаки, торопясь, раздраженный тем, что не удалось продать свой товар, бросился к трапу и вдруг на верхней площадке разразился тирадой, вызвавшей общий хохот:

«Русска всегда так. Ничего! Ничего! Параздник! Параздник! А потом сакарей! Сакарей! Сакарей!»

Появление у нас в отеле Изаки–сына напомнило мне этот забавный рассказ. Торговля Изаки–отца на нашей эскадре оказалась прибыльной, и его сын в Нагасаки получил в наследство большой магазин черепаховых изделий. Узнав из газет о нашем приезде, он примчался в Токио, и как мы ни отбивались, принудил каждого из нас купить по черепаховой вещице.

Наконец, наши переговоры с Мицубиши, Окура и другими фирмами выяснили, что все нами заказанное может быть доставлено для осмотра нашей комиссией не ранее, как через две недели, после чего все принятое нами будет отправлено во Владивосток.

В течение этих недель нашей комиссии волей–неволей приходилось бездействовать. Наш председатель решил, что лучше всего использовать свободные дни на ознакомление с Японией. И вот мы, не разделяясь, систематически стали приводить это в исполнение.

Мы начали жить точно среди волшебного калейдоскопа: задумчивые аллеи в парках Токио… Знаменитые вишневые деревья, лотосы на каналах… Полные глубокого мистицизма буддийские храмы… Поразительные своей красотой и своеобразием храмы культа «Шинто». Японский национальный театр «Кабукиза». Пляски и пение гейш в японских ресторанах… Меланхолические звуки «самсинов» и «кото» — все это погрузило нас в атмосферу видений, настроений и звуков, которые можно пережить, слушая оперу «Мадам Бетерфлей» или читая полную соблазнительной прелести, книгу Пьера Лоти. Охваченные этими чарами, мы выехали в экскурсию в Камакуру.

Здесь — опять та же непередаваемая прелесть японских пейзажей, на фоне которых повсюду находишь произведения искусства этого удивительного по своеобразию и тонкости вкуса народа.

Лично меня особенно поразило в Камакуре, чудной лунной ночью, созерцание статуи «Дайбудцу» (высотою 56 футов) из позеленевшей от времени бронзы. Игра света и теней в эту ночь создали впечатление, будто веки великого мыслителя Востока вот–вот приподнимутся и он взглянет на нас.

Замершая улыбка на его бронзовых сжатых устах, казалось, сейчас оживет.

Смотря на эту статую, произведение и отражение духа совсем чуждых Европе народов, невольно испытываешь удивление и восторг, перед красотою и разнообразием Божьего творения.

Затем опять новая волшебная картина… Мы в Мианошите… Это курорт близ горного озера Хаконэ. Чистенький японский отель. Повсюду проведена холодная и горячая вода, последняя непосредственно из горячих источников.

Кругом рощи криптомерий, в которых при закате солнца, точно сотни серебряных колокольчиков, звенят «хигураси» .

На дворе отеля в искусственном озерке, куда журча и прыгая по скалам, низвергается с высоты ручеек, плавают золотые и серебряные карпы. Они так привыкли к людям, что когда вы подходите к берегу, они толпой плывут к вам,

высовывая с нетерпением свои головки в ожидании, что вы бросите им хлеб.

Когда ночь спускается над этим горным курортом, в окружающей темноте начинаются шорох и треск различных насекомых, на фоне которых, точно мелодичные звуки стальной струны, слышно пение «сузи–муси» .

Вот по аллее, вьющейся среди высоких криптомерий, показались две изящные фигурки; у них в руках круглые бумажные фонарики: это две японки, идущие в расположенную ниже отеля деревушку. Оттуда доносятся к нам тихие звуки «самсина». Кругом ночь, с ее таинственными звуками с говором ручейков… Теплая чудная ночь.

Невозможно заставить себя вернуться в комнату. Вот взошла луна. С неба полились серебристые струи нежного света, и окружающая наш отель ночная тьма, точно занавес темного газа, при перемене декорации исчезла, а перед глазами развернулась роскошная панорама гор, озаренных лунным светом

В мягком, удобном автомобиле прибыли мы на другой день на берег озера Хаконе, в котором, как в зеркале, отражались вершины окружающих его гор.

По извилистой горной дороге с рискованными поворотами автомобиль доставил нас опять в отель, затем на станцию железной дороги, и мы выехали в Киото.

Здесь опять бесконечные осмотры.

Удивительной красоты храмы, в которых так много золота и чудного цветного лака.

Непередаваемое ощущение испытали мы, вступив в так называемый «поющий храм». Когда идешь по галерее, окружающей его, то все кругом наполняется музыкальными звуками, которые издает пол этого удивительного храма.

Последнее сильное ощущение в Киото было плавание на плоскодонной лодке через каскады и пороги реки.

Мы снова в Токио. Закупленные материалы осмотрены, приняты, запакованы в ящики и отправлены во Владивосток.

Мы проехали с прощальным визитом к Архиепископу Японскому, Высокопреосвященному Сергию .

Удивительное впечатление производит православная миссия в Токио. Какая громадная, незаметная культурная работа была сделана ею. Красивый собор на высоком холме Цуруга–дай в квартале Кандаку. Кругом все домики и лавочки населены православными японцами. У всех детишек на шейках маленькие серебряные крестики.

Как только ударит большой колокол в соборе, призывая к молитве, вы видите, как глаза всех обращаются к кресту, сияющему на золоченом куполе собора, и люди осеняют себя крестным знамением

Внутри собор совсем русский. Иконы написаны русскими художниками. Прекрасно поют два хора: мужской семинарии на правом клиросе, женской Ольгинской православной гимназии на левом Богослужение на японском языке. Священники — японцы, получившие богословское образование в России.

Простившись с Владыкой, мы выехали обратно в Цуругу. Там мы поместились на пароходе Добровольного флота «Симбирск», капитан которого, уроженец Финляндии, приветствовал нас хорошим русским завтраком.

В море ночью «Симбирск» поймал радиотелеграмму «Пересвета». Атмосферные разряды помешали восстановить полный текст, однако из обрывков его было ясно, что «Пересвет» нуждается в помощи и вызывает к себе «Чесму».

В тяжком ожидании прошла для нас эта ночь. Утром, придя во Владивосток, мы узнали, что «Пересвет» ходил на уничтожение девиации компасов. Внезапно спустился густой туман, и «Пересвет», надеясь малым ходом благополучно вернуться, выскочил на камни у мыса Ирода в бухте Патрокл. Это было для нас страшным ударом. Лучший корабль отряда выбыл из строя. Очевидно, придется менять все наши расчеты.

Моя прекрасная каюта на «Пересвете» в два иллюминатора, только что приготовленная для дальнего плавания, свежеокрашенная в светло–фисташковый цвет, которую я успел полюбить, не будет моей келией, где я мечтал отдаться научной работе по подготовке оперативной части Флотилии Северного Ледовитого океана

Сердце мучительно болело за бедного адмирала, за командира «Пересвета» и за весь его личный состав.

От меня судьбою еще было скрыто, что «Пересвет» погибнет на германской мине близ Порт–Саида 4 января 1917 года, догоняя Отряд.

Не знал я и того, что, прощаясь во Владивостоке, с командиром «Симбирска» в июне 1916 года, мне придется встретиться с ним в 1920 году в Белграде в Югославии, где он окажется финляндским консулом…

Тогда же, на портовом буксире, охваченный мрачными мыслями, я шел на бедный «Пересвет», стремясь скорее узнать, что решил адмирал.

 

Владивосток — Гонконг

Грустная встреча на бедном «Пересвете». Адмирал за эти дни осунулся, похудел. Печально смотрят глаза офицеров и команды несчастного корабля. В них видны страдание и стыд за свой корабль и тоска, что, по–видимому, не придется им идти вместе с «Чесмой» и «Варягом».

Обследование условий аварии «Пересвета» показало, что фактически никто не был виноват в ней. Разве лишь, что командир не отдал немедленно якоря, как только нашел туман. Но он находился в этот момент как раз на фарватере для входа на рейд, и стань он на якорь в проходе, он мог бы рисковать тем, что любой корабль, входящий на рейд, был бы опасен для него возможностью столкновения.

С другой стороны, оказалось, что после пробы машин и котлов еще не уничтоженная девиация именно на этом курсе была столь велика, что корабль прямо вышел к бухте Патрокл.

Так или иначе, съемка «Пересвета» с камней оказалась очень трудной. Корабль плотно засел носовой частью на каменной гряде. Ни буксиры, ни даже попытки «Чесмы» сорвать его успеха не имели, равно как и размывка винтами «Чесмы» дна около «Пересвета».

Пришлось начать снимать грузы. Работая день и ночь, выгрузили уголь, освободили патронные, бомбовые и пороховые погреба. Наконец начали своими средствами снимать носовую 10–дюймовую башню. Эта работа заняла массу времени. Люди надрывались, чтобы скорее исполнить ее. Но, видимо, Господу Богу было угодно испытать до конца их терпение. Даже съемка носовой башни и всех якорей не помогла — «Пересвет» по–прежнему прочло сидел на гряде.

Тогда вызвали из Японии спасательную партию и поручили ей работы по съемке корабля.

Адмирал решил, что пойдет с «Чесмой» и «Варягом», а лишних чинов штаба отправит на Мурман для производства там всех нужных работ.

Только что это решение было принято и собирались телеграфировать об этом морскому министру, как от последнего пришла телеграмма с предписанием немедленно отправить весь Штаб в Петроград для дальнейшего назначения на Мурман, оставив у себя лишь одного флаг–офицера; поручить «Пересвет» заботам Владивостокского порта и идти по назначению с «Чесмой» и с «Варягом».

Хотя все это было совершенно логично и ясно, но получение этой телеграммы было очень больно и адмиралу и чинам его штаба, ибо показывало, что все происшедшее у нас принято в Петрограде с величайшим неудовольствием и, конечно, ставилось в вину штабу Отряда.

Одновременно стало известно, что командир «Пересвета» отзывается в Петроград вместе со старшим офицером, на их места назначаются другие офицеры, и все дело обороны Мурмана и Белого моря переходит под непосредственное руководство морского министра.

Следовательно, наше опоздание на Мурман уже учтено в Петрограде и вся организация изменена согласно создавшейся обстановке. При этих условиях приход наших двух кораблей на Мурман вряд ли сильно менял там дело; оставалась единственная надежда, что, может быть, по пути они пригодятся в Средиземном море в случае совместных действий с союзниками против Дарданелл.

С этим расчетом адмирал просил морского министра оставить на Отряде корпуса морской артиллерии генерал- майора Петрова , который только что прибыл к нам, доставив из Петрограда просимый ранее боевой запас.

Адмирал перебрался на «Чесму», где и был поднят его флаг. Я лично пока жил в моей каюте на «Пересвете», уложив свои вещи для отъезда обратно в Петроград.

В день нашего отъезда на «Чесме» состоялся завтрак Экспресс отходил в Петроград вечером в 10 часов 20 минут.

Невесело проходил этот завтрак. Все чувствовали себя подавленными и расстроенными, видя, что все расчеты оказались разбитыми аварией «Пересвета» и задержкой Отряда во Владивостоке.

После завтрака ко мне подошел командир «Варяга» и предложил пойти на «Варяг» на должность младшего артиллерийского офицера. Я невольно заколебался, ибо, с одной стороны, чудный поход, предстоящий кораблю, слишком меня соблазнял, в то время как на Мурмане мне предстояла тяжелая и очень неблагодарная работа, а с другой стороны, все дело обороны Мурмана перешло в Петроград, и мне пришлось бы, вероятно, вместо того, чтобы быть в самом центре этой новой борьбы, сидеть далеко в тылу и работать в Морском генеральном штабе.

Из моего сомнения меня вывел сам командир «Варяга», высказав уверенность, что мне, как ведающему оперативной частью флотилии, было бы тяжело вернуться, не увидев лично, как дойдет Отряд до Мурмана, и не добившись того, чтобы пережить с ним до конца все его горести и все его надежды.

Это вывело меня из нерешительности, и я ответил, что согласен, но прошу, чтобы на назначение мое на новую должность было бы испрошено согласие морского министра, дабы это не носило характер, что я уклоняюсь от исполнения прежней должности, как только она стала менее боевой и интересной.

Вечером чины штаба, кроме меня, флагманского артиллериста и двух младших флаг–офицеров, уехали в Петроград. Грустно мы простились на вокзале, и я вернулся на «Пересвет».

Через день пришла телеграмма от морского министра с согласием на мое назначение на должность младшего артиллерийского офицера на «Варяг», «временно», как указывалось в телеграмме, «впредь до прибытия Отряда на Мурман».

Этой же телеграммой в распоряжении Адмирала оставлялся еще один младший флаг–офицер по имени Феликс .

Старший флаг–офицер послал флаг–капитану вдогонку условную телеграмму, сообщающую все эти новости в таком виде

Флагарт [93] наш вызван в Петроград, А генерал Петров не рад. До Дарданелл флагартом он Идет, Минмором [94] наряжен. Апрелев, Феликс остаются, Но с нашим штабом расстаются.

Флагманский артиллерийский офицер лейтенант барон Фитингоф оставался еще на Отряде, чтобы облегчить работу по съемке орудий с «Пересвета».

В телеграмме, вызывающей его, указывалось, что ему срочно надо прибыть на Мурман для установки там орудий на береговых батареях и на уже пришедших противолодочных судах.

Во исполнение этого барон Фитингоф 16 июня вечером со скорым поездом выехал в Петроград.

18 июня 1916 года в 11 часов 30 минут утра я перебрался со своими вещами с «Пересвета» на «Варяг».

Новая обстановка, новое дело. Я сразу почувствовал, как будто упала с души тяжесть. Ответственность моя уменьшилась до размера той должности, которую я теперь принял. Большие планы, большие надежды остались где‑то позади, теперь в голове только забота о патронных и бомбовых погребах, которые находятся в моем ведении, да о противоминной артиллерии, огнем которой, в случае боя, мне надлежит управлять. Нас, артиллеристов на «Варяге», было всего двое, и работы было очень много.

Каюта моя оказалась в нижнем жилом помещении по правому борту. Каюта маленькая, которую так и не успели переделать. Поэтому и шкапик, и умывальник, и койка — все японское. Один маленький иллюминатор и тот так низко над ватерлинией, что на ходу его открывать было нельзя, дай на рейде его можно было держать открытым лишь в тихую погоду.

Зато меня приятно поразил состав кают–компании и команды.

Все вахтенные начальники были из прекрасных офицеров Гвардейского экипажа. Вахтенные офицеры частью тоже из офицеров Гвардейского экипажа, частью прикомандированные к нему.

Команда казалась прямо гигантами после сравнительно малорослых матросов «Чесмы». Громадные люди, с красивыми чистыми лицами, с георгиевскими ленточками на фуражках, с золотой надписью — «Варяг», хорошо одетые, дисциплинированные, производили отличное впечатление. В кают–компании на переборке был помещен большой портрет Августейшего Шефа Гвардейского Экипажа Е.И.В. Вдовствующей Государыни Императрицы Марии Федоровны. На корабле уже был сформирован прекрасный хор песенников и балалаечников, причем в число песенников вошло несколько юнг , которые своими еще детскими звонкими голосами очень украшали этот хор.

Только что я успел разложиться в своей каютке и наскоро осмотреть корабль, как наверху раздалась команда: «унтер–офицеры к люкам. Все наверх, с якоря сниматься».

Топот ног и трели дудок показали, что пора выходить на свое место наверх.

Обычная картина съемки с якоря. Команды: «пошел шпиль», «караул наверх». Наконец, последняя связь с родной землей порвана — «стал якорь» и затем: «чист якорь».

«Чесма» держит шары на «малый ход», «Варяг» ложится ей в кильватер. «Шары долой» ; оба корабля направляются к выходу из Золотого Рога…

В отличие от обыкновенных выходов в море, команда на палубе молча без приказаний обнажает головы, люди крестятся, смотря на виднеющиеся в городе купола церквей и на горящие на них золоченые кресты.

Прощай, Россия! Увидим ли мы тебя, и когда? Это было 18 июня старого стиля 1916 года в 2 часа дня.

«Чесма» прибавила ход. Крики «ура» толпы, провожающей нас и чернеющей на берегу, уже не слышны. Мы проходим Русский остров. Вот виден бедный «Пересвет». Адмирал ложится на курс, ведущий, возможно, ближе к нему. На палубе «Пересвета» офицеры и команда поставлены во фронт. С «Чесмы» слышны звуки марша, который играет духовой оркестр. У нас на «Варяге» оркестра нет, и наша команда готовится проститься с «Пересветом» криками «ура». С «Чесмы» слабо доносится голос адмирала, крикнувшего в мегафон: «До скорого свидания, молодцы. Бог на помощь!» — и по морю прокатился дружный ответ команды «Пересвета»: — «Покорно благодарим, Ваше Превосходительство», «Счастливо

оставаться, Ваше Превосходительство». Затем громовое «ура», слившееся с криками «ура» с «Варяга» и «Чесмы».

Какая странная русская душа. Всего только несколько месяцев, что Отряд был вместе. Люди еще совсем не привыкли друг к Другу, но, смотря на команду «Варяга», я заметил, как при проходе мимо «Пересвета» у многих на глазах были слезы; многие быстро, точно стыдясь, крестили его. Казалось, будто люди предчувствовали трагическую судьбу этого корабля . Видно было, как им тяжело покидать соплавателя в тяжелую минуту. Те же чувства охватили и офицеров, которые, как более выдержанные, только хмуро молчали, смотря печальными глазами на остающийся за кормою «Пересвет», около которого копошились буксирные пароходы, стояли шаланды и работали водолазы.

Крики «ура» с «Пересвета» замолкли. Мы уже отошли далеко; вот и открытый океан. Тихая зыбь катится нам навстречу. Точно синяя скатерть развернулась перед кораблями. На «Чесме» взвился сигнал: «Адмирал показывает курс», и затем: «Эскадренный ход 12 узлов». Мы идем на середину Корейского пролива.

Жизнь на «Варяге» вступила в обычную колею. По части артиллерийской мы сразу начали приводить все в боевое состояние. Старший артиллерийский офицер все время занимается с артиллерийскими унтер–офицерами и комендорами–наводчиками управлением огнем и наводкой орудий на великолепном новейшем приборе системы профессора Крылова, присланном нам из Петрограда .

Плутонговые командиры все свободное время в кают- компании упражняются в управлении огнем на приборе лейтенанта Длусского — тоже одно из гениальнейших русских изобретений.

На мою долю выпали бомбовые и патронные погреба, подача и приборы управления артиллерийским огнем

Самым ответственным делом в условиях тропического плавания были, конечно, погреба, и поэтому я все первые дни похода употребил на то, чтобы разобраться в них, изучить их в совершенстве и обучить всему, что требуется, «хозяев погребов» .

Японское море прошли почти при полном штиле. Становилось все более и более жарко. Офицеры и команда во всем белом, у офицеров на головах тропические каски.

Вот и Корейский пролив. Мы идем восточным каналом и приближаемся к тому месту, где 14 мая 1905 года произошел Цусимский бой. Здесь геройски погибли броненосцы: «Князь Суворов», «Ослябя», «Император Александр III», «Бородино», «Наварин» и другие суда 2–й Тихоокеанской Эскадры. Подходя к месту боя, «Варяг» и «Чесма» подымают молитвенные флаги . Начинается панихида; у нас на «Варяге» богослужение состоялось на юте.

Роскошный солнечный день. Спокойное синее море. Плотной группой стоят офицеры. Тесными рядами окружает аналой вся свободная от службы команда — несколько сот человек. Все с обнаженными головами. В черной фелони служит наш судовой батюшка иеромонах отец Антоний . Среди полной тишины раздается его голос «Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков»… и по всей палубе минорным напевом несется ответ нашего прекрасного хора: «Аминь». В самую душу проникают божественные слова Ектении: «О приснопамятных рабех Божиих, вождях и воинах во брани, на месте сем за Веру, Царя и Отечество живот свой положивших и в море погибших. Покоя, тишины, блаженные памяти их Господу помолимся»… Сотни людей осеняют себя крестным знамением, и скорбно звучит над «Варягом»… «Господи помилуй»… Ему, нашему кораблю, уже знакомы давно эти печальные звуки, эта грусть по убитым и погибшим соратникам. Он сам в Русско–японскую войну, недалеко от тех мест, где мы проходим сейчас, испытал жестокий кровавый бой и сам был на дне морском.

Нигде панихида не может произвести такого впечатления, как в море, на месте морского боя. Так было и при этой панихиде.

