Французская защита

Арамисов Анатолий

Середина — конец 90-х годов 20-го века. Русский шахматный мастер Виктор Одинцов играет на турнире в пригороде Парижа. Но вместо честно заработанного приза он волею обстоятельств попадает во французскую тюрьму… Выйдя на свободу, снова сталкивается с труднопреодолимым барьером — своеобразной «Французской защитой», связанной с нечестной игрой противников, произволом судей. У Виктора появляется любимая девушка, Симона, которая помогает ему. Однако русского игрока преследует одна неудача за другой. Одинцов, доведенный до отчаяния, изобретает хитроумный способ, свое «ноу-хау», с помощью которого он начинает громить всех соперников. Вместе с Симоной Виктор преодолевает многочисленные препятствия, воздвигаемые их недоброжелателями. Он доходит до главного матча с чемпионом мира. И уверенно лидирует в этом поединке, где команда противника применяет грязные методы игры. За шаг до победы Одинцова в события вмешивается французская красавица Женевьева, которая мстит за свою отвергнутую любовь. И Виктору наноситься, казалось бы, сокрушительный удар в спину…

В романе рассказывается о нелегких судьбах русских эмигрантов, живущих во Франции.

 

Иллюстрации:

Мария Губарь (1-ая обложка), Соня Карамелькина (4-ая обложка), Отто Шмидт, Наталья Мотуз, Кетка, Илья Комаров

Середина — конец 90-х годов 20-го века.

Русский шахматный мастер Виктор Одинцов играет на турнире в пригороде Парижа. Но вместо честно заработанного приза он волею обстоятельств попадает во французскую тюрьму… Выйдя на свободу, снова сталкивается с труднопреодолимым барьером — своеобразной «Французской защитой», связанной с нечестной игрой противников, произволом судей.

У Виктора появляется любимая девушка, Симона, которая помогает ему. Однако русского игрока преследует одна неудача за другой.

Одинцов, доведенный до отчаяния, изобретает хитроумный способ, свое «ноу-хау», с помощью которого он начинает громить всех соперников.

Вместе с Симоной Виктор преодолевает многочисленные препятствия, воздвигаемые их недоброжелателями.

Он доходит до главного матча с чемпионом мира. И уверенно лидирует в этом поединке, где команда противника применяет грязные методы игры.

За шаг до победы Одинцова в события вмешивается французская красавица Женевьева, которая мстит за свою отвергнутую любовь.

И Виктору наноситься, казалось бы, сокрушительный удар в спину…

В романе рассказывается о нелегких судьбах русских эмигрантов, живущих во Франции.

В этой книге нет привычного разделения строк — на обычные и красные.

Для автора все строчки одинаково звенят своеобразной натянутой нитью алого цвета. Как капельки крови души, выплеснувшей на страницы свои чувства, переживания и эмоции.

 

Анатолий Арамисов.

Многократно публиковался в шахматных изданиях страны в 80—90-х годах

Работал редактором в журнале «64 — Шахматное обозрение».

Шахматный профессионал, играл в первенстве Франции за клуб.

Его рассказы «Попутчик», «Жизнь в трех словах» и другие неоднократно выигрывали литературные конкурсы в Интернете.

Отзывы, пожелания и предложения автору направлять по адресу:

А, в общем, мы с тобой в Париже

Нужны, как в русской бане лыжи

(В.Высоцкий)

 

ФРАНЦУЗСКАЯ ЗАЩИТА (роман)

 

 

ЧАСТЬ I. DISQUALIFIE [1]

Виктор вошел в турнирный зал и не поверил своим глазам. Его законное место лидера было занято другим шахматистом. Он поискал взглядом табличку со своей фамилией, но уже перед этим, за несколько метров до привычного ряда столов его зрение выдало безошибочный диагноз: трехцветный флажок России на них отсутствовал.

Организаторы турнира, французы, — дисквалифицировали нашего игрока.

Перед самым последним туром, когда победа была у него в кармане. Виктор беспомощно повертел головой по сторонам.

Он по привычке немного опаздывал на начало партии, — это была у него своего рода «хорошая» примета, и уже весь огромный зал был заполнен игроками, начинающими свои последние в этом соревновании поединки.

Отчетливые звуки щелчков от переключения кнопок часов, характерное поскрипывание стульев, тихое покашливание, шелест шагов поднимающихся со своих мест шахматистов. Все это сливалось в один привычный для Виктора негромкий шум турнирной атмосферы. Той самой, что так нравилась ему с давней поры, когда он пионером приехал из глубинки в областной центр на первые в его жизни большие соревнования.

— Что за ерунда!? — вслух произнес Виктор, и в тот же момент почувствовал спиной чей-то пристальный взгляд.

Обернувшись, он успел заметить довольно ухмыляющуюся физиономию того самого француза по фамилии Моллимард, который устроил форменный скандал после партии с ним в четвертом туре.

«Если бы я только знал… — пронеслось в голове Виктора, — эх!»

Он еще раз, словно не веря случившемуся, обошел вокруг ряда столиков лидеров, и только после этого внимание привлек большой белый листок, красующийся на доске объявлений рядом с привычной взгляду турнирной таблице.

Виктор подошел вплотную к этому зеленоватому щиту и после первых строчек понял все.

Хотя практически совсем не знал французского.

На листке с помощью лазерного принтера было выведено:

SANCTION dans le tiumoi GENERAL

Suite a’ une réclamation posee par des joueurs du tournoi GENERAL concernant le ELO du jouerur.

Victor ODINCOV, il a e'te' demande a' ce joueur de prouver son ELO de 1974 indique a' T’inscription. Une enqueste a e'te' mene'e pour essayer de de'ter-miner sa valeur.

L’enque`e indique que Victor Odincov a re'alise une performance de:

— 2400 a ISSY — les — MOULINEAUX

— 2440 a' ROUEN

— 2390 a' CAPELLE-la-GRANDE

La de'cision prise par le Comiete d'Organisation s’appuie sur les 2 points:

— que ce joueur a un nivea supérieur a' celui auotrise dans le General;

— qu'il a pleinement conscience de son niveau.

La de'cision a ete prise apres consultation de joueurs du tournoi Principal, des Arbitres, et des instances Fédérales Françaises.

VICTOR ODINCOV est disqualifie'

Ses parties sont prises apre's en compte pour le tournoi et comptent pour le Classement fédéral.

Le Comité' d’organisation e'tudie un syste'me de re'partion du ler prix.

Le COMITE D'ORGANISATION

Виктор почувствовал, как кровь прихлынула к лицу, и вспотели ладони. Он оглянулся.

Минимум три десятка пар глаз, оторвавшись от своих досок, внимательно наблюдали за реакцией российского шахматиста. Решение организационного комитета стало сенсацией сегодняшнего дня, и все обсуждали его перед началом тура.

Еще бы!

Первый приз, уплывающий к неизвестному русскому, теперь не достанется ему!

И в тишине, воцарившейся в зале, отчетливо прозвучал голос Виктора Одинцова:

— Ну не сволочи, а? Какой Исси ле Моллино? Какой Руан? Я же там вообще никогда не играл!

Это была чистой воды фальшивка!

Под предлогом того, что Виктор при регистрации написал в анкете свой рейтинг ФИДЕ — (международной шахматной организации) слишком «низкие цифры», чем следовало бы, поиздержавшиеся организаторы опен — турнира в пригороде Парижа решили за счет русского сэкономить деньги на первый приз.

10 тысяч франков.

Все игроки отвлеклись от партий и одновременно повернули головы в сторону зеленоватого щита.

— Пресс! — приложив палец к губам, к Виктору направлялся главный судья, тучный, потный француз с вечными пятнами пота у подмышек на его рубашках.

— Comment le traduire? — тыкая пальцем в листок, гневно спросил Одинцов.

— Je ne parle pas russe… — разводя руками в стороны и обдавая Виктора специфическим запахом, проговорил судья…

— Же не парль, же не парль! — передразнил его наш игрок. — Еще скажи: моя же не па сис жур, — не ела семь дней, на тебя это очень похоже! — Виктор вспомнил в эту секунду образ Ипполита Матвеича из бессмертных «12 стульев».

Толстяк пыхтел, молча смотря на русского. В его глазах было снисходительно-презрительное удовлетворение. Он был один из тех, кто накануне вечером проголосовал за исключение Одинцова из турнира.

Который выиграл семь первых партий подряд, в восьмой сделал быструю ничью, обеспечив тем самым себе победу в соревновании.

— Что за рейтинг вы мне здесь приписали?! — нервно произнес Виктор. — Какие 2440? Вы что, обалдели? У меня вообще нет его! И будет лишь через 4 месяца! После того, первого моего турнира на севере Франции его только посчитают!

— Je ne parle pas russe! — опять пожал плечами судья, и, повернувшись, пошел на свое место за длинным столом.

Это была катастрофа.

Виктор вышел на свежий весенний воздух и, обхватив голову руками, присел прямо на узкий каменный бордюр, возвышающийся вдоль тротуара. Он, с невероятным трудом собравший деньги по родственникам и знакомым на эту поездку, и так надеявшийся на успех, бьи в отчаянии.

Одинцову хотелось плакать.

Лишившись работы в разорившемся НИИ, которые пачками провалились в небытие в начале 90-х, он надеялся поправить свои денежные дела с помощью своей давней и горячей страсти — шахматной игры.

С детства Виктор серьезно увлекался ими, и если бы не его поступление в аспирантуру, то в обойме шахматных профи была бы еще одна сильная боевая единица.

Время все расставило по своим местам.

Семья влачила полуголодное существование, и Одинцов решил рискнуть.

Первый же выезд в страну «загнивающего» капитализма принес неожиданный успех. В довольно сильном соревновании Виктор попал в первую двадцатку. И, хотя получил совсем небольшие деньги по обычным западным меркам, домой возвращался окрыленный.

На радостях целую неделю отмечали успех с друзьями, родственниками и соседями.

— Ну, ты, Витюха — давай и дальше так! Развивай победу! — хлопнул Одинцова по плечу подвыпивший приятель Костя. — Дави всех этих французиков и немчуру, как Кутузов в 812-м и Жуков в 45-м!

— Постараемся! — улыбался Одинцов.

Природа наделила его стройной фигурой под метр восемьдесят пять, копной жестких волос льняного цвета и большими, доверчивыми сероголубыми глазами.

— Когда еще за кордон рванешь? — жуя соленый огурец, поинтересовался сосед по лестничной клетке Гога, большой любитель шахмат, домино и женщин.

— А вот, скоро! — улыбнулся Виктор и достал купленный им в первой поездке французский журнал “Europe Echecs” — Смотрите, какой турнир с большими призами начнется через месяц в Париже! — он ткнул пальцем в одну из строчек.

Все с любопытством склонились над красивыми глянцевыми страницами.

— А почему там написано какое-то «Торси»? А не Париж? — с удивлением подняла голову Лиза, жена Виктора, изучавшая в школе французский язык.

— Так это пригород их столицы, — пояснил Одинцов, — там и будет играть народ.

— И много? — с уважением посмотрел на соседа Гога.

— Человек триста, не меньше, зато первый, видите, приз десять тысяч франков! — пояснил Виктор.

— А сколько это на наши деньги? — полюбопытствовал Костик Бывший ученый назвал цифру, и приятель присвистнул:

— Вот это я понимаю! Не то, что наши жалкие зарплаты. И всего девять дней работы, да?

— Девять, но очень нервных, — улыбнулся Одинцов.

— Папа! А ты нам еще что-нибудь привезешь из-за границы? — подскочила к Виктору пятилетняя дочь.

Он ласково потрепал ее по белокурым кудряшкам:

— Конечно, Наташа, зайка моя! Если папа твой выиграет там денежку…

— А ты постарайся уж, папуль! — детские глаза серьезно, по-взрослому заглянули Виктору в душу. — А то опять нам будет нечего кушать…

* * *

Одинцов достал из кармана рубашки пачку сигарет и, чиркнув слегка дрожащими пальцами по колесику зажигалки, закурил.

Потом вытащил из джинсов смятые купюры, какую то мелочь и, не спеша, пересчитал.

Денег оставалось в обрез. Только на то, чтобы доехать в сидячем вагоне до Берлина, а там получить место в поезде до Москвы.

Все средства съела дешевенькая гостиница с двумя синими звездочками и громким названием «Hôtel de France», которую Виктор нашел после долгих блужданий по Монмартру на rue Richer.

Сто франков в сутки — это по-божески…

Одинцов отчаянно экономил на еде, ограничивая себя утренней чашкой кофе с круассаном, и вечерним походом в кафешки типа Макдональдса или Burger King.

Иногда во время партии Виктор не выдерживал жуткой пустоты в желудке и в турнирном буфете покупал себе стаканчик кофе с сэндвичем.

Все надежды были только на первый приз.

И они — рухнули.

Виктор горестно дымил сигаретой, блуждая рассеянным взглядом по ухоженному зеленому газону, который окружал большой спортивный комплекс, где сейчас три сотни игроков боролись за денежные призы.

— Как дела, молодой человек? — знакомый голос вывел Одинцова из состояния ступора. — Вы уже снова сегодня победили?

Виктор резко поднялся и обернулся.

Доброжелательно улыбаясь, на него смотрел пожилой господин, с которым он успел познакомиться в шахматном клубе на Монмартре, принадлежащем известной всем игрокам мадам Шодэ.

— А… Василий Петрович! Добрый день! — как можно непринужденнее ответил Виктор.

Ему сразу понравился этот русский эмигрант лет семидесяти, который почти всю жизнь прожил во Франции, но при этом прекрасно разговаривавший на родном языке. Он каждый день приезжал сюда посмотреть за игрой, к которой в свои преклонные годы питал несомненный интерес.

— Что случилось, Витя? — Василий Петрович с тревогой заглянул в грустные глаза Одинцова.

Тот помолчал, потом махнул рукой в направлении зала:

— Там увидите объявление, сняли меня с последнего тура.

— Как это??

— А вот так.. — с тоскливой безнадежностью в голосе произнес Виктор.

— Ничего не понимаю, пойдем со мной, узнаем, в чем дело! — воскликнул новый знакомый, и, взяв Одинцова под локоть, увлек за собой внутрь здания.

Игра заканчивалась.

Шум в зале заметно усиливался. То тут, то там вспыхивали цейтнотные перестрелки, и вокруг таких столиков быстро собиралась толпа любопытствующих зрителей.

Виктор увидел, как его главный недоброжелатель Моллимард, пыхтя и ежесекундно откидывая назад всей пятерней свои кудлатые волосы, явно играет «на флажок» в ничейной позиции с молодым парнишкой лет шестнадцати.

— Remis? (Ничья?) — резонно предложил разойтись с миром юноша.

— Non! — нагло выкрикнул Моллимард, наклонив голову к часам.

Виктор видел, что флажок на часах парня вот-вот рухнет.

«Что же он не зовет арбитра? Тот по правилам должен зафиксировать ничью!»

Однако неопытный юноша судорожно продолжал делать короткие движения своей ладьей.

Одинцов оглянулся.

Василий Петрович стоял около щита, и что-то горячо доказывал собравшейся вокруг него толпе из судей, организаторов и игроков.

Внезапно сзади раздался торжествующий крик Моллимарда, и с десяток человек поспешили к его столику глянуть на развязку.

Бледный юноша недоуменно смотрел на часы. Красный флажок на его циферблате безжизненно висел острием вниз.

Поражение.

«Ну, надо же… повезло этому козлу…» — с горечью подумал Одинцов.

Его резкая неприязнь к кудлатому, с выпуклыми глазами, французу не была необоснованной.

* * *

Именно в четвертом туре жребий свел их, как лидеров турнира. Противник напористо вел партию, стремясь только к атаке на неприятельского короля. Однако Виктор мастерски защищался и перед контролем времени перехватил инициативу. Моллимард попал в цейтнот и не успел сделать последний, 40-й ход.

…Виктор спокойно оформлял свой бланк, как внезапно француз истошно заверещал.

Из его быстрых слов, выпаливаемых, словно пулеметные очереди, Виктор понял всего несколько фраз.

Моллимард орал:

— Эти русские!! Заполонили все турниры и не дают нам получить хорошие призы!! Вас давно пора всех гнать из Франции!! А ты, — Одинцов, нечестно вел сегодня партию! Ускорял ход часов сильным нажатием на кнопку! Это меня нервировало!!

Вокруг их столика стремительно росла толпа зрителей, и через минуту человек сто пятьдесят молчаливым кольцом окружали Одинцова, наблюдая за его реакцией.

Виктор поставил свою подпись на бланке, положил его в центр доски, и, нагнувшись вперед, произнес по-русски:

— Слышь ты, Дуремар! Подписывай бланки, коли проиграл, истеричка кудлатая!

И без того выпуклые глаза француза выкатились вперед. Он замолк и нервно облизал пересохшие губы.

Виктор встал, отодвинул стул и вышел из зала, сопровождаемый недоброжелательными взглядами собравшейся толпы.

…Теперь Моллимард обвел торжествующим взором собравшихся зрителей и с важным видом стал поучать растерявшегося юношу, как тому надо было правильно играть партию.

Сзади кто-то сжал локоть Одинцова.

— Плохо дело, — Василий Петрович с сочувствием смотрел в глаза своему соотечественнику, — они решили первый приз не давать никому, поэтому к тебе и придрались…

— Так на этой бумаге одна ложь! — запальчиво выкрикнул Виктор.

— Ничего на них не действует, — развел руками Василий Петрович, — никакие аргументы! А всю кашу заварил вот этот друг, — кивок в сторону «Дуремара», — так что ты ему обязан во многом своим несчастьем. Виктор скрипнул зубами.

Организаторы спешно убирали комплекты шахмат, выставляя на столы дешевое вино, фрукты — готовилось закрытие.

Через полчаса счастливчики получали из рук пузатого арбитра заветные белые конверты с призовыми деньгами.

Виктор понуро сидел на стуле рядом с русским эмигрантом и пил из большого бокала Cote du Rone.

— Не огорчайся, — подбодрил его Василий Петрович, — в следующий раз осторожнее будешь…

— Как осторожнее? — не понял Одинцов.

— Ну, не все подряд партии станешь выигрывать, им очень не нравятся такие вещи, поэтому тебе и отомстили за это.

Желваки заходили на лице Виктора, он резко встал:

— Спасибо Вам, теперь буду ученый, — и направился к выходу из зала.

— Подожди меня, на машине подвезу! — бросил вслед ему Василий Петрович.

— Хорошо, я на улицу выйду, здесь душно! — ответил Виктор.

Через несколько минут игроки маленькими группами стали покидать место прошедшего соревнования.

Они проходили мимо нервно курящего Одинцова, со злорадством смотрели в его сторону и удалялись, что-то обсуждая между собой.

Наконец показался Моллимард со свитой друзей.

Виктор выпрямился.

Француз поравнялся с Одинцовым и торжествующе посмотрел на русского.

— Ну что, доволен? — не выдержал Виктор.

— Ce n est pas la peine! — с невыносимо гадкой улыбкой выкрикнул француз и сделал опрометчивую, не шахматную ошибку.

Он слегка ударил своим белым конвертом с деньгами Одинцова по носу.

В следующую секунду кулак русского, описав незамысловатую дугу, обрушился на челюсть Дуремара. Тот нелепо клацнул зубами и протаранил спиной свое окружение.

Француз по-заячьи закричал.

Следующий удар пришелся в солнечное сплетение.

Моллимард согнулся, словно циркуль и схватился за живот.

Его окружение оцепенело смотрело на происходящее, потом вдруг все разом закричали:

— N'ose pas! Au secours! — голоса французов слились с воем сирены. На беду Одинцова в эту минуту как раз мимо здания проезжала патрульная машина белого цвета с сине-красной полосой на борту.

Спустя несколько секунд чьи то сильные руки схватили Виктора сзади за локти.

— Arrêtes! — раздался властный голос. Одинцов попытался вырваться, но его держали крепко, словно клещами…

Все мелькало вокруг: зеленая трава, небо, кричащие лица французов, растерянное лицо Василия Петровича, болезненная гримаса Моллимарда, светящийся маячок белой машины.

И внезапно, через этот сплошной поток видений в лицо Виктора словно заглянули голубые глаза Наташи:

«Ты уж постарайся, папочка…»

Одинцов стиснул зубы и сделал резкий рывок в сторону.

Полицейский отлетел в толпу шахматистов, уронив на траву сразу несколько человек.

В следующее мгновение боль пронзила голову Виктора.

Падая назад, он видел, как беззвучно затряслись губы Василия Петровича.

Сознание померкло.

Когда Одинцов открыл глаза, его взгляду упал на бетонный потолок зеленоватого цвета. Он приподнял голову и увидел свет, падающий из зарешеченного толстыми прутьями небольшого окна тюремной камеры.

* * *

Виктор Одинцов медленно двигал поднос по двум металлическим желобам, выбирая еду, стоящую перед ним на отливающих серебром стальных полочках.

Время обеда во французской тюрьме.

Вкусные куски мяса, которые бы считались деликатесом в далекой Москве, не лезли в горло. Виктор машинально жевал их, глядя в одну точку. Все вокруг было чужое.

Эти люди, одетые в одинаковые комбинезоны синего цвета, весело гомонящие за столами, молчаливые, ухоженные охранники с постоянным выражением невозмутимости на лицах, запахи, которые Виктор никогда в жизни не ощущал, эти чистые полы, стены, потолки и столы — все было чужое, непривычное, тягостное.

По-прежнему ныл затылок…

…После свидания с Василием Петровичем, который не уезжал из этой тюрьмы в пригороде Парижа, пока Виктор не очнулся, стало немного легче.

Виктора привели в комнату для встреч почти сразу, как он, приподнявшись с тонкого матраца, зашевелился, изучая свое новое место обитания.

В замке камеры что-то щелкнуло, дверь отворилась, и охранник — негр молча показал рукой на выход.

— Спасибо, Петрович! — впервые за день улыбнулся Виктор. — Извини, что так получилось, не сдержался я.

— Я тебя понимаю, Витя, — глаза старика чуть повлажнели, — сам бы в молодости на твоем месте врезал!

— Мне на все наплевать, кроме моих родных, — задумчиво опустил голову Одинцов, — ведь они так меня ждут назад… эх!

— Я им позвоню и постараюсь успокоить! Ты оставь телефон, — и Василий Петрович вытащил из кармана пиджака небольшую ручку.

Виктор назвал цифры, а потом тихо попросил:

— В моем номере «Hôtel France», остались вещи, хорошие книги, шахматы. Они для меня дороги. Пусть администрация их отдаст вам или сохранит где.

— Хорошо, сделаю!

— Скажите, а надолго вся эта волынка может растянуться? — с надеждой заглянул собеседнику в глаза Одинцов.

Василий Петрович опустил взгляд

— Будем надеяться на лучшее! Только бы они тебе драку с полицейскими не стали вменять в вину!

Одинцов горько усмехнулся:

— Посмотрим, что они тут будут мне шить…

— Что? — вопросительно вскинул густые брови Василий Петрович.

— Да есть такое выражение у нас, Вы, наверное, и забыли. В смысле, — какие статьи уголовного кодекса мне предъявят к обвинению.

— А… — протянул русский эмигрант, — не знал, не знал.

Он бросил взгляд за плечо Виктора и выпрямился: подходил полицейский, всем видом давая понять — разговор окончен.

Василий Петрович выглядел импозантно. В свои семьдесят с лишним лет он сохранил стройную фигуру, был высок ростом, худощав. Одетый несколько старомодно — в классическую тройку светло-сероватого цвета, с серебряной цепочкой часов, дугой свисающей с нижнего кармана жилетки, он как будто бы вплывал в современный мир из начала двадцатого века.

Грива седых волос делала его похожим на этакого светского льва, голубые глаза не утратили живости выражения, и лишь складки кожи на шее и руках выдавали его возраст.

— Rendez-vous est fini! — буркнул негр за спиной Виктора.

— Monsieuer!..Dix minutes!

— Bon! — согласился охранник и отошел.

Виктор оглянулся на него:

— Что он хотел?

— Сказал, что пора мне уходить, — поправил галстук Василий Петрович.

— Я так и думал, вроде того… Здесь хоть немного начну понимать по-французски, — криво улыбнулся Одинцов, — правда, вот пока не с кем разговаривать.

— А что, тебя в одиночную камеру определили?

— Да, когда очнулся, никого нет, одна моя койка только. Вы попросите их, если есть кто из наших, русских здесь, чтобы меня с ним вместе посадили.

— Хорошо, я сейчас зайду к начальнику, поговорю… — задумчиво произнес Василий Петрович.

— А куда это меня привезли? — оглянулся на окна Виктор. — Вроде не в Торси мы.

— Это городок Vert Galant, — слабо улыбнулся эмигрант, — веселое название, между прочим.

— Веселое?

— Переводится, как волокита или повеса.

— Вот угодил! А как называется это заведение?

— Тюрьма Seine Saint-Denis…

— Похоже на название улицы проституток в Париже?

— Не совсем…

Виктор с полминуты помолчал, потом посмотрел собеседнику в глаза:

— А Вы как во Францию попали, Василий Петрович? Расскажите хотя бы вкратце!

— Вкратце? — эмигрант задумался, достал из кармана чистый носовой платок, протер глаза и потом произнес:

— В 1917-м мои родители, которые владели небольшим заводом под Воронежем, уехали в Аргентину. Потом, в 25-м вернулись в Россию, большевики всех звали обратно, когда стали проводить НЭП. Мне как раз только год исполнился.

— И что, отдали им завод?

— Как бы не так, — горько усмехнулся Василий Петрович, — пришлось начинать с нуля. Но ничего, трудолюбия и терпения им было не занимать, снова свое дело подняли. Эх, если знать бы заранее… — старик поморщился и потряс головой, словно отгоняя от себя эту мысль.

— А что случилось? — придвинулся ближе Одинцов.

— В 37-м расстреляли и отца моего и мать. Остался с маленькой сестрой на руках. Двинулись мы к тетке в Ростов-на-Дону. А когда началась война, сразу пошел добровольцем на фронт, хотя мог бы и не делать этого.

— Почему?

— Я еще имел статус гражданина Аргентины тогда. Но плюнул на все и пошел воевать, время было такое…

Василий Петрович помолчал и продолжил:

— Потом окружение под Харьковом, плен, концлагерь. Удалось бежать и пробраться во Францию, там партизанил.

После войны пожил немного в Париже, затем решил уехать по работе в Бразилию.

— А кто Вы по профессии были?

— Инженер. Мосты строил. В Южной Америке отработал 10 лет, вернулся. Теперь доживаю здесь.

Одинцов ошеломленно протянул:

— Даааа… Вот это биография, я понимаю! А в Россию к нам приезжали?

— Нет, так с войны и ни разу. Сестра навещала меня несколько лет назад.

— Fin rendez-vous! — снова раздалось за спиной.

Василий Петрович встал, и, прощаясь, достал из кармана визитную карточку:

— Вот здесь мои координаты, звони Витя, если что. Я еще приеду сюда. Тебе должны адвоката дать, а насчет переводчика я позабочусь. Сейчас зайду к начальнику, поговорю с ним…

Виктор неторопливо допивал горячий чай, ощущая на себе заинтересованные взгляды узников Seine Saint — Denis. Весть о новичке молниеносно распространилась по коридорам тюрьмы. Напротив Одинцова за столом сидел мулат со странной прической на голове. Его короткие, жесткие волосы были покрашены в какой-то синевато-фиолетовый цвет, тонкие длинные пальцы пестрели наколками, и время о времени вздрагивали.

Когда Виктор бросил взгляд на руки соседа, тот усмехнулся и произнес:

— Je me sens mal…

— Чего? — неожиданно по-русски ответил Одинцов.

— Je narcomane, — улыбнулся мулат и протянул пальцы русскому — Jan Templer!

— Виктор, — машинально пожав их, ответил Одинцов.

— Très bien, — расплылся в улыбке Жан. Он еще что-то стал быстро говорить Виктору, но раздался громкий звонок — обед закончился. Заключенные встали, и, переговариваясь, медленно побрели в камеры. 

— Attends! — чья то рука легла сзади на плечо Виктора.

Он обернулся.

Молодая женщина в форме, отличающейся от одежды охранников, смотрела ему в глаза. Смугловатая кожа, черные волосы кудрявой копной рассыпались по плечам, нос с чуть заметной горбинкой и глаза цвета спелых оливок придавали бы ее лицу приятное выражение.

Если бы не взгляд, холодный, словно у змеи. И тонкие губы.

Лицо властной женщины, привыкшей к повиновению.

Она с интересом рассматривала новичка. Взгляд скользнул по фигуре Виктора, быстро пробежав от колен до его подбородка, потом неподвижно застыл, вонзившись, словно двумя копьями в глаза заключенного.

— Es-tu joueur d'échecs? — мягко, с грассирующим «р», прозвучал ее голос.

Одинцов кивнул. Небольших познаний, приобретенных в школе на уроках французского, ему хватало на простое общение. Однако быструю речь в этой стране он не понимал.

— Bon.

Она помолчала, по-прежнему разглядывая Виктора. Потом медленно прошлась вдоль стола, у которого он стоял, ее палец заскользил по гладкой поверхности.

«Что ей надо от меня? — подумал Одинцов. — Кто она такая?»

— De la Gard! — вдруг выкрикнула в пустынный коридор женщина. Спустя полминуты послышались быстрые шаги, и в столовой возник охранник

Она что-то сказала ему, тот кивнул и удалился. Вскоре вернулся вместе с заключенным.

Виктор перевел взгляд на лицо узника и подумал: «Похоже — наш».

Он не ошибся.

Невысокий худощавый парень лет двадцати пяти, выслушав несколько слов женщины, повернулся к Виктору:

— В общем, так, братан… Она здесь — начальник тюрьмы, знает, что ты шахматист и попал сюда по глупости.

Парень повернулся к начальнице, та снова выдала несколько предложений.

— Она хочет, чтобы ты провел для местных зэков…этот…ну, в общем, сеанс одновременной игры. Понял?

— Понял, — кивнул Одинцов.

— А еще, выслушав просьбу твоего пожилого друга, переводит тебя ко мне в камеру, — улыбнулся земляк, — теперь повеселее нам будет! — добавил новоявленный переводчик.

— Я согласен, — Виктор посмотрел в темные оливки глаз начальницы, потом повернул голову и спросил, — а как тебя звать и ее?

— Меня — Лёха, ее — Женевьева, запомнил?

— Конечно…

— Да не смотри на нее так, — снизив голос, добавил Леха.

— А почему?

— В камере объясню… Потом! — он слегка коснулся пальцами локтя Виктора. Женевьева повернулась на каблуках и, покачивая бедрами, пошла на выход.

Мужчины проводили ее взглядами: черная юбка, плотно обтягивающая стройные ноги, вверху принимала привлекательные, округлые формы. Охранник выразительно посмотрел на товарищей по несчастью.

— Айда и мы! — по-простецки воскликнул Лёха. Через две минуты Виктор увидел свое новое жилище.

‘Rendez-vous est fini! — Конец свидания! (фр.)

"Monsieuer!..Dix minutes — Господин!..Десять минут! (фр.)

***Bon!— Хорошо! (фр.)

 ""Je me sens mal — Мне плохо (фр.)

““Très bien — Очень хорошо (фр.)

""“Attends! — Подожди! (фр.)

“*""Es-tu joueur d’échecs?? — Ты шахматист? (фр.)

"""“De la Gard! — Охранник! (фр.)

* * *

Оно было попросторнее камеры, в которую поместили Одинцова. Вдоль боковых стен стояли две приличные кровати, в углу на тумбочке красовался небольшой телевизор.

— Ого! — присвистнул Одинцов. — Почти все удобства!

— Да уж, это тебе не наши тюрьмы! — засмеялся Лёха.

— А ты что, и у нас бывал там? — повернулся к нему Виктор.

— Да приходилось… — уклончиво протянул соотечественник, и Одинцов понял, что расспрашивать дальше не стоит.

Он немного повеселел, встретив земляка, и только ноющая боль в сердце, одной нотой, но очень болезненной и нетерпеливой — заставляла Виктора морщиться: «Как там мои? Ждут ведь…»

— Располагайся! — Алексей жестом показал новичку на кровать справа от окна. — В тумбочке твое постельное белье и кой какие вещи для гигиены. Виктор сел на кровать и посмотрел на соседа:

— Давно здесь?

— Давно… — Лёха помолчал и добавил — год уже.

— Привык?

— Нет, конечно. Воля дороже всего, ты знаешь.

Они разговорились.

Лёха был уже в курсе дела Одинцова.

— Не дрейфь, тебе много не дадут! — обнажил он прокуренные зубы. — Максимум месяца 3–4 попаришься, и будешь свободен, как птица!

— А ты? — Одинцов внимательно посмотрел сокамернику в глаза.

Тот вздохнул и, сложив руки на груди, с тоской посмотрел в окно:

— Мне еще долго здесь, — глухо сказал он, — скачок мы с корешем сделали на ювелирный магазин…

— Скачок? — приподнял брови Виктор.

— Ну да. Полгода с другом мыкались во Франции, перебивались случайными заработками. Виза давно истекла, попадали пару раз из-за этого в полицию.

— А почему назад не уехали? — наклонился вперед Одинцов.

— А что там делать? Работы нет, денег тоже, никаких перспектив. Хотели получить здесь гражданство, наладить какой-нибудь бизнес, зажить как люди. Не получилось…

— И что?

— А! — Лёха махнул рукой с выражением безнадежности на лице. — Выпили с корешем, а были голодные при этом…ну и решили: или пан, или пропал!

— И грабанули ювелира?

— Точно так. В полночь подобрались к витрине, саданули по ней что есть мочи булыжником, впопыхах собрали рыжевьё с брюликами и, — ходу!

— А как попали то?

— Попал я один. Сигнализация заверещала, а недалеко патруль их разъезжал. Мы машину увидели и решили — драпаем в разные стороны! Мне не повезло — полицаи за мной погнались. А кореш в метро нырнул и ушел. Теперь, по слухам, магазин большой открыл в Москве…

Одинцов лег на постель и задумался.

В камере наступило молчание.

— Вот так брат, мне еще здесь два года трубить, — ухмыльнулся Лёха, — но одна надежда есть…

— Какая?

— Когда вернусь в Москву, думаю, что друг мой честно поделится, он ведь уговаривал меня на скачок.

— А родные есть у тебя?

— Нет. Родители умерли. А жена, сказали, узнав, что я в тюрьме, ушла жить к другому.

Суд вынес Одинцову приговор: три месяца тюрьмы.

Адвокат, прикрепленный по закону, вел защиту с постоянным выражением брезгливости на холеном лице. Видимо, ему и раньше приходилось участвовать в подобных процессах, где обвиняемыми были иностранцы. Его лощеное лицо часто передергивала гримаса недоумения: именно в те моменты, когда речь заходила о причинах развязанной Одинцовым драке, было видно, как трудно даются французу слова защиты.

Обвинение настаивало на сроке в полгода. В небольшом зале суда, куда Одинцова привозили два раза, присутствовали несколько человек.

Едва войдя в зал на первое заседание, Виктор сразу увидел высокую фигуру Василия Петровича, рядом с ним стояла невероятной красоты молодая девушка лет двадцати.

Ее большие карие глаза прелестно сочетались с каштанового цвета густыми волосами, спадающими чуть ли не до пояса, небольшим вздернутым носиком, немного пухлыми губами. И в лице ее, всей стройной фигуре — от самой макушки до маленьких туфель-лодочек присутствовало то неуловимое обаяние, которое сразу заставляет мужчин непроизвольно «сделать стойку», дабы чем-то понравиться такой женщине.

С первых слов судьи, невысокого пожилого француза с непроницаемым лицом, Виктор понял, что эта девушка будет здесь переводчиком.

В момент зачитывания протоколов дела Одинцов внезапно увидел, как в один момент в спокойно — усталых глазах судьи вспыхнул интерес. Он попросил дать ему бумагу оргкомитета и итоговую турнирную таблицу соревнования в Торси.

Внимательно прочитав их, судья громко хмыкнул:

— C'est injustement!

— Это несправедливо! — с улыбкой на лице перевела девушка.

Адвокат обвиняемого бросил на неё презрительный взгляд.

Он не любил эмигрантов.

Моллимард в течение часа задумчиво поглаживал свои кудрявые волосы и бросал частые взоры в сторону переводчицы. Когда судья спросил его о претензиях к обвиняемому, местная шахматная «звезда» снова завела песню о засилье иностранцев в их родной Франции.

На этот раз долго разглагольствовать ему не дали:

— Assez! — брезгливо поморщился судья.

— Достаточно! — в тон ему воскликнула девушка.

Моллимард осекся на полуслове и замолк, бросив обиженный взгляд в сторону возвышения в центре зала.

К концу заседания стало душно, по его лицу покатились капельки пота, смывая слой грима, скрывавший внушительный синяк на лице француза. Девушка, на которую пялился «Дуремар», старательно сдерживала смех, и лишь теперь, не выдержав, прыснула в ладошку и виновато опустила глаза.

Когда Василий Петрович, подведя переводчицу вплотную к Виктору, знакомил их, необыкновенно — сладкий, неведомый ранее, холодок предчувствия пробежал внутри Одинцова.

— Simone! — протянула маленькую ладошку девушка.

— Виктор — немного смущенно пробормотал он.

«Симона! Вот это имечко! Но она почему-то не похожа на многих француженок… Вяленые воблы, затянутые в узкие юбки, с холодно-непроницаемыми взглядами. В ней есть что-то живое, даже озорное… Кто же она по крови, интересно?» — эти мысли мгновенно пронеслись в голове Виктора, когда он смотрел на переводчицу.

— Détention trois mois! — молоток судьи с грохотом обрушился на деревянную подставку.

— К заключению сроком на три месяца! — перевела Симона.

Обвинитель, высокий, полный француз, пожал плечами и чуть поморщился. Потом, с безразличным лицом сложил бумаги в черную папку и вышел из-за своего стола.

К нему подошел Василий Петрович и что-то сказал. Француз снова пожал плечами и, промолвив несколько фраз, удалился.

Бросив недовольно-прощальные взгляды на своего обидчика, вслед за ним покинули зал Моллимард и оба полицейских.

— Спасибо Вам! — повернулся Одинцов к переводчице.

— Не за что, Виктор, — улыбнулась Симона, сделав необычное ударение в русском имени, — это была сегодня моя работа!

— Обычная, или только на два дня?

— Иногда я работаю переводчицей. Когда меня просят хорошие люди — ее глаза с любопытством разглядывали высокую фигуру москвича, словно она, отрешившись от своей роли на суде, впервые увидела перед собой этого человека.