К моменту, когда певчие начали петь: «Со святыми упокой», на ясном, безоблачном небе появились облака, мелкой сеткою окутал все кругом дождь, завыл ветер, застонали снасти… на нас налетел шквал с дождем. Прошло четверть часа—и снова кругом полная тишина и яркое жгучее солнце быстро просушивает слезы, пролившиеся с неба.

Панихида окончена. «На молитвенный флаг. Молитвенный флаг спустить», — командует вахтенный начальник с переднего мостика. «Варяг», идя в кильватер «Чесмы», продолжает свой путь на юг. Вот и Восточно–Китайское морс. Наш курс ведет в середину Фукиенского пролива между Формозой и Азиатским материком.

26 июня 1916 года Отряд пришел в Гонконг. Мы в тропиках. Солнце печет невыносимо. Люди утомлены долгим походом Между тем надо сейчас же грузиться углем и возможно скорей идти дальше.

Пока шли переговоры ревизоров с поставщиками о доставке угля, адмирал разрешил офицерам и командам съехать на берег. Всем было чрезвычайно интересно познакомиться с этой первой британской колонией на нашем пути.

Гонконг был приобретен англичанами в 1841 году. Во время нашего там пребывания в 1916 году — это был большой культурный город, с громадным торговым оборотом. Естественные условия прекрасной бухты еще более облегчили англичанам возможность устроить здесь великолепный порт. Однако дыхание Европейской войны сказывалось сильно, и чувствовалось, что торговля замерла.

По случаю войны мы съезжали на берег в форме, а не в статском платье, как полагается в мирное время. Англичане встречали нас, как союзников, очень ласково и приветливо. Мы получали и в одиночку и все вместе приглашения в клубы, в собрания, на концерты и т.п. Всюду слышались звуки гимнов «Боже Царя Храни» и «God save the King».

Доставка нам угля несколько задержалась. Наконец, к «Варягу» и «Чесме» подвели баржи и начался «угольный ад». Хотя благодаря тропической жаре адмирал решил, чтобы грузили береговые грузчики–туземцы, но все же и офицерам и команде для организации работы приходилось участвовать лично. Благодаря этому многие из нас заболели, не приспособившись достаточно быстро к непривычным тропическим условиям, при повышенной духоте и влажности. В число таких больных попал и я.

Пока наши корабли, почистившись после погрузки, красились в светло–серо–стальной цвет, командир отправил меня отлеживаться в «Peak Hotel» на горе Виктория. Там климат гораздо прохладнее, чем внизу в бухте.

Поехал я туда на подъемной железной дороге вечером 4 июля; взял себе маленькую комнатку с прекрасным видом на горы и на раскинувшуюся под ногами внизу бухту и уже на другой день почувствовал, что быстро поправляюсь.

6 июля, перед заходом солнца, в дверь моей комнаты постучали. Оказалось, наши варяжские песенники и балалаечники in согроге пришли меня проведать. Радостно приветствуя меня, они наперерыв начали рассказывать, как сейчас играли на самой вершине горы во дворце у «аглицкого» губернатора на «five o’clock tea».

«Ну и чудные люди англичане, ваше высокоблагородие», — захлебываясь, говорил мне первый запевала, и фактический регент хора, матрос 1–й статьи Дышкант. «Мы им сыграли «Комара», а они как развеселятся, как закричат все, как захлопают. Меня аж вызвали к самому губернатору. Я это стою перед им, смотрю, значит, прямо в глаза, тянусь, а он, значит, мне ручку подал, «вери гуд» говорит, «спландид»».

На самом деле «командиром» наших песенников был младший боцман Трофимыч. Детина в сажень ростом, с черными усами. Тип лихого унтер–офицера Гвардейского экипажа. В музыке он ровно ничего не понимал, но был назначен на эту должность «для порядку» и, благодаря этому, имел в руках дирижерскую палочку, которую важно держал у правого колена, сидя в стороне во время исполнения хором программы и бросая грозные, начальнические взоры в сторону своих подчиненных.

Песенники упрашивали разрешить им поиграть для меня. Сомневаясь, что это возможно в строгом, чинном отеле, я вызвал «менеджера». Последний, к моему удивлению, с восторгом заявил, что это будет лучшим сюрпризом для его клиентов к сегодняшнему обеду.

Вечером ко мне приехало несколько моих соплавателей с «Варяга», и я заказал соответствующее число приборов за своим столиком. Когда мы вошли в столовую, многие столики уже были заняты. Дамы в вечерних туалетах, мужчины в тропических белых смокингах. Все приветствовали нас вежливым поклоном. Обед начался как обычно в этом тихом горном отеле.

Но вот индус–слуга, с тюрбаном на голове, раскрыл настежь двери, и в коридоре послышалась зычная команда: «Песенники прямо». В зале появился Трофимыч, и затем рядами по два вошли песенники и балалаечники, держа по уставу инструменты у правого бедра. Впереди шли маленькие юнги дисканты и альты, затем тенора, баритоны и громадные верзилы — басы и октавы. Все они были в белых форменках, белых брюках и в желтых туфлях. Рукава форменок были завернуты выше локтя, нижняя часть руки плотно облегалась красивой полосатой тельняшкой . Трофимыч провел свое «войско» бодрым гвардейским шагом к эстраде.

Они представляли эффектное зрелище в этом европейско–азиатском зале среди англичан, слуг индусов и китайских боев.

Публика — англичане не выразили внешне никакого изумления. Только некоторые с интересом прислушались, когда балалаечники заиграли вступительный марш. Также сравнительно спокойно прошли еще несколько русских романсов и отрывков из русских опер. Так длилось примерно до середины обеда, когда Дышкант решил присоединить к балалаечникам хор песенников.

Выступив вперед, он красивым тенором запел:

Как ныне сбирается Вещий Олег Отмстить неразумным хозарам, Их села и нивы за буйный набег Обрек он мечам и пожарам.

По залу пронесся раскатистый удар бубна, в оркестре раздались свист и гиканье, и хор дружно подхватил:

Так громче, музыка, играй победу, Мы победили, и враг бежит. Так за Царя, за Родину, за Веру Мы грянем громкое ура! ура! ура! Так за Царя, за Родину, за Веру Мы грянем громкое ура! ура! ура!

Звонкие, как колокольчики, дисканты резко выделялись в этом могучем «ура», придавая ему особую прелесть.

В зале все ожило. Мужчины, вскочив со своих мест, бросились к эстраде; дамы с волнением смотрели туда же; слышались возгласы: «beautiful», «splendid»!

А Дышкант, заливаясь соловьем, пел дальше:

Из темного леса навстречу ему Идет вдохновенный кудесник; Покорный Перуну старик одному, Заветов грядущего вестник…

Певец смолк. Англичане, казалось, ждали продолжения… но в этот момент неожиданно во весь свой громадный рост медленно поднялся Трофимыч. Грозно вращая глазами, он раскатисто, на весь зал, по–боцмански рявкнул: «Здорово, кудесник!» И дружно в ответ прогремело с эстрады: «Здравия желаю, Ваше Сиятельство»… Опять бубен, и снова залихватская песня:

Так громче, музыка, играй победу и т. д….

Настроение в зале подымалось с каждым куплетом и дошло до своего апогея, когда по окончании песни старший из нас, встав, крикнул:

«Спасибо, молодцы песенники!»

«Рады стараться, ваше высокоблагородие», и вслед за тем опять:

Так громче музыка играй победу и т. д….

Чествование песенников превратилось в манифестацию в честь России. Все жали им руки. К нашему столику подбегали, прося разрешения послать им денег и шампанского. От денег песенники сами наотрез отказались. Мы же просили, чтобы им дали возможно меньше вина, и поблагодарили за предложенный для них обед.

В зале появился большой стол, на котором заботливый «менеджер» успел расставить Русские и Английские Флаги. Присутствующее люди и джентльмены наперерыв старались угощать Трофимыча и его хор.

После обеда опять начались песни, до последнего поезда, с которым уехали в Гонконг бывшие у меня в гостях офицеры, с ними же отправились и песенники. Все обитатели тихого отеля провожали уходящий поезд громкими аплодисментами.

Рано утром 7 июля 1916 года я вернулся на «Варяг».

Сегодня в 12 часов дня назначена съемка с якоря. Мы уходим в Сингапур.

Широко ты, Русь, По лицу земли, В красе царственной Развернулася. У тебя ли нет Про запас казны, Для друзей — стола, Меча — недругу? У тебя ли нет Богатырских сил, Старины святой, Громких подвигов? Уж и есть за что, Русь могучая, Полюбить тебя, Назвать матерью. Стать за честь твою Против недруга, За тебя в нужде Сложить голову.

 

Гонконг — Сингапур

Вы уже много слышали от меня, мои читатели, о «Варяге», но не пришлось нам еще поговорить о том, откуда берется та сила, которая движет корабль. Между тем для такого крейсера, как «Варяг», требовалось примерно 20 000 лошадиных сил, чтобы дать ему скорость в 23 узла.

Полный запас угля на «Варяге» был равен 1300 тонн. Сжигая этот уголь в топках котлов, крейсер получал те лошадиные силы, которые двигали его машины.

В то время паровые котлы на судах были двух основных типов: огнетрубные и водотрубные.

В котлах первого типа раскаленные газы от сжигаемого угля проходили по дымогарным трубкам. Эти последние, окруженные наполняющей котел водой, нагревали ее до нужной температуры.

В водотрубных котлах вода циркулировала по трубкам, которые находились среди раскаленных газов, под влиянием последних вода в верхней части трубок переходила в пар и скоплялась в так называемом паровом коллекторе.

Для военных судов водотрубные котлы представляли больше удобств, чем огнетрубные. В них можно было получать большее количество пара, и более высокого давления. Поднять пары в водотрубных котлах можно гораздо скорее, чем в огнетрубных, что в боевом отношении чрезвычайно важно. Водотрубные котлы легче, чем огнетрубные, и благодаря расположению водогрейных трубок по секциям, в случае повреждения одной трубки, выводится из строя только одна секция, а не весь котел.

Однако в то время, когда строился «Варяг», техника водотрубных котлов еще не стояла на достаточной высоте. На «Варяге» были установлены водотрубные котлы системы Никлосса первоначального типа, и они являлись слабым местом этого крейсера.

Едва он вступил в строй (спущен в 1899 году), как выяснилось, что он никогда не сможет развить ту скорость, которую дал на мерной миле 24,6 узла.

Когда мы приняли его обратно от японцев (в 1915 году), считалось, что крейсер может развить 20 узлов, но при условии полной чистоты водогрейных трубок и при наличии угля высшего качества.

При пробе машин во Владивостоке перед нашим уходом «Варяг» доводил скорость до 16–ти узлов. Во время похода эскадренный ход был 12 узлов.

7 июля 1916 года, в 12 часов дня «Варяг» и «Чесма» снялись с якоря и, имея головной «Чесму», пошли из Гонконга в Южно–Китайское море.

Берега скрылись из вида Знаменитая метеорологическая обсерватория отцов–иезуитов в Зикавее около Ланхая, называемая у нас в шутку — «тайфунный пугач», давала по радиотелеграфу самые успокоительные сведения.

Страшный в этих морях тайфун нам не грозил.

Море было как зеркало… Тропическое солнце жгло невыносимо.

На «Варяге», до наступления вечера, шли обычные работы и учения. Мне на этом переходе пришлось заняться специально приборами управления артиллерийским огнем. Они у нас были старого типа, системы Гейслера. К требованиям, предъявляемым в то время, они в сущности совершенно не подходили. К тому же у нас не было ни их чертежей, ни описания, ни схемы проводки.

Собрав всех гальванерных унтер–офицеров , я начал с ними систематически изучать проводку этих приборов, начиная от трансформаторной станции; решил произвести полную разборку одного комплекта этих приборов, перебрать все распределительные коробки и, наконец, составить схемы и описание всей системы и приборов. Эта работа, по моим представлениям, должна была занять одну неделю, в течение которой мы совершим переход Гонконг — Сингапур.

Выполнив в первый день намеченную часть работы, я распростился с моими гальванерными унтер–офицерами, собравшимися на баке «покалякать» у фитиля, а сам прошел на ют, где с наслаждением растянулся на шезлонге, любуясь красотою спустившейся над нами южной тропической ночи.

Наши северные созвездия уходили от нас, все ниже спускаясь к горизонту. Полярная звезда, как маяк, горящий на милом севере, стояла всего градусов на 20 выше горизонта. А с юга блистающим алмазным хороводом подымались новые для нас созвездия южного неба. Тихо было кругом, как в храме, и лишь глухой стук машин, точно биение огромного сердца, нарушал эту тишину, сливаясь гармонически с нею. В такие минуты действительно казалось, что «Варяг» живое существо, что у него своя, отличная от других кораблей, душа, а мы — офицеры и команда, лишь маленькие клетки в его теле

Мне и моему близкому другу старшему артиллеристу лейтенанту В. Г. Гессе не хотелось в эту ночь спускаться в душные каюты, и мы устроились спать рядышком, тут же на юте, прямо на палубе. Ночью стало холодно; мы плотно завернулись в одеяла и заснули так крепко, что нас едва растолкал утром наш вестовой: «Вставайте, ваше высокоблагородие; сейчас палубу будут скачивать. У нас беда, ваше высокоблагородие, людей обварило». Последние слова заставили нас вскочить немедленна «Что ты врешь! Кого обварило?»

Оказалось, в 6 часов утра лопнула водогрейная трубка в котле № 3.

Вырвавшийся пар, по конструкции котла, должен был бы автоматически захлопнуть дверцы топки. Однако автоматическое приспособление не подействовало, и струя горячего пара с ревом вырвалась из топки, увлекая с собою горящий уголь, и обварила трех кочегаров. Из них кочегара 2–й статьи Ивана Королева — тяжело.

Маленькое бортовое помещение в три иллюминатора, отведенное и приспособленное под лазарет на «Варяге», представляло в это утро тяжелую картину.

Дневальные, выставленные на корму и на нос, предупреждали, чтобы не было шума и громких разговоров, и никого не пропускали, кроме тех, кого непосредственно касалось дело ранения трех кочегаров. В белых халатах судовой врач лейб–медик Востросаблин и фельдшера спокойно накладывали повязки на ужасающего вида ожоги несчастных ошпаренных людей. Если простой ожог пальца вызывает нестерпимую боль, то что же должен испытывать человек, у которого паром обожжены руки, ноги и часть тела? Если более 75 % кожи обожжено, то можно с уверенностью сказать, что выжить такой раненый не сможет.

Так, к сожалению, и было с жизнерадостными молодым и прекрасным матросом Королевым.

Он и его сотоварищи по несчастью были перевязаны, и превратились точно в куколок, завернутых в белую марлю и вату; благодаря принятым мерам их страшные боли немного утихли, и раненные, казалось, начали засыпать.

Однако Иван Королев через некоторое время очнулся, стал мучительно стонать, невыразимо страдая от боли; он звал своих родных и ротного командира, который сидел все время у его изголовья, и, точно ребенок, тянулся к доктору, умоляя как‑нибудь облегчить страдания. Звал он и батюшку, который тоже был в лазарете.

Увы, все принятые меры не спасли беднягу.

Ожоги его тела были слишком ужасны, и в тот же день в 12 часов 30 минут дня он скончался. Перед кончиной боли как будто оставили его, и он слабой рукою осенил себя крестным знамением, непрестанно просил он «ротного» и бывшего около него его близкого друга, кочегара, «отписать» на родину, что, мол, он свою «должность справлял как следует» и что никто не виноват в том, что он так пострадал. Со слезами на глазах вышли из лазарета те, кто был у смертного одра этого молодого матроса. Все на «Варяге» были потрясены его смертью.

Назначенные кочегары вместе с санитарами одели тело бедного Ивана Королева в новые «первосрочные» форменку, брюки и сапоги. Плотники в это время спешно отделывали большой деревянный крест, доски которого были шириною равной ширине плеч покойного.

Страшная жара не позволяла ждать прихода в Сингапур, и пришлось совершить погребение в открытом море.

Лишь только крест был сколочен, тело было положено на него и крепко принайтовлено. Сверху оно было покрыто большим кормовым Андреевским флагом , к которому были пришиты фуражка покойного и крест–накрест его штык и ножны к нему. В таком виде тело покойного было вынесено на шканцы, поставлено на возвышении головой к кормовому флагу, и над ним, по очереди, до самого вечера кочегары читали Псалтырь.

В конце каждой крестовины в проделанное отверстие было ввязано по «баластине» — чугунного груза весом по 3 пуда каждая. Эти четыре баластины должны были увлечь в пучину моря тело нашего почившего соратника.

Перед заходом солнца был поднят молитвенный флаг и начался «Чин погребения мирских человек».

Команда повахтенно выстроена на правых и левых шканцах. Кочегары стоят прямо против возвышения с крестом- гробом покойного. В ногах его поставлен аналой, одетый черными одеждами. Отец Иеромонах Антоний в черном облачении. Правее его хор певчих.

Все свободные от службы офицеры и командир стоят против кочегарной роты. Печальный обряд погребения предваряется словами батюшки: «Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков». И далее начинается чин Парастаса, переходящий в бесподобные стихиры чина погребения: …«вся персть, вся пепел, вся сень, но приидите возопиим Бессмертному Царю: Господи вечных Твоих благ сподоби представльшагося раба Твоего воина Иоанна, упокояя его в нестареющемся блаженстве Твоем».

Солнце медленно спускается к горизонту, заливая ярким заревом пожара небосвод и зеркальное мора Кончается чин погребения…

Еще краткая панихида. Трогательный возглас батюшки, такой яркий, здесь, в открытом море, где, кажется, всем существом своим ощущаешь реальность вечности: «во блаженном успении вечный покой подаждь Господи, усопшему рабу Твоему воину Иоанну и сотвори ему вечную память..», красивое, вдохновенное пение: «Вечная память…»

Окончилось прощание с покойником.

Откинутая над его лицом и руками часть Андреевского флага закинута обратно.

Крест с телом подымают инженер–механики и кочегары. Впереди идут певчие, поющие «Святый Боже», сзади командир и офицеры.

Процессия двигается со шканец на левый шкафут мимо второй вахты, затем на бак, оттуда по правому шкафуту мимо первой вахты и возвращается обратно на шканцы.

Там приготовлены с правого борта тали. Без свистков и команд закладывается строп и оттяжка. Крест с телом покойного, закрытым Андреевским флагом, высоко поднимается над палубой, шлюп–балка медленно поворачивается. Начинают травить тали…

В этот момент «Варяг» и «Чесма» стопорят машины. Диск солнца скрывается за горизонтом Еще видна красная, как капля крови, точка… исчезла и она…

«Салют!» —раздается команда с мостика. Оглушительный удар пушечного выстрела. Гак талей выдернут оттяжкой из стропа, и крест с телом медленно начинает уходить в бездонную синеву моря…

«Варяг», точно мать, потерявшая ребенка, не может оторваться от того места, где осталась могила, и медленно начинает описывать круг, в центре которого еще видно что- то белое, скрывающееся под прозрачной синевой. Батюшка

высоко поднятым крестом осеняет место, где море поглотило увлекаемый баластинами крест с телом.

С «Чесмы» слышны звуки оркестра, играющего «Коль Славен наш Господь в Сионе». Наш хор и вся команда подхватывает дивный мотив и слова этого неподражаемого церковного гимна:

Не может изъяснить язык. Велик Он в небесах на троне, В былинках на земле велик. Везде Господь, везде Ты славен. Во дни, в нощи сияньем равен…

Старший штурманский офицер на мостике красными чернилами наносит на карте крестик, который обозначает точно место погребения. Кормовые флаги спущены.

«Караул вниз. Команде разойтись». Оба корабля опять идут со скоростью 12 узлов, имея курс на Сингапур.

По приходе туда немедленно через наше консульство будет отправлен родным покойного в далекую Россию его послужной список, выписка из вахтенного журнала о кончине и погребении в море, широта и долгота места погребения с кусочком кальки, на которой сняты кроки с карты с крестиком, указывающим это место, и все собственные вещи покойного .

13–го июля 1916 года в 10 часов утра, «Варяг» и «Чесма» пришли в Сингапур и стали на якорь.

Мы всего в 11/2 градусах к северу от экватора Совсем недалеко от нас такие сказочные места, как острова: Борнео, Суматра, Целебес и окружающие их моря, кишащие богатой жизнью.

После нас на рейд пришли японские крейсеры «Тоне» и «Акаши».

На «Варяге» появились продавцы экзотических вещей: раковин, жемчужин, драгоценных камней и т.д.

Особенно нас занимали торговцы драгоценными камнями. «Вери гуд сапфайр», — кричит один из них. «Необделка файв рупи», — вторит ему другой. Один из наших матросов наступил ногой на такую «необделку». Она рассыпалась на мелкие куски — оказалось стекло.