— А постоянно?

— Я вообще то компьютерный программист, — просто ответила Симона, оглядываясь на подошедшего Василия Петровича.

— Ну что, Витя, здесь вроде обошлось минимальными потерями! — воскликнул он. — А у меня есть для тебя три новости…

— Рассказывайте! — с волнением проговорил Одинцов.

Постоянная мысль о семье не давала ему покоя.

— Звонил в Москву, успокоил твоих родных.

— Каким образом? — недоуменно вскинул брови Виктор.

— Об этом чуть позже. Теперь перехожу ко второй: о твоей истории на турнире написали в свежем номере журнала «Europe E'chess».

— Ну и…? Как написали?

— Да подленько, что характерно для этого издания. Однако здесь получился неожиданный плюс, иногда нехорошая реклама делает больше, нежели положительная.

— Как это? — недоумевал Одинцов.

— А вот так! — засмеялся Василий Петрович. — Тебя приглашают в свои ряды сразу три французских клуба, их директора звонили мне. Узнали, что я с тобой общался.

— О! Поздравляю! — улыбнулась Симона.

Виктор переводил глаза с девушки на седого русского эмигранта, не веря услышанному.

— Вы не разыгрываете меня? Как они так быстро узнали?

— Нет, дорогой, все это правда. Слухом и здесь земля полнится. Потом ты можешь выбрать, за какой клуб станешь играть.

И еще.

Твоей жене я послал с оказией немного денег, сказав, что это первый клубный гонорар, так что она успокоилась. Мой друг уже созвонился с Лизой и передал в Москве ей деньги. Вот это — третья новость.

К горлу Одинцова подкатил ком, на глаза стали наворачиваться слезы. Он хотел что-то сказать, но слова повисли внутри, в душе, у сердца.

— Aller! — в эту секунду его тронул за локоть полицейский.

— Идите! — Симона сделала шаг вперед к русскому заключенному и добавила:

— Не падайте духом, Виктор! Через три месяца мы ждем Вас!

Всю дорогу от здания суда до тюрьмы в ушах Одинцова звенели эти слова молодой красавицы.

* * *

— Ну?! — лежащий на койке Лёха резко приподнялся, когда дверь камеры, лязгнув замком, отворилась.

— Три месяца.

— Вот! Я ж тебе говорил — много не впаяют! — расплылся в улыбке сокамерник. — А если бы ты полицая не киданул, то вообще мог мелким штрафом отделаться!

Виктор сел на свою кровать и, закинув ладони за голову, прислонился ими к стене.

— Но все равно почти девяносто дней здесь париться, — Виктор поймал себя на мысли, что в его речи стали проскальзывать жаргонно-уголовные словечки, и чуть помолчав, добавил:

— А как всё хорошо начиналось! Как в дебюте шахматном: вроде ходы все правильные, и победа уже за нами, а тут — бац! Такая подножка… как будто кто-то незримый защитил, отобрал у меня победу. Пусть даже нечестным путем, но это — их защита.

— Французская, так сказать! — засмеялся Лёха, за короткое время бесед с Одинцовым расширивший диапазон своих небольших познаний о шахматной игре. Он тоже, как и Виктор, в детстве ходил в городской Дворец пионеров, месяц поиграл со сверстниками, но потом забросил это дело.

— Да, французская — горько улыбнулся Одинцов, — они подсознательно защищаются от тех, кто приезжает издалека за лучшей долей. Я слышал, что французы сильно недолюбливают эмигрантов, особенно арабов, верно?

Лёха скривился:

— Да у меня такое впечатление, что они вообще никого не любят, все нации. Немцев, американцев, не говоря уже об англичанах, с которыми воевали веками. К русским относятся настороженно…

— Будешь относиться так, коль такие орлы, как мы с тобой наезжают! — Виктор улыбнулся. — А еще, наверное, пресса про наших бандитов понаписала бог знает что…

Лёха прыснул:

— Это верно! Орлов у нас хватает! И дураков, которые на русское «авось» надеются…

— Как ты с корешом?

— Ну, хотя бы. Только фарт отвернулся от нас. Вернее, от меня.

Сосед Виктора опустил голову, помолчал и добавил:

— А что ты думаешь, среди французов жулья нет? Еще сколько! Только успевай оглядываться, чтоб самого не обворовали. По-мелкому обманывают, и по-крупному. Кто как может.

— И с тобою было что-то?

— Конечно! Нам с другом как-то раз вручили в магазине две двухсотфранковые банкноты сдачи. С купюры в пятьсот. Через пять минут одну из них подаем в табачном киоске сигарет купить, а там заявляют — фальшивые, мол!

Помчались назад в магазин, а француз, что только что сдал эти банкноты, — отказывается признать нас. Мол, не видел и в глаза никогда! Твою мать!

Лёха встал с койки, возбужденно прошелся к окну камеры и назад.

— Ну и что? Так и пропали деньги? Вы ушли?

— А что нам оставалось делать? В полицию обращаться — бесполезно, и с языком у нас напряги. Как доказать? Невозможно. Сами виноваты — лопухнулись, надо было смотреть лучше. Хотя мы эти банкноты видели в третий раз в жизни. Не ожидали такой «подлянки» от интеллигентного на вид француза. Так что, братан, тут — кто кого нае…, в общем, перехитрит! Мы к ним — за деньгами, лучшей жизнью, а они нам — хоп! Барьеры разные. А бюрократы здесь! Ё….твою мать!

Воспоминания распалили Лёху, и он разошелся не на шутку. Долгое молчание было прервано, и теперь организм нашего зэка должен был выплеснуть наружу накопившийся негатив.

— Ничего, выйдем отсюда, мы еще с этой защитой поборемся! Особенно тебе принципиально надо доказать им свою правоту!

— А стоит ли игра свеч? — грустно прошелестел вопрос Виктора.

— Еще как! Я бы на твоем месте все сделал, чтобы отомстить этим французам! Не всем, конечно, а игрокам! Разнести их в пух и прах многократно на турнирах! Чтобы некуда было деваться, кроме как выдать тебе положенные призы!

— Лёха, ты думаешь, — это так просто? Взял и выиграл все подряд? Они тоже не фраера, здесь много сильных шахматистов.

— Так ты же советский человек! — внезапно вспомнил крылатую фразу романа Полевого сокамерник Одинцова, и залился заразительным смехом.

Виктор тоже не удержался и прыснул.

— Ты вот сейчас используй эти три месяца на полную катушку! — не унимался Лёха. — Попроси у администрации шахматы, литературу свежую, у них все есть в библиотеке! Занимайся, коль тебя не сильно привлекают к работам!

— А ведь верно, — произнес Одинцов, — когда у меня было столько времени? То одно, то другое в Москве. Семья, ребенок, работа эта в НИИ. Правда, отпускали меня на турниры иногда, ректор был любителем шахмат и шел навстречу…

— Давай прямо сейчас! — Лёха спрыгнул с койки и застучал в железную дверь камеры:

— De la Gard!

* * *

Через пару часов Одинцов задумчиво передвигал деревянные фигуры на тонкой пластиковой доске с бело-коричневыми квадратами, ежеминутно заглядывая в раскрытый номер журнала «Europe E'chess». Рядом со столом, подперев кулаком подбородок, сидел Лёха, внимательно следя за изменениями позиции. Изредка он задавал вопросы Виктору, тот терпеливо объяснял: зачем и куда пошла та или иная фигура.

— А красиво ты мыслишь! — не удержался сокамерник Одинцова. — Сразу видно, что не новичок в этом деле, не лох, как я!

Виктор улыбнулся:

— Вот лет пять-десять позанимаешься ежедневно часиков по пять, и ты будешь так же мыслить.

— Ну, уж нет! — воскликнул Лёха. — Упаси Боже! Так голова опухнет, что я стану похож на ботаника!

— И я похож? — засмеялся Одинцов.

— Ты? Только чуть-чуть, не обижайся! — Лёха чуть прищурил один глаз, как бы заново оценивая своего соседа. — Ты немного наивный и доверчивый внутри. Хотя внешностью вовсе не смахиваешь на шахматиста, вот, например, на этого…

И Лёха тонким голосом в точности изобразил манеру речи Карпова:

— Няф, няф, няф… тьфу! Разве похож на мужика!

Одинцов расхохотался:

— Да ладно тебе! Зато игрок он гениальный.

— Нет уж, мне такая гениальность и даром не нужна!

— Ну, а Каспаров, например?

— Тот еще нормально говорит, только больно быстро, я иногда не успевал и понять, что к чему, как уже по телику что-то другое показывают — пробурчал Лёха.

— Это у него мысль часто опережает речь…

— Во-во, точно!

В эту секунду в двери заскрежетал ключ, она приоткрылась, явив друзьям бесстрастное лицо темнокожего охранника:

— Souper!

— Ужинать зовут, — перевел Лёха.

Друзья поднялись с коек, и вышли из камеры. С каждой секундой в коридорах тюрьмы нарастал шум: хлопанье железных дверей, выкрики охранников, голоса заключенных, топот шагов сливались в один характерный гул.

— Ты кого-то ещё знаешь здесь? — спросил Одинцов, когда они сели за стол, поставив перед собой подносы с едой.

— Конечно, — Лёха обвел глазами большой зал, — и немало.

— А за что сидит народ?

— Да по разным причинам. Воровство, наркотики, в основном.

Потом помолчал, ткнул вилкой в салат и произнес:

— Есть и серьезные люди — за убийство отбывают, и за крупные финансовые махинации. Вон они за тем столом сидят, — и Лёха кивнул головой влево.

Виктор перевел взгляд в указанном направлении и столкнулся с улыбающимися глазами Жана Темплера. Тот как будто ждал внимания со стороны русского и приветственно помахал Одинцову пластмассовой ложкой.

— А этот фиолетовый, разве не за наркотики посажен? — Виктор увидел, что Лёха проследил за его взглядом.

— Нет, этот кадр за убийства пожизненное тянет. Крови на нем немало, говорят…

— А мне сказал за столом, что наркоман он.

— Верно сказал. Такие вот обколются и убивают людей. Держись подальше от этого Жана. Он еще и голубой к тому же.

Виктор поперхнулся компотом.

Он увидел, как у француза, внимательно наблюдавшего за разговором русских заключенных, моментально сошла улыбка с лица, потемнели глаза.

— Как будто понимает, что мы о нем говорим, — тихо произнес Одинцов.

— Да хрен с ним, не обращай внимания. Смотри лучше в другую сторону. Вон видишь — чудик толстый сидит через стол?

— Ну? Который похож на еврея? — наклонился ближе к соседу Одинцов, скользнув взглядом по курчавой шевелюре толстяка, большому крючковатому носу, орлиным клювом возвышающемуся между маленьких, выпуклых глаз.

— Да. Финансист-махинатор Мишель Лернер, построил пирамиду пару лет назад.

— Какую такую пирамиду? — удивленно посмотрел на сокамерника Виктор.

— Финансовую. Скоро и у нас в России может это начаться. Заманивают людей обещаниями высоких процентов под вклады. Первые клиенты их получают, делая рекламу, ну а потом основную массу жадных до легких денег просто «кидают».

— Так он не чудик, а «голова» тогда! — рассмеялся Одинцов.

— Да какая там голова! Вся эта комбинация давно известна, а вот люди все равно клюют. Жажда легких денег неистребима.

Лёха понуро уставился в тарелку и замолчал.

Виктор увидел через головы заключенных, как в зал вошла начальник тюрьмы в строгом темно-синем костюме и стала кого-то выискивать взглядом.

Одинцов слегка толкнул соседа ногой под столом:

— А почему ты тогда сказал мне, чтобы я не пялился на Женевьеву?

Лёха слегка вздрогнул, оторвавшись от раздумий, поднял голову:

— Она не любит, когда ее словно раздевают взглядом. Бабенка то симпатичная, поэтому нередко такие вот «страждущие» неожиданно попадают в карцер. Но, по слухам, сама не прочь позабавиться с понравившимся ей мужиком.

— Как это — позабавиться? — Одинцов увидел, что Женевьева направляется в их сторону. — В смысле: переспать что ли?

— И в этом тоже. Но это только слухи. В тюряге много о чем говорят, всему верить не стоит.

— К нам подходит, не оборачивайся, Лёх…

— Ясно, — ответил сокамерник Одинцова, допивая чай, — наверное, по твою душу.

Женевьева подошла к столику и сказала несколько слов в сторону Лёхи. Тот перевел:

— Завтра вечером после ужина в тюрьму привезут комплекты шахмат и тебя просят сыграть с зэками одновременно примерно на 30–40 досках. Simultané' по-французски, в общем. Сможешь?

— Конечно.

Виктор вспомнил, как не один раз в его родном НИИ устраивали такие мероприятия, и районный Дворец пионеров нередко приглашал его потренировать юных шахматистов.

— Без проблем! — перевел Лёха, обращаясь к начальнице. — Он готов! Женевьева улыбнулась, кивнула и несколько больше обычного задержала взгляд на фигуре заключенного. В мозгу Одинцова пронеслась шальная мысль: «А я бы с ней…пожалуй…»

Вынужденное долгое воздержание немного мучило его, и с каждым новым днем, проведенным без близости с женщиной, мысли о сексе становились все навязчивее.

— Ну, ты как будешь играть с ними? Вполсилы или на полную катушку? — спросил Лёха Одинцова, когда они вернулись в камеру и легли на койки.

— Вполсилы нельзя. Ты знаешь, всегда найдется в сеансе пара сильных противников. Чуть зазеваешься, ошибешься и привет! А проигрывать любителям я не привык!

— Вот это верно! Вмажь завтра им всем! — сосед Одинцова сладко зевнул, укрываясь одеялом. — Выкоси опять французов под ноль, уважать больше будут. Устрой им Нью-Басюки, только наоборот. Одного меня не бей…

— И ты будешь играть? — засмеялся Виктор.

— А как же! Я ж тоже любитель, правда, не одноглазый, как там, но шибануть доскою могу.

Одинцов насмешливо возразил:

— Так у них здесь доски полиэтиленовые, как маленькие скатерки, как же ею бить?

— Ну, тогда фигурами можно шваркнуть! — не унимался сокамерник. — Как в фильме «Джентльмены удачи», помнишь?

Заключенные из соседних камер недоуменно переглядывались, слыша, как развеселились русские перед сном.

Мишель Лернер нехотя поднялся с койки и подошел к решетке. Прислушался.

Он понимал русскую речь — его предки когда-то жили на Украине, и лишь Вторая мировая спугнула их с насиженных мест.

Немного постояв, он поморщился, взял со стола железную кружку и несколько раз громыхнул ею о стальные прутья:

— Taisez-vous! — прозвучал гортанный выкрик финансового махинатора.

— О! Папа Лернер волнуется! — фыркнул Лёха. — Спать мы ему не даем.

И, перевернувшись на левый бок, заглянул в лицо Одинцова:

— Вить…

— Что?

— Я вроде секу, что на тебя Женевьева глаз положила. Не чувствуешь?

Одинцов помолчал и ответил:

— Есть немного.

— Не к добру, помяни мое слово. Поаккуратнее ты с ней, делай вид, что вообще не замечаешь это.

— Хорошо.

* * *

Свет в тюремных коридорах погас, и камеры погрузились в темноту. Обманчивая тишина повисла в воздухе несвободы. То в одной стороне, то в другой слышались негромкие вскрики и бормотание спящих заключенных: кому-то снились кошмары, кто-то во сне опять оказывался на воле. Виктор провалился в тревожное забытье. Уже который день ему грезилась Москва. Почему-то заснеженная, она проглядывала сквозь метель знакомыми очертаниями кремлевских башен, сталинских высоток и родной Таганки, где старые, дореволюционные дома перемешивались с высокими многоэтажками последних лет застройки.

Внезапно из зыбкого тумана сна выплыли контуры знакомых окон. В одном из них Одинцов увидел лицо своей дочери, оно было неестественно большим, как будто вместо обычного стекла в рамах находились огромные пластинки с диоптрией; Виктор приблизился к Наташе и хотел было открыть створки, но его руки лишь скользили по гладкой поверхности, издавая резкие, пронзительные звуки, словно железные полозья груженых санок терлись об асфальт.

В этот момент Одинцов ощутил толчок в плечо:

— Просыпайся, пора! — голос сокамерника сливался с мерзким звуком тюремного звонка.

Виктор открыл глаза и понял, что находится не на своей любимой Таганке. Грудь сдавила горькая, глухая тоска, и он в который раз стиснул зубы, чтобы не расплакаться, как когда-то давно, в далеком детстве, заблудившись в одном из многочисленных переулков родного района.

Виктор медленно двигался вдоль ряда плотно сдвинутых друг к другу столов. Полиэтиленовые доски с коричнево-белыми полями и ровный строй фигурок по краям сливались в хорошо знакомый пейзаж предстоящего массового сражения, где с одной стороны армиями руководит один полководец, а с другой у каждого комплекта — свой военноначальник.

Сегодня их было тридцать три человека.

На крайнюю доску слева от нашего шахматиста за стол неожиданно для многих села Женевьева. Сзади её расположились сразу несколько охранников. Скрестив руки на груди, они с почтительным вниманием уставились вниз на черные фигуры, и, наклоняя головы друг к другу, иногда тихо перешептывались.

Чуть поодаль хозяйки Seine Saint-Déni возвышался тучной фигурой Мишель Лернер, несколькими досками правее устроился Лёха. Он в нетерпении вертелся на стуле, ожидая начала игры. Рядом с ним расположился Жан Темплер, выделяясь своей фиолетовой шевелюрой.

За игроками плотной стеной стояли две сотни заключенных, которые приготовились наблюдать это столь необычное в тюремных стенах зрелище.

Когда все расселись, и в зале воцарилась относительная тишина, со стула поднялась Женевьева и произнесла несколько фраз. В ответ раздался смех, прозвучало несколько жидких хлопков.

— Она представила тебя, как не очень удачливого, но задиристого шахматиста из далекой России, — перевел Лёха, — юмор это у них своеобразный такой!

Одинцов шевельнул желваками:

— Начинаем? — он посмотрел в сторону начальницы.

— Oui — кивнула та и села на стул.

Согласно неписанным правилам сеансов на всех досках белыми играл Одинцов. Он быстро подошел к крайней доске слева и плавным движением передвинул королевскую пешку на два поля вперед.

Е два — е четыре.

Женевьева молниеносно ответила движением своего такого же пехотинца, но только на одно поле от короля.

Е семь — е шесть.

— Défense française! — улыбнулся Виктор. — Весьма символично!

И, не делая хода на доске Женевьевы, шагнул правее. Это было его правило игры в сеансе: не дать увлечь себя быстрой серией ходов, когда возрастает вероятность случайной ошибки.

Мишель Лернер в ответ на такое же выступление королевской пешки внезапно вытащил носовой платок, и принялся шумно сморкаться в него, всем видом показывая, что ему сейчас не до игры.

Виктор пожал плечами и двинулся дальше.

Он чередовал свое излюбленное начало 1.е4 с другими ходами: 1.d4,1.с4 и 1.Kf3.

Подойдя к Лёхе, Одинцов улыбнулся и внезапно для себя перетащил правую коневую пешку на два поля вперед.

— Ёкарный бабай! — воскликнул соотечественник Одинцова. — Что за ход такой ты залепил?