Через два дня назначена погрузка угля. Предстоит громадный переход в Коломбо на острове Цейлон. Пока же офицерам и команде разрешено съезжать на берег и отдохнуть от тяжелого похода.

Здесь нам пришлось увидеть и любоваться тропической растительностью в ее естественном виде. Огромные пальмы, папоротники, лианы. Все это, к сожалению, пришлось видеть только в парках, ибо времени уехать куда бы то ни

было из Сингапура не было. А фантазия невольно влекла нас на Суматру или в самые гущи джунглей. Хотелось видеть дикую природу в тропическом лесу. Судя по продаваемым и предлагаемым нам повсюду шкуркам райских птиц, живым попугаям, обезьянам, эта жизнь в гуще тропического леса должна была быть удивительно интересной. Но мечты так и остались мечтами, и только чтение книг, описывающих эти роскошные места, могло нам восполнить недостаток того, что хотелось бы видеть лично.

Безумная духота, угольная пыль и грязь при погрузке угля измучила, как всегда, всех. П осле того как был принят полный запас угля, корабль почистился, и адмирал дал команде и офицерам возможность побывать на берегу, но без права выезда из Сингапура. Быстро пролетели остающиеся дни отдыха. День похода назначен. Мы скоро будем в Индийском океане.

Тишины и спокойствия полный, Вдаль фрегат наш куда‑то спешит, Не шумят говорливые волны. Лишь машина чуть слышно стучит. В этой тихой и сумрачной ночи, В этой тихой и сумрачной мгле Снятся мне твои дивные очи, И душа замирает во мне. А ночь так тиха и прекрасна, И за бортом вода не шумит, Лишь виднеется берег неясно, Да машина чуть слышно стучит.

 

ИНДИЙСКИЙ ОКЕАН

 

Сингапур — Коломбо

19 июля 1916 года в 10 часов утра «Чесма» и «Варяг» вышли из Сингапура.

Мы идем серединой Малакского пролива. Видны берега острова Суматры. В бинокль можно рассмотреть рощи пальм; еще дальше синеющие горы. Позади остается та интереснейшая часть Тихого океана, где точно чьей‑то гигантской рукой брошены, как горсть камней, острова: Суматра, Ява, Тимор, Молукские, Целебес, Борнео и Филиппины. Среди них, точно дробь, насыпаны сотни маленьких островков. Между большими островами заключены большие пространства океана, образующие внутренние моря: Яванское, Флорес, Тимор, Банда, Целебес.

Именно в этой области Тихого океана, изобилующей очень развитой жизнью как царства рыб, так и водорослей и моллюсков, как полагают, можно искать присутствие полулегендарных чудовищ — «морских змей».

Каждое столетие различные мореплаватели наблюдали этих чудовищ, причем большинство описывает их похожими на допотопных плезиозавров с длинной шеей, на которой посажена маленькая змеиная голова.

Среди баснословных описаний этих гигантов имеются несколько весьма серьезных, и среди них донесение командира одной французской канонерской лодки, встретившей в середине XIX столетия подобное чудище. Эта канонерская лодка даже обстреляла «чудовищного дракона» из своих орудий, но при первом же «накрытии» животное нырнуло под воду и больше не показывалось.

В последнее время довольно часты сведения о появлении этих морских чудовищ. Так, в 1898 году французская канонерская лодка «Avalanche» встретила подобное животное у берегов Индокитая. Его длина была определена на глаз в

75 футов. Это животное ученые назвали «мегафиас» (Megaphias).

В 1904 году, близ Аляски, тоже было замечено чудовище неизвестного вида, очень большого размера. В 1905 году подобное же животное видели у Гайфонга (Индокитай). В том же 1905 году в Атлантическом океане к югу от экватора английский пароход видел огромное морское животное, похожее, по его описанию, на бочку. В 1906 году такое же животное было замечено около Донегала, вызвав страшный испуг среди рыбаков. В 1913 году вахтенный начальник английского парохода «Коринфия» увидел в Атлантическом океане подобное же животное и даже определил, что глаза его голубые, голова ужасного вида, тело желтое. Животное перед тем, как нырнуть, издало звук, похожий на крик ребенка.

30 июня 1915 года командир германской подводной лодки капитан–лейтенант фон Форстнер утопил в Атлантическом океане английский пароход «Иберия». По его словам, когда пароход погрузился в воду, на нем раздался сильный взрыв (видимо, взорвались котлы) и этим взрывом на поверхность воды было выброшено неведомое морское чудовище длиною примерно в 60 футов. Ни командир подводной лодки, ни несколько человек ее экипажа, вид евшие это животное, не успели его сфотографировать, ибо оно через очень короткое время пошло ко дну.

На основании всех этих наблюдений создалось предположение, что, может быть, действительно, небольшое количество экземпляров допотопных морских чудовищ еще не вымерло и обитают в наше время в пустынях океанов и, в частности, в Тихом океане, откуда они по временам заходят в море Целебес и в соседние с ним моря, где находят богатую пищу.

Наши корабли бывали редко в этих местах. Плавание на Восток и обратно дает возможность только приблизиться к ним в районе Сингапура. Но в былое время, при Императоре Александре I Благословенном, в Южные моря была отправлена экспедиция контр–адмирала Ф. Ф. Белинсгаузена, сделавшая много интересных открытий. Из русских путешественников по островам Океании получил всемирную известность Миклуха–Маклай, родной брат капитана 1–го ранга Владимира Николаевича Миклухи–Маклая, командира броненосца береговой обороны «Адмирал Ушаков», геройски погибшего в Цусимском бою 15 мая 1905 года.

Для нас на «Варяге» не менее интересно было чтение книг, описывающих животное и растительное царство на этих роскошных островах. Особенно увлекала нас жизнь человекообразных обезьян орангутанг, что значит по-малайски «лесной человек».

Жители Борнео считают, что орангутанг нарочно не желает говорить, чтобы его не заставили работать.

Мне вспоминается книжка какого‑то немецкого ученого, где высказывается предположение, что человеческие расы происходят все от первобытного человека, но впоследствии они стали отличаться по цвету кожи и по своему умственному развитию потому, что часть их смешалась с человекообразными обезьянами. По этой гипотезе, белая раса происходит непосредственно от первобытного человека. Желтая от смешения с орангутангами, а черная от смешения с гориллами.

Идя на «Варяге», вблизи этих мест, мне вспомнился далекий Санкт–Петербург… Мы — кадеты одной из младших рот Морского корпуса… Великий Пост… наша рота говеет… Красивая Церковь нашего Корпуса, стены которой убраны мраморными досками: черными, на которых золотыми буквами выгравированы имена питомцев Корпуса, убитых в боях, и серыми, на которых занесены имена погибших при кораблекрушениях .

Во время длинных великопостных служб я вижу себя стоящим у правой стены в нашем храме, в общем строю нашей роты; на пятой черной доске этой стены я прочел следующую надпись: «16–го апреля 1826 года со шлюпа «Кроткий» Мичман Адольф фон Дейбнер убит и съеден дикими на острове Нукагива».

В такие минуты особенно живо чувствуешь, какая великая вещь преемственность и традиции, которыми всегда отличался наш Морской корпус Мы знали, что где бы и при каких бы обстоятельствах не погиб питомец нашего Корпуса, имя его никогда не будет забыто, о нем всегда будут молиться в нашей церкви.

«Варяг», идя в кильватер «Чесмы», все ближе подходит к Индийскому океану, но вместо сказочных экземпляров подводного царства мы видим за кормой только несколько плавников акул, которые, боясь шума винтов, неотступно следуют за нами на почтительном расстоянии. Мы вошли в широкую часть пролива. Пересекли 5–й градус северной широты и легли на остров Рондо. Справа, вне нашей видимости, на берегу Малакского полуострова лежит бухта Пуло–Пенанг, в которой 28 октября 1914 года погиб крейсер «Жемчуг».

Находясь в составе союзных морских сил Тихого океана под общим командованием британского вице–адмирала Джерам, «Жемчуг» получил предписание произвести разведку к югу от острова Формозы. Выполнив свою задачу, «Жемчуг» получил от адмирала Джерам приказание конвоировать союзные транспорты с войсками до выхода из Малакского пролива в Индийский океан. Эту задачу «Жемчуг» выполнял до 21 сентября 1914 года. Затем он получил приказание адмирала обследовать район островов: Никобарских, Андаманских и Мергун, после чего прибыть в Пуло–Пенанг.

Кончив свою работу, «Жемчуг» пришел в Пуло–Пенаг 27 октября 1914 года и стал на якорь. Рейд охранялся дозорными французскими миноносцами, все время держащимися в море, кроме того, на берегу были разбросаны английские наблюдательные посты.

28 октября 1914 года, около 5–ти часов утра, когда еще было темно, на рейд вошел четырехтрубный корабль. Дозорные миноносцы в море приняли его за один из английских легких крейсеров. Равным образом английские береговые наблюдательные пункты, приняв его за своего, никого не предупредили о его входе на рейд. Не отвечая на опознавательные сигналы, неизвестный крейсер полным ходом направился к «Жемчугу», стоявшему на якоре. На расстоянии примерно 200 метров входящий корабль положил руля. На «Жемчуге» вахтенный начальник и сигнальщики приняли его за один из английских крейсеров типа «Ярмут» .

В этот момент вошедший крейсер дал по «Жемчугу» залп и выпустил мину, которая взорвалась в кормовой част «Жемчуга». Последний открыл огонь.

Враг оказался германским легким крейсером «Эмден», который, чтобы замаскировать себя, к своим трем трубам прибавил 4–ю фальшивую из парусины, что и сделало его похожим на крейсер типа «Ярмут». Пройдя вдоль борта «Жемчуга» — «Эмден», с расстояния 400 метров, выпустил по нему вторую мину, все время стреляя беглым огнем. Вторая мина тоже попала в «Жемчуг» и взорвалась против мостика, подняв столб воды высотою примерно в 150 метров. «Жемчуг» сломался пополам и через 10—15 секунд исчез под водою .

После этого «Эмден» дал полный ход, проскочил проход и выйдя в море утопил французский дозорный миноносец «Муске». Совершив это дело, «Эмден» скрылся в океане и только впоследствии был расстрелян около Кокосовых островов английским легким крейсером «Сидней» .

Оставшиеся в живых офицеры и команда «Жемчуга» были подобраны шлюпками с союзных судов, стоявших на рейде.

Погибший крейсер «Жемчуг» строился в Санкт–Петербурге на Металлическом заводе. Спущен на воду в 1903 году. Он имел 3100 тонн водоизмещения и развивал до 24 узлов хода. Вооружение его состояло из: VIII—120 мм, IV — 47 мм и VI пулеметов.

Малакский пролив кончился. «Чесма» и «Варяг» вышли на простор Индийского океана.

Вдали справа появились синевато–лиловые силуэты Никобарских островов. Вершины их гор медленно скрываются за горизонтом, и вокруг обоих кораблей уже не видно ничего, кроме голубого неба и темно–синего моря.

В океане могучая зыбь при полном безветрии. Качка «Варяга» мягкая, и даже молодые матросы, совсем не знакомые с морем, быстро с нею осваиваются. Очень мучит всех только жара.

Наступает 22–е июля по старому стилю, день памяти Святой Равноапостольной Марии Магдалины и Тезоименитства Августейшего Шефа Гвардейского Экипажа, Вдовствующей Государыни Императрицы Марии Феодоровны. По этому случаю на крейсере в этот день жизнь идет по праздничному расписанию. Так как качка не прекращается, то утром служится Обедница, а не Божественная Литургия, как бывает на якоре. После богослужения совершается молебен о здравии Августейшей Именинницы. Затем командир провозглашает «ура» за Ее здравие, и это «ура», подхваченное 500–ми человек команды «Варяга», переносит нас мысленно в милую Россию, где в этот же день в окопах на фронте наши собратья Кавалергарды и Лейб–гвардии Кирасирский Ея Величества полк таким же могучим «ура» празднуют день Тезоименитства нашего общего с ними Шефа.

После отдыха команды с вахты дается дудка: «команде песни петь и веселиться». После чего, до ужина, на баке раздаются веселые русские песни, гром бубнов, звон треугольников, свист, гиканье. Лихие плясуны откалывают камаринского и трепака. Команда «шерочка с машерочкой» танцуют польку «Олечку», идут игры в «плитки», «бег в мешках» и т. д. Смотря на это зрелище, кажется, что мы вовсе не в открытом океане, не в тропиках, а где‑то в России. Удивителен контраст между шумом и гомоном на баке «Варяга» и ласковым рокотом иссине–черных валов могучего океана. Он точно шутя раскачивает крейсер на своей могучей груди. Чего, чего только не видел этот океан за многие века своего существования. Какую борьбу с могучими стихиями, какие страдания не испытывали на его поверхности многочисленные мореплаватели? На своих волнах он качал и утлые корабли арабов, и жалкие суденышки малайцев. По нему же пробирались в диковинные страны, движимые жаждой наживы и любопытством, португальцы адмирала Диего Лопез де Секвейра в XVI столетье. Тут же шли на Восток голландцы, англичане, французы. Здесь вопреки, казалось бы, очевидной невозможности, перед лицом изумленного мира, совершила свой крестный путь к Цусиме в 1905 году 2–я Тихоокеанская эскадра под флагом генерал–адъютанта вице–адмирала З. П. Рожественского.

Много видел на своем веку седой, суровый Индийский океан… но в этот день 22- июля 1916 года ему, должно быть, не хотелось обижать такую маленькую скорлупку, как наш «Варяг». Рокотание океана становилось все ласковее, все нежнее; зыбь все отложе, и к вечеру того же дня стало совсем тихо — мы идем точно по озеру.

Наступил вечер. Роскошный вечер, который можно видеть только в открытом морс в тропиках. Ярким заревом горел закат. Со жгучим любопытством каждый из нас старался увидеть «зеленый луч», который, говорят, можно видеть в тропиках в момент заката. Яркие краски — смесь золота, пурпура, бронзы и синего сапфира—постепенно сменились серебряными тонами ночной картины океана, освещенного лучами луны. За кормою, точно широкая дорога, уходила до самого горизонта полоса взбитой нашими винтами пены. Тихая поверхность океана серебрилась, отражая лунные лучи, и казалось, будто между небом и морем дрожат и играют живые блестящие нити, движимые чьими‑то невидимыми руками.

Невольно, всем существом ощущалась эта реальная живая красота Божьего мира во всем его свободном, не испорченном человеком, величии.

Все успокоилось на корабле — командир и офицеры в ожидании ужина расположились на юте, любуясь дивной картиной океана.

Кто развалился на шезлонге, кто сидит в глубоком соломенном кресле, купленном еще в Гонконге, кто ходит мерно по палубе, подходя иногда к кадке, где дымится «офицерский фитиль», и закуривает папиросу.

Хотя корабль на ходу, но все свободные от службы офицеры сегодня за ужином вместе с командиром справляют день тезоименитства Августейшего Шефа своего экипажа. Проворные вестовые наладили на юте столы, накрыли их скатертями, расставили приборы и закуску. Знакомый нам Трофимыч успел пошептаться с заведующим кают- компанией о том, к какому часу потребуются песенники и балалаечники.

Наконец, старший офицер заявил, что просить командира и офицеров к «вину и ужинать». Батюшка благословил стол. После закуски с обычной лихостью вышли на ют песенники и балалаечники, и здесь, вдали от России, они своими песнями перенесли нас домой, напомнив всю красоту, все величие нашей милой России.

Ужин кончается. Командир подымает чару за здравие Августейшего Шефа Гвардейского экипажа. Громкое «ура» всех офицеров заглушает марш Гвардейского Экипажа, который играют наши балалаечники.

Поданы ликеры и кофе. Последние минуты ужина Пора расходиться, а кругом такая волшебная картина, что иногда кажется, что давно спишь и что все это просто сон.

«Ну, песенники, расходную». «Есть, ваше высокоблагородие». Вперед выступает наш маг и волшебник — Дышкант.

Обведя, как бы с презрением, глазами своих песенников, он подымает обе руки и, бросив их вниз, срывает веселый напев:

Летели кукушки Через три избушки…

Хор заливисто, с присвистом подхватывает дальнейшие слова:

Ой, милая моя, Кучерявая моя. Браво, браво Катерина, Браво душечка моя, Черноброва, черноглаза, Раскудрява голова. Самовар, самовар, золотые чашки, Приходи ко мне гулять в шелковой рубашке.

А кругом безбрежный океан; потоки серебристого света тысячами блесток играют на тихой, как масло, поверхности

воды. Непередаваемо красивы в такие минуты и в такой обстановке наши русские песни.

Красивый тенор Дышканта опять выделяется после свиста и звона хоровой песни:

Как оне летели, Люди все глядели…

Опять удар бубна, и снова хор рассыпается удалою песнею:

Ой, милая моя, Кучерявая моя и т. д….

Командир и офицеры задумались… заслушались. Кажется им, что сейчас они дома в России, что кончилась война, что Русь–Матушка, усилиями и страданиями лучших своих сынов, вышла на простор мировых океанов, сорвала с себя душащую ее перемычку из Босфора и Дарданелл. Кажется, что вернулись войска наши победоносными, что братья наши славяне — южные и западные — свободны от векового гнета германской культуры. Кажется, что никогда за всю историю роль России не была так прекрасна, что благая цель будущей свободной славянской культуры так близка к нам. Еще немного страданий и усилий, и все будет хорошо. Так казалось, так жгуче хотелось, чтобы это было скорей. Но не того хотелось врагам России, они знали ее слабые стороны; знали наивность и малокультурность ее народа, и они в душу народную пустили яд отравы и заразили ее. Тогда же, на «Варяге», смотря на веселые лица, на горящие глаза наших песенников, разве могли мы думать, что наши мечты останутся мечтами, мы верили, мы почти знали, что победа близка и блестяща. Мы отсчитывали каждую милю, которая приближала нас к театру военных действий.

А звонкий тенор Дышканта, как бы подбодряя нас в наших мечтах, заливался:

Люди все глядели, Где кукушки сели…

Свист, гомон и лихой хор снова гремит:

Ой, милая моя, Кучерявая моя и тд,…

Кончен куплет. Песенники замолкли. Пора расходиться спать…

«Спасибо, орлы песенники», —раздается голос командира. «Рады стараться, ваше высокородие». «По десять чарок и спать» . «Покорно благодарим, ваше высокородие». «Песенники направо; шагоом м–арш», — рычит Трофимыч.

Попав под левую ногу, наш виртуоз Дышкант вновь залился своим грудным тенором:

Как у нас на крейсере Службица хорошая.

И по всему кораблю прокатывается та же лихая песня:

Ой, милая моя, Кучерявая моя и тд.

Уже со шкафута слышен удаляющийся голос:

Службица хорошая, Командир удалый. Ой, милая моя, и тд.

Совсем замирает вдали:

Командир удалый, Офицеры бравые. Ой, милая моя, Кучерявая моя и тд.

И совсем заглушению, откуда‑то с бака, ветерок доносит еще:

Офицеры бравые, Боцманы лихие. Ой, милая моя, и тд.

«Удивительно музыкален наш хор», — говорит командир.

Много пришлось мне бывать с тех пор среди иностранцев, много пришлось слышать песен у других народов, но такой широты, такой музыкальности, такой задушевной красоты песен, как у нашего народа, я нигде не слыхал. Великий писатель Русской земли И. С. Тургенев, любуясь красотами русского языка, сказал, что такой язык может быть дан только великому народу. Так хочется верить, что в наше безвременье русская песня, ныне облетевшая весь мир, является для нас залогом того, что народ, создавший ее, не может, не смеет погибнуть. Он еще должен сказать свое слово, должен выявить свою культуру.

Переносясь воспоминанием на «Варяг», я вижу группу моих соплавателей и друзей, расходящихся после этого ужина на отдых. Завтра рано вставать. Опять пойдут учения и занятия. Мы торопимся, чтобы подготовить нашу команду и себя к приходу в Средиземное море, где мы уже можем ожидать нападений подводных лодок и, может быть, операций наших судов у Дарданелл совместно с союзниками.

Придя туда, надо быть в боевом отношении вполне обученными и готовыми ко всему.

Большинство из нас, на переходах в тропиках, не могли спать в каютах, где было слишком душно. Обычно мы укладывались прямо на палубу на юте и утром вставали вместе с командой.

Так было и после этого ужина. Офицеры на раскинутых матрасах спали на юте. На шкафутах, на бакс — всюду, где было свободное место, лежали на палубе или были подвешены к бимсам койки команды, из которых доносился храп здоровых, бодрых людей. «Варяг», постукивая машинами, упорно буравил винтами море, идя, точно пришитый, в кильватер «Чесмы». Завтра утром вставать надо рано, опять начнутся занятия и учения.

Остальные дни перехода были использованы мною для обучения «прислуги подачи». Так как наши 6–дюймовые пушки могли делать 4 выстрела в минуту, то требовалось, чтобы подача давала не менее 5 снарядов и патронов к каждой пушке в минуту. Между тем средства подачи у нас были очень устарелые. Старые, так называемые 10–пудовые беседки, с разбитыми от ветхости электромоторами, с трудом могли выполнять то, что требовалось; люди тоже были еще необучены.

Однако постепенно эта часть наладилась и подача стала удовлетворительной.

Длинный переход до Коломбо начал надоедать всем. Обычно в наших книгах, описывающих морское плаванье, включается фраза: «Земля, земля, — закричали матросы, — и побежали по вантам». Кто и когда пустил эту фразу, комичную для морского уха, я не знаю. На самом же деле подход к берегам происходит гораздо менее заметно для всей команды, чем может подумать читатель, не бывавший никогда в море.

Так и в этот переход наш старший штурман задолго предупредил вахтенного начал, когда и в каком направлении должен открыться берег. Зоркий сигнальщик, в свое время и раньше всех, заметил, что «над горизонтом будто гора показывает».

Через некоторое время в кают–компанию, это было за завтраком, влетел вахтенный унтер–офицер и доложил старшему офицеру: «Ваше высокоблагородие. Прямо по носу открылась земля».

«Ура!» — раздалось на мичманском конце, и вслед за тем молодежь запела веселенький куплет, напоминающий нам всем Троицкий театр в С.–Петербурге:

Дует на море муссон. Да, муссон, да, муссон, Попадает на Цейлон, На Цейлон. Да!.

Кто из нас тогда не слыхал эту песенку из пародии–шутки «Иванов Павел»?

После завтрака я вышел на верхнюю палубу.

Над горизонтом уже ясно виднелись горы острова Цейлон.

26 июля 1916 года «Чесма» и «Варяг» вошли в порт Коломбо.

 

Десант на остров Цейлон

Остров Цейлон на нашем пути был самым интересным местом Сколько таинственного можно встретить там! Какие захватывающие мистические книги прочли мы за это время об Индии, кусочком которой является этот остров!

Находясь вблизи южной оконечности Индии, Цейлон страдал гораздо менее, чем северные части Индии, от нашествия разных народов, и в то же время он был с ними в общении. Маленькие островки точно соединяют его с материком. Цепь этих островов называется «Адамов мост».

В глубине острова высоко подымается гора «Адамов пик».

Природа Цейлона очень богата: пальмы, бамбуки, лианы, яркие цветы. Красочность природы невольно тянет в темные чащи тропического леса, но там таятся кобры и дикие звери. Англичане нам советовали ни в коем случае в одиночку не удаляться вглубь острова, а если бы нам захотелось съездить в экскурсию, то непременно организовать ее сообща и через английские власти.

В справедливости этих советов мы убедились очень скоро. Как ни заманчиво смотреть на тропические леса, стоя на рейде или из окна вагона, в действительности оказывается, как только туда попадаешь и надо идти пешком, то для непривычных людей, какими были мы, даже маленькая прогулка в лесу непосильна. Надо и одежду выбрать соответствующую, и знать, какие опасности таятся в чаще (змеи, пауки, колючие растения). По словам англичан, внутри острова имеются совершенно нетронутые первобытные места, где, кроме трудностей, встречаемых в обычном лесу, имеются еще и дикие животные, как буйвол и тигр, борьба с которыми в одиночку и даже маленькой партией не под силу.

Адмирал решил дать нам отдых в Коломбо перед большим переходом в западную часть Индийского океана.

Это время каждый из нас старался распределить так, чтобы повидать возможно больше и возможно полнее ознакомиться с волшебным островом.

Часть из нас наметила поездку с англичанами на охоту на крокодилов, часть, в том числе и я, на осмотр памятников в Кенди, окружающие его леса и знаменитый ботанический парк «Парадения», где, по преданию туземцев, был рай.

Первые дни каждый из нас с увлечением читал все, что только можно было достать в городе или что было у нас в судовой библиотеке, об Индии, о Цейлоне, об йогах, о буддизме, об арийцах. В кают–компании, где за время нашего долгого плаванья все больше было разговоров о плаванье, о недостатках той или другой части нашего корабля, о стрельбе, о мореходной астрономии и во всех углах в свободное время можно было видеть офицеров, читающих разнообразные книги. Этот с увлечением углубился в какой‑то огромный том на английском языке, с массой рисунков — оказывается, описание животного царства Индии и Цейлона и ряд интересных эпизодов из местной охотничьей жизни. Другой буквально глотает страницы зеленой книжки «Тертиум Органум» Успенского, трактующей о возможностях проникнуть в пространства высших измерений. Следующий читает книгу Блаватской «В горах и дебрях Индостана». Тот «Мистическую Трилогию» Лодыженского («Сверхсознание», «Свет Незримый», «Мистика злой силы»). Всюду на столах валяются книжки Йога Рамачкарака: «Жнани Йога», «Хатха Йога» и т. д. на которые неодобрительно посматривает наш батюшка иеромонах отец Антоний. Батюшка уже бывал на Цейлоне и теперь сидит, углубившись в книжку Джека Лондона— «Белый клык», которую он читает по–английски. Батюшка прекрасно владеет английским языком и еще четырьмя, как он говорит, «птичьими» языками (алеутским, индийских племен и т. д.).

Отец Антоний был миссионером на Аляске, где имеется около 100 000 православных туземцев.

На Аляске он познакомился и подружился с Джэком Лондоном, с которым даже ездил вместе на собаках и по тем самым местам, которые так талантливо описаны в других рассказах этого писателя.

Видя увлечение офицеров мистикой: йогизмом, факирами, путями «неведомого» и т. д. батюшка посмеивался и, поглаживая свою седеющую бороду, иногда говорил кому‑нибудь: «Эх, молодежь, молодежь… как вы зачитываетесь всей этой литературой, а почему?» Да лишь потому, что ею увлекаются заграницей, а между тем этот поток печатных трудов по оккультным знаниям воистину один из признаков грядущего пришествия во славе Господа Бога нашего… «ибо восстанут лжехриста и лжепророки»… ведь я убежден, что никто из вас не только не читал, но даже и не слыхал о существовании, например, «Добротолюбия», где многое из того, что вы с таким увлечением читаете у Йога Рамачкарака, изложено гораздо полнее, гораздо глубже, а главное, с великим духовным озарением такими светочами и столпами веры Христовой, такими подвижниками, как преподобный Максим Исповедник, Симеон Новый Богослов, Ефрем Сирин, Авва Дорофей, Антоний Великий, Иоанн Лесгвеничник и многие другие».

Почти все мы действительно не только не читали, но многие из нас даже и не знали о существовании «Добротолюбия».

При съездах на берег мы осматривали магазины с драгоценными камнями, нитками жемчугов, аквамаринами и т. д. Но все это было очень дорого. Базары города были завалены тропическими фруктами, но бананы, рангустаны, мангусганы уже так приелись при этой жаре, за время нашего плавания в тропиках, что теперь мы покупали лишь ананасы, да иногда кокосовые орехи. Вечера очень приятно было проводить в чопорном английском отеле на берегу моря. Там всегда было прохладно, ибо вентиляция помещений была прекрасная; там было изобилие льда и прохладительных напитков. Море шумом своим наполняло этот отель, а это так удивительно успокаивало нервы.

На «Варяг», как водится, приехал местный факир индус Офицеры и команда крейсера уселись вокруг него. Он расстелил коврик и начал показывать свои чудеса. В общем, они были для нас, офицеров, уже знакомы по многочисленным описаниям, но команда следила за факиром с чувством жгучего любопытства. Очень интересен был его опыт заклинания змей.

Открыв маленькую круглую плетеную корзиночку, он начал наигрывать на раскрашенной пестрыми красками дудочке из тыквы. Странный, неприятный и в то же время чарующий мотив. Из корзиночки показалась голова большой кобры (очковая змея), которая с горящими зеленым светом злыми глазами повернулась в сторону играющего смуглого факира; через минуту змея, покачиваясь в такт, вылезла вся из корзины и покорно поползла к ногам кудесника; останавливаясь, она подымалась на хвосте и раскачивалась, точно танцуя какой‑то странный танец.

Был момент, когда кобра поползла не к факиру, а в толпу сидящей на палубе команды. Факир спокойно взял ее за шею и спрятал в корзину. Казалось, что дудочка и горящий взгляд его, обращенный к змее, были скорее декорацией к этому сеансу. Сама же змея, по–видимому, была обезврежена тем, что ядовитые зубы ее были вырваны.

Так, по крайней мере, показалось нам А факир все продолжал играть на своей дудочке заунывную мелодию чарующей песни. В другой корзиночке послышалось шипение, крышка ее приподнялась и оттуда показалась маленькая кобра Глаза ее горели страшной злобой и светились, точно два крохотных изумруда Факир спокойно продолжал играть, смотря на змею фиксирующим тяжелым взглядом своих черных глаз. Кобра, точно под гнетом какой‑то силы, медленно выползла из корзинки и поползла к нему. Но вот она остановилась, поднялась на хвосте, качнулась и, как бы приняв какое‑то решение, резко повернулась и поползла прямо в толпу матросов, сидящих вокруг. Я увидел, что лицо факира стало серым, настолько он побледнел, продолжая упорно смотреть своими огненными глазами на ползущую змею. На лбу его появились крупные капли пота, звуки дудочки участились; не дойдя, может быть, пол–аршина до группы матросов, кобра остановилась, медленно повернула голову в сторону факира. Глаза ее опять зажглись злобою; парашютик на шее раздулся и на нем ясно выступила фигура, похожая на темные очки. Она медленно поднялась, опираясь на хвост. По губам факира пробежала торжествующая улыбка. Звуки дудочки стали медленнее, певучее. Кобра начала раскачиваться, не спуская своего взора с дудочки, и затем, опустившись опять на палубу, поползла к ногам своего укротителя. Дав ей еще немного потанцевать, факир схватил ее за шею и бросил в корзину. В этом случае было несомненно, что эта маленькая змея действительно опасна и что укротитель в момент, когда она поползла в сторону матросов, серьезно перепугался.

Когда факир уехал на берег, мы объяснили команде, что такое гипнотизм; наш доктор рассказал желающим, в достаточно понятном для матросов изложении, научные основы гипнотизма и магнетизма.

Однако не все матросы верили, что эти опыты факира вполне естественны и легко объясняются наукой: многим казалось, что «без черта» тут не обойтись.

Забавляли нас в Коломбо еще так называемые «аламерщики». Эти туземцы плавали в воде, как рыбы, и толпясь около кораблей на своих утлых лодчонках, имея только повязку вокруг бедер, наполняли воздух криками: «ала мер, ала мер». От этих исковерканных французских слов они были названы нашими матросами— «аламерщиками». Достаточно было кому‑нибудь бросить за борт маленькую монетку, как такой «аламерщик» кидался в воду, нырял и затем выплывал, держа монету в зубах. Однажды кто‑то произвел такой опыт: он бросил с правого борта серебряную рупию, «аламерщик», получив с палубы знак, что монета брошена, и будучи со своей лодкой на левом борту, нырнул под крейсер и выплыл с правого борта, держа рупию в зубах.

Много интересного пришлось увидеть при осмотре местного зоологического и этнографического музея. Хоть и кратко, но это дало нам картину местной природы, горных пород и истории этого острова.

На Цейлоне, кроме темнокожей, коренной индийско–цейлонской расы, живут сингалезы. Это племя пришло сюда, вероятно, с севера. Нас они поразили тем, что среди них, особенно среди женщин, очень многие напоминали наших цыган. Высшей кастой у сингалезов всегда была «гоиванса», или «хандуруво», что значит благороднорожденные. Касты брахманов у них не существовало.

Полагают, что сингалезы вышли из той же арийско–индийской группы народов, которая населяла в древности Индию, но что они оторвались от нее в то время, когда каста брахманов еще не захватила в свои руки господства.

В древнейшем из монастырей острова Цейлон Махавира, что значит «великий монастырь», в Анурадхапуре, сохранилась хроника «Махаванша», которая сообщает о введении на острове буддизма и об истории «великого рода» 174 царей. Имеются еще хроники, как Раджавали, Раджа Ратначали и др., в которых история Цейлона рассказывается в духе монастырских записей и несколько более кратко, чем в основной хронике «Махаванша».

Предания этих хроник говорят, что в стране Лала (Гуджерат) лев напал на караван, в котором находилась дочь царя Ванга и принцессы Калингов. Лев утащил принцессу в свою пещеру, и от их союза родился сын Сихабаху и дочь Сихасивали. Мать и дети убежали из‑под стражи льва. Старший сын Сихабаху получил имя Виджая, что значит победа, и был назначен помощником своего отца, который был царем в Лале. Однако он стал «врагом закона», и по требованию народа царь посадил его и 700 его помощников на корабль и приказал навсегда изгнать из пределов Лала. Царевич Виджая высадился в области Тамбапанни в стране Ланка (Цейлон). Так как его отец Сихабаху убил льва, который на языке пали называется сиха, а по–санскритски синха, то потомки его получили наименование Сихала, т. е. сингалезы, а заселенный ими остров, нося в своем названии тот же корень, стал называться Цейлон.

Если мы в этой легенде обратим внимание на то, что слово «лев» было любимейшим словом у арийцев, что их вожди часто носили название «лев» и в то же время легко могли вступать в брак с туземными принцессами (принцесса Калингов), то в этой легенде мы можем найти несомненные обрывки исторических воспоминаний и имеем основание причислить сингалезов к семье арийских народов.

Из области легенд история Цейлона переходит в определенную форму примерно за 300 лет до P. X, из которой можно почти точно заключить, что буддизм был введен на Цейлоне около 250 года до P. X. при короле Тиссе. Величайшим владетелем Цейлона был царь Параккама Баху 1–й Великий (в 1164—1197 гг. после Р.Х.). После него государство сингалезов стало клониться к упадку. Цари Цейлона благодаря несчастьям, постигшим их царство, принуждены были все время переносить свою столицу в разные места, и священный зуб Буд ды, хранившийся всегда у них, тоже перевозился из одного храма в другой.

В 1505 году перед Цейлоном показались в первый раз европейские корабли. Это были португальцы. В 1515 году после P. X. туда пришел целый флот под флагом португальского адмирала Суареца. Столица острова Джафона была взята штурмом в 1560 году, и священный зуб Буд ды попал в руки португальца. Католический Архиепископ Гоа дон Гаспар истолок эту святыню сингалезов в ступе, испепелил ее в жаровне и пепел бросил в реку.

Однако среди сингалезов царило убеждение, что священный зуб Будды был подменен, что истинный зуб где‑то скрыт и действительно, как только обстоятельства улучшились, зуб Будды оказался в Кенди.

В 1602 году к Цейлону подошли два голландских корабля под командой мастера Иориса фон–Шпильбергена. Голландцы предложили сингалезам помочь им изгнать португальцев; скоро к двум соперницам присоединилась третья—Англия, которая в 1795 году послала на Цейлон флот под флагом адмирала Бланкерта Последний отобрал от укрепившихся уже там голландцев все основанные ими крепости, в том числе и Коломбо, Эта победа далась англичанам легко, ибо они подкупили голландского губернатора Цейлона—Иогана фон Ангельбека и 15 февраля 1796 года захватили Цейлон в свои руки.

Искусно ведя свою политику на острове, англичане добились того, что сингалезы, восставшие против своих царей, сами просили англичан им помочь. В 1815 году было взято Кенди, а в 1816 году собрание всех туземных вождей постановило просить англичан взять в свое управление все сингалезское царство. В 1895 году на Цейлон был назначен губернатор сэр Джозеф Уест Риджуей. С этого года англичане владеют островом без участия местных царей.

Владетели острова, английские власти, встретили наш отряд не менее сердечно, чем нас встречали в Гонконге. Нас приглашали повсюду, везде в нашу честь музыка играла наш национальный гимн. Нашего адмирала губернатор чествовал у себя во дворце и в клубе.

Когда англичане хотят быть милыми и любезными, я думаю, не найти в мире народа, который смог бы это сделать так просто и с такой теплотой.

Везде, где нас принимали, характерны были именно простота, отсутствие какого бы то ни было принуждения и удивительная искренность. Оказалось, что местное английское общество, живя, как и мы, всеми своими мыслями на фронтах, очень хотело бы видеть нашу команду у себя на берегу, принять и угостить ее как следует.

Адмирал ответил, что лично будет очень рад, чтобы наши матросы поближе познакомились с англичанами, однако самую форму приема адмирал предложил выработать самим англичанам, памятуя пословицу, что «в чужой монастырь со своим уставом не ходят».

Английские власти предложили свезти десант с обоих наших кораблей, в количестве в каком мы найдем для себя удобным, но просили, чтобы десант был без оружия. По- видимому, высадка русского десанта с оружием на Цейлон была бы неприятной для англичан, не желавших потерять своего престижа перед туземцами. Так, по крайней мере, мы поняли эту просьбу, к тому же выраженную весьма любезно. Для своза десанта были назначены одна рота с «Варяга» и одна с «Чесмы».

Знаете ли вы, мои читатели, что такое десант?

Десант — это высадка определенной части команды на берег.

В него назначается с каждого корабля, скажем, рота человек в 250; при роте имеются пулеметы. Роты с отдельных кораблей сводятся в батальоны.

Если кораблей, свозящих десант, много, то батальоны сводятся в полки. При десанте обычно свозится так называемая десантная артиллерия, состоящая из специальных пушек, установленных на колесных сухопутных лафетах. Если десант углубляется недалеко в территорию, то пушки везутся на лямках людьми, если же десант уходит далеко, то пушки запрягаются лошадьми или мулами. При десанте обязательно должен быть врач, не менее одного на батальон, с фельдшерами и санитарами, снабженными нужными материалами и носилками. Кроме того, в десант назначается священник.

Когда на кораблях десант готов, осмотрен, проверен, то заранее спущенные на воду гребные суда подводятся к трапам, и по особой команде десант садится на них.

Так как десант с «Чесмы» и «Варяга» имел не боевую задачу и свозился без оружия, то посадка и снаряжение его были почти похожи на обычный съезд команды на берег.

В назначенный день и час по кораблю раздается команда: «Унтер–офицеры к люкам Все наверх, гребные суда спустить».

Бегом выбегает команда к своим местам по авралу для спуска гребных судов. Офицеры, заведующие шлюпками, стоят против талей своих шлюпок «Тали на руки», — командует старший офицер с мостика. «Стопора снять». «Тали травить»… тью–тью… протяжно поют дудки, издавая особый характерный свист для травления снасти. Офицеры регулируют правильность и одновременность спуска шлюпок. По спуске шлюпок на воду дается опять дудка «подвахтенные вниз…» На шлюпках остаются старшины и по два крючковых, которые подводят их на шкентеля выстрелов и приготовляют все для приема десанта.

Рангоут в этих случаях остается на талях и на шлюпки не берегся.

Лишь только готовы гребные суда, как по кораблю разносится команда: — «Десант наверх к осмотру, оружия не брать…» Быстро выстраиваются на верхней палубе высокие красивые люди. Они одеты в белые форменки. Шаровары заправлены в высокие сапоги, которые идеально вычищены. Ротный командир и младшие офицеры обходят ряды, смотря, чтобы у каждого одежда была бы пригнана, чтобы руки были вымыты, чтобы головы были чисто выстрижены и т. д.

Десант осмотрен. Люди отпущены вниз. С «Варяга» в десант назначен батюшка, а с «Чесмы» один из судовых врачей. Каждый матрос в десанте обязан иметь через плечо фляжку, наполненную кипяченой водой с растворенной в ней лимонной кислотой.

Все готово. Люди волнуются. Им интересно побывать на берегу, они не хотят ударить лицом в грязь перед англичанами.

Все смотрят на «Чесму». Видно, что и там осмотрели десант, спустили все шлюпки на воду, а затем все успокоилось, как и у нас Но вот на мостике «Чесмы» забегали сигналыцики.

«Сигнал», — волнуются у нас Сигнал на «Чесме» поднят. Красивые разноцветные флаги едва колышатся, ибо в воздухе полный штиль. Сигнал разобран: «Свезти десант».

«Десант на гребные суда», — разносится по кораблю. Десантная рота быстро, по расписанию, рассаживается по гребным судам. Первые взводы на баркасы, которые подают фалени на паровой катер, затем идут гребные катера; последней подает свой фалень «шестерка», на которой сидит батюшка с ротным фельдшером и санитарами.