— Дебют Гроба называется, между прочим, — улыбнулся Виктор, — же два — же четыре, есть такой ход!

— Вот спасибо, удружил! — удивленно взметнул брови Лёха. — Как играть то здесь? Из дебютов я только испанскую партию помню чуть…

И сокамерник Одинцова, картинно обхватив голову руками, задумался. Виктор едва занес руку над соседней доской, за которой сидел Жан Темплер, как тот, широко улыбнувшись, внезапно перевернул её на сто восемьдесят градусов.

— On peut? — произнес француз, заглядывая снизу вверх в глаза Одинцова, и добавил. — О кэй, мэтр?

Виктор, пожав плечами, ответил:

— О кэй, играй белыми, коль так хочешь…

Заключенный с пожизненным сроком удовлетворенно заулыбался:

— Merci!

И сделал любимый ход Одинцова: 1.е4.

Виктор молниеносно ответил своей коронной «сицилианкой» 1…с7 — с5, и двинулся дальше.

Закончив с первым ходом на всех тридцати трех полях сражений, Одинцов быстрым шагом вернулся к первому столику Женевьевы.

Ход.

Молниеносный ответ.

Движение вправо. Мишель Лернер отвечает тоже «сицилианкой».

Цэ семь Цэ пять.

Одинцов быстро переставил коня с же один на эф три.

Движение вправо.

Улыбающийся Лёха встретил земляка возгласом:

— А скоро ты обернулся! Я еще не совсем решил, как ходить… Ну, да ладно!

И, слегка прищурившись, сокамерник двинул вперед центральную пешку.

— Правильная реакция, — подбодрил его Виктор, — лучший ход!

— Знай наших! — обрадовался Лёха и напел известный куплет Высоцкого:

— Что-й то мне знакомое, так так!

После 7 ходов, сделанных на всех тридцати трех досках, Одинцов понял следующее:

Женевьева явно не новичок в шахматной игре.

Мишель Лернер и Жан Темплер разыграли известную «жульническую» комбинацию, о которой Виктор давным-давно читал в учебниках. Лернер просто повторял черными ходы Виктора, что тот делал в партии с Темплером. В свою очередь фиолетовоголовый белыми копировал игру Одинцова на доске финансового махинатора.

Им обоим помогал неприметный заключенный небольшого роста, с круглой маленькой шапочкой на голове, стремительно сновавший сзади за стеной зрителей. Он, увидев ход Одинцова против Лернера, быстро подбирался к фиолетовой голове и шептал что-то ей на ухо.

Темплер с выразительной, издевательской улыбкой, глядя русскому в глаза, делал точный ход Виктора против Мишеля.

Одинцов, делая вид, что ничего не заметил, отвечал изобретательному французу ходом черных фигур, после чего наблюдал, как «малый» пробирается влево к Лернеру, чтобы сообщить тому новую информацию. Как ни крути, выходило, что Одинцов не может набрать в этих двух поединках больше, чем одно очко. Выиграв у Лернера белыми, он получает такой же мат от Темплера.

И наоборот.

Если ничья — то в обеих партиях сразу.

Вот в чем заключался смысл необычной просьбы наркомана перед партией.

Французы весело переглядывались между собой, подмигивая и жестами показывая, что все идет по их сценарию.

‘Oui — Да (фр.)

“Défense française — Французская защита (фр.)

***0n peut? — Можно? (фр.)

““Merci! — Спасибо! (фр.)

* * *

Остальные противники русского шахматиста, включая Лёху, являлись типичными «чайниками».

Мозг Виктора, работающий ежесекундно над новыми решениями в каждой партии, параллельно этому мучительно искал способ «наказания» двух хитрецов от шахмат.

Аппелировать к их совести и возмущаться Одинцов считал ниже своего достоинства.

Спустя час после начала сеанса половина столиков опустела: отпали самые слабые игроки, получившие мат раньше двадцатого хода.

Сделав очередной ход в партии с Лёхой, Виктор, наклонившись к нему, шепнул:

— Ты видел когда-нибудь здесь, чтобы этот фиолетовый или папа Лернер играли в шахматы?

Тот поднял голову от доски, чуть помолчал и произнес:

— Нет, ни разу.

— Я так и думал, — отходя, проронил Одинцов.

— А что такое? — вслед спросил сокамерник.

— Потом, — ответил Виктор и сделал очередной ход черными с Темплером.

«Так Все вроде сходится. Оба — «чайники», но откуда-то знают про эту хитроумную комбинацию. Фигуры передвигают неумело, это сразу заметно. Ах!»

И Виктор едва не хлопнул себя по лбу.

Он вспомнил!

В следующий подход к Лёхе он, чуть волнуясь, спросил друга:

— Слышишь, тут у вас не показывали случаем фильм по роману Сидни Шелдон «Если наступит завтра?»

Лёха ошеломленно уставился на сеансера:

— Откуда ты знаешь? Шел по телику за две недели до твоего прибытия сюда!

— Спасибо за информацию, есть одна догадка, — облегченно улыбнулся Виктор.

«Да! Так и есть! Они видели тот самый «финт», который проделала главная героиня романа с двумя известными игроками, и выиграла пари… Вроде как игралось две партии, а на самом деле — одна. И здесь у нас — тот же самый расклад! А что, если??»

И Виктор почувствовал, что его мозг «зацепился» за единственно правильный выход из этой ситуации. Он, по сути, играя против себя самого в двух партиях, стал исподволь подводить позиции к необходимому финалу.

Тем временем положение Женевьевы стало медленно, но верно ухудшаться. Она допустила несколько малозаметных ошибок, и Одинцов перевел игру в выгодное для себя окончание.

Окружение начальницы заметно помрачнело, видя, как та начинает нервничать и покусывать кончики своих изящных пальцев.

Женевьева чувствовала в движениях русского тихую ярость: он словно ввинчивал фигуры в доску, и кольцо окружения вокруг её короля постепенно сжималось. Подчиненные, которые работали с нею давно, знали: она очень не любит проигрывать.

Гроза надвигалась своей неотвратимой неизбежностью.

— E'chec, madame! — улыбнулся Виктор, атакуя конем монарха Женевьевы.

— Ce ne sont que des ve'tilles! — небрежно бросила женщина, уходя королем из-под шаха.

Одинцов бросил взгляд вправо. За досками оставались только четверо: Темплер, Лернер, Лёха и Женевьева. Над ними нависала внушительная стена зрителей, в зале стояла тишина, лишь изредка прерываемая тихим шепотом заключенных.

29:0 в пользу русского.

Это было непонятно многим.

Быстрый, поразительный разгром.

«Так. Надо закончить эти партии одновременно. С кого начать? Пожалуй, с неё…» — и Виктор провел давно намеченный разящий удар:

— Encore echec!

Двойной, вскрытый шах.

Сметающий все на своем пути.

Женевьева побледнела и резко поднялась из-за стола.

— Пардон, мадам! — слегка улыбнулся Виктор.

Остальные три игрока, вытянув шеи, наблюдали за реакцией начальницы тюрьмы.

Женщина резко взмахнула рукой, и точеные фигурки полетели на пол. Зал приглушенно выдохнул.

Виктор пожал плечами и перешел к Мишелю Лернеру.

— Е chec et mat! — громко объявил он, быстро передвинув белую пешку с Ь2 на Ь4, атакуя заблаговременно приведенного на поле с5 черного короля.

«Неужели заметит?» — пронеслась мысль в голове Одинцова. Он решительно протянул руку ошеломленному Лернеру. Тот машинально пожал ее, и, откинувшись на стуле назад, вытер рукавом синей робы свой вспотевший лоб.

Толпа загудела.

Юркий помощник французов помчался к Жану Темплеру сообщить тому радостную весть о разящем ходе белых.

Следующим в очереди был Лёха.

— Remis? — дружелюбно предложил ничью на французском Виктор.

— Oui! — в тон ему улыбнулся сокамерник, и друзья пожали руки.

Едва Одинцов подошел к фиолетоголовому Жану, как тот с грохотом водрузил свою пешку с Ь2 на Ь4.

— E'chec et mat, mai'treü — радостно завопил он.

— Пардон! — холодно произнес Одинцов, забирая белую пешку своей, черной, с поля це четыре, которую он предусмотрительно продвинул именно для такого варианта.

— Это взятие на проходе! — воскликнул Лёха. — Правило, которое многие фраера игнорируют!

И весело засмеялся, потом быстро перевел сказанное им ошеломленному Темплеру.

— Non! Non! — закричал тот, пытаясь вырвать из руки Виктора съеденную белую пешку.

Все разом громко заговорили.

— Chut, il a parfaitement raison! — резко прозвучал выкрик Женевьевы. Лёха зашелся в хохоте, видя удрученные физиономии французов. Фиолетовая голова внезапно дернулась, и сокамерник Виктора получил оглушающий удар в лицо.

— Ах ты, сука! — вскрикнул Лёха, из разбитого носа на шахматные фигуры брызнули алые капли.

Кто-то толкнул его сзади, и друг Одинцова распластался грудью на столе. Кровь быстро заливала доску. Лёха попытался приподняться, но Темплер резко ударил его кулаком в висок.

В следующую секунду на фиолетовую голову со страшным треском обрушился деревянный стул.

Одинцов вложил в этот удар всю ненависть, скопившуюся в его душе за последнюю неделю.

Наркоман, как подкошенный, рухнул на пол. Цвет его волос стремительно менялся, принимая алый оттенок

Виктора сбили с ног сразу три охранника, ринувшиеся из-за спины Женевьевы.

— A' cachot! — как удар хлыста, прозвучала её команда. Сеанс одновременной игры закончился.

* * *

Виктор, получив сильный толчок в спину, едва удержался на ногах, чтобы не упасть на холодный пол.

В карцере было темно.

В маленьком окошке вверху сквозь толстые прутья слабо мерцали звезды.

Одинцов на ощупь пробрался к нему и, повернувшись лицом к двери, осмотрелся. Постепенно его глаза привыкли к темноте, и он увидел, — вдоль правой стены находится что-то подобие деревянной койки. Он шагнул к ней и дернул, пытаясь придать горизонтальное положение.

Деревяшка не поддавалась.

Руки Виктора нащупали с краю что-то похожее на запор, и лишь после пятиминутной возни с ним койка с грохотом открылась на девяносто градусов.

Одинцов машинально надавил на неё вниз (проверить, держит ли), и только после этого устало прилег на тонкие деревянные бруски.

Он закинул руки за голову, приняв свою любимую позу, закрыл глаза. Стремительной лентой пронеслись события этого долгого дня. Виктор не чувствовал ни малейшей доли раскаяния за случившиеся в конце сеанса.

Наоборот, происшедшее словно добавило ему внутренней уверенности, даже самоуважения, и в душе не было той утренней тоски, которая резанула его при пробуждении.

Он был уже наслышан об условиях пребывания в карцере, и знал, что каждый заключенный должен быть внутренне готов к этому испытанию. Лёха как-то в один вечер рассказывал ему жуткие вещи из своего жизненного опыта по этой части.

— Здесь — просто курорт по сравнению с нашими тюрягами! — воскликнул он, видя в глазах Виктора тоску. — Не горюй, тебе недолго маяться!

— А чем отличаются наша тюрьма от французской? — спросил Одинцов.

— Ты что? — Лёха аж подпрыгнул. — Небо и земля! Главное — кормёжка и содержание в камерах! У нас часто сидят, как сельди в бочках, даже ночью спят по очереди. И кормят, чуть ли не отбросами. А здесь… Сокамерник сладко зажмурился, словно довольный кот и продолжил:

— Здесь лафа, работать много не заставляют, можешь на спортплощадке мячик погонять, книги даже читать дают.

— А меня, ты думаешь, что больше всего удивляет во французской тюрьме?

— Что? — Лёха с любопытством посмотрел на Одинцова.

— То, что здесь персонал при встрече прямо на глазах заключенных целуется между собой, ну, знаешь, как они это делают — два раза, в одну щеку и другую.

Лёха захохотал:

— Точно! Как бы у нас это смотрелось, ежели бы «вертухаи» утром при встрече стали лобызаться! Да их бы все гомиками считали!

И вот теперь Одинцову предстояло пройти новое испытание.

Одиночка. Карцер.

Слабый шорох раздался внизу.

Мышь? Или крыса?

Виктор привстал с койки и посмотрел по направлению звука.

Темень.

Ни зги не видно.

Одинцов подернул плечами. Он с детства панически боялся маленьких коротконогих тварей.

«Не хватало еще здесь такого соседства… Хотя, я слышал, в наших карцерах нередко зекам приходится стоять по щиколотку в воде, в камере, кишащей крысами…»

Виктор прислушался.

Тихо.

Он снова прилег на койку, повернулся лицом к стене.

«Надо постараться заснуть. Сколько сейчас времени? Наверное, около полуночи. С утра, быть может, станет ясно, сколько дней придется мне здесь куковать. Все как-то быстро произошло, и Женевьева была сильно разозлена происшедшей дракой. Её можно понять — сделала что-то вроде праздника для заключенных, а получилось вот как..

Интересно — Лёха и этот Жан тоже «загремели» в карцер? Француз же, по сути, начал драку…»

Виктор явственно услышал, как маленькие лапки прошелестели шашками по бетонному полу. Он снова резко повернулся и, напрягая зрение, пытался что-то разглядеть в темноте. Потом подтянул к себе левую ногу, и осторожно снял специальный тапок, в который одевают каждого узника «Seine Saint-Denis».

Едва заметная тень мелькнула в дальнем углу, внизу у окна послышалось шуршание, и Одинцов с силой запустил туда обувь. Звук удара совпал с резким визгом — тапок попала в цель.

Ошеломленная столь нерадушным отношением нового гостя, хозяйка камеры — крыса, пронеслась по диагонали к тому месту, откуда донеслось первое шуршание.

— Эх, бл…, вот кота Ваську нашего бы сюда! — вслух выругался Одинцов. — Он тут быстро бы порядок навел!

Виктор присел на койке, подтянув колени к груди.

Сон как рукой сняло.

Сам воздух камеры, а не только пол, по которому гуляла тварь, в мгновение стал омерзителен Виктору.

Его организм, с раннего детства болезненно реагировавший на присутствие подобных незваных «гостей», а также плохо переносивший укусы комаров, мух, не говоря уже о пчелах и осах, автоматически запротестовал.

Виктор почувствовал спазмы в горле, и, пытаясь справится с подступающим рвотным рефлексом, резко соскочил с койки и в два быстрых шага подобрался к окну.

Струя свежего воздуха слабо вошла в легкие заключенного, и Виктору стало чуть легче. Он постоял так минут пять, потом носком правой ноги нащупал валявшийся в углу тапок, надел его.

Спазмы прошли, и Одинцов снова забрался на койку.

Виктор вспомнил, как в детстве, когда его родители (а отец, Одинцов — старший, был моряк) в очередной раз переехали в маленький дом — развалюху, то по ночам семью донимали крысы, прогрызавшие деревянные половые доски. Они обитали под кухней, откуда доносились запахи еды,

и под покровом ночи шустро сновали там, забираясь даже на стол. Однажды крысы перегрызли провода от электрической плитки, и в этот же день отец принес домой взятого «напрокат» огромного кота по имени Васька.

Пушистый и внешне добродушный котяра оказался настоящим убийцей для подпольных тварей.

В первую же ночь пребывания Васьки на новом месте семья Одинцовых проснулась от ужасного визга на кухне. В наступившей тишине послышались быстрые кошачьи шаги. Когда отец включил свет, то открылась картина, достойная кисти художника: кот победно сидел рядом с полуза-душенной крысой гигантских размеров и играл с ней, правой лапой поворачивая поверженную противницу туда — обратно.

После того, как вся стая утром покинула подпольное пространство, стало ясно — Васька прикончил главаря.

…Виктор вздохнул, пытаясь прогнать невеселые мысли о незваной обитательнице карцера, опять повернулся на бок и закрыл глаза.

Сон не шел.

Время тянулось мучительно медленно.

Внезапно Одинцов услышал в коридоре голоса. Они с каждой секундой становились все громче.

Виктор приподнял голову, ладонью подпер щеку и прислушался.

Один голос, резкий, с характерным фальцетом, Виктор сразу узнал. Он принадлежал Жану Темплеру. Тот явно протестовал, видимо выражая недовольство перемещением себя любимого в этот мрачный отсек тюремного здания.

Через минуту совсем близко от камеры Одинцова лязгнул замок, послышался скрип открываемой двери, потом она с оглушительным грохотом захлопнулась под выкрик наркомана:

— Merde!

Приглушенное бормотание в соседней камере слышалось в течение часа. Виктор поймал себя на мысли, что в душе радуется соседству француза. Во-первых: справедливость восторжествовала, и зачинщик конфликта тоже угодил в карцер.

Во-вторых: стало как-то веселее оттого, что рядом за стеной находится еще один живой человек. Пусть даже испытывающий к Одинцову неприязнь после случившегося.

Наконец Темплер затих, и Виктор стал погружаться в дрёму.

Это был не сон, скорее полузабытье. К тому же в камере стало заметно холодать: окно с решеткой не было закрыто стеклом, и температура в карцере приближалась, вероятно, к уличной.

Светало.

Внезапно резкий выкрик и оглушительный визг словно катапульта подбросили Виктора на койке:

— Canaille! Canaille! Merde! — кричал Темплер в соседней камере.

«Бог мой! Наверное, его укусила крыса!» — первое, что пришло в голову Одинцову.

Через секунду послышался странный «хакающий» звук, будто бы выдох, и в то же время мало похожий на человеческий голос:

— Хаак!

Одновременно с ним раздался какой-то лязг, словно чем-то железным резко царапнули по стене.

Француз еще несколько минут выкрикивал ругательства, потом в коридоре раздались шаги, и подошедший охранник спросил заключенного:

— Qu у a-t-il?

Темплер нервным тоном что-то объяснил ему, тот сдержанно хохотнул и, ничего не ответив, застучал каблуками по коридору, удаляясь в свою каморку.

Француз бурчал себе под нос еще с полчаса, чем-то стучал в своей одиночке, и лишь под утро успокоился.

Лучи солнца постепенно отодвигали мрак в камере Одинцова. Глаза Виктора скользили по унылому однообразию тюремных стен серо-грязного цвета, точно так же выглядели пол и потолок В правом углу от двери виднелось мокрое пятно, словно туда плеснули водой из ведра. Приглядевшись, Одинцов с ужасом увидел, что мокрота была кровавого, красного цвета…

Кровь??

От этого пятна по полу к койке Виктора тянулся след, прежде невидимый из-за темноты, а сейчас хорошо различимый: будто бы по бетонному пространству полз маленький окровавленный гномик, теряя капли крови на своем пути.

Страшная догадка пронзила мозг Виктора, он резко заглянул под свою откидную койку и отшатнулся.

У самой стены лежала мертвая крыса, задрав все четыре лапки вверх. Но не это было самое страшное.

Крыса была как будто исполосована острой бритвой. Удар лезвия пришелся по ее животу и он был вскрыт, словно консервная банка, обнаженные внутренности вылезли, свалились вбок, и наверное, от них шел кровавый след по камере Одинцова, когда бедное животное в агонии ползло к человеку.

Виктор вытер ладонью вспотевший лоб.