Ротный командир с горнистом на паровом катере, офицеры, взводные командиры, на баркасах и катерах, со своими людьми.

На «Чесме» десант тоже посажен. На отдельной шлюпке сидит духовой оркестр, медные инструменты которого ослепительно сверкают под лучами жгучего солнца. Командир батальона, старший офицер «Варяга», на отдельном паровом катере, на котором стоит мачта для сигналов, обходит линии выстроившихся в «ротную колонну» шлюпок обеих рот. По батальонному расчету рота «Варяга» первая, «Чесмы» — вторая. Удачно было то, что ленточки на фуражках, как «Варяга», так и «Чесмы», георгиевские, ибо «Варяг» Гвардейского экипажа, а «Чесма» Черноморского флота, которому за оборону Севастополя были пожалованы георгиевские ленточки на фуражки .

Катер командира батальона становится впереди, с него доносится сигнал горна: «Движение вперед».

Две колонны шлюпок с десантом, имея впереди паровые катера, стройно начинают двигаться к берегу.

Зрелище удивительно красивое. Набережная и вся полоса берега густо усыпаны толпой туземцев, которые с любопытством следят за тем, как подходит наш десант.

В бинокль видно, как без суеты шлюпки подошли к берегу, люди вышли на набережную и построились, имея в голове оркестр музыки. Сзади батальона виднелась высокая фигура нашего батюшки отца Антония, который, несмотря на страшную жару, был в черном монашеском одеянии в клобуке с наметкой. Рядом с батюшкой доктор с повязкой красного креста на рукаве, сзади выстроены фельдшера и санитары.

С берега слышны гул и крики возбужденной толпы.

Десантный батальон тронулся. Доносятся урчание медных труб, пение корнетов — «Староегерский» марш. Твердо взяв ногу, десант поворачивает в боковую улицу и скрывается среди построек этого шумного портового города.

Десант ушел за город по роскошной аллее, обсаженной высокими пальмами, похожими на гигантские колонны. Там в парке за городом для него накрыты столы с угощениями и присутствует все английское общество Коломбо во главе с губернатором, которое приготовилось чествовать русских моряков.

Мне лично в десанте быть не пришлось, но возвращение его я видел.

«Ваше Высокоблагородие! Десант возвращается». Действительно, с берега доносятся звуки марша, заглушаемого восторженными кликами толпы. Лунные лучи заливают весь рейд, и все видно, как днем, только все кажется каким‑то призрачным, сказочным Десант садится на шлюпки, слышны звуки горнов, играющих: «Движение вперед». Десант отваливает с берега.

«Подвахтенное отделение наверх. Десант принять», — командует вахтенный начальник. Люди быстро выбегают на свои места Шлюпки десанта двумя стройными колоннами идут по рейду, и расходятся «по способности». Одна колонна направляется к «Чесме», другая к «Варягу». «Песню», — слышен голос одного из ротных командиров.

Ой, за гаем, гаем, Гаем зелененьким, Там орала дивчининка Воликом черненьким.. —

несется по рейду, залитому лунным светом.

«Это чесменцы, ваше скородие, хохлы. Что‑то наши гвардейцы ударят?»

Скажи‑ка, дядя, ведь недаром, Москва спаленная, спаленная пожаром.. —

слышно с варяжских шлюпок.

«Ох, хорошую Дышкант наладил песню», — шепчет сигнальщик, смотрящий, как и вахтенный начальник, на эту роскошную картину рейда с идущими колоннами гребных судов.

Лунные лучи серебрят морскую гладь и бросают таинственные темные тени на очертания береговых построек и пальмовых деревьев на берегу. Там, на набережной, крики и гул темнокожей толпы, напоминающий отдаленный шум океана, а здесь, на рейде, белые форменки наших людей стройными рядами сидящих на своих шлюпках; линии шлюпок, впереди которых дымят паровые катера, поблескивая медными частями, выравнены, а над всем этим мотивы залихватских русских песен, которые слышны по всему рейду. Там, на берегу, им вторят крики возбужденной толпы и все сливается в такую гармонию, которую я моим слабым пером описать не умею.

Варяжские и чесменские песенники соперничают голосами и лихостью своих музыкальных вариаций.

Москалик все грае, Бровами моргае. Враже его маты знае, Чего вин моргае…

Это чесменцы — хорошо у них выходит, а вот наши:

Земля тряслась, как наши груди. Смешались в кучу кони, люди.

И вся рота подхватывает могучим хором:

И залпы тысячи орудий Слились в протяжный вой…

«Удивительно музыкален наш народ; и как они чувствуют красоту не только музыки, но и обстановки. Мы просто прирожденные скоморохи, — думает про себя вахтенный начальник, —ведь и запорожцы в старое время, наверно также с песнями, на своих челнах плыли — «пошарпать» берега Анатолии. Также они любовались лунными ночами в море, также вкладывали всю душу свою в красоту песни. И при этом они были так жестоки, так грубы. А наши матросы, разве они грубы, разве жестоки?»

Но мысли эти были прерваны резким звуком горнов, пронесшимся по рейду: «слушайте все!»

«Стоп песни петь!» — донеслось с головных катеров. Десант подходит к борту.

«Спасибо, молодцы!» — благодарит батальонный командир. Радостное стройное; «Рады стараться, ваше высокородие!» показывает, как команда довольна всем виденным, своею удалью, своими песнями.

До поздней ночи не могут успокоиться на «Варяге» и матросы и офицеры. В командной палубе слышны шепотом, ибо уже давно пора спать, рассказы о том, как англичане встречали наших, как Дышкант удивил всех тем, что его хор, оказывается, умеет петь по–английски «God save the king». Как английский губернатор, английские дамы и господа старались угощать и веселить наших матросов. Какие игры для них были придуманы, какое было состязание с канатом и. т. д. и т. д.

Прием нашего десанта на берегу действительно отличался не только обилием яств, но и удивительной сердечностью.

Что касается толпы, то, по рассказам, они просто потеряли голову от восторга; из толпы все время несся неистовый рев и выклики, музыка и песни встречались восторженна.

В кают–компании кто‑то рассказывал, что наш батюшка произвел на сингалезов наибольшее впечатление. К нему сквозь толпу туземцев протиснулись два старика с всклокоченными волосами и горящими глазами. Оба были совершенно обнажены и только на бедрах у них были повязки. Поклонившись батюшке в ноги, они по–английски спросили его: «Он ли русский бонза?» Получив утвердительный ответ, оба старика заявили, что их прислал «великий отшельник», который живет в горах около Кенди. По их словам, когда они были детьми, то отшельник был уже стариком.

Но пройти к этому старцу невозможно, потому что его караулят кобры. А он им велел, когда на острове будет «русский бонза», провести его к нему. Так поведали старики.

Не знаю, насколько верен этот рассказ, но насколько помню, батюшка не отрицал это, но упорно отмалчивался и не любил, когда его об этом спрашивали.

После этого шумного дня выяснилось, что адмирал решил идти в Аден не прямо через Индийский океан, а сначала на юг, пересечь экватор и принять уголь на Сейшельских островах. Этот путь нам был выгоднее потому, что у «Чесмы», учитывая юго–западный муссон, могло не хватить угля до Адена, а «Варягу» при встречном муссоне пришлось бы испытать излишне порядочную трепку.

Приняв это решение, адмирал приказал погрузиться углем до полного запаса и затем дать еще раз офицерам и команде отдых. Наши офицеры с «Варяга» разбились на две партии; одни решили ехать на охоту на крокодилов, а другие осмотреть Кенди и его окрестности. В этой последней группе был и я. В Кенди я отправился с моим другом Гвардейского экипажа лейтенантом Семеновым–Тяньшанским .

 

Поездка в Кенди

Мы сели в изящный, чистенький вагон поезда, идущего в Кенди. Эта древняя столица Цейлона лежит в горах, в глубине острова и вдали от моря.

Мы обратили внимание, что в вагоны, где сидят европейцы, не могут садиться туземцы. В то, теперь прошедшее время, русское общество как‑то совершенно не знало этого положения и все, что бывало заграницей, считало высшим достижением культуры. А между тем, когда мне впервые бросилось в глаза это неравенство между европейцами и цветнокожими, невольно передо мною встал вопрос, почему всюду вызывало отрицательное отношение наличие в России черты оседлости, а вот обращение европейцев с туземцами в колониях как будто никого не возмущает. Между тем это отношение к туземцам часто бывало и несправедливое, и жестокое, и во всяком случае в России никогда ничего подобного видеть и слышать не приходилось.

Поезд тронулся. Мы с наслаждением любовались пейзажами, которые проносились мимо нашего окна Повсюду прекрасно возделанные рисовые поля. Мы с интересом смотрели на бесконечные чайные плантации, которыми славится Цейлон. Наше сердце порадовалось, когда, среди реклам о разных сортах чая, мы увидели, что на Цейлоне славится фирма К. и С. Попова.

Эта русская фирма имела здесь свои собственные плантации и ее служащие были русские.

Оторвавшись от моря, покидая Коломбо, мы решили время нашего отпуска использовать полностью и совершенно отрешиться от прозаической действительности. Мы оба прочли все, что попало под руки относительно Цейлона и Индии, и теперь с удовольствием ожидали прибытия в Кенди, который является большим духовным центром буддизма.

Вот кончились поля и плантации, окружающие Коломбо, наш поезд несся по живописной местности, которая становилась все более гористой. Видны рощи пальм, заросли бамбука, живописные ручьи и речки. Бросалось в глаза яркое оперение птиц; среди них мы особенно любовались порхающими с дерева на дерево какими‑то птицами с ярко–белой окраской оперения; они казались точно хлопьями снега. Удивительно красивы были их длинные хвосты тоже белого цвета, но точно ажурные и похожие на хвосты райских птиц.

Наш поезд забирался все выше и выше в горы. Становилось прохладнее. По временам из окна вагона виднелась высокая гора, называемая «Адамов пик». Кругом виды становились все более и более красивыми. Мы ехали среди гор,

покрытых растительностью. Еще поворот, и поезд подошел к вокзалу города Кенди.

Это очаровательный маленький городок в горах на берегу спокойного тихого озера Автомобиль доставил нас в прекрасный англо–индийский отель на берегу озера Чистенькая удобная комната. «Пунка», движение которой все время освежает воздух. Прекрасные ванны и души. Все, что вносит английская культура в свои колонии, все это сразу окружило нас.

Казалось, что наши душные каюты, усталость от тяжелых морских походов — все это осталось где‑то позади. Здесь в отеле полный покой, и телесный и душевный. Любуясь с нашего балкона чудным горным видом и зеркальным спокойным озером, я мыслями невольно унесся в далекое прошлое таинственной Индии и этого волшебного острова.

Почти за 3000 лет до Р.Х. наши предки арийцы проникли в Индию через северо–западные проходы Гималаев. Медленно их поселения распространялись далее на восток и юго–восток.

За 2000 лет до Р. Х. они заняли Пятиречье и отбросили к югу и востоку местные черные дравидийские племена. Из этой эпохи остались легенды, остались воспоминания о героях. Видно, насколько арийцы презирали черные племена, насколько они гордились своей светлой кожей и стремились сохранить чистоту своей расы. От этого стремления, по- видимому, и образовалось современное деление на касты. Высшие касты не должны были смешиваться ни с кем Примерно за 500 лет до Р. Х. арийские племена достигли линии: дельта Ганга — нынешний Бенарес.

Здесь, среди многих отдельных княжеств, вырастает могущественное царство Магадха, со столицей Раджагриха. В этих местах, в предгорье Гималаев, на берегу реки Рахини, ныне носящей название Кахана, поселилось племя Шакья. Вождь этого племени по имени Шудходану происходил из семьи Гаутама и принадлежал к военно–аристократическому сословию (касте) кшатриев.

Согласно древней легенде, раджа Шудходана был женат на двух дочерях соседнего раджи племени Колиев. Оба брака были бездетны. Неожиданно старшая из жен по имени Майя, на 45–м году супружества, почувствовала себя матерью. По обычаю того времени, она отправилась в дом своих родителей, племя которых обитало на другой стороне реки Рахини. Однако по пути домой, в роще Лумбини она родила сына, получившего имя Сиддхарта. Это был будущий великий мыслитель Востока — Будда. По этой легенде, мать и ребенок были перенесены обратно в дом раджи Шудходана, где спустя 7 дней мать умерла, а маленький мальчик нашел заботливую воспитательницу, заменившую ему мать, в лице сестры ее, второй жены раджи Шудходаны. Хотя, по преданию, имя Сиддхарта было дано ребенку сразу по рождении, но некоторые исследователи в этом сомневаются, ибо это слово означает «достигший своей цели». Похоже, что оно присвоено Буддой впоследствии. Что является несомненным, это то, что он происходит из рода Гаутама, все же остальные имена являются как бы только его эпитетами. Так, «Шакья–Муни» — означает «мудрец из рода Шакья», «Шакья–синха» — Шакья–лев, «Сугата» — счастливый, «Саттха» — учитель, «Бхагават» — достойный, «Джина» — победитель, «Локанатха» — владыка мира, «Сарваджнья» — всеведуюший, «Дхарма–раджа» —царь справедливости и т.д. Наконец, само имя «Будда» означает — познавший.

По преданию, после кончины Будды тело его было сожжено, а кости разделены на 8 частей и даны по одной части каждому из 8–ми племен (государств), среди которых Будда проповедовал.

Далее предание рассказывает, что было собрано три собора для выяснения и догматизирования учения Будды. Если первые два собора многие ученые считают недостоверными, то третий, собранный в Патне, примерно за 250 лет до P. X., можно признать историческим. Этот третий собор довольно подробно описан в хронике Цейлона — Дипованша. Собор заседал в Ашокарме и продолжался 9 месяцев. На нем учение Будды было изложено в канонических книгах, и собор решил отправить миссионеров для проповеди учения. Восьмая глава хроники Дипованша дает имена этих миссионеров, и мы видим, что на остров Цейлон был послан Махинда с учениками.

С этой поры начались записи в сингалезских монастырях, переработанные впоследствии в хроники. Благодаря этим хроникам, пояснения о Будде и о его учении стало известно европейским ученым почти с исторической достоверностью.

Вилльям Клекстон Пеппэ в 1898 году произвел раскопки вблизи места, где находилась древняя столица племени Шакья. Он нашел ящик из песчаника весьма тонкой работы и в нем, среди разных предметов, урну с надписью: «Это хранительница мощей возвышенного Будды есть набожная дань семьи Шакья — братьев и сестер, с детьми и женами».

Эти останки Будды были переданы Королю Сиамскому, а их находка доказала правильность легенды о погребении Будды и разделении его костей на восемь частей, из которых одна была передана племени Шакья.

Если исторически установлено, что буддизм был введен на острове Цейлон примерно в 250 году до P. X, то легенда о том, что Бума лично посещал Цейлон три раза, учеными не признается достоверной. С другой стороны, величайшая святыня буддистов, зуб Будды, по преданию, хранилась на Цейлоне. Этот зуб, как я писал в предыдущем очерке, был уничтожен португальским епископом, но якобы был спасен и в конечном результате оказался в Кенди.

Мы решили непременно посмотреть эту святыню буддистов. Оказалось, что мы приехали очень удачно, ибо как раз на днях ожидалось торжество выноса этого зуба с совершением всех празднеств, которые по этому поводу бывают.

В ожидании этого редкого зрелища мы решили осмотреть окрестности Кенди и побывать в пещерном храме, в котором славится статуя Будды, высеченная прямо в скале.

Наметив программу наших экскурсий, мы с наслаждением любовались наступившей ночью, при которой отель, окружающие его горы и озеро казались феерически красивыми. Над озером, освещенным слабым светом луны, проносились огромные тени «flying foxes» (летающих лисиц). Эти рукокрылые поражали нас своей величиной по сравнению с нашими маленькими летучими мышами. Действительно, их тело почти такое лее, как у нашей белки, а крылья громадные, как у ястреба. Когда такая летучая мышь, трепеща своими когтистыми крыльями, вырисовывается на фоне светлого неба в лунную ночь над застывшим озером, кажется, что из мира реального переносишься в волшебный мир, где видны тени адских существ, носящихся над поверхностью вод и земли.

Рано утром у подъезда нашего отеля стоял автомобиль, который повез нас по прекрасному шоссе, ведущему к «Парадения».

«Парадения» — это дивный ботанический сад невдалеке от Кенди. Он славится редким богатством подбора тропической флоры. В то же время этот сад, как и показывает его имя, связан с преданием о рае. Я никак не мог узнать, почему у сингалезов легенда о рае так похожа на ту, которую мы имеем в Библии.

По легенде сингалезов, «Парадения» представляет собою остатки бывшего некогда рая. В самом парке вам покажут место, где росло древо познания и Зла. Две реки, обтекающие этот сад, совершенно аналогичны библейским рекам потерянного рая. В «Парадении» показывают место, где стоял с огненным мечом Архангел Михаил, указывая Адаму и его жене Еве путь из Рая.

Интересно место, где на каменистой плите ясно оттиснут (или весьма искусно выдавлен) отпечаток человеческой ноги огромного размера. По легенде — это след ноги Адама, когда он в отчаянии, что Рай потерян для него и его потомства, встал на границе райских владений и оглянулся назад. При этом движении в каменной плите отпечатался след его ноги. Такой же отпечаток имеется, как говорят, на вершине «Адамова пика». Оттуда, по преданию, Адам в последний раз оглянулся на Рай и затем пошел по островкам, называемым «Адамов мост», на берег Индии и оттуда на север в Месопотамию.

К сожалению, мне так и не удалось узнать подробно все детали легенды сингалезов о потерянном рае, но сходство их с библейскими сказаниями меня поразило до чрезвычайности.

Пока автомобиль, шурша шинами, мчал нас между высокими пальмами, окаймлявшими дорогу, в голове моей проносились только что прочитанные главы из книги Шатобриана — «Гений христианизма». Там тоже подчеркивалось странное совпадение некоторых верований индусов с библейскими сказаниями. Так, Шатобриан находит, что имя Брамы из индийской мифологии весьма близко к имени Авраама. Жена Брамы носила имя Саравади, а это так близко к имени Сары. Несомненно, эта общность легенд имеет какое‑то основание, которое пока еще нам не ясно. Но когда после прочитанных книг лично переносишься в область, где родились эти легенды и мифы, то кажется, что оторвался от реального, унесся в глубь веков, и тогда легенда делается уже не легендой, а реальностью, красивой, фантастической, но совершенно ярко ощущаемой.

Занятый своими мыслями, я как‑то не замечал окружающей волшебной обстановки, то есть, вернее, она непосредственно сливалась с тем, о чем я думал. Это Слияние давало необъяснимое наслаждение, радость бытия, чувство близости ко всему Божьему миру. Смотря на моего спутника, мне казалось, что и он испытывает этот восторг от красоты природы и от чудесности легенд, о которых мы с ним читали.

Неожиданно наш автомобиль остановился. Оказалось, надо что‑то поправить в карбюраторе. Пока шофер возился с машиной, мы пошли побродить. Вдруг из леса выползла на дорогу изящная, красивая змея и поползла через дорогу.

Наш шофер не на шутку испугался. Оказалось, что это кобра, укус которой безусловно смертелен.

Подозвав нас к машине, он дал гудок. Кобра оперлась на хвост и поднялась вертикально, раздув свой парашют; на нем синеватым контуром вырисовалась фигура, похожая на очки. Однако резкий гудок, затем вой сирены испугал ее, страх пересилил злобу, и она, опустившись на дорогу, быстро скользнула в заросли леса. Это была единственная живая очковая змея, которую мне пришлось видеть на свободе.

Наш автомобиль помчался далее. Кругом так хорошо. Солнце яркое, жгучее, зелень такая сочная, влажная, какую можно видеть только в оранжереях.

Смотря на эту силу растительного царства под этими широтами, мне вспомнился наш ботанический сад в Санкт–Петербурге. Как часто я любовался там пальмами, мимозами и другими тропическими растениями. А вот здесь около меня те же растения растут на воле, но здесь они такие могучие, такие огромные. Там, в Петербурге, когда в оранжерее становилось жарко, можно было выйти на улицу, а если это было зимой, то сразу из влажной душной жары попасть на мороз. Здесь же уйти было некуда. По мере того как солнце поднималось над нашими головами, духота и влажность становились мучительными. Однако кругом было так много интересного, что усталость не замечалась. Автомобиль влетел в роскошный парк и остановился. К нам подбежал смуглый гид, который повел нас по этому дивному саду.