«Да. Темплер оказался явно негостеприимнее меня по отношении к крысе…»

Теперь настала очередь Одинцова барабанить по железной двери. Виктор выкрикнул в коридорное пространство с пару десятков слов, добрая половина которых были из матерного лексикона великого и могучего. Минуты через три в коридоре послышался топот, к двери подбежали сразу два охранника и открыли её: высокий негр с выражением застывшей печали на лице и толстый коротышка с зажатым в руке носовым платком, которым он вытирал через каждые десять секунд вспотевший лоб.

— Qu у a-t-il? — задал тот же вопрос, что и соседу Виктора некоторое время назад высокий негр.

Вместо ответа Одинцов, не оборачиваясь, ткнул рукой в направлении подвесной койки.

Толстяк подошел к ней и, заглянув вниз, тотчас с брезгливым выражением на лице отпрянул назад.

Он что-то быстро сказал своему напарнику, тот повернулся и зашагал по коридору.

Через несколько минут негр вернулся, неся в руках что-то наподобие веника и грязное ведро.

— Ramassez! — скомандовал Виктору толстяк, указав рукой в направлении убитой крысы.

— Пошел на  …й, сам убирай! — ответил по-русски Одинцов. — Переводи меня в другую камеру отсюда!

— Je ne parle pas russe! — отчеканил тот, глаза толстого француза стали наливаться кровью.

— Ramassez!! — повторил он, хватая Виктора за рукав, и пытаясь развернуть его в направлении койки.

Внутри Виктора знакомо закипело…

«Только держать себя в руках! Не хватает мне еще этого урода избить! Тогда долго отсюда не выйду»…

Он снова бросил взгляд вниз, и тут организм заключенного не выдержал. Одинцов мотнул головой в сторону, стараясь, чтобы брызги рвотной массы не попали на оторопевших французов…

— Merde! — в один голос закричали те. — Cochon!

Они отпрянули от прислонившегося к дверному косяку Виктора.

Того долго сотрясали рвотные рыдания тела.

До тех пор, пока вызванная штатная уборщица тюрьмы не убрала все в камере, включая кровавый след, оставленный смертельно раненой крысой.

Из соседней камеры раздавался ликующий смех фиолетоголового наркомана.

Когда уборщица закончила работу, негр запер камеру на ключ, потом взял Одинцова под руку и повел по пустынному коридору на выход.

Тюрьма уже не спала.

Виктор шел мимо решетчатых отделений камер, сопровождаемый свистом и улюлюканьем заключенных. Почти каждый из них считал своим долгом что-то выкрикнуть в адрес русского.

Слова сливались в один сплошной крик, и лишь отдельные обрывки фраз сознание автоматически переводило на родной язык.

Одинцов сжал кулаки, и, стиснув зубы, боролся с желанием бросить в ответ какое-нибудь замысловатое многоэтажное ругательство.

Негр, который вел Виктора, слегка ухмылялся, на его лице застыла маска гордой значительности, словно он лично задержал важного государственного преступника.

Французские зэки только что проснулись и совершали утренний туалет: умывались, брились, чистили зубы, словом, готовились к завтраку. Некоторые прилипли к решеткам, белея полосами только что нанесенной пены для бритья.

Необычно-оживленное веселье царило в этот момент в коридорах «Seine Saint-Denis».

Поравнявшись со своей камерой, Виктор бросил взгляд внутрь её.

Лёха почему-то еще лежал на койке, отвернувшись к стене.

«Что это с ним? — с некоторой тревогой подумал Одинцов. — Обычно он встает раньше всех, жаворонок по натуре…»

— A' gauche! — негр подтолкнул Виктора в сторону большой красивой двери, обитой темно-бордовой кожей.

Они остановились.

Охранник нажал на неприметную кнопку звонка, и через несколько секунд дверь отворилась.

На пороге стояла высокая, спортивного вида молодая женщина, крашеная блондинка.

Она внимательно посмотрела на русского заключенного и улыбнулась:

— Входите! — несмотря на сильный акцент, слово она выговорила правильно.

Одинцов удивленно уставился на француженку.

Женщина выразительно взглянула на охранника:

— Merci!

Тот моментально сделал «налево кругом» и удалился.

Виктор шагнул вперед и через несколько метров очутился в комнате, явно секретарской; справа виднелась точно такая же дверь, что и на входе, она была чуть приоткрыта.

Блондинка жестом пригласила Одинцова проследовать дальше.

«На «ковер», что ли, меня привели?» — с усмешкой успел подумать Виктор, входя в просторный кабинет.

В конце его за столом сидела Женевьева.

«Точно!»

Начальник тюрьмы поднялась с кожаного кресла и, видя, что Одинцов в нерешительности остановился у двери, молча показала рукой на стул, стоявший сбоку около её стола.

Перед Женевьевой возле телефона стояла шахматная доска, не та клеенчатая, что во вчерашнем сеансе, а из тонкого дерева, изящно сделанная хорошим мастером.

«Стаунтоновские…» — наметанный глаз русского шахматиста сразу определил тип красиво вырезанных из дерева фигурок.

«Дорогой комплект»…

Точно такой же он видел в известном шахматном магазине на длинной улице под названием La Fayette, недалеко от знаменитого универмага. Усаживаясь за стул, Виктор бросил взгляд на дверь. Секретарша стояла на входе, ожидая распоряжений начальницы.

— Чай? Кофе? — неожиданно по-русски, с таким же акцентом, что и у блондинки, спросила Женевьева и слегка улыбнулась, наблюдая за вытянувшимся от изумления лицом Одинцова.

— Вы тоже говорите, как и…? — Виктор повернул голову вправо-влево, на обеих женщин, которые с утра порадовали его знакомыми словами.

— Да, немного, — оливковые глаза Женевьевы жили какой-то своей, интересной жизнью: они то прищуривались оценивающе, то стремительно расширялись, придавая лицу выражение немого вопроса, — я когда-то изучала ваш язык в университете.

— И неплохо изучали, — улыбнулся Виктор. С души немного спало тревожное ожидание нового наказания; Одинцов понимал, что последствия драки в тюрьме могут быть разными, и мысль о худшем варианте — новый суд и продление срока, тонким сверлом пронизывала его мозг.

Но он отгонял её, надеясь, как и любой русский: «Авось пронесет!»

— Так что будете пить? — Женевьева сделала нетерпеливое движение в кресле.

— Кофе, пожалуйста, — быстро ответил заключенный и посмотрел на шахматную доску.

Француженка перехватила его взгляд.

Там стояла позиция из их вчерашней партии. Виктор разыграл вариант, рекомендованный классиком Ароном Нимцовичем, смысл которого заключался в блокадном давлении на черные поля в центре доски.

— А Вы неплохо вели партию! — Виктор тронул рукой белые фигуры. — Я думаю, что…

— Да, я занималась в студенчестве шахматами, — перебила его Женевьева, — играла за команду Сорбонны, мечтала попасть в национальную сборную, но…увы, работа, карьера вышли на первый план. Пришлось бросить.

Она помолчала, потом чуть подвинула доску в сторону Одинцова и сказала:

— Хочу узнать, где я вчера ошиблась? Почему проиграла?

И, увидев нескрываемое облегчение в глазах русского, добавила:

— А потом мы решим — подавать твое дело о драке с Темплером в суд или оставить право наказания за администрацией нашей тюрьмы.

Она говорила медленно, тщательно подбирая слова, но было видно, что разговор на этом языке с заключенным доставляет ей если не радость, то какое-то удовлетворение.

В такие минуты, вероятно, память быстро возвращает человека на годы назад, в этом конкретном случае — в её студенческую молодость. Женевьева изучала русский не только в университете, она покупала у букинистов шахматные книги, авторами которых были советские гроссмейстеры, и читала их примечания к партиям.

Виктор чувствовал, что француженка начинает с ним какую-то свою игру. Он вспомнил, как Лёха не раз в камере шепотом говорил, что от начальницы нужно держаться подальше, потому что среди заключенных о ней ходили самые разные слухи.

Она была непонятна. И — непредсказуема.

— Ну что ж, чему быть — тому не миновать! — бодро ответил Одинцов, и наклонил голову к доске.

Он быстро восстановил фигуры в исходную позицию и стал ход за ходом повторять вчерашнее сражение с Женевьевой.

— О! Русский маэстро запомнил всю партию со мной? — доброжелательная улыбка залила лицо француженки. — Какая честь! — закончила она с некоторой иронией.

— Вы здесь не при чем, — несколько холодно ответил Виктор, — просто все партии сеанса как бы автоматически отпечатываются в памяти, и на следующее утро я могу восстановить любую из них.

— Это невероятно! — воскликнула Женевьева, откинувшись на кресло. — Я не верю!

— Хорошо, давайте пари! — вдруг неожиданно для себя предложил Одинцов.

— Какое пари? — наклонилась грудью на край стола начальница.

— Что я могу показать Вам все партии сеанса.

— Неужели? На что будет пари?

— Если я выигрываю, меня выпускают из карцера!

Женевьева рассмеялась:

— Деловой подход! Хорошо, я согласна! Только сначала — мою партию и ошибки в ней!

— Отлично! — удовлетворенно произнес Одинцов и принялся дальше воспроизводить ходы француженки.

— Вот здесь, на пятнадцатом, черными сделана первая неточность…при переходе из дебюта в миттельшпиль…Вы напрасно разменяли своего слона на коня белых, — Виктор, не спеша, вернул фигуру противницы назад, — надо было сыграть вот сюда…

Женевьева внимательно следила за перемещениями на шахматной доске: пальцы русского как-то по-особенному легко, но вместе с тем цепко брали фигуры и пешки, быстро ставили их на черно-белые клетки, возвращали обратно — словом, производили тот самый процесс, который игроки называют подробным анализом партии.

Взгляд Виктора летал между деревянной доской на столе и лицом Женевьевы, Одинцов внимательно наблюдал, какое впечатление производят его манипуляции на француженку, и порою специально «подкручивал» сюжет партии, давая простор своей фантазии; иногда женщина протягивала руку и, молчаливо возражая, делала свой ход, предлагала альтернативный вариант. Который тут же опровергался русским.

Женевьева хмурилась при этом, но все же сдерживала внутреннюю гордыню, все больше проникаясь уважением к мастерству оппонента.

Виктор левой рукой подносил чашку с кофе ко рту, делал пару маленьких глотков, не прекращая ни на секунду анализа партии.

Наконец, они подошли к заключительному удару белых фигур, после которого француженка в гневе сбросила фигуры на пол.

— Здесь уже всё, партию не спасти, — мягко убеждал Одинцов нежданную ученицу, которая упрямо искала шансы на ничью, — я мог выиграть несколькими путями.

Женевьева недоуменно взглянула на Одинцова:

— Так что? Неужели я проиграла пятнадцатым ходом? Из-за неправильного размена?

— Да, именно так. После этого ваша партия медленно, но неуклонно катилась «под откос».

— Под чего? — переспросила француженка.

— К финишу, — поправился Виктор, — печальному…

И улыбнулся.

В эту секунду на столе начальницы мягко зажурчал ручейком небольшой телефон, стоящий с краю.

— J’écoute? — Женевьева взяла трубку, с полминуты молчала, слушая собеседника, потом что-то быстро проговорила и положила ее на аппарат.

— Bon! — после некоторой паузы произнесла женщина. — Теперь продемонстрируйте свою память!

— Хорошо! — в тон ответил ей на русском этим же словом Виктор. — Начнем с доски, что была рядом с Вами.

И Одинцов быстро стал показывать партию с Мишелем Лернером. И попутно рассказывал Женевьеве о фокусе двух заключенных.

Та рассмеялась:

— Неужели так все было, как в фильме «Если наступит завтра?»

— Точно так, только наоборот. Но идея — одна и та же. Там в роли обманщицы выступала героиня, а у нас вчера — двое зэков.

Когда Виктор объяснил француженке свой замысел со взятием пешки на проходе, и продемонстрировал, как ему удалось его исполнить, та пришла в восторг.

— А я из-за своей партии ничего не поняла, — почему Темплер так разозлился? — губы Женевьевы широко раздвинулись, обнажая в улыбке идеально ровный ряд белых зубов. — Однако, из-за этого пострадал твой друг.

Виктор хотел засмеяться вместе с начальницей и тут же осёкся.

— Как это? — облизнул он пересохшие губы.

— Кто-то утром бросил в твоего спящего товарища свинцовой чушкой. Сейчас он в тюремном госпитале.

Одинцов резко встал со стула.

— А ты не спеши. Сядь! Мы еще не закончили беседу! — свинцовая завеса закрыла зеленый цвет оливок в глазах женщины.

Виктор повиновался.

— Ну, показывай остальные партии, — тонкие губы снова поехали в стороны, — иначе ты проиграл пари…

— Нет, я не хочу, — Одинцов смотрел Женевьеве в глаза.

«Пошла ты… Будь что будет… Развлекаловка закончилась…мать твою!» Француженка словно прочла мысли заключенного.

Тонкие пальцы потянулись к темной кнопке на краю стола.

Дверь приоткрылась, выглянула секретарша.

Женевьева отдала распоряжение, и спустя минуту тот же негр-охранник привел Одинцова к знакомой железной двери холодного карцера.

- *А' gauche! — Налево! (фр.)

- “J’écoute? — Слушаю? (фр.)

* * *

Часы ожидания превратились в вечность.

Виктор, сжав руками виски, лежал на деревянной койке карцера. Свежий ветерок с воли задувал через окно камеры запахи весны, где-то недалеко щебетали птицы, а ему было плохо, как никогда.

В обычной жизни мы часто не замечаем страданий наших друзей, а если видим и чувствуем их, то нередко — как-то отстраненно, вскользь, затухающе…

В экстремальных условиях, например, на войне, боевое братство имеет совсем другой смысл, другой вес. В людях просыпаются неведомые ранее черты: мужество, самопожертвование, взаимовыручка; даже раненые не хотят уходить с поля боя, чтобы не подводить своих товарищей. Заключение на чужбине — тоже своего рода экстремальная ситуация. И там слово родного русского языка рядом — словно глоток воды в жаркой пустыне.

Душа Виктора рвалась в тюремный госпиталь.

«Что там с Лёхой? Жив ли вообще? Он так неподвижно лежал на своей койке. Будто бы не дышал. Сволочи…»

И кисти рук Одинцова непроизвольно сжимались в кулаки.

В середине дня звякнул замок, открылась тяжелая дверь, негр поставил на пол камеры пластмассовую тарелку с крышкой и закрытый стаканчик с жидкостью.

Виктор приподнял голову и тут же снова опустил ее.

Есть почему-то не хотелось.

«Что же придумать? Что?? Как мне узнать о Лёхе? Знать бы, как дело повернется…эх!»

Рядом зазвучал визгливый голос Темплера. Француз был недоволен качеством принесенной еды.

«Скотина… была б моя воля — засунул бы тебе в пасть ту крысу… и заставил сожрать… Баран фиолетовый, родит же Земля уродов, ходят такие по ней, воруют, насилуют, убивают, и — хоть бы что…

Вот сидит рядом со мною, вроде как мы с ним одинаковые. Карцер у обоих. Надолго ли, вот вопрос? Начальница что-то смолчала, какой срок мне здесь тянуть».

Голос Темплера смолк.

Виктор прислушался. Сосед орудовал ложкой, шумно втягивая ртом вермишель из пластмассовой тарелки.

Одинцов покосился вниз.

Из-под крышки стоящей на полу тарелки доносился аромат супа быстрого приготовления.

«А не объявить ли мне голодовку? — пришла в голову неожиданная мысль.

— Точно! Потребую свидания с Лёхой, иначе отказываюсь принимать пищу!»

И Виктор, вскочив с койки, нервно заходил по камере.

Спустя полчаса в коридоре снова послышались голоса. Высокий негр, открыв дверь, посмотрел на русского, потом вниз на нетронутую тарелку, хмыкнул.

На следующий день в камеру Одинцова никто не заглядывал. Виктор слышал, как Темплер получил свою порцию, потом громко чавкал, поглощая пищу.

— Дайте воды, сволочи! — Одинцов забарабанил кулаками в дверь камеры.

Тишина.

Ночью пошел дождь.

Виктор, словно акробат, опираясь ногами на стенки камеры, с трудом долез до тюремного окна, подтянулся на руках, потом снял с ноги тапок, и просунул его между решеток.

Капли влаги падали в стоптанную обувь.

Спустя полчаса тапок лишь промок под каплями, внутри воды почти не было.

Страшно затекли руки и ноги, но жажда была сильнее любой боли. Одинцов уже почти отчаялся и хотел спрыгнуть вниз, как внезапно за окном начался такой ливень, что тапок наполнился за три минуты.

Виктор дрожащей рукой подтянул его к себе и жадно выпил содержимое. Потом снова просунул руку между решеткой, но в этот миг ливень прекратился.

«Все! Хорошего понемножку. Как бы не брякнуться здесь…» — Виктор начал осторожно спускаться вниз, но через мгновение его босая нога все же соскользнула с влажной стены, и он, падая в темноту, не успел сгруппироваться и прижать голову подбородком к груди…

…Яркая вспышка в сознании от удара о бетонный пол.

И — опять мрак, ночной мрак тюремной камеры.

Тишина ее нарушалась лишь шуршанием еще одной четвероногой твари, подобравшейся к лежащему без сознания Одинцову.

Крыса с наслаждением слизывала ручеек крови, извивавшейся по тюремному полу из головы Виктора…

Белый потолок вонзил свой немыслимый свет через тяжело приоткрывшиеся веки.

«Где я?» — первая мысль скользнула в сознании Виктора и передалась по физиологическим механизмам организма к запекшимся губам.

Над ним склонилось лицо женщины.

Оно немного заслонило пронзительный свет и резануло второй, облегчающей МЫСЛЬЮ:

«На этом свете, похоже…»

Женщина внимательно посмотрела на русского, который сутки пролежал без сознания в холодном карцере, и быстро вышла из тюремной медицинской палаты.

Боль медленно покидала организм Одинцова. Три дня он не мог пошевелить головой, врачи прикрепили сзади на затылок специальный корсет, и сиделка-сестра осторожно, с большим трудом, время от времени переворачивала русского заключенного со спины на бок и обратно.

— Где Лёха? Лёха где? — еле слышно шептал Виктор сиделке, молодой француженке с неказистым личиком, в веснушках, со смешно вздернутым вверх маленьким носиком.

— Je ne pari pas russe! — немного испуганно отвечала та, когда кисть Одинцова сжимала её руку, ставящую капельницу, словно требуя немедленно доставить сюда соседа по камере.

Спустя еще два дня, когда боль в голове Виктора отступила окончательно, и он стал приподниматься на постели, в палату, шурша накрахмаленным белым халатом, вошла Женевьева.

— Оставьте нас! — приказала она санитарке.

Та поспешно вышла за дверь.

— Как самочувствие, мэтр? — холодным тоном произнесла начальник тюрьмы.

— Мерси за заботу, в порядке, — взгляд Виктора безучастно скользил по потолку.

— Смотри мне в глаза! — медленно проговорила француженка.

Одинцов приподнялся на постели, подложил под спину широкую подушку и встретился взглядом с тюремщицей.

— Я слушаю Вас…

— Почему ты отказался покинуть карцер? Упрямство? Гордыня? Какое тебе дело до твоего соседа-уголовника? Он просто вор, а ты попал сюда из-за своей горячности. Не понимаю я вас, русских.

— Женевьева… — Виктор впервые назвал начальницу по имени. Та быстро поставила стул рядом с кроватью и села.

— Да?

— Что с моим соседом? Где он? Скажи, я прошу.

Француженка отвела глаза.

У Одинцова задрожали губы.

«Так я и знал!»

Он с трудом справился с собой, стиснул зубы, чтобы не закричать от боли, ненависти, лишь глаза его повлажнели…

— А я сегодня видел странный сон, — внезапно проговорил Виктор, выпрямляясь на постели.

— Что? — недоуменно вскинула брови Женевьева.

— Да. Сон. Будто бы я ухожу на свободу из тюрьмы, зову с собой Лёху, а он не может встать с койки — лежит, покрытый льдом вместо одеяла…

Он помолчал, и, сглотнув слюну, продолжил:

— Я пытаюсь сбить с него лед и ломаю в кровь все ногти… Потом почему-то кладу на эту ледяную глыбу компьютер, да… именно компьютер… ноутбук. И лед начинает таять…

Женевьева с тревогой заглянула в глаза Одинцову.

— Не волнуйтесь, я не сошел с ума. Всего лишь рассказываю сон.

— Странный сон, — тихо проговорила француженка.

— Так что? Кто его? Темплер?

Женевьева кивнула.

Она сама не ожидала от себя такого поступка. Прийти в тюремную палату к русскому заключенному — это было грубое нарушение этикета, негласных правил, царящих в системе наказаний Франции.

Но её, так много времени посвятившей в юности изучению тайн чуда-игры под названием шахматы, привлекал этот русский мастер, она чувствовала в нем родственную душу.

К тому же он был внешне симпатичен, высок, строен, по-детски открытый взгляд его серо-голубых глаз резко контрастировал с теми частыми темно-маслянистыми, похотливо-хитрыми взорами ее соотечественников, с которыми она ежедневно сталкивалась на улицах Парижа.

Виктор издал короткий стон и откинулся на подушку.

— Он его ножом? Или чушкой, как ты сказала в кабинете?

— Мне сначала доложили так. Потом выяснилось, что кроме синяка на голове у него была перерезана артерия…

Одинцов вытер ладонью вспотевший лоб.

— И что будет Темплеру за это?

— Ничего. У него и так пожизненное.

Виктор помолчал и глухо произнес:

— Но почему… почему же, когда лед растаял…. от ноутбука…, я взял его за руку и мы вышли из тюрьмы. Вместе. И он сказал мне: «Смотри, Витек! Наша Москва!»

Почему??

Женевьева молчала.

— Где он сейчас? — Виктор посмотрел ей в глаза. — В морге?

— Да.

— И долго он там будет находиться?

— Пока родные не заберут. Если через год этого не произойдет, его похоронят на кладбище для неопознанных трупов.

Одинцов закрыл лицо руками.

Пауза.

— Да кто заберет! — воскликнул он. — У Лёхи никого же не было из родных. Родители умерли, а жена ушла, и вряд ли захочет тратить столько денег на то, чтобы забрать его в Россию!

Женевьева молчала.

— А я, идиот, даже не знаю, как его фамилия! — ошеломленный такой догадкой, растерянно проговорил Виктор. — Все Лёха, да Лёха…

Он вопросительно поднял глаза на Женевьеву.

— Серов его фамилия, — ответила та и внезапно положила свою тонкую кисть на запястье русского:

— Успокойся. Я понимаю твои чувства…

— Ни х…я ты не понимаешь!! — закричал Виктор и отдернул руку. — Мой друг погиб от рук этого фиолетового долбо…ба в твоей французской богадельне! Лучше бы он в России отсидел свой срок! Там в таком случае на родной земле был бы похоронен, а не у вас! Под какой-нибудь серой плитой! Уходи!!

Когда за француженкой закрылась дверь палаты, Виктор впервые за последнее время не выдержал и заплакал, уткнувшись лицом в подушку.

Он остался в тюрьме один.

 

ЧАСТЬ 2. СИМОНА

Телефонный звонок прервал её утренний сон. Девушка медленно приподняла голову от подушки, оперлась на локоть, протянула руку к небольшому столику у постели и, нащупав маленький аппарат, нажала на центральную кнопку:

— Алло! — ее голос звучал чуть хрипловато.

— Симона Маршалл? — любезно осведомились другом конце провода. — Да…

— С Вами говорит представитель компании «Sagem», Жорж Гиршманн.

— Слушаю Вас, — машинально ответила девушка и, посмотрев на экран мобильного телефона, чертыхнулась про себя: «Еще только 8.30 утра, что им надо в такую рань?»

— Программа, которую ваша фирма представила на рассмотрение нашей компании, одобрена. Принято решение об ее покупке. Поздравляю Вас! — голос француза с каждой фразой звучал все торжественнее, и Симона поморщилась.

«Любят они всё преподнести с особым, только им свойственным шиком… Я и так знала — вы никуда не денетесь, купите нашу программу, потому как лучше её по этому профилю не найдете».

— Мерси, — ровным голосом произнесла девушка и откинула одеяло.

Сон стремительно уходил в небытие.

— Надеюсь, Вы примете наше приглашение отметить это событие на небольшом банкете? — учтиво спросил Гиршманн. — Там и обсудим некоторые детали нашей сделки.

— Конечно. Когда?

— Завтра, в 20 часов, ресторан Le Komarov, на улице Сен Лазар, недалеко от исторических ворот, знаете?

— Русский ресторан? — слегка улыбнулась в трубку Симона.

— Точно так! — телефон, казалось, излучал жизнерадостные импульсы невидимого собеседника. — Давно мечтал угостить такую мадмуазель, как Вы, черной икрой…

— О! — протянула Симона. — Неужели Вы знакомы с моей биографией?

— Совершенно не знаком, к сожалению! — воскликнул Гиршманн. — Просто в правилах нашей компании в общих чертах знать о способных людях, с которыми она имеет дело.

— Договорились, до встречи! — коротко бросила в трубку девушка и отключилась.

Симона положила телефон на столик и откинулась на подушку. Темнокаштановая волна её волос раскинулась почти от края до края постели. Девушка сладко потянулась, развела в стороны длинные ноги и, слегка наклонив вниз подбородок, бросила взгляд на свое обнаженное тело. Она любила себя.

Как любая красивая женщина, Симона ощущала пристальное, постоянное внимание противоположного пола и уже привыкла к этому. Она могла давно выйти замуж за какого-нибудь состоятельного американца, англичанина или француза и спокойно сибаритствовать целыми днями, не утруждая себя никакой работой.

Однако за внешностью светской красавицы скрывался редкий для такого типа женщин характер.

Симона была необычайно честолюбива, работоспособна, умна и, как ни странно это звучит — авантюристична.

Едва выпорхнув из школьного гнездышка, она покинула родителей — выходцев из России, осевших в Торонто, и отправилась путешествовать по миру.

Её детская мечта покорить Голливуд — окончилась провалом. Помыкавшись пару месяцев по лабиринтам фабрики грёз и поняв, что сотням таких же красоток, как она, шанс вытащить «счастливый билет» выпадает крайне редко, она вернулась домой и серьёзно засела за изучение любимого ею компьютерного программирования. Ровно через год Симона улетела в Европу и с ходу поступила в Оксфордский университет, уверенно сдав экзаменационные тесты.

Преподаватели кафедры технических наук, где проходила обучение Симона, были в восторге от пытливого, сообразительного ума девушки.

Она жадно, словно губка, впитывала в себя новинки стремительно развившейся в конце 80-х, начале 90-х отрасли компьютерного программирования.

Диплом Оксфорда и хорошие рекомендации были солидной визитной карточкой при поступлении на работу. Её взяли в серьёзную фирму, занимавшуюся новейшими разработками в области военных технологий.

У Симоны наступила пора путешествий. Она вместе с двумя — тремя сотрудниками фирмы летала то в Америку, то во Францию, представляя последние программные разработки компаниям уровня Sagem.

За последний год она провела больше времени в Париже, нежели в Лондоне, и, чтобы не переезжать из одного отеля в другой, Симона сняла небольшую квартиру на улице Виктора Пого в районе Clichy.

Ей повезло — она не была привязана постоянно к одному месту работы, «выторговав» у шефа фирмы такой свободный график Тот быстро сообразил, что не только ум и сообразительность этой несколько странной сотрудницы с русскими корнями может способствовать заключению сделок Ее красота, обаяние, шарм были дополнительным «козырем» на переговорах, особенно с французами, падкими на очаровательных молодых женщин.

…Симона гладила свое тело маленькими ладошками, кончиками пальцев пробегаясь по соскам нежно-розового цвета, спускаясь ниже к животу, ласкала тонкую полоску темных волос между ног, потом слегка массировала упругую кожу крепких бедер.

Она наслаждалась весенним парижским утром, принесшим ей очередную приятную новость. И лишь какой-то дальний отблеск тайной мысли слегка тревожил блаженное состояние успешной, уверенной в себе 24-х летней женщины.

Через приоткрытое окно доносился привычный шум улицы пригорода французской столицы, и запах, характерный только для Парижа, который не передать простыми словами: его нужно знать, чувствовать, запоминать, наслаждаться им…

Обрывки снов, увиденных Симоной ночью, — а она была из той редкой категории людей, перед которыми порой проносятся целые «ночные фильмы», еще слегка витали в ее воображении.

Симона истосковалась по мужской ласке.

Поэтому во сне ее эротические фантазии воплощались в соответствующие видения. Ночью ей приснился сильный, уверенный в себе мужчина, который грубо овладел ею прямо на полу; Симона вначале сопротивлялась, но вскоре ослабла и впустила в себя агрессора.

Его лицо она не запомнила, но что-то смутно знакомое мелькнуло в облике мужчины, и едва он начал приближать свои глаза к её голове, как в этот пикантный момент зазвонил телефон и прервал пугающее наваждение.

Она полежала в мягкой постели еще минут десять и, доведя себя до оргазма, мучительно сладко задрожала всем телом.

Истома мягкой, теплой волной блаженно наполняла все клетки ее тела. Симона открывала глаза и закрывала их вновь, с улыбкой думая: поваляться еще с полчасика в постели или идти в ванную?

Наконец, приняв решение, она бодро соскочила на пол и через минуту уже стояла под бодрящими струями утреннего душа.

«Интересно, как он себя чувствует? — неожиданная мысль пришла в голову девушки, когда она запрокинула голову вверх, навстречу водному потоку. — Там, наверное, не каждый день они могут мыться…»

Симона думала о Викторе Одинцове.

После прощания в зале суда она почти час расспрашивала о нём Василия Петровича, родственника по линии матери. Пожилой эмигрант попросил помочь невезучему шахматисту, побыть переводчицей на процессе (а Симона прекрасно говорила на родном языке, так как родители между собой общались только на русском), и девушка тотчас согласилась.

Происшедшее с Одинцовым несчастье Симона поначалу не приняла близко к сердцу, но затем ее обостренное чувство справедливости вызвало в душе волну сочувствия к судьбе игрока из Москвы.

К тому же она, как увлекающаяся личность, с математическим складом ума, не могла пройти в школьные годы мимо увлечения шахматной игрой. Однако, быстро научившись азам, и обыграв своих сверстников, а также любимого папу, она охладела к шахматам, занявшись репетициями по актерскому искусству.

— А неплохо он держался в суде! — улыбнулась Симона Василию Петровичу. — Спокойно, с достоинством.

— Да, парень способный, вот только горяч, ох горяч! — собеседник девушки рассеянно смотрел себе под ноги, когда они медленно шагали к автомобильной стоянке. — На ровном месте в тюрьму угодил! Всё наша русская бесшабашность!

Симона помолчала и задумчиво произнесла:

— Порой бесшабашность импонирует гораздо больше, чем хладнокровие и расчетливость…

Пожилой эмигрант бросил на девушку внимательный взгляд:

— Ты о ком?

— О них… — Симона неопределенно махнула рукой, — скука смертная… Василий Петрович промолчал.

Он понял, что речь идет о «правильных» до ломоты в скулах англосаксах, окружавших Симону. Ему нравилась милая непосредственность в характере своей родственницы, природная доброта, свойственная русским, открытость и обостренное чувство справедливости.

Он хорошо знал отца Симоны, и тот иногда рассказывал по телефону о «фортелях» любимой дочки, вызывая искренний смех Василия Петровича.

Спустя три часа, когда длинные волосы красавицы подсохли и, переливаясь на солнце, заблестели красивым каштановым оттенком, их обладательница оторвалась от экрана компьютера.

Симона поработала над своей новой программой, в перерывах между этим основным занятием послала несколько электронных сообщений на фирму, касающихся сделки с французами, «побродила» немного по Интернету, посетив любимые сайты.

Она встала с черного кожаного кресла, сладко потянулась, мимолетно взглянув на себя в зеркало, и, включив музыкальный центр, в такт ритмичных мелодий сделала что-то наподобие гимнастической разминки. За окном маняще светило солнце.

Симона выпила кофе, «по-французски» макая в чашку маленьким круассаном, и стала собираться на прогулку.

Через несколько минут девушка, одетая в элегантное светлое платье, выпорхнула из квартиры.

— Bonjour! — мило улыбнулась Симоне пожилая мадам, медленно поднимающаяся навстречу по лестнице.

— Bonjour, madame! — улыбнулась девушка. Она никак не могла привыкнуть к манере французов улыбаться и здороваться даже с незнакомыми людьми.

Яркий свет ударил в глаза Симоне, она немного зажмурилась, потом сделала с десяток шагов вдоль улицы, высматривая свой припаркованный накануне вечером автомобиль.

— Черт! — вслух выругалась девушка, когда увидела, что её новенькую «Ау-ди» последней модели плотно зажали с обеих сторон. Впереди красная «Лада», сзади — темный «Ситроен».

Так и есть! На бампере остались следы от толчков соседствующих машин. Симона беспомощно оглянулась.

Она недавно стала водить автомобиль и не обладала теми навыками, что позволяют постепенно вырулить со стоянки, когда между автомобилями спереди и сзади просвет составляет двадцать — тридцать сантиметров. Девушка села в машину, завела двигатель и медленно попробовала сдать назад, выкручивая руль вправо.

Безрезультатно.

Мешал высокий бордюр, не давая переднему колесу принять нужное положение.

Симона тронула вперед, упершись бампером в «Ладу», попробовала сдвинуть её с места.

Никак.

Еще раз, ругнувшись про себя, Симона вышла из машины и в сердцах стукнула ногой по заднему колесу малолитражки.

— Это шо це такэ? — внезапно услышала она негодующий голос.

Девушка обернулась на крик.

К ней колобком катил маленький толстячок, с выпуклыми белесыми глазками, в которых плескалось обиженное недоумение, весь потный, с каким-то странным рюкзаком за плечами. Его рубаха была расстегнута внизу на пару пуговиц, обнажая белый округлый животик, контрастирующий с загорело-красной шеей и лицом. Это был хозяин «Лады».

— О! Украина пожаловала, наконец! — с усмешкой воскликнула девушка. — Я никак не могу из-за вашей машины выехать!

— Эге! По-нашему балакает! — удивленно воскликнул толстячок, с интересом рассматривая девушку. — Дык я тоже ели втиснул сюда свою «ласточку»!

И он любовно оглядел свое личное приобретение: на прежние французские номера были прилеплены специальные транзитные самоклеющиеся полоски с белыми буквами и цифрами на черном фоне.

Потом перевел взгляд на новенькую машину Симоны и восхищенно зацокал языком:

— Эх! Мне б такую… — и, вспомнив известную песню последних лет, гнусаво затянул, маслянисто поблескивая глазками:

— Ах, какая женщина, какая женщина, мне б такуууую!

Симона чуть улыбнулась (она тоже слышала этот шлягер пару раз), но взгляд ее, скользнув по машине, тотчас посуровел:

— А с этим мы что будем делать? — и показала рукой на свежую, хорошо заметную царапину переднего бампера «Ауди».

— Это не я! — испуганно воскликнул украинец. — Не я! Шоб мне больше сала не исты! Это кто-то другой задел вашу машину!

— Вчера поздно вечером никаких повреждений не было на бампере. Я вызываю дорожную полицию, — с этими словами девушка достала мобильный телефон.

— Не надо! Я прошу Вас! — воскликнул толстячок. Он бросил рюкзак на землю, и, сложив ладони перед грудью, умоляюще посмотрел в глаза Симоне:

— У меня осталось денег только на обратную дорогу! Я здесь мотался десять дней, искал машину, еле купил её на стоянке около Еврэ…

Симона вскинула брови:

— Здесь? Вашу «Ладу»? Какой смысл? Вы откуда приехали?

Украинец недоуменно посмотрел на девушку:

— Мы в России живем, с Белгорода. А Вы разве не знаете? Здесь же наши машины намного дешевле можно купить, чем на Родине!

Теперь настала очередь удивляться Симоне:

— Как? Не может быть! Это экономически невозможно! Завод, делающий эти «Лады», к вам намного ближе!

— А вот так! — запальчиво выкрикнул толстяк. — Страна у нас такая, с приветом! — и выразительно покрутил пальцем у виска.

— А почему Вам не приобрести подержанную французскую машину? Они же надежнее ваших и вовсе не дорогие.

— Так у нас такие пошлины объявили, что без штанов останешься! — засмеялся толстячок. — А на «Лады» из Европы терпимые еще. Вот мы тут и промышляем! Ну что, Микола?

Его последние слова относились к худощавому мужчине лет сорока, который тихо подошел к краю тротуара и выразительно посмотрел на хозяина русской машины.

— А… — как-то безнадежно махнул рукой Микола, — бесполезно всё это.

И Симона увидела в его глазах отрешенную тоску.

— Опять ничего? Никаких зацепок?

— Нет, Сеня, нет… — почти беззвучно ответил мужчина и слегка покачал головой из стороны в сторону.

— Вот беда! Вот беда! — возбужденно произнес толстяк и перевел взгляд на девушку. — Человека так обманули здесь, всех денег, накоплений за несколько лет лишился! И сам чуть в тюрьму не угодил!

— А что случилось? — Симона вопросительно посмотрела на Миколу.

Тот только махнул рукой и отвернулся.

— Ему машину подсунули на стоянке ворованную! — зачастил Сеня. — Точнее не ворованную, а взятую напрокат!

— Как это? — изумилась девушка. — Кто??

— Да литовцы, которые здесь все стоянки оккупировали: приезжают, тоже «Лады» берут, а у себя перепродают. Они подкатили машину к вечеру, когда меня не было, ну и предложили Миколе. Тот посмотрел, все документы вроде в порядке. Он же не знает французского, а там было одно слово в техническом паспорте —»prendre», что означает «прокат, аренда». И заплатил им деньги сразу — восемнадцать тысяч франков! Нет, чтобы подождать, и у знающих людей спросить! Эх! Типично русский человек, всё на авось!

— А ты — не русский?

— Нет, я хохол! — заплывшие глазки толстячка излучали хитрые искорки.

— С Харькова переехал в Россию, все же в ней полегче нынче…

Симона, немного помолчав, спросила:

— Так в прокат машину по документам берут! Почему полиции не найти того, кто взял?

— Да уже вроде ищут! А Микола поехал домой на этой машине, надоело тут, замотался, почти впроголодь же живем, на всем экономим!

— Ну и что?

— На границе тормознула его полиция, конечно! С таким документом на машину! Посадили в камеру, потом разобрались, запросили фирму, которая сдала машину в прокат. Оказалось — точно, как Микола заявил: литовец взял ее на два дня. А где теперь его найти? Он, небось, уже в свой Вильнюс приехал! И смеется, довольный, над нами. И что Микола теперь семье своей скажет? Столько времени деньги на эту машину собирали. Эх!