Казалось, не будет конца бесконечному разнообразию тропической растительности, собранной на столь небольшом сравнительно пространстве. Здесь мы восторгались огромными бамбуками, высотою в несколько сажен. Далее невольно останавливались, привлеченные красотою развернувшейся картины цветочных клумб с массою различных цветов.

Среди них особенно удивительны были мухоловки, поражающие своим ярким наружным видом. Далее виднелись мимозы, тут орхидеи, там лианы и всюду бесконечные пальмы.

Осмотрев один район сада, мы на автомобиле, с нашим гидом, переезжали в следующий. Весь осмотр занял более половины дня, и то он был беглым. Мы совершенно не знали в научном отношении тех бесконечных деталей, которые скрывает этот сад. Нам были неизвестны многие растения, а тем более их научная классификация.

Я могу себе представить, какое наслаждение испытал бы ученый ботаник, если бы он попал в этот сад. Я лично, как всегда, когда смотрю на вещи, для меня мало известные, восторгался главным образом их внешним видом, а в голове моей проносились тысячи мыслей, связанных с местом, на котором стоит «Парадения».

Мне чудились воплощенными легенды, которые пришлось слышать. Странным образом, любуясь, кажется, группой гигантских бамбуков, я вдруг вспомнил мое раннее детство.

Вспомнил Туркестан, где я вырос Наш дом в Самарканде и разговор моего покойного отца с одним археологом, только что прибывшим с осмотра нашей государственной границы с Афганистаном.

Помнится, как этот археолог с негодованием говорил о том, что мы по настоянию Англии согласились отдать Афганистану целую область, называемую Кафиристан.

Кафир по–туземному значит «неверный». Кафиристан — «страна неверных». И вот, по словам археолога, эту страну, лежащую на южных склонах Гиндукуша, населяет особое племя, которое афганцы называют «кафиры», а они сами себя называют «сияхпуши». Он был у них и убедился, что это племя числом в 200 000 человек является, во–первых, несомненно Кавказской (Европейской) расой, а во–вторых, имеет массу слов и обычаев славянских. Между прочим, девушки их танцуют «коло». По словам археолога, красота этого народа изумительная. Многие из них голубоглазые, светловолосые и высокого роста. Помнится, что этот же археолог рассказывал, что афганцы тоже представляют собою загадочное племя. Сами они считают себя евреями и называют себя «бени израэль», т. е. сыновья Израиля. По их объяснениям, афганские племена не что иное, как остатки 10–ти пропавших колен Израилевых. В языке афганцев очень много еврейских корней, но есть также корни санскритские, тюркские и некоторые слова совершенно неизвестного языка.

Гуляя по «Парадении», я мечтал о том, какое счастье было бы для каждого из нас проникнуть в эту тайну Средней Азии, Месопотамии и Индии, где так упорно легенда указывает рождение человека, и легенду о потерянном им рае. Обломки маленького, по–видимому, славянского племени «сияхпуши» разве не должны нас подталкивать к тому, чтобы проникнуть в тайну зарождения нашей славянской семьи? Откуда она пришла? Где создала свои чудные песни? О какой потерянной родине она мечтает смутно? Вот те мысли и вопросы, которые меня тогда занимали и глубоко волновали. Я был в эту минуту так далек от жестокой действительности, от мира, раздираемого войной. Эти дни, проведенные мною в Кенди, были воистину полным отдыхом, давшим передышку слишком натянутым с начала войны нервам.

Уже давно перевалило за полдень, когда мы с лейтенантом Семеновым–Тянь–Шанским вернулись в отель и улеглись в нашей комнатке, завесив шторами окна и пустив в ход «пунку» и ветрогоны. Однако удовольствие, полученное от этой первой экскурсии в окрестности Кенди, было столь велико, что алы ни минуты не раскаивались, что так переутомили себя.

Вечер этого дня мы опять провели на балконе отеля, любуясь зеркальным озером и силуэтами летающих «flying foxes».

Легли спать очень рано, назначив на завтрашний день поездку к другому озеру, а оттуда экскурсию пешком в глубь тропического леса в пещерный храм Будды — спящего.

В 7 часов утра мы были на ногах. Легкий утренний завтрак, и мы опять на автомобиле едем по намеченному пути.

На этот раз вместо точно искусственных аллей пальм вокруг нашей дороги росли разные тропические деревья, образующие густой почти непроходимый лес Колючие лианы и мелкие кустарники, густые папоротники и какая‑то трава опутывали и окружали основания стволов громадных пальм. Из чащи слышались иногда какие‑то писки, шорохи, но нельзя было разобрать, что это, голоса птиц или же звуки, издаваемые какими‑нибудь животными.

На этот раз с нами поехал гид, данный от отеля, ибо, по словам администрации отеля, пройти в пещерный храм Будды весьма затруднительно.

На повороте дороги открылся вид на озеро, берега которого были покрыты густым лесом. Мы быстро неслись к нему. Так красиво было кругом Казалось, точно опять какая- то волшебница перенесла меня в далекое детство, я вижу озеро, на нем домик «Следопыта» Фенимора Купера, в чаще леса должны скрываться краснокожие воины из племени ирокезов, вооруженные луками и томагавками. Удивительно, как сильны бывают впечатления детства и как ребенок, выросший среди природы, на всю жизнь получает чувство горячей любви к ней.

Наш автомобиль остановился около каменного мостика, переброшенного через небольшую речку, впадающую в озеро. Недалеко у берега видны были громадные черные тела. Оказывается, это слоны, лежащие в воде, где они спасаются от жары. Слоны были ручными и принадлежали тому храму, где хранится священный зуб Будды.

От этого мостика нам надлежало идти пешком и углубиться в густой лес.

Сделав небольшой привал, мы с нашим гидом отправились в путь. Хотя на ногах у нас были высокие сапоги, хотя брюки были сделаны из очень толстой материи, однако, как только мы попали в лес, мы оба почувствовали, что для этих прогулок мы не созданы. То, что казалось таким прекрасным и мирным из автомобиля, оказалось весьма жестоким и трудно проходимым

Мы запутывались в лианы, нас кололи колючки, мы проваливались где‑то в середине зарослей папоротника. Но как ни тяжело было идти, как ни медленно мы продвигались, но сознание, что мы идем в «тропическом лесу», среди девственной дикой растительности, было столь приятным, что боль и усталость не замечались. Наш гид, прекрасно говоривший по–английски и по–французски, утешил нас, что до храма недалеко. Он и повел нас этой тяжелой дорогой, ибо по ней путь всего ближе.

Среди влажных папоротников, цепляясь за лианы и колючки, мы наконец добрались до каменной стены, покрытой зеленым мохом и травой. Оказалось, что это каменный холм над пещерой, в которой находится знаменитый храм.

Проводник подвел нас к двери, ведущей в подземелье. Молчаливый человек в желтом одеянии открыл нам дверь, и мы начали спускаться в пещеру.

Пройдя темный коридорчик, мы вышли в подземный зал и невольно, пораженные, остановились.

Низкие бесформенные своды пещеры были слабо освещены дневным светом, попадавшим откуда‑то сверху. Вероятно, там было отверстие, служащее одновременно и для вентиляции. В пещере царили сумерки.

Вдали мы увидели знаменитую статую «Спящего Будды». Он был высечен прямо в скале и так искусно, что казалось, действительно там спит человек громадного роста. По размерам фигура Будды была, вероятно, раз в пять больше нормального роста человеческого. Одежды его были окрашены пурпуровой краской, которая казалась совершенно свежей. Лицо телесно–розового цвета. Одна рука покоилась вдоль тела, другая была подложена под голову до того художественно, что прямо не верилось, что это статуя. Точно живой человек лежит и спит мирным глубоким сном. Много восковых свечей горело перед статуей. Горели они и поодиночке, и в больших паникадилах, и целыми пучками, вставленные в ящики с песком Воздух подземного храма был наполнен благоуханиями, по–видимому, ладана и каких‑то ароматических трав. Жрец в желтой одежде неподвижно сидел у подножья статуи и ровным шепотом читал молитвы.

Подойдя вплотную к статуе, мы долго любовались ее деталями, удивительным выражением спящего лица, роскошью красок и тонкостью работы. Даже складки одежды казались из материи, хотя они были высечены на грубом диком камне.

По–видимому, великий мастер работал над этой статуей и много вдохновения и мистического чувства вложил в свою работу.

Кажется, более часа провели мы в этом подземном храме В одном месте мы увидели еще группу жрецов в желтых одеждах. Нас поразило, как эти буддийские монахи были ласковы с нами, и как они подчеркивали свою симпатию к русским, и к нашему «Белому Царю». Эти выражения симпатий не были просто актом вежливости, это чувствовалось и в интонации голоса, и в манере их нас приветствовать, и, наконец, в блестящих радостью глазах.

С сожалением вышли мы из этой мистической обстановки, от которой веет мудростью веков, и опять пешком отправились к мостику, где нас ждал автомобиль.

Промелькнули те же леса, и мы снова в нашем тихом отеле. К ужину обычное здесь «кери» с крепким соусом и бесконечные стаканы «лемон–скуаш» и «джинджир–эля».

Назавтра мы никуда ехать не собирались, но думали обойти пешком весь Кенди и ознакомиться со всеми его храмами.

Утро следующего дня мы начали с прогулки по озеру на шлюпке, поочередно садясь то гребцом, то рулевым. Мы кормили почти ручных рыб довольно большой величины. В одном из уголков озера мелькнул перед нами изумрудно-сапфировым комочком летящий зимородок.

После обеда неожиданно к нам приехали гости: адмирал, флаг–офицеры и много наших офицеров с «Чесмы» и «Варяга».

Оказалось, что те, кто поехал на охоту, уже вернулись. Масса рассказов о том, как они ехали на автомобилях по береговому шоссе с английскими офицерами. Как видели крокодилов, лежащих на берегах болот и речек, видимых прямо с дороги. Стреляли очень много, несомненно попадали, ибо было слышно, как пули щелкали по твердой коже чудовищ. Но крокодил, получив такую пулю, бросался в воду и нырял. Только лейтенант Гессе убил какую‑то удивительную «сухопутную» ящерицу огромного размера (более сажени длиной). Он увидел ее с автомобиля. Она стояла на берегу ручья, опираясь на хвост и держа в передних коротких лапах рыбу. В. Г. Гессе, прекрасный стрелок, выстрелил из 3–линейной винтовки и попал ей в голову. Этот трофей, доставленный на «Варяг», произвел фурор среди команды, которая называла ящерицу или «змеем Горынычем», или «драконом». Снятая шкура с этого чудовища украшала потом каюту моего покойного друга лейтенанта Гессе.

Приезд в Кенди русского адмирала и такой массы русских офицеров вызвало волнение в этом мирном горном городке.

Адмирал и прибывшие с ним сняли комнаты, выходящие окнами на озеро и целый день на набережной были видны толпы туземцев, пришедших посмотреть на «русских».

В этот день вечером был назначен вынос зуба Будды.

К обеду администрация отеля украсила столы русскими и английскими флагами, появился какой‑то маленький струнный оркестр, который пытался изобразить среди прочего и русские арии.

Спустилась ночь. Адмирал и офицеры в удобных шезлонгах расположились на балконе прямо против набережной. Высота балкона над землею была едва ли два аршина К ярко залитому электрическим светом отелю к вечеру начала собираться публика, прибывшая из Коломбо. Дамы декольтированные, мужчины в белых тропических смокингах. Все они приехали, чтобы посмотреть вынос Будды. Нашего адмирала и нас англичане приветствовали очень радушно.

Балкон с блестящей европейской толпой, среди которой виднелись наши кителя и погоны, представлял собою полный контраст тому, что делалось на берегу озера и по шоссе, идущему мимо балкона Все это было запружено толпою темно–бронзовых туземцев, и стоял гул голосов. Местами виднелись факелы, бросающие кровавые блики на поверхность озера и окрашивающие в красно–багряный цвет голые бронзовые тела туземцев. Черные тени «flying foxes» реяли над озером и виднелись на фоне света, бросаемого факелами.

Ровно в 10 часов вечера вдали, со стороны главного храма послышался гул и крики. По пальмовой аллее, обрамляющей озеро, показались дымящиеся языки пламени многих факелов. Это двигалась в сторону нашего отеля голова процессии.

Скоро мы различили, что позади нескольких десятков почти совершенно голых факельщиков идут на ходулях фигуры, изображающие, по–видимому, карикатуры на англичан: какой‑то старик в красном мундире, другой в белом одеянии.

Глаза наши перескочили с этой, я бы сказал, балаганной группы на следующую, которая казалась картиной, достойной великого художника За факельщиками мы увидали черного слона. На нем богатая попона усыпана драгоценными камнями. На ногах золотые браслеты. Вероятно, такими были слоны Александра Македонского, Великого Могола, Ассирийских и Вавилонских владык. За этим слоном шли в ряд жрецы в желтых одеждах и какие‑то «раджи» в богатейших индийских костюмах с тюрбанами на головах. Мы все искали зуб Будды. Оказывается, этот роскошно убранный слон, эти жрецы и факелы только открывают начало процессии. За первым слоном мы увидели второго, потом третьего, затем четвертого. Казалось, что убранство каждого последующего становится все роскошнее и роскошнее. Почти совершенно обнаженные танцовщики, имеющие только красные трусики на бедрах, танцевали около слонов дикий, безумный танец. Когда эта вереница слонов и людей двигалась в нескольких шагах от нашего балкона, казалось, что мы присутствуем при какой‑то знакомой, древней и давно забытой мистерии. По крайней мере, мне все время хотелось вспомнить, где и когда я видел эту удивительную по красоте и столь знакомую мне картину.

Непонятное волнение охватывало грудь. Сердце билось учащенно…

А вереница слонов и бронзовых обнаженных людей, клубы ароматического дыма, грохот барабанов, заунывные звуки пронзительных труб и пение человеческих голосов все нарастали. Прошел уже кажется пятый слон, потом восьмой, а все нет конца этой длинной веренице. Но вот показались опять десятки факелов. Бумажные фонари. Почти голые люди, бегущие впереди огромного слона и расстилающие перед ним дорогие пушистые ковры. Этот гигантский слон был убран с изумительной роскошью. Его попона, спускающаяся почти до земли, была усажена драгоценными камнями и вышита, по малиновому шелковому полю, удивительным золотым шитьем На лбу слона было убранство из золота, камней и яркого шелка На кончики его клыков были надеты золотые стаканчики. Между огромными его ушами сидел крошечный темнокожий мальчик и управлял этим гигантом маленькой палочкой из слоновой кости. Умное животное двигалось, ни на минуту не забывая своей важной роли. Ни разу он не ступил на землю, а шел все время, выжидая, пока перед ним расстелют ковры, которые спешно снимались с дороги, когда слон проходил их, и снова расстилались перед ним непрерывно бегущими людьми.

На спине слона мы наконец увидели ту святыню буддистов, ради которой совершалось сегодняшнее торжество. Это была массивная, вылитая из золота пагода, украшенная драгоценными камнями. В ней хранился священный зуб Будды. Вокруг слона, кроме плясунов, извивались точно змеи, в удивительном танце несколько девушек–баядерок редкой красоты. Их точеные желтовато–бронзовые тела были почти обнажены. Только маленькие красные юбочки были надеты на бедра. Груди и руки их были увиты нитками крупного жемчуга. Глаза баядерок, огромные и таинственные, горели страстным огнем и, казалось, смотрели на нас из потустороннего мира.

В клубах ароматического кадильного дыма эти стройные девичьи фигурки носились точно в хороводе вокруг медленно идущего слона. На спине его тихо покачивалась золотая пагода, к которой простирались руки девушек–танцовщиц и сотен стоящих на берегу озера бронзовых людей.

Красота этой картины была удивительная. Сзади слона шел целый сонм жрецов в желтых одеждах с гордыми, аскетически–суровыми лицами. Несколько жрецов шло по бокам слона, все время кадя из золотых и серебряных кадильниц.

Быстро промелькнула перед нами эта сказочная картина, точно из «Тысячи и одной ночи», и опять потянулась вереница слонов таких же, каких мы видели в начале процессии.

Все отдаленнее слышался грохот барабанов, гул голосов, пения и звуки труб. Вот хвост процессии повернул по аллее и скрылся из глаз. Все было так ярко, так непередаваемо красиво, что напряженные нервы, казалось, больше не реагируют ни на что. В ушах еще слышался шум и пение. Еще обонянием ощущались ароматы восточных курений, а кругом банальная европейская обстановка.

Этот контраст между европейской культурой и седой, пережившей века мистической культурой арийцев был таким огромным, что, казалось, между нами и ими ничего общего нет и быть не может. Но при этом то странное чувство, что где‑то, когда‑то, может быть, во сне, я все это видел и слышал, не покидало меня. Чувство это настолько неприятно, что не знаешь, как от него отделаться. По–видимому, мой друг, лейтенант Семенов–Тян–Шанский, испытывал то же, что и я, так как он шепотом попросил меня пойти с ним «побродить немного на воздухе».

Мы вышли на берег озера и отправились вдоль пальмовой аллеи. Незаметно мы прошли весь путь, по которому шла процессия, и оказались против того храма, куда был внесен зуб Будды и где сейчас шло богослужение.

Мы вошли в храм, наполненный звуками странной мелодии.

«Не счесть алмазов в каменных пещерах. Не счесть жемчужин в море полуденном, далекой Индии чудес», — вспомнилась мне «Песня индийского гостя» из бессмертной оперы Н. А. Римского–Корсакова — «Садко».

Храм был наполнен благоуханиями ароматических курений. Народ в молчании стоял и молился. Мы сняли наши ботинки при входе и стали в толпе. Через некоторое время из алтаря вышел молодой монах в ярко–желтом одеянии и, подойдя к нам, вежливо сказал на отличном английском языке: «Главный бонза имеет честь просить русских офицеров проследовать за мной».

Мы пошли за ним Через минуту мы оказались в самом центре святилища, в алтаре. Пол усыпан густым ковром из свежих лотосов. В алтаре мы увидели серебряный стол с золотыми инкрустациями. На нем стояла знакомая уже нам пагода с зубом Будды, перед нею теплилась лампада, а сзади виднелся около стены большой семисвечник, в котором горели семь лампад.

Перед престолом стояли жрецы в желтых одеждах со свечами в руках. У некоторых были в руках кадильницы, и весь алтарь был наполнен сильным ароматом от лотосов и кадильного дыма.

Старший из жрецов, с особой повязкой через плечо, вполголоса приветствовал нас, выразив удовольствие, что мы пришли на их богослужение. До конца службы мы, точно зачарованные, простояли в этом святилище буддистов и только после полночи, простившись со всеми жрецами, вышли из этого храма и отправились пешком к себе в отель. И здесь нас опять поразило то, что буддийские жрецы особенно подчеркивали свои симпатии к России и к нам лично.

Долго не мог я заснуть, вернувшись в отель. Слишком сильны были впечатления этого дня.

Утром мы все, с адмиралом во главе, покинули волшебное Кенди и выехали в Коломбо.

Опять моя маленькая каютка на «Варяге», опять монотонный круговорот судовой жизни. Я быстро записывал в дневник впечатления о виденном.

«Унтер–офицеры к люкам», — раздалось на верхней палубе. Пора идти на свое место по авралу; мы снимаемся с якоря.

4 августа 1916 года в 3 часа дня «Чесма» и «Варяг» снялись с якоря и вышли в океан.

К жителям нашего корабля прибавился бело–розовый какаду, который, подражая вечным упражнениям плутонговых командиров, уже надоедал нам криками: «залп–два больше».

Гортанный крик этого попугая был единственным реальным воспоминанием в нашей «стальной коробке» о роскоши и красоте тропической природы и о чудной таинственной Индии.

 

Переход через экватор

Шапки гор острова Цейлон постепенно скрываются за кормою. Кругом расстилается синяя гладкая пустыня, которая точно дышит могучей зыбью при полном безветрии.

В кают–компании слышны мичманские голоса: «Прицел 45 кабельтовых. Целик 70, В.И.Р. 3/4 сближение. Залп». На приборе Длусского вскакивают «всплески» —недолет. «Четыре больше». Вилка. «Два меньше» и т.д… Бедные плутонговые командиры из кожи лезли, чтобы довести до совершенства свои познания в управлении огнем. И надо сказать, что если вообще совершенство в человеческих условиях возможно, то они его достигли.

Можно было спокойно идти на войну с таким составом офицеров, с унтер–офицерами и командой, так натренированными в стрельбе и в наблюдении за неприятельскими подводными лодками. По части артиллерии все подготовительные занятия у нас уже были закончены. На следующей стоянке мы предполагали произвести стрельбу, а пока — офицеры, артиллерийские унтер–офицеры и комендоры–наводчики упражнялись в управлении огнем и в наводке орудий.