Симона перевела взгляд на друга Сени. Тот понуро смотрел вниз, засунув обе руки в карманы видавшего виды болоньевого плаща, весенний вытер слегка теребил на висках его седеющие волосы. Ей было искренне жаль этого незнакомого человека, которого она видела впервые в жизни, искра сострадания, сочувствия вспыхнула в ее груди, вызвав на мгновение желание помочь, и помочь не как-нибудь, а деньгами, желание, характерное только для истинно русской души, доброта которой, с давних пор заложенная в гены этой нации, часто поражала, удивляла и даже смешила прагматичных европейцев.

Ей стало немного стыдно за то, что она угрожала вызвать полицию из-за небольшой царапины на бампере машины, когда вот здесь, на ее глазах, человек переживает настоящую драму и сейчас, внутри, происходила невидимая борьба между эмоциональным порывом и холодным разумом.

— Чем могу я вам помочь? — искренний вопрос Симоны застал врасплох гостей с Украины.

Они недоуменно переглянулись.

Опыт пребывания в европейских странах научил славян неоспоримой аксиоме: здесь никто лишнего пфеннига, сантима, лиры из кошелька просто так не вытащит и не отдаст.

Сеня развел руками:

— Да чем, мадмуазель, Вы можете помочь? Спасибо конечно, но… — он бросил взгляд в сторону Миколы, — полиция уже знает, наверное, ищет преступника, а Вы…

В этот момент Симона поняла, что не сможет спокойно спать в ближайшее время, если сейчас не сделает то, о чем настойчиво просила её душа.

— Едем! — решительно сказала девушка. — Держитесь за мной! Эмоциональный порыв победил холодный разум!

— Куда? — недоуменно спросил Сеня, засовывая рюкзак в багажник «Лады».

— Здесь недалеко! Я хочу помочь твоему другу! — Симона щелкнула брелком сигнализации.

Гости снова переглянулись и, чуть помедлив, сели в Сенину машину. Мотор «Лады» фыркнул, выбросив в капот новенькой «Ауди» струю сизого дыма, тронул машину на два метра вперед.

Симона вырулила влево и, не спеша, поехала по знакомым улицам.

Она точно знала, что сделает в ближайший час.

Буквально два дня назад ее подруга, болтая по телефону, в очередной раз пожаловалась, что не знает, как избавиться от старенького «Пежо», который остался от её умершего дедушки. На свалку сбросить — надо что-то платить за это, поэтому машина просто стоит уже месяц около дома на одном месте.

— Мишель? — Симона перед светофором набрала нужную кнопку на телефоне.

— Да. Это ты, милая? — искренне обрадовалась девушка на другом конце провода.

Через полчаса белгородцы ошеломленно взирали на подаренный Миколе французский автомобиль.

Мишель легко рассталась с дедушкиной машиной, она была не из тех, кто цепляется за разную рухлядь, стремясь выжать из нее какие-то деньги. Тем более, что об этом горячо попросила её лучшая подруга, которой она была обязана многим.

Первым из состояния оцепенения вышел Сеня:

— Пардон! — возбужденно воскликнул хохол. — Он вряд ли сейчас может взять эту машину!

— Почему? — удивленно спросила Симона.

Мишель сидела внутри «Пежо», положив перед собой на согнутые колени твердую папочку, и писала на бумаге текст, необходимый для регистрации машины в полиции на нового владельца.

— Так у него не хватит денег для пошлины на границе!

— Да, спасибо вам, конечно, — глухо сказал Николай, — но как-нибудь в другой раз.

Симона была не из тех, кто останавливается на полпути.

— Сколько будет ваша пошлина? — вопросительно посмотрела она на славян.

Сеня посмотрел на объем двигателя, пошевелил губами, прикидывая в уме сумму.

— Около шестисот долларов, мадмуазель.

Все трое, включая Мишель, оторопело смотрели, как Симона открыла свою сумочку и достала из нее шесть пятисотфранковых банкнот.

— Возьмите, — она протянула деньги незадачливому покупателю «Лады», — и вот моя визитка, когда сможете, отдадите эти деньги.

Симона, улыбнувшись, по очереди посмотрела на лица стоящих рядом людей. Ее наблюдательный взгляд мгновенно зафиксировал искорки зависти в глазах Сени.

Душа девушки ликовала.

Ритмичная мелодия, одна из любимых, мягкими, приятными, обволакивающими нотами усиливала радостное возбуждение Симоны.

«Ауди» мчалась по кольцевой дороге Парижа, не отягощенной обычными пробками, встречный ветер развевал через приоткрытый люк каштановые волосы девушки.

Она наслаждалась скоростью, свободой, жизнью.

Перед глазами стояло лицо русского человека. Которого она сделала счастливым в этот день.

Его задрожавшие губы. Его глаза. Он до последнего не верил в происходящее. И, поцеловав на прощание руку девушки, сказал:

— Да поможет Вам Бог. Я не забуду Вас, я верну эти деньги. Спасибо.

Симона вошла в ресторан Le Komarov и удивленно остановилась. К ней быстро приближался невысокий толстячок с улыбкой во всю ширь своей шарообразной головы.

В ресторане висела плотная пелена табачного дыма, было шумно и весело. На небольшой сцене безумствовал маленький цыганский табор. Скрипка в сочетании с гитарами и сливающимися в один характерный тембр «а-ля Сличенко» голосами солистов, перекрывали разговоры посетителей.

— Мадмуазель Симона Маршалл? Я не ошибся?? — толстячок галантно склонил голову, едва его ноги в модных ботинках притормозили в метре от девушки.

— Да, это я, — улыбнулась Симона, и чуть помедлив, спросила:

— А мы разве знакомы?

— Нет, к сожалению! Только в смысле компьютерного программирования я хорошо знаю Вас! Но сейчас рад познакомиться лично! — воскликнул улыбающийся француз.

— Жорж Гиршманн? — в глазах девушки разлилась теплая улыбка.

— Он самый! — в тон отозвался толстячок и добавил. — Вас уже давно ждут за вон тем столом!

Он неопределенно кивнул в глубину зала. Симона перевела взгляд и заметила двух мужчин с женщиной, внимательно наблюдающих за ними. Одного она сразу узнала — это был Василий Петрович.

— Прошу, мадмуазель! — Жорж галантно выставил локоть и, не спеша, повел гостью к вышеупомянутому столику.

Он элегантно отодвинул стул и Симона, слегка пригладив ладонями по извечной женской привычке заднюю поверхность бедер, несмотря на то, что была в темно-синих джинсах, села.

— Месье Леонид Гельфанд, программист, мой коллега по работе! — представил Жорж высокого мужчину с копной иссиня — черных, кудрявых волос и цепким взглядом немного выпуклых темных глаз.

Гельфанд почтительно привстал из-за стола и чуть наклонил голову.

— Иоланта, моя жена! — улыбка со стороны невысокой светловолосой женщины была, несомненно, искренней, она чуть поднялась и пожала девушке руку.

— Вы русская? — вопрос Симоны явно не был неожиданным для женщины.

— Да, по отцу русская, а по матери полька, — голубые глаза собеседницы внимательно изучали девушку, — и Вы, насколько я знаю, тоже нашего славянского роду-племени?

— Боже! — весело воскликнула Симона. — Я становлюсь известной персоной, коль обо мне уже знают столько людей!

— Так это благодаря Василию Петровичу, мы у него всё выпытали про Вас. Иоланта пустила колечко дыма в сторону цыганской группы, смяла тонкую сигарету в пепельнице и взяла свой бокал с шампанским:

— За знакомство с великолепной программисткой, и просто красавицей! Щеки Симоны порозовели:

— Вы меня захвалили…

— Ничуть. Мой муж, — Иоланта кивнула в сторону Жоржа, о чем-то вполголоса горячо спорившим с Борисом и Василием Петровичем, — рассказал вкратце про Вашу программу. Она великолепна. Как раз то, что нужно концерну.

— А Вы тоже работаете в этой области? — спросила Симона.

Иоланта засмеялась.

— Нет, я работаю здесь, — и она обвела взглядом помещение ресторана.

— Здесь? — удивилась девушка. — Кем?

— Я управляющая, одним словом, хозяйка, у Комарова, владельца этого заведения, а вот и он сам, кстати!

К столу подошел дородный господин средних лет, в дорогом костюме, его безымянный палец правой руки украшал перстень с большим камнем красноватого цвета.

— Бонсуар! — склонил он голову с аккуратным пробором посреди приглаженных черных волос. — Как Вы себя чувствуете у нас?

Его темные глаза внимательно смотрели на разрез блузки Симоны, слегка приоткрывающей не очень большие, но красивые формы.

— Спасибо, мне нравится здесь, — просто ответила девушка.

— Я рад, рад, заходите к нам почаще… — мужская рука с длинными пальцами, покрытыми у изгибов суставов короткими черными волосиками, вроде как непроизвольно легла на кисть красавицы.

Иоланта выразительно посмотрела на хозяина и отвела насмешливый взгляд в сторону.

Там, около сцены, одиноко сидела за столом хорошо одетая, полноватая женщина и, подняв голову, восхищенно смотрела на артистов.

Иоланта знала: Комаров — неисправимый бабник. Его жена, «Комариха», как называли ее между собой работники ресторана, не раз закатывала мужу страшные сцены ревности с битьем многочисленной посуды прямо среди рабочего дня.

Отдельные осколки долетали до посетителей заведения.

Лишь только обещание мужа: «В последний раз!», и «Дорогая, я присмотрел для тебя замечательное полотно!» гасили ярость «Комарихи».

Она, давно приехавшая из СССР по турпутевке и ставшая «невозвращений», имела две основные страсти: живопись и любовь к театру «Роман». Поэтому со своей бывшей Родины она «выписала», а, точнее, уговорила так же не вернуться домой несколько солистов этого театра, обещая тем золотые горы.

Прошло время, и цыгане стали жалеть о своем решении.

Жалованье платили небольшое, к тому же — неаккуратно, и жизнь в «райском» Париже стала им надоедать.

Пару человек, плюнув на все, подались в бега. Возвращаться в СССР было опасно, могли прямо в аэропорту защелкнуть наручники и отправить в Бутырку, поэтому по старой национальной традиции цыгане отправились на подержанном «Рено» в путешествие по Европе.

Оставшиеся потеряли с ними связь и покорно плыли по тихому течению своей эмигрантской судьбы.

Комаров, перехватив взгляд своей главной работницы, недовольно скривил тонкие губы:

«Ишь ты, все то замечает полька эта. Сама недотрога, хочет, чтобы и все такие были…»

Но через секунду они раздвинулись в дежурной улыбке, обнажая ровный ряд ухоженных зубов:

— Как вам черная икра? Свежая, только что из Астрахани! — его взгляд уперся в специальную посуду для этого изысканного деликатеса, нетронутой горкой возвышающейся посреди столика.

— Мерси, еще попробуем! Весь вечер впереди, — улыбнулась Симона, высвобождая свою кисть.

Они быстро обменялись понимающими взглядами с Иолантой.

— Приятного отдыха! — оскалился Комаров. — Надеюсь, еще увидимся с Вами… — многозначительно добавил он, удаляясь.

И в эту секунду Симона неожиданно вспомнила Виктора Одинцова.

Её сознание едва заметным укором уколола мысль: «Как он там? Мы здесь шикуем, сидим за столом с такими изысками, а он? Он…»

Иоланта заметила тень, пробежавшую по лицу красавицы.

— Что-то не так? — недоуменно спросила полька.

— Все хорошо, — слабо улыбнулась Симона, — душно немного, выйду подышать на минутку.

Девушка поднялась, и, сопровождаемая многочисленными мужскими взглядами, вышла на улицу вечернего Парижа.

Уже начало смеркаться, в окнах домов горел свет. Симона достала тонкую сигарету «Vocue», чиркнула зажигалкой, прикурив, отошла на несколько шагов от входной двери ресторана Le Komarov.

Из припаркованной рядом с нею машины вывалились несколько веселых парней и направились к входу.

— Ну, Колян, сейчас погудим! — воскликнул самый высокий из них, голубоглазый блондин, обращаясь к низкорослому брюнету в черной кожаной куртке, на мощной шее которого блестела массивная золотая цепь.

— Ага. Только смотри, Юрок, чтобы снова в полицию не загремели! — отозвался тот.

Компания дружно заржала и скрылась внутри ресторана, громко хлопнув тяжелой деревянной дверью желтоватого цвета.

Симона затянулась сигаретой и уже собиралась выбросить ее в урну, как сзади раздался негромкий возглас:

— Не бросайте, я докурю!

Девушка удивленно обернулась.

Перед ней стоял один из солистов цыганской группы. Ярко красная, цветастая рубаха была подпоясана широким поясом, заправлена в брюки не первой свежести.

— Силь ву пле, мадмуазель! — рука цыгана потянулась к сигарете девушки. Симона передала окурок. Мужчина жадно затянулся, блеснув рядом золотых зубов, и, оправдываясь, проговорил:

— Жена все деньги отбирает, даже на пиво и сигареты не оставляет! Они с «Комарихой» дружат, и та выдает мой гонорар только ей… Эх!

Он как-то безнадежно махнул рукой, быстро докуривая дамскую сигарету.

Симона достала пачку:

— Вот, возьмите еще.

— Спасибо, Вы так добры! — засуетился солист. — Я сразу понял, что Вы — русская!

— Почему? — прищурила глаза девушка.

— По взгляду. По глазам. У русских женщин он какой-то особенный. Добрый, даже чуть наивный.

— Да? Я за собой как-то не замечала! — засмеялась Симона.

— Михаил! — протянул руку цыган. — Бывший солист театра «Роман» в Москве.

— Ах, вот как… — проговорила девушка, — очень приятно. Симона.

Рот цыгана опять блеснул золотом:

— Красивое имя! Но не совсем русское.

— Это я его видоизменила, при рождении родители меня несколько по-другому нарекли, — засмеялась девушка.

Миша не успел задать вопрос, что за имя, как дверь ресторана открылась, и высунувшаяся голова Розы громко проверещала:

— Быстро на сцену! Сколько можно ждать тебя! Комаров уже недоволен!

— Иду, иду! — торопливо затянулся сигаретой цыган. — Извини, работа! — он виновато посмотрел на Симону и юркнул внутрь.

Девушка еще немного постояла на тротуаре, потом вернулась в ресторан. Присев за столик, тут же поймала на себе заинтересованные взгляды той группы парней, что прошли недавно мимо нее.

— Полегчало? — спросила Иоланта.

— Да, спасибо, — ответила девушка и задала вопрос, который занимал ее на протяжении вечера:

— Вы с Василием Петровичем давно знакомы?

— Давно, они с моим мужем сошлись на шахматной стезе.

— Вот как?

— Жорж возглавляет клуб, который играет в первенстве Франции, по вечерам там собирается народ, вот и познакомился с твоим дядей. Он тоже туда частенько захаживает.

«Ах, вот о каком клубе говорил Одинцову Василий Петрович… — подумала Симона, — скорее бы он вышел из этой тюрьмы…»

Её размышления прервало фамильярное прикосновение чуть повыше локтя:

— Разрешите пригласить, мадмуазель!

Все повернули голову в сторону высокого блондина, от которого ощутимо пахло сорокаградусной. Юрок обвел глазами соседей Симоны:

— Я ненадолго хочу лишить вас общества этой красавицы!

Ресторан заливала мелодия цыганской скрипки, Миша хорошо поставленным голосом пел какой-то романс.

Девушка едва заметно дернула плечами и ответила по-французски:

— Извините, но я не танцую…

С лица блондина сошла улыбка:

— Брезгуешь, что ли? Сразу на «пардоньё» перешла? Мы же слышали за столом, как вы по-русски разговаривали.

— Ну и что? — потемнели глаза Иоланты. — Не надо, Юра, опять в нашем ресторане устанавливать свои порядки.

— Ишь, ты! Офранцузились здесь, нас что — за людей уже не считаете? — продолжал высокий.

Компания из четырех крепких парней внимательно наблюдала за разговором.

— Молодой человек, Вас же никто не оскорбляет, дама имеет право отказать, если не хочет танцевать! — Василий Петрович выпрямился и спокойно смотрел в глаза блондину.

— А ты бы помолчал, папаша! — развязно ответил Юрок. — А то как бы последнего здоровья не лишился!

Миша пел в микрофон, опасливо косясь в сторону столика, за которым сидела Симона. Он за свою ресторанную карьеру вдоволь насмотрелся на этих заезжих «новых» русских, которые сорили лихими деньгами и нередко устраивали разборки и даже драки с посетителями заведения.

— Мне что, сейчас уже полицию вызвать, или чуть попозже? — взгляд Иоланты, словно бритва, резанул в сторону переносицы длинного. Почувствовав конкретный отпор, Юрок что-то пробормотал себе под нос и удалился к своему столику.

— Кто это? Вы их знаете? — удивленно спросил Гельфанд, чуть наклонившись в сторону управляющей ресторана.

— Да знаю эту компанию. Из Красноярска они. Хвастались как-то, что провернули там операцию в стиле Корейко и сбежали сюда с полумиллионом франков — брезгливо скривив губы, ответила Иоланта, — теперь прогуливают эти деньги. И почему-то такие часто в наши русские рестораны приходят. Напьются, потом одна морока с ними…

— Ну ладно, теперь поговорим о нашем деле, — Жорж придвинулся поближе к Симоне и заговорил о предстоящей сделке с английской фирмой, которую та представляла.

После некоторых уступок с обеих сторон, сделка была оформлена прямо на столике, рядом с черной икрой, куда Гиршманн водрузил бумаги. Симона расписалась на договоре и удовлетворенно улыбнулась:

— Будем ждать вашего нового заказа!

— Обязательно будет! — с жаром воскликнул Жорж — Чуть позже!

И поднял свой бокал с шампанским:

— За Ваш успех, мадмуазель Маршалл!

Сознание Симоны мягко окутывало легкое опьянение. Неприятный осадок, вызванный прикосновением блондина, прошел. Она маленькими глоточками потягивала игристый напиток, прислушиваясь к беседе за соседним столиком.

Две русские девушки, приехавшие сюда после переписки с французами и вышедшие замуж, жаловались на свою судьбину.

— Ты представляешь, Любка!? — возмущенно жестикулируя, громко воскликнула пухленькая брюнетка. — Жан перестал делать мне маленькие подарки, как было после свадьбы! И забрал кредитку, чтобы я по магазинам больше не бегала!

Она откинула красную соломинку, торчащую из бокала с коктейлем «Кровавая Мэри» и сделала два больших глотка.

— Да у меня это давно уже случилось! — с горечью сказала ее собеседница, невысокая шатенка с пышной грудью. — Ты Ирка, еще хорошо устроилась в сравнении со мною!

— А что, он у тебя снова задурил?

— Если бы! Вроде перестал на время шастать по ночам к любовницам, так теперь у него — новый «бзик» на почве скупердяйства!

— Какой?

— Представляешь, Ира, он запрещает мне принимать ванну по утрам! Только раз в неделю разрешает мыться! Экономит на воде, мать его!

— Даааа! — протянула брюнетка. — Экономить они большие мастера! А как сладко пели перед свадьбой!