Наш курс вел к экватору на так называемый «Канал полутора градусов». Эти каналы — широкие проходы между островами группы Мальдивских островов.

Эти острова длинной цепью тянутся по меридиану и доходят до экватора. В свою очередь, эта цепь составляет как бы продолжение Лакедивских островов, идущих вдоль западного берега Индостана. К югу от экватора, почти в середине океана, лежит еще группа островов Чагос, но они остались влево и к югу от нас. Целью же нашего плаванья были Сейшельские острова, лежащие к югу от экватора и принадлежащие Великобритании, как и острова Чагос, Мальдивские, Лакедивские и ряд других.

Скрылся Цейлон, и вокруг наших судов горизонт чист от всякой земли. Наш курс шел вне видимости островов, и только солнышко, горячее, яркое, да южные алмазные звезды служили нам маяками в нашем плаванье.

Этот переход дает мне некоторое основание хоть кратко рассказать, как определяет свое место корабль в море, как он узнает, куда идет, и как проверяет, правильно ли он идет.

Лучшим другом мореплавателя является изумительный прибор, который на берегу кажется столь малозначительным — это компас. О том, как он выверяется, как наблюдается за тем, чтобы его ошибки и отклонения от истинного меридиана всегда были бы известны, я здесь говорить не буду. Напомню только, что раз у вас есть компас, то, следовательно, вы имеете истинный ваш курс, который и прокладываете по карте по вашему выбору.

Однако, «истинный курс» может совсем не соответствовать «истинному пути» вашего корабля, ибо на корабль

могут действовать ветер и течение. Наконец, за время похода состояние самого компаса может измениться, вошедшая в его показания ошибка может значительно уклонить корабль от предполагаемого, или, как мы говорим, «счислимого» его пути.

Раз корабль находится в открытом море, то «счислимый» путь и «счислимые» места могут быть проверены астрономическими наблюдениями. Та наука, которая рассматривает все способы астрономического счисления в море, называется «Мореходной астрономией». Наши места в море мы можем астрономически определять днем — по солнцу, ночью — по звездам. По луне определений обычно не делают, благодаря слишком многим неправильностям в движении нашего спутника и быстроте его перемещения.

В свою очередь, задача определения места в море сводится к определению двух географических координат — широты и долготы. Точные вычисления дадут и точными эти координаты. Наконец, для практических целей имеется возможность в точные наблюдения ввести наши «счислимые» данные и как бы этим их исправить. Полученное такое место будет «исправленным счислимым», а способ его определения будет гораздо более простым, чем путем точных подробных вычислений.

Имея это основное понятие о том, что требуется для того, чтобы в открытом море корабль мог точно знать свой путь и свое место на нем, мы рассмотрим совсем кратко, чем и как производятся астрономические наблюдения в море.

Для определения высот светил над горизонтом и для определения углов между двумя предметами (точками) на судах употребляются отражательные угломерные инструменты—секстан и круг Писгора. Секстан дает возможность брать углы обыкновенно до 130 градусов.

Круг Писгора берется тогда, когда надо измерить углы большие, чем те, которое можно измерить секстаном.

Для определения времени на судне должен быть хронометр. Теория показывает, что наилучшей комбинацией является наличие трех хронометров, тогда их взаимный контроль дает в результате возможность знать точным образом так называемый «вес» каждого из хронометров, проверяя их путем сравнения. Имея три хронометра, вы должны еще точно знать поправку каждого из них относительно времени той обсерватории, которую вы принимаете для ваших расчетов. Для нас этой обсерваторией является обсерватория в Гринвиче (в Англии), для меридиана которой вычисляется тот «Альманах» (Nautical Almanach), который был принят в нашем флоте, французы имеют свой альманах «Connaissance des temps», вычисленный для Парижской обсерватории. Немцы — свой для Потсдамской обсерватории. В нашем же флоте полагали, что издание специального альманаха для Пулковской обсерватории слишком дорого, учитывая, что наш флот сравнительно невелик.

Поправки хронометров определяются разными способами: и путем наблюдения над светилами (на берегу), и путем сличения с обсерваторными часами на берегу, и, наконец, путем сличения по радиотелеграфу. Последний способ самый удобный и простой и в то же время самый точный. Мы на «Варяге», помнится, имели случай по радио проверить наши хронометры и получить их точные поправки.

Таким образом, секстан и хронометр являются главными инструментами, при помощи которых мореплаватель определяет свое место в море по светилам. Кроме этих инструментов имеется много и добавочных, облегчающих эту работу. Например, так как хронометры хранятся в каюте, где они предохраняются от тряски и перемены температуры, то непосредственно вы работаете с особыми часами, называемыми полухронометром или четыредесятником.

В свою очередь, для облегчения работы с последним некоторые пользуются еще секундомерами. Во всяком случае, тем или иным путем всякий момент всякого астрономического наблюдения в море должен быть точно замечен по хронометру, а у последнего должна быть известна поправка относительно, скажем, Гринвичского времени.

Следовательно, всякое ваше наблюдение должно быть сопровождаемо моментом, в который оно было сделано, а этот момент должен быть соответствующим той обсерватории, альманахом которой вы пользуетесь.

Большинство астрономических наблюдений в море сводятся к наблюдению так называемой «высоты» светила над видимым горизонтом Высота светила — это дуга вертикала, выраженная в градусах, минутах и секундах, заключенная между горизонтом и светилом или краем его, если диаметр светила видим (солнце, луна или планета). Зная высоту светила и момент, в который она была взята, мы можем определить нужные нам географические координаты. Основной формулой для такого вычисления является формула сферического треугольника. В ней мы имеем: истинную высоту светила над истинным горизонтом, затем широту места, склонение светила и его часовой угол. Склонение мы выбираем из астрономического альманаха , часовой угол определяем по хронометру, а высоту светила берем непосредственно над видимым горизонтом секстаном.

Определение места корабля в море делается но способу Сомнера, в который введено упрощение, предложенное знаменитым французским астрономом Сент–Иллером. По этому приему вы наблюдаете высоту светила и замечаете момент, в который она была взята, затем вычисляете эту же высоту, введя в формулу полярного треугольника ваши счислимые, то есть вычисленные, пользуясь лагом и компасом, широту и долготу, а затем по разности высот, вычисленной и наблюденной, вы получаете отрезок «сомнеровой линии», на которой находился корабль в момент наблюдений. Если вы сделаете два наблюдения над одним и тем же светилом, с промежутком времени между наблюдениями не менее двух часов, то вы получите вторую «сомнерову линию». Вместив пройденный кораблем путь за время, протекшее между первыми и вторыми наблюдениями, вы получите пересечение обеих Сомнеровых линий. В этом пересечении и находится корабль в момент вторых наблюдений. Место, полученное таким путем, называется астрономическим обсервованным местом, ибо его широта и долгота получены, пользуясь астрономическими наблюдениями.

Днем эти наблюдения ведутся обычно только над солнцем и требуют определения его высоты над горизонтом два раза, в промежуток времени не менее 2–х часов между наблюдениями. Ночью эти же наблюдения делаются над звездами, эфемериды (различные данные) которых имеются в альманахе.

Беря высоты двух и более звезд сразу и замечая моменты этих наблюдений, мы можем определить наше место на карте как будто по двум, трем и более маякам. Конечно, наблюдения над солнцем легче, но когда хорошо набьешь глаз и руку, то место в море, определяемое по звездам, является вполне точным

Во всяком случае, на корабле в открытом море место определяется астрономически не менее одного раза в сутки, если только туман или тучи не лишают возможности делать наблюдение.

Обычно обсервованное астрономически место дается в полдень, потому что имея, скажем, утром в 10 часов так называемую «первую высоту» солнца и, следовательно, на карге «первую Сомнерову линию», мы в полдень можем весьма легко определить широту по «меридиальной» высоте солнца или, что еще проще, по его «близмеридиальной» высоте. Эта последняя берется в момент, когда солнце приближается к своей верхней кульминации (когда оно проходит меридиан места), но не точно в момент, когда оно его пересекает. Проще это потому, что практически поймать «меридианальную высоту» довольно трудно.

Имея на карте «первую Сомнерову» линию и «полуденную» широту места, мы уже легко можем определить наше место в полдень, вмещая между этими линиями тот путь (счислимый), который мы сделали за промежуток времени между первым и вторыми наблюдениями.

Я очень боюсь, что я наскучил моим читателям, а особенно очаровательным читательницам, углубившись в рассказы об этой части морского дела. Однако мне кажется, что хоть немного в самых общих чертах надо рассказать об этой стороне нашего дела. Тогда многое, что делается на корабле в плаванье, станет понятным.

Пользуясь чудной погодой, офицеры «Варяга» ежедневно тренировались в том, чтобы «ловить солнышко», и затем делали, каждый в отдельности, свои вычисления, дабы в полдень вычислить место корабля. Эти вычисления, принося большую пользу тем, кто их делал, в то же время были очень приятны нашему спокойному уравновешенному старшему штурманскому офицеру Гвардейского экипажа старшему лейтенанту барону Нольде . Делая свои наблюдения независимо от нас, он всегда мог иметь из наших работ проверку правильности своего полуденного места.

В ночных вычислениях мы уже не могли больше пользоваться любимицей моряков всего мира — Полярной звездой (Альфа Ursae Minoris). В наших широтах она служит для определения широты так же, как полуденная высота солнца.

Имея по одной или нескольким звездам «сомнеровы линии», мореплаватель может всегда по Полярной звезде определить широту места и, таким образом, имеет всегда проверку своих наблюдений. Однако в той северной широте, где в данное время шел «Варяг», высота Полярной звезды над горизонтом была столь мала, что ее наблюдать было нельзя.

6 августа 1916 года в 4 часа дня справа от нашего курса показались отдельные острова. Это южная часть группы Мальдивских островов. Смотря в бинокль, мы видели, что близ берега плавают пироги туземцев. «Чесма» и «Варяг» прошли мимо и затем изменили курс еще к Весту. Мы идем на середину «Канала полутора градусов». Скоро будет экватор.

Для моряков всего мира переход через экватор является своего рода большим днем в жизни. Во всех флотах с этим переходом связано празднование так называемого «крещения». При этом новичок, впервые переходящий экватор, как бы зачисляется в касту «старых морских волков» и при вторичном переходе уже никаким обрядам не подвергается.

Суть торжества заключается в том, что в момент перехода через экватор на корабле появляется Владыка Морей — Нептун со своей свитой, и затем по списку вызываются все офицеры и вся команда, причем каждого спрашивают, когда и где он переходил экватор. Тех, кто не переходил экватор, бросают в парус, наполненный водой, причем предварительно им выливают на голову краску и бреют громадной деревянной бритвой. Это и есть «крещение» при переходе через экватор. Если команды много, то в парус бросают только офицеров, а команду обливают водой из бранспойтов и пожарной магистрали.

Священник всегда освобождается от этого обряда, командир может «откупиться». В русском флоте переход через экватор составлял редкое торжество, ибо наши корабли обыкновенно ходили на Восток и обратно через Сингапур, который лежит к северу от экватора.

Поэтому легко понять, как волновались офицеры и команда «Чесмы» и «Варяга» в ожидании предстоящего им перехода через экватор. Еще в Коломбо каждый корабль накупил нужные костюмы и краски. На походе разучили специальные песни и самый «церемониал» перехода через экватор. Все это делалось тайно, чтобы никто, кроме артистов, исполняющих роли, не знал, как будет обставлено это торжество.

7 августа 1916 года после обеда полубак «Варяга» представлял собою необычайное зрелище. Никаких занятий и учений не было, вся команда высыпала наверх и в ожидании чего‑то посматривала на мостик. В 4 часа 45 минут на мостик поднялись, переодетые в форму Гвардейского экипажа (капитана 1–го ранга и лейтенанта), два матроса, которые должны были изображать: один — «командира», а другой — «вахтенного начальника».

Ровно в пять часов пополудни с мостика раздался бесстрастный голос нашего старшего штурмана: «Экватор».

В этот момент за бортом послышался шум и на полубак выбежал маленький черненький чертенок с красными рожками и в красных штанишках. Чертенок был наш маленький юнга Володька, который прелестно пел у нас в хоре тоненьким дискантом. Он держал в руках громадный трезубец, древко которого было позолоченное. Чертенок подбежал к подушке левого якоря. За бортом снова раздался шум Команда с любопытством смотрела на это зрелище. Вдруг из‑за борта, над подушкой якоря показались зубцы золотой короны, затем застегнутая золотой цепочкой красная мантия, бело–зеленое одеяние с серебром и изображениями морских «чудищ»: крабов, лангустов, акул, китов, спрутов и т. п. Под короной виднелась величественная голова, обрамленная седою бородою, в которой запутались несколько ракушек и водорослей. Через минуту величественный «Царь Морей» — Нептун вылез из‑за борта и грозно обвел глазами бросившуюся к другому борту команду.

Чертенок, распластавшись ниц, подал ему трезубец. «Командир» и «вахтенный начальник» кинулись с мостика встречать Нептуна.

«Ваше Королевское Величество» подошел к нему с установленным рапортом «командир»: «На корабле Его Императорского Величества «Варяг» состоит: офицеров столько‑то, кондукторов столько‑то, унтер–офицеров столько‑то, матросов столько‑то, пресной воды столько‑то, угля столько‑то и т. д.». Затем подошел с рапортом «вахтенный начальник»: «Ваше Королевское Величество, на корабле Его Императорского Величества «Варяг» вахту править наряжен».

Нептун, роль которого играл боцманмат Бобынин, был неподражаем. С грозным видом глядел он на рапортующих ему «командира» и «вахтенного начальника». Все движения его были медленны, торжественны. В это время из‑за борта показалась опять корона, опять красная мантия с золотом, зеленое платье, золотистые волосы, в которых запутались крабы, ракушки и какие‑то рыбки, руки в золотых перчатках и очень миловидное женское личико с ярко нарумяненными губами и подсурмленными бровями и ресницами. Это была Амфитрита—супруга Нептуна Играл ее наш младший фельдшер и роль свою выполнял изумительно. В момент, когда Амфитрита вышла из‑за борта на палубу, на баке появилась толпа чертей и наяд. Я не узнал Дышканта и его «войско», до того они удачно загримировались. Балалаечники и песенники были «наядами» (русалками), к ним прибавилось человек тридцать чертей, «морской подшкипер», «астролог», «советник царя морского» и прочая свита Нептуна. Наяды были в прозрачных зеленого газа платьях с золотистыми париками на головах и сильно декольтированные.

В момент, когда эта толпа жителей подводного царства появилась на баке, «командир» и «вахтенный начальник» окончили свои рапорты. Нептун, не подавая руки, грозно спросил «командира»: «А на каком основании вы позволили себе без спросу появиться в царстве моем?»

«Командир» ответил, что крейсер «Варяг» идет по повелению Его Императорского Величества Российского Государя Императора из Владивостока на Мурман. Что причина тому срочная — «по обстоятельствам военного времени», потребовалось это по телеграфу, и что времени испросить разрешения из подводного царства не было. Оба актера и «командир» и Нептун импровизировали свой диалог замечательно.

«А что случилось у вас? Почему вашему Государю так срочно потребовалось посылать вас?» — грозно спросил Нептун.

«Да как же, Ваше Королевское Величество», — покорным голосом ответил «командир», — совсем у нас на земле теперь не ладно. Немецкий и Австрийский императоры, да еще султан Турецкий, да царь Болгарский объявили нам войну. Вот и торопимся. Надо Россию защищать с севера».

«А почему же они объявили вам войну? Может быть, вы сами их задирали или от них что отнять хотели?»

«Никак нет, Ваше Королевское Величество, вовсе мы тут ни при чем», — уверено доложил «командир», — они всей силой на нас навалились и без всякого международного права, просто зря, значит, думали, что мы еще, мол, не готовы, народ, мол, у нас не военный, ну да с нами пошли Франция да Англия, тут им, значит, и не удалось это дело».

«Так, так!» — задумчиво промолвил Нептун, — слыхал я что‑то об этом, англичане тут путались уже; а вот вашего брата что‑то было не видно».

«Ваше Королевское Величество, — угодливо заговорил снова «командир», —дозвольте нашему крейсеру спокойно, без ветров, без штормов пройти по назначению. Господа офицеры и команда наша молодец к молодцу. Присягу свою сполняют не за страх, а за совесть и ждут нас там на Мурмане».

«Да какие же вы моряки? — грозно сказал Нептун. — Никто из вас небось и через экватор не проходил, никто моря‑то толком не знает, никто в царстве моем не бывал. Ну да ладно, раз вы по присяге сполняете службу вашего Государя, я повелю и морю и ветрам вас не трогать, только все вы, кто экватор еще не проходил, будете выкупаны в воде как следует, чтобы, — прибавил он, ухмыляясь в свою огромную седую бороду, — как попадет кто из вас ко мне в царство, так не боялся бы ни воды, ни рыб, ни чудищ морских. Поставьте команду во фронт», — величественно приказал Нептун.

«Команда наверх повахтенно во фронт», —раздался голос «вахтенного начальника».

Команда только и ждала этого. Раздался грохот сотен ног. Послышался звонок в кают–компанию, и через несколько минут «вахтенный начальник» доложил «командиру», что команда построена.

Встреча Нептуна совершилась точно, как полагается по- настоящему. Офицеры в белых кителях выстроились тонкой ниточкой на правых шканцах. Первая и вторая вахта были идеально выровнены — «по пазу». Караул и горнисты на левых шканцах.

На продольном мостике стоял настоящий командир, не принимавший участия в торжестве и откупившийся по обычаю тем, что всем участникам пожаловал по чарке вина и отдельно золотой фунт в распоряжение Нептуна. К тому же командир уже переходил экватор. Рядом с ним стоял наш батюшка, который по обычаю в этом не участвует. На переднем ходовом мостике остался вахтенный начальник, рулевые и сигнальщики, которым предстояло «крещение» после вахты.

Остальные все, и офицеры и команда, приняли участие в торжестве. Нептун, сопровождаемый «командиром», все время держащим руку под козырек, величественно направился по фронту команды. Амфитрита шла рядом с ним, бросая жгучие взоры во впившиеся в нее взгляды этих сотен людей. Сзади маленький чертенок нес трезубец, затем следовала свита, причем «наяды» и «черти» играли лихой марш.

«Здорово, первая вахта», — раздался громовой голос Морского Царя. «Здравия желаем, Ваше Королевское Величество», — рявкнули в ответ сотни голосов. Нептун двинулся по фронту офицеров. Те стояли вытянувшись в струнку, держа руки в белых перчатках у козырька. Нептун милостиво кивал головой. Амфитрита не могла удержаться, чтобы не «сыграть» роль: «Ах, какие хорошенькие!» —вскрикнула она пискливым голоском, проходя по фронту мичманов. «Молчи, стерва», — пробасил ей полушепотом Нептун.

«Здорово, караул и горнисты», — донеслось с левых шканцев. Затем: «Здорово, вторая вахта» и наконец, дудка — «команда на шканцы».

Нептун и Амфитрита торжественно уселись на золотые троны, установленные к этому моменту на правых шканцах; у подножья трона живописной пленительной группой разлеглись наяды, кругом тронов встали черти, черномазые, полуголые, с красными рогами на головах, сзади тронов стояли «морской подшкипер» с невероятно измалеванной рожей, «астролог», «советник царя морского» и еще кто‑то из «лиц свиты».

«Советник» принял из рук «командира» список господ офицеров и громким голосом начал выкликать: «Старший офицер, Гвардейского экипажа старший лейтенант Кожевников ». Выкликаемый выходил из группы офицеров и, взяв под козырек, отвечал: «Есть». Нептун, стукнув трезубцем о палубу, спрашивал его: «Проходили через экватор?» «Никак нет, Ваше Королевское Величество».

После этого на голову очередной жертвы выливался маленький котелок жидкой водяной краски, к нему подходили два черта с огромной деревянной бритвой и начинали сбривать краску. Затем человек десять чертей подымали его высоко над головами, хор наяд и чертей исполняли куплет, составленный для данного лица или специальности, и при громких криках несли на левые шканцы. Там был натянут вдоль продольного мостика громадный парус, наполненный водою. Глубина этого искусственного бассейна была, вероятно, больше сажени Черти с воплем бросали свою жертву в парус, и та плыла в полной одежде с фуражкой на голове на другую сторону, где другая группа чертей вытаскивала ее из воды.

Вот очередь и нас артиллеристов. — «Проходили экватор?» «Никак нет, Ваше Королевское Величество». По голове льется густая синяя и белая краска. Деревянная бритва смазывает ее. Меня и лейтенанта Гессе подымают могучие руки чертей, слышен визг, вой и пение.