— Точно! Мужики практически все такие сволочи! Когда своего добьются, ты после — уже не человек, а машина по их обслуживанию! — шатенка затянулась сигаретой, повела головой по залу и встретилась глазами с Симоной.

Та дружелюбно улыбнулась ей.

Ирка ответила тем же, заговорщицки подмигнув левым глазом, и повернулась к подруге:

— Иногда хочется все бросить к чертовой матери и укатить обратно в свою Тмутаракань! Только вообще не представляю, что там буду делать!

— То-то и оно, — вздохнула Любка и горестно уткнулась в свой бокал.

Внезапно взоры присутствующих привлек хозяин ресторана Комаров. Он вышел из подсобного помещения с самой настоящей казацкой шашкой и бутылкой шампанского.

За длинным столом в углу ресторана сидела большая компания французов, отмечавшая, судя по возгласам, чей-то юбилей.

Комаров приблизился к ним и сказал несколько слов.

Четыре человека отодвинули свои стулья в сторону, освободив небольшое пространство на столе.

— Ну, опять решил «выпендриться»! — хмыкнула Иоланта. — На публику играет!

— А что будет? — поинтересовался Гельфанд.

— Смотрите. В рубаку-казака сейчас превратится…

Комаров поставил бутылку шампанского на стол, отошел назад на шаг и, поиграв шашкой, как это многократно делали в фильмах герои Михаила Шолохова, прищурил один глаз.

Раз!

Шашка, блеснув сталью, стремительно мелькнула над столом и срезала пробку шампанского вместе с верхом горлышка. Освобожденная жидкость белой пеной рванула вверх.

— Браво! Браво! — французы, ошеломленные таким трюком хозяина, восторженно зашумели и бешено зааплодировали.

Но если бы Комаров предвидел последствия демонстрации своего казачьего мастерства, действо никогда бы не состоялось.

— И я тоже так могу! — перекрывая всеобщее ликование, затрубил нетрезвый голос Коляна со столика «новых русских».

Он подскочил со своего стула, скинул кожаный пиджак и засучил рукава черной рубашки.

— А ну, дай мне шашку и такую же бутылку шампанского на наш стол! — на ходу скомандовал обладатель массивной золотой цепи, направляясь к Комарову.

— Нет, мы гостям не разрешаем самим делать такое! — попробовал возразить Комаров.

— Да ладно ты, братан! Будь проще! — Колян деловито приобнял хозяина одной рукой за плечо, а другой нащупывал его пальцы, держащие рукоятку шашки. — Я заплачу дополнительно за это!

Комаров беспомощно оглянулся в сторону Иоланты.

Та кивнула головой: «Отдай!»

Но Комаров не послушался.

Он слегка оттолкнул свободной рукой Коляна и попытался направиться к служебному выходу.

Цыганский оркестр испуганно смолк на полу ноте, когда из-за столика «новых русских» поднялись еще двое и быстро преградили путь Комарову.

Жена хозяина ресторана вскочила со стула и завизжала:

— А ну, не трогать моего мужа! Катитесь отсюда, болваны, иначе я вызываю полицию!

Этот выкрик подействовал на парней, словно красная тряпка на быка. Юрок перехватил руку с шашкой и заломил её назад.

— Больно! — заорал Комаров.

— Отпускай, и все будет нормально! — Колян оглядывался по сторонам, его пьяная фантазия уже выискивала объект для рубки.

— Помогите же ему! Что вы стоите, как истуканы! — закричала «Комариха», обращаясь к цыганской группе.

Миша соскочил с подмостков и подлетел на помощь хозяину.

В следующую секунду он получил оглушительный удар в лицо и, раскинув в стороны руки, полетел назад.

Стойка бара приняла тело цыгана, вздрогнув своей деревянной массой.

— Аааааа, мои зубы!! — завопил Миша, лихорадочно шаря пальцами по внезапно ощербатившемуся рту.

Через мгновение Симона увидела, как шашка оказалась в руках Коляна. Тот подскочил к своему столику и, размахнувшись, жахнул лезвием по верху стоявшей там бутылки.

Горлышко отлетело вместе с литром водки, мгновенно залившим белую скатерть.

— Еээх! — развеселился Колян, и, подскочив к бару, хлопнул пятисотфранковую купюру на стойку:

— Шампанское сюда, быстро!! — скомандовал он оробевшему бармену. Тот стремительно нагнулся и выставил наверх бутылку «Вдова Клико». Колян со зверским видом прищурил левый глаз, поиграл шашкой, как это делал Комаров двумя минутами раньше, и, замахнувшись, выбросил холодное оружие в направлении бутылки.

Бармен со стуком вжался в стену.

Грохот битого стекла заглушил шум в зале. Шашка, сбив горлышко, продолжила свой путь и остановилась, вонзившись в аппарат для разлива пива.

Устройство, получив серьёзную пробоину, выбросило фонтан янтарного напитка, хлынувший в сторону оторопевших французов.

Колян весело заржал:

— А ну, подлетай, пиво теперь бесплатное! А то сейчас ваши бутылки порубаю!

И направился с шашкой наперевес к столику, отмечавшему юбилей.

Парижане не выдержали.

В панике, побросав стулья на пол, они помчались к выходу.

Как назло, на их пути оказался Миша, который, подслеповато вглядываясь в пол, собирал свои золотые зубы.

Мишу мгновенно затоптали.

Он закричал своим хорошо поставленным баритоном, пытаясь освободится от рухнувшей на него упитанной француженки:

— Куда вы, сволочи! Больно!

Подскочившая Роза рывком скинула с мужа француженку и пронзительно завизжала:

— Караул! Убивают! На помощь!

Потом, спустя час, перед глазами Симоны стремительно проносились эпизоды дальнейшего побоища в ресторане Le Komarov.

Вот она видит, как на голову хозяина, пытавшегося ударить Юрка, с треском обрушилась отобранная у цыган гитара. Задняя стенка инструмента не выдержала, и голова Комарова с выпученными глазами застряла между жалобно зазвеневшими струнами.

Иоланта, едва шашка оказалась в руках буйного русского, быстро скрылась за дверью служебного помещения и вызвала полицию.

Жорж, Гельфанд и Василий Петрович, выскочив из-за столика, беспомощно наблюдали за драмой ресторана.

Почему-то больше всего досталось цыганам.

— Вот вам, христопродавцы!! — орал пьяный Колян, рубая шашкой незамысловатую усилительную аппаратуру на подмостках.

Его друзья лупили еще двух солистов, попытавшихся вступиться за Комарова.

Едва на улице Saint Lazare раздался звук сирены полицейской машины, вся компания дебоширов помчалась к выходу.

Симона видела из окна ресторана, как четверо полицейских сумели скрутить Юрка, зацепившегося за бампер припаркованной машины. Он корчился от боли в ноге, и поэтому не смог, как его товарищи, скрыться в переулках этого старинного района.

— Ох уж эти русские! — воскликнула упитанная француженка, пытаясь стряхнуть с платья пыль. — Вечно с ними одни проблемы! Как права была моя бабушка, говоря: «Держись от них подальше!»

И только два человека в ресторане были в восторге от происшедшего. Ирка с Любкой, перебравшись в соседнее кафе, еще долго хохотали, вспоминая подробности дебоша соотечественников.

Симона не торопясь, перешла улицу Lafayette и, слегка размахивая маленькой сумочкой, задумчиво побрела по узеньким улочкам Монтмартра.

Она, приехав в ресторан на метро, отказалась от предложения Жоржа подвести ее к дому на машине, решив прогуляться по вечернему Парижу.

Девушка тепло попрощалась с Василием Петровичем, Иолантой и другими новыми знакомыми.

— Звони, Симона! — помахал рукой ей вслед седовласый родственник.

— Хорошо, всем до свидания! — улыбнулась красавица.

Она, уже поворачиваясь к ним спиной, краем глаза увидела, как Леонид Гельфанд о чем-то возбужденно расспрашивает Жоржа.

Тот, кивая, обращается с очередным вопросом к Василию Петровичу. «Разведчики», — улыбнулась про себя Симона и прибавила шагу.

Дневная духота спала, дул северный несильный ветерок, принося городу долгожданную прохладу.

Погром в русском ресторане подействовал на нервы девушки. Ее душу переполняли разные чувства, главным из которых было недоумение и стыд за действия своих соотечественников.

«Почему русские нередко напиваются до полу скотского состояния? И затем уже не отдают отчета в своих действиях? Какая «муха» их кусает? А потом, протрезвев, бормочут, что виной всему — водка? Вот этот парень теперь наверняка угодит за решетку. А ведь не он заварил всю эту кашу. Тот, что шашку у Комарова отобрал. Чудаки…»

Симону несколько раз окликали молодые французы, приглашая её разделить с ними сегодняшний вечер. Но девушка с непроницаемым лицом лишь потряхивала каштановыми волосами, пропуская мимо ушей комплименты парней.

Она привыкла к этому, но все же от некоторых особо нескромных возгласов на душе оставался неприятный осадок.

Тротуары в этом районе Парижа бьии особенно узкими, огражденные по бокам железными столбиками, которые препятствовали заезду правых колес машин на пешеходную зону. К вечеру на асфальте валялось довольно много мусора, а также то тут, то там виднелись характерные кучки собачьих отходов.

Парижане в отношении чистоты улиц — безалаберный народ.

Симона помнит то удивление, которое она испытала, спустившись в первый раз поздно вечером в метро этого города.

Целые залежи всевозможных бумажек, оберток, потушенных сигарет, выброшенных проездных билетов и другого хлама «красовались» между гладко вытертыми плитами пола подземных переходов.

Лишь рано утром армия уборщиков, одетых в комбинезоны ядовито-зеленого цвета с длинными метлами точно такого же колера, будет убирать Париж, шумно погромыхивая пластмассовыми баками, опрокидывая их в специальные машины.

Симона, миновав узенькую улицу гое Richer, которая была известна двумя достопримечательностями: зданием без окон, принадлежащим масонской ложе, и известным театром, прошла вверх мимо закусочной Burger King на бульвар Монтмартра.

Теплый воздух бил снизу из решеток метрополитена. На некоторых из них уже расположились на свой ночлег клошары, подстелив под себя что-то наподобие матраца.

Эти люди тоже неприятно удивляли и поражали девушку.

В ее сознании не укладывался тот факт, что человек может жить на улице, как бездомная кошка или собака.

«Почему, какой волей судьбы эти несчастные люди лишены крыши над головой? Неужели они не способны ни на что, не могут заработать хотя бы на съем самого скромного, самого дешевого жилья, где имеется вода и постель?

А, быть может, для некоторых из них это — стиль жизни? Полная свобода? Независимость от всего?»

У ног клошаров стояли маленькие пластмассовые стаканчики белого цвета, куда время от времени сердобольные люди бросали мелочь.

Лица бродяг были красного цвета, похожие друг на друга: с опухшими веками, слезящимися глазами, нездоровыми мешками под ними, грязными, спутанными волосами, часто свисавшими причудливыми сосульками; кожа на ногах между стоптанной обувью и брюками была такого же оттенка.

И одинаковый, тяжелый, тошнотворный запах давно немытого тела постоянно исходил от этих людей.

У Симоны жалостливо защемило в сердце, когда она проходила мимо свернувшегося калачиком седого старика.

Его морщинистые, тонкие руки обхватывали голые коленки, выглядывавшие из разорванных панталон.

Она остановилась и, пошарив рукой по карманам джинсов, вытащила десятифранковую монету.

Стук по дну белого стаканчика на минуту разбудил несчастного.

Старик разжал ладони, потянулся правой рукой к монете, в полусне ощупал ее, и по его лицу разлилась счастливая улыбка:

— Merci, mademuaselle! — пробормотал клошар и через несколько мгновений снова уснул.

Миновав бульвары Poissonnière и De Bonne Novuvelle, Симона вышла к красивым историческим воротам Porte Saint Denis, украшавшим это место французской столицы.

Как будто помимо воли, ее ноги понесли девушку вдоль узкой улицы пороков, названной в честь святого Дениса.

В конце этой длинной улицы находился не совсем обычный фонтан, с которым были связаны волнующие воспоминания первого года жизни Симоны Маршалл в Париже.

Он был построен в виде ступенчатой пирамиды, с вершин которой медленно стекала вниз прозрачная вода.

Именно возле него почти каждый майский вечер она встречалась с красивым французом по имени Жан.

Симона снимала небольшую квартирку в этом районе, и из ее окон были видны мелодично журчащие струи воды, стекающие вниз по гранитным ступенькам.

Девушка тихо брела по правому тротуару улочки и вспоминала, вспоминала…

Жан, менеджер телефонной фирмы, понравился ей с первого взгляда. Высокий, худощавый брюнет с выразительными темно-карими глазами явно пользовался успехом у женщин.

Они познакомились в ресторане.

— Пардон, разрешите присесть? — галантный наклон головы с четким пробором блестящих, уложенных гелем черных волос.

Узкие усики над тонкой верхней губой раздвинулись в улыбке.

— Пожалуйста, — пожала плечами Симона.

Они разговорились.

— Вы англичанка? — улыбаясь, спросил Жан после пяти минут беседы о погоде и достоинствах ресторана.

— Нет, не угадали! — засмеялась девушка.

— Американка? — любопытствовал Жан.

— Опять мимо… — глаза Симоны сверкали тем неповторимым блеском, что бывает у женщин в минуту, когда им понравился мужчина. И с которым они хотят непременно продолжить знакомство.

Француз, улыбаясь, изобразил на лице муки нескрываемого любопытства.

В этот момент официант принес Симоне десерт и счет за обед в ресторане.

— Мне надо поторопиться и угадать! — таинственно произнес Жан, наклоняясь вперед и внимательно вглядываясь в глаза девушки.

Женское сердце дрогнуло.

«Боже, какой он красивый! Правильные черты лица, большие глаза, и руки… какие длинные пальцы… ухоженные ногти» — девушка, опустив от некоторого смущения глаза, разглядывала кисть собеседника.

— Почему Вам нужно обязательно угадать? — спросила Симона.

— Потому что мне сегодня ночью приснился удивительный сон.

— Какой же?

— Мне приснился волшебник.

— Интересно… — заулыбалась девушка.

— Он сказал, что я встречу красивую принцессу, но, чтобы быть с ней счастливым, я должен угадать — какой она крови.

— Да?

— И вот, — француз сделал паузу, — я встретил!

Симона рассмеялась:

— Ноя вовсе не принцесса!

— Вы лучше, чем принцесса! — Жан приблизил свои большие глаза к лицу Симоны и сжал ее кисть своей ладонью. — Вы лучше, чем королева… И я угадаю, кто Вы по крови.

Внутри девушки все замерло.

— Вы русская, — медленно произнес Жан, не отводя взгляда и не выпуская руки собеседницы.

— Да, — тихо ответила Симона, — но как Вы узнали?

— Просто. Потому что русские — самые красивые женщины в мире.

…Симона не ожидала от себя, что француз так быстро завладеет ее сердцем.

Тот знал толк в искусстве соблазнения женщин.

В отличие от холоднокровных англичан, Жан показался девушке этаким пылким рыцарем, мушкетером прошлого века.

Она сопротивлялась его безумному напору в течение нескольких дней. С каждым днем, часом, минутой и секундой Жан все больше занимал ее мысли. Приходя в свою квартиру после свидания, Симона, ложась спать, с вожделением рисовала в воображении картины будущей совместной жизни, робко мечтала о свадьбе, представляла восхищенные взгляды подруг, родных и близких при виде такого красавчика.

Она сдалась через неделю.

..Жан, как будто обезумев от почти животного желания, губами приник ко рту Симоны, заглушая ее протесты; его руки лихорадочно шарили по телу девушки, срывая остатки одежды.

— Жан, подожди, не надо нам спешить так…, я тебя умоляю! — шептали ее губы, но сознание пронзала единственная, пьяняще-сладкая мысль: «Сейчас, сейчас…»

Она и хотела и боялась этого.

В извечном женском сомнении: он не мой еще полностью, а я отдаю себя всю!

…Тягучая боль пронзила низ живота, и Симона застонала.

Она, на мгновение приоткрыв глаза, увидела расширившиеся от возбужденного удивления зрачки Жана.

Каждое движение его тела приносило девушке физические страдания.

— Non! Non!! — закричала она по-французски, когда почувствовала, как внутри стала разливаться мужская жидкость.

Жан, не обращая внимания на ее крик, сделал еще два десятка рывков и обессилено откинулся на край постели…

Симона долго не могла успокоиться.

Слезы, вначале робкой тоненькой дорожкой показавшиеся из-под нижних ресниц, неудержимо катились теперь по ее щекам.

Плечи девушки стали вздрагивать от приближающихся рыданий.

Она, столько времени хранившая целомудренность: в школе, где подруги посмеивались за спиной, в Оксфорде, когда возможностей и предложений от мужчин было более чем предостаточно, она, такая романтичная натура, мечтавшая о первой брачной ночи — сдалась французу через неделю после знакомства.

Симона на минуту почувствовала отвращение ко всем мужчинам мира.

И к себе тоже.

Жан лежал рядом, безучастно глядя в потолок и пуская туда струйки сигаретного дыма.

Они молчали, думая о своем.

Наутро, выпив чашку кофе и торопливо поцеловав девушку, Жан застучал каблуками своих ботинок по витой деревянной лестнице.

Симона подошла к окну и взглядом проводила первого мужчину в своей жизни…

На улице всё было как прежде: струи фонтана падали вниз, на каменном обрамлении его сидели туристы, прохожие разглядывали витрины магазинов, воробьи резво скакали по гладкой мостовой в поисках съедобных крошек

Внутри все болело, и каждое движение ног причиняло девушке страдания.

Она пролежала весь день на кровати, задумчиво глядя перед собою. Женская интуиция, — эта удивительная вещь, недоступная мужскому пониманию, — подсказывала: она совершила ошибку.

Но вечный зов природы оказался сильнее в тот день.

…Симона рассеянно смотрела на правую сторону улицы Saint Denis, где у подъездов домов стояли парижские проститутки. Их невозможно было спутать с другими женщинами: вызывающе одетые, иногда в одних коротких шортах и бюстгальтере, ярко накрашенные губы, ресницы, веки. Но не только одежда была главным отличием путан от остального мира. Глаза.

Спокойно-безжизненные, похожие чем-то на взгляд кобры, мгновенно оценивающие подходящих мужчин. Губы проституток в такие моменты раздвигаются в дежурных улыбках, а глаза — нет, они не смеются.

Они — застывшие. Отражение душ, давно продавших тело ради денег.

В них трудно прочесть какие либо эмоции. Они устало-мудры.

Глаза проститутки нельзя обмануть. Они никогда не вспыхнут радостным огнем. Их нечем поджечь: душа-пустыня не горит.

Половину прохожих, снующих по узким тротуарам Saint Denis, составляют любопытствующие туристы.

Они с некоторым смущением разглядывают путан, заходят по пути в многочисленные секс-шопы, ныряя за плотную ткань, как правило, черного цвета, которой занавешены входы в такие магазинчики.

Там всё для любовных утех. Всё, что придумал изощренный человеческий ум в этой области. Немыслимые приспособления, предназначение которых неизвестно большинству людей.

Симона ускорила шаг.

Справа послышался гортанный крик это хозяин небольшой закусочной зазывал прохожих отведать его арабскую кухню. Когда-то в этом помещении был очередной магазин для сексуально озабоченных граждан, но, вероятно, не выдержав