Что там на морс гудит, да гудит, да гудит. Артиллерия палит, да палит, да…

«Ура–а-а!» Несут. Еще минута, и мы оба брошены в парус, плывем, и на той стороне нас вытягивают. Кончено, теперь уж больше никогда в жизни не придется делать это испытание. Мы стали настоящими моряками.

А там на правых шканцах опять вой, опять крики, опять песни, понесли минеров, штурманов, инженер–механиков.

«Ура–а-а! Ура–а-а!» — гулом несется по всему кораблю. Команда возбуждена. Ведь мы природные артисты и все, что касается «игры» у нас, русских, всегда выходит великолепно и с большим талантом.

Кто баском кричит ура, Это наши доктора. Жура, жура журавель, Журавушка молодой…

Понесли доктора Ну, —с офицерами конец Теперь черти примутся за команду.

«Выкупать их всех гуртом», — рявкнул на всю палубу Нептун. Черти загоняют команду на шканцы. Они рыщут по всему кораблю, чтобы убедиться, что никто не спрятался.

Маленький чертенок — Володька, уморительный в своих красных штанишках и рожках, детским пискливым голосом вопит откуда‑то с вентиляторной трубы, куда он забрался: «Черти, черти, лови его, вот утек! Смотри, на рострах прячется, под досками! Лови его! У–ху! Лови!» Черти, скаля белые зубы на черных рожах, несутся на ростры, выволакивают оттуда какого‑то «духа», как назывались у нас трюмные, которых редко можно было даже увидеть на верхней палубе.

Команда, как стадо баранов, согнана в кучу и жмется, оглядываясь со смехом и с любопытством на чертей, которые плотным кольцом окружили ее. «Качай пожарная», — доносится откуда‑то голос Каскады соленой морской воды льются прямо в толпу людей. Визг. Хохот. Иногда крепкое словечко. Видимо, люди искренно рады этому представлению.

Однако в одном месте едва не произошла драма. Пришедшие в азарт черти забрались в камбуз и хотели вытащить оттуда кока. Вдруг последний схватил нож и, уставившись фанатическим фиксирующим взглядом на чертей, исступленно заявил: «Подойдите только! Или вас переколю, или себя жизни лишу, а душу свою на эту дьявольскую забаву не отдам. Я человек крещеный».

К счастью, вбежавший офицер увидел вовремя эту сцену и «вышиб» чертей вон; кок был старообрядец, и не вмешайся офицер, дело могло бы кончиться плоха

На «Чесме» тоже видны потоки воды, вылетающей из пипок брандспойтов и пожарных шлангов.

Наконец, к спуску флага шум и гвалт кончаются. В свое время подсменили вахтенных и их тоже выкупали.

Наконец, сам Нептун со своей свитой тоже плюхнулись в парус.

Смотря на нашу команду, я поражался, до чего она легко заражается азартом и до чего она чувствительна к «игре».

По–видимому, действительно в нашем народе заложено что‑то, что заставляет его всегда искать свой идеал где‑то вне реального. Ни у кого я не видел такой любви, такой склонности к театру и к музыке, как у нас.

Мне приходилось видеть игру матросов в маленьких пьесках, разыгрываемых иногда на кораблях. Они удивительно быстро осваивались с ролями и очень любили эти спектакли.

Но вот спустилась ночь. Первая ночь в южных широтах. Нам еще долго идти открытым океаном. Зато в этой области — так называемой штилевой полосе, нам не угрожают ни штормы, ни страшные ураганы, которыми славится Индийский океан в своей южной части.

В кают–компании по случаю перехода через экватор устроили маленький ужин.

Разошлись спать скоро, ибо завтра опять рано вставать и опять пойдут артиллерийские учения, затем тревоги но проверке «пожарного» и «водяного» расписания .

Далее потребуется еще до прихода дать команде время «ходить в большие и малые чемоданы» . В этих занятиях и работах пройдут но меньшей мере три дня.

11 августа 1916 года, рано утром на горизонте открылись синевато–зеленые силуэты Сейшельских островов.

Эта группа лежит к югу от экватора и заключает 29 островов, не считая отдельных скал. Они все принадлежат Англии. Самый большой из них остров Махэ является административным центром, на нем же находится порт Виктория, в который направлялись наши корабли. Там нам был заготовлен по телеграфу запас угля и там же мы должны были произвести стрельбы, последние перед приходом на театр военных действий.

Трели унтер–офицерских дудок известили нас об аврале. Затем знакомый веселый дружный крик: «Все наверх, на якорь становиться» — показало, что наш поход окончен Бегу наверх на свое место по авралу.

«Чесма» и «Варяг» входят в прекрасную бухту на острове Махэ. Остров очень живописный. Он покрыт горами. На берегу видны густые рощи огромных пальм.

Рейд совершенно пустынный. Эти острова лежат на путях 9 южную часть Индийского океана, на остров Мадагаскар, острова Соединения и другие. Торговые суда заходят сюда сравнительно редко, хотя торговля Сейшельских островов значительна. Отсюда вывозится много кокосовых орехов, копры и пальмового дерева.

«Из левой бухты вон, — раздался голос старшего офицера, — отдать якорь». Грохот якорного каната, белая пена за кормою от работающих задним ходом винтов, и крейсер остановился как вкопанный, застыв на дивной, призрачной поверхности моря.

Поход через экватор окончен. Было 9 часов утра 11 августа 1916 года.

 

Сейшельские острова — стрельбы

Удивительно уменье англичан колонизировать различные страны. Сейшельские острова, как и ряд других островов Индийского океана, были когда‑то французскими колониями.

Одним из результатов французской революции 1789 года была потеря Францией этих колоний и переход их в руки Англии. В то время, когда «Чесма» и «Варяг» были в порту Виктория, вековая вражда англичан и французов уже не имела места. Оба эти народа боролись за общее дело. Оба в своих газетах и книгах взаимно восхваляли друг друга.

Между тем на острове Махэ мы нашли отголосок этой старой вражды. Население Сейшельских островов резко разделяется на три группы: администрация—это англичане, живущие совершенно отдельно от остального населения, плантаторы — это французы, бывшие колонисты на этих островах. Те из них, кто встречался нам, были роялистами, сохранив до наших дней неприязнь к французской революции, и, наконец, туземное население, состоящее из привезенных с материка негров и местного туземного негро–индусского населения.

Французские колонисты встречали нас очень тепло, нас, союзников Франции. Они подчеркивали свою холодность к английскому губернатору и английским властям. Однако, когда мы задавали им вопрос, будут ли они рады, если Англия после войны вернет Сейшельские острова Франции, то они говорили, что это будет для них неприятно, так как у них на островах живут так хорошо благодаря удивительной способности английской администрации все хорошо организовывать. «Англичане умеют управлять, — говорили они нам. — Мы их не любим, но менять их правление на существующее ныне во Франции! Этого мы не хотели бы».

Из этих разговоров я понял силу британского гения и его приспособляемость к различным условиям. Культурные французы Сейшельских островов, питая антипатию к Англии и к англичанам, тем не менее были настолько довольны английским управлением этих островов, что боялись, если бы им пришлось подпасть под власть любимой ими родной Франции. Я уверен, что самые дикие народы, находящиеся под властью Англии, в душе испытывают то же самое.

Достаточно свергнуть британскую власть в ее малокультурных колониях, и я убежден, что в этих колониях начнется резня, взаимное истребление и, наконец, одичание до того уровня, в каком они были до прихода англичан.

В этой способности Англии, по–видимому, и кроется ее мировая миссия. Она прежде всего вносит в свои колонии порядок, закон, ясное распределение прав и обязанностей и неуклонно подымает общий уровень культуры народных масс, сразу же создавая для этого превосходные пути сообщения, прекрасные плантации и различные конторы. Те из туземцев, которые неспособны воспринять эту культуру, очень страдают, и англичане их не щадят, но те, кто способен эволюционировать, те постепенно получают все, что является обычным для культурного человека.

Принцип политических прав, свобод, самоопределения и прочее в английском понимании как раз обратен тому, как он понимался в России. У нас обязательно «все» считалось необходимым дать «всем» и поэтому все тонкое, культурное, одаренное непременно принизить до животного уровня «трудящихся масс». Англичане делают наоборот. У них каждый может достичь того же, чем пользуется и любой англичанин, но при одном, и притом очень трудном для дикаря или полудикаря условии: быть не только «образованным», но обязательно воспитанным и культурным, то есть достойным тех прав и преимуществ, которые дает культура. Однако эти права и преимущества прежде всего требуют достижений, развития, воспитания, а не обратного возвращения в дикое состояние, как это понималось нашими «народниками».

И вот поняв это свойство англичан, я начал понимать их отчужденность от всего, что по их понятиям ниже уровня их культуры. Вот почему в их колониях мы увидели так поразившее нас неравенство между белыми и цветнокожими.

Британские власти встретили нас на этих островах прекрасно. Оказалось, что на кладбище порта Виктории имеется могила русского врача с крейсера «Разбойник» .

Этот крейсер заходил на Сейшельские острова, если не ошибаюсь, в начале 90–х годов прошлого столетья.

«Разбойник» был такой же паровой клипер, как и знаменитые, описанные Станюковичем, клиперы 60–х годов, в бытность генерал–адмиралом флота Великого Князя Константина Николаевича.

Один из таких клиперов — «Опричник» — под командой капитан–лейтенанта Селиванова в 1861 году вышел из Батавии в Индийский океан и во время страшного урагана пропал без вести со всем своим личным составом. Тогда не было ни радиотелеграфа, ни тех мощных судовых машин, которые могут бороться с каким угодно ветром, —и «Опричник» погиб. Когда мы молились на могиле доктора с «Разбойника», мне вспомнилась эта трагедия из прошлого нашего флота.

Англичане еще до нашего прихода, по–видимому, специально для нас, отделали заново эту забытую могилку.

Вокруг нее была ими сооружена железная ограда, выкрашен заново крест, поставленный «Разбойником», и вся могила была усажена цветами. Когда мы служили на ней панихиду, все английские официальные лица, начиная с губернатора, присутствовали на этой панихиде и с большим благоговением молились с нами.

Пребывание наше на Сейшельских островах адмирал решил использовать и дать нам время для артиллерийских стрельб. Британские власти любезно предоставили нам полную свободу в этом деле, и адмирал приказал произвести стрельбы учебные, боевые и полубригадные.

Не имея возможности сделать щиты, а тем более буксируемые щиты, мы воспользовались тем, что в океане около острова Махэ разбросано много надводных скал, и решили стрелять по ним, как по неподвижным щитам.

Эта серия стрельб, произведенных «Чесмой» и «Варягом» на Сейшельских островах, дает мне некоторое основание ознакомить моих читателей с сущностью артиллерийской стрельбы на море.

Если на суше в наш век развитой техники артиллерия является «царицей полей сражений», то в современном флоте, несмотря даже на успехи гидроавиации и подводного плавания, значение артиллерии не меньшее, если даже не большее.

Ядром современного флота являются линейный корабль и линейный крейсер. Главную силу этих кораблей составляет артиллерия самых больших калибров. В минувшую войну самыми крупными были орудия 15–дюймового калибра.

Вес, например, нашего 12–дюймового снаряда у новой пушки кораблей типа «Севастополь» был около 25–ти пудов. Снаряд английского 131/2 –дюймового орудия весил около 35 пудов. Он развивал, в момент вылета из дула, мощность, равную 22 150 тоннометрам. Эту мощность мы можем наглядно вообразить, если представим себе громадный корабль водоизмещением в 22 150 тонн, поднятый невидимой мощной рукою на высоту в один метр. Для подъема такого корабля на эту высоту потребовалась бы именно та живая сила, которую развивал у дула снаряд 131/2 –дюймового орудия.

Из этих кратких цифр читатель может себе представить, какую мощь представляет собою современная морская артиллерия. Если мы к этому прибавим, что для удовлетворения требования скорострельности наша русская 12–дюймовая пушка в 52 калибра длиною, установленная на кораблях типа «Севастополь», делала 2 выстрела в минуту, то становится понятным, сколько вспомогательных механизмов должно существовать для заряжения, наводки и для управления этими гигантскими орудиями.

Но кроме главной артиллерии на линейных кораблях и линейных крейсерах была еще так называемая противоминная артиллерия, служащая для отражения минных атак. Если в период Русско–японской войны противоминная артиллерия была не выше 75–мм калибра, то ввиду увеличения размера миноносцев к началу войны 1914—1918 годов противоминная артиллерия достигла уже 6–дюймового калибра и вес снарядов этих пушек в нашем флоте был равен 1011/4 фунтов, или около 2,5 пуда.

Наш старенький «Варяг» был вооружен XII — 6–дюймовыми пушками в 45 калибров длиною, системы Кане. Это орудие было уже устарелым, но при новых снарядах, снаряженных тринитротолуолом, и при переделанных подъемных механизмах дальность и мощность этих пушек значительно возросла. Кроме того, наш старший артиллерийский офицер гвардейского экипажа лейтенант Гессе во Владивостоке установил носовые и кормовые орудия, стоявшие по бортам в диаметральной плоскости на полубаке и на юте. Благодаря этому вместо шести пушек па борт мы получили восемь и, следовательно, увеличили свой бортовой залп на два орудия.

Так как по теории управления огнем наивыгоднейшей комбинацией для пристрелки и для залповой стрельбы является залп в четыре орудия, то «Варяг» получил благодаря этой переделке возможность стрельбы один за другим двумя четырехпушечными залпами.

Если принять во внимание, что наши люди были натренированы так, что легко давали четыре выстрела в минуту из 6–дюймовой пушки, то можно было рассчитывать, что мы легко выпустим восемь четырехпушечных залпов в минуту, или примерно 80 пудов 6–дюймовых снарядов в одну минуту.

Кроме 6–дюймовых орудий у нас было еще X — 76 мм (3–дюймовых) японских пушек Но дальность их была незначительна, и они годились только для стрельбы по подводным лодкам и для расстрела плавающих мин.

Для стрельбы из орудий морской артиллерии употребляется бездымный порох, изготовленный из нитроклетчатки, хлопок, обработанный смесью серной и азотной кислот.

Нитроклетчатка обрабатывается ацетоном или смесью алкоголя с эфиром или же нитроглицерином.

В первом случае получается пироксилиновый порох, специально выработанный в нашей научно–технической лаборатории под руководством знаменитого русского ученого профессора Д. И. Менделеева.

В английском и японском флоте был нитроглицериновый порох.

Одним из главных недостатков бездымных порохов является их способность разлагаться при повышении температуры выше определенного градуса. Нитроглицериновый порох, кроме того, опасен еще и при очень большом понижении температуры.

Между прочим, русский бездымный порох считался лучшим в мире . У нас очень редки были случаи его разложения.

В иностранных же флотах было много несчастий на этой почве. Так, в сентябре 1905 года на японском броненосце «Миказа», стоявшем на якоре в Сасебо, возник пожар и затем взорвались пороховые погреба. Корабль затонул на мелком месте, впоследствии он был поднят и исправлен. На нем было убито 5 человек, ранено 343 и утонуло 251 человек. В 1907 году произошел взрыв пороха в 8–дюймовой башне японского броненосца «Кашима». 12 марта 1907 года взорвались погреба на французском броненосце «Иена»: убит командир, 7 офицеров и 110 матросов; ранены: 3 офицера и 32 матроса. В 1908 году был взрыв погребов на японском крейсере «Матсушима». 25 сентября 1905 года погиб от неожиданного взрыва пороховых погребов французский броненосец «Либерте», стоящий на якоре на Тулонском рейде Из личного состава этого корабля утонуло и было убито 133 человека, 91 человек был ранен. На соседних судах, стоявших на рейде, было убито 210 человек, 136 человек были тяжело ранены и 45 легкоранены.

Будучи хорошо знакомыми с нашим порохом и привыкнув к обращению с ним, мы, конечно, не вполне доверяли японскому нитроглицериновому пороху, которым были снаряжены патроны наших 76 мм пушек. Но, слава Богу, за все плаванье в тропиках никаких опасных явлений с этим порохом не было.

Как я писал выше, недостатком «Варяга» было отсутствие у него надежной вентиляции бомбовых и пороховых погребов. Кроме того, у него, конечно, не было того, что необходимо на каждом военном судне — это охладительных машин, так называемых аэрорефрижераторов для охлаждения воздуха, гонимого вентиляторами в погреба. Однако, слава Богу, удалось и с наличными средствами избежать повышения температуры в погребах.

Из этого краткого очерка, я думаю, вы поняли, мои читатели, какой сложной организацией является управление и обслуживание артиллерии на военном корабле, даже на таком устарелом и маленьком, как «Варяг». Вы понимаете, что морские офицеры артиллерийской специальности, равно как и подчиненные им артиллерийские и гальванерные кондукторы, артиллерийские унтер–офицеры, гальванерные унтер–офицеры, комендоры, гальванеры, хозяева погребов, прислуга орудий и подачи, должны знать в совершенстве материальную часть всей артиллерии и всего, что ее обслуживает (вентиляция, электродвигатели для подачи и управления орудиями, приборы управления артиллерийским огнем и т. п.). Отсюда следует, что современный морской артиллерийский офицер должен быть в сущности инженером, ибо слишком сложна и обширна та техника, с которой ему приходится иметь дело.

Но, кроме знаний технических, артиллерийскому офицеру на корабле еще надо знать в совершенстве управление огнем артиллерии Это дело тоже не очень простое, особенно в ее теоретической части.

До Русско–японской войны считалось, что дистанции боя будут весьма небольшими. Например, дальней дистанцией считалось 25 кабельтовых, т. е. около 4,4 версты.

Между тем 12–дюймовое орудие того времени, если ему придать большой угол возвышения, могло стрелять на расстояние около 90 кабельтовых, т. е. около 15,8 версты. Уже к началу минувшей войны выяснилось, что даже эти старые орудия могут стрелять до 20 верст. Наша новая 12–дюймовая пушка на корабле ставилась для стрельбы на дальность свыше 120 кабельтовых, т. е. около 21 версты. На береговых установках эти пушки могли стрелять гораздо дальше, равно как и при специальных условиях на корабле (например, с якоря, придавая кораблю искусственный крен).

Поэтому естественно, что на требования тактики, до Русско–японской войны, техника ответила и методами стрельбы, удовлетворяющими эти условия. Так как на заданных малых дистанциях меткость орудия, могущего стрелять на большие дистанции, огромна, то стрельба была «индивидуальная». Комендор–наводчик, он же хозяин орудия , получив из рубки от управляющего огнем офицера данные прицела (дальности) и целика (бокового отклонения), «сам» устанавливал прицел, «сам» наводил пушку и «сам» стрелял, причем ему же вменялось в обязанность и самому «следить» за своими «попаданиями», а равно он же отвечал и за все свое орудие и за людей, которые составляли его прислугу.

Горький опыт Русско–японской войны вызвал в нашем флоте усиленную работу по этим вопросам Задания тактики в корне изменились. Боевые дистанции — суть дистанции предельной дальности орудий и практической видимости в открытом море. Наш флот начал учиться стрелять на таких дистанциях, на каких еще никто не стрелял. Ясно, что на громадных расстояниях комендор–наводчик не только не может следить за попаданиями своего снаряда, но саму‑то цель он видит, едва только чтобы иметь обеспеченную точку наводки.

Началась дифференциация заданий, характерная вообще для всякой современной сложной техники.

Во–первых, наводчик был освобожден от всякого участия и ответственности в заряжении и в заведовании орудием.

Это было доверено специальному артиллерийскому унтер–офицеру, которому и подчинялась вся прислуга орудия. Затем сам наводчик как бы разделился на два. Один (лучший) получил задачей наводить орудие только вертикально, а другой (как бы его помощник) наводил орудие лишь горизонтально.

Оба наводчика ставились на особые площадки, прикрепленные к орудию, и имели выверенные оптические прицелы.

Когда тот, кто наводит орудие горизонтально, наведет его, то наводчик, наводящий вертикально, увидит в своем прицеле цель и ему остается только подвести горизонтальную нить прицела к точке наводки так, чтобы пересечение нитей в прицеле совпало с точкой паводки. Как только это совершилось, он может стрелять (если о том дан сигнал), нажав висящую у него на руке звонковую кнопку, от которой электрическим током воспламеняется особая трубка, взрывающая пороховой заряд.

Наконец, для установки прицела, как по прицелу, так и по целику, был поставлен специальный человек, «установщик прицела», причем самую установку он производил не произвольно, а совершенно механически, по особым механическим указателям из боевой рубки.

Так схематически можно изобразить те изменения в управлении и наводке орудий, которые произошли после Русско–японской войны.

Познакомившись кратко с сущностью стрельбы из орудий на корабле, мы перейдем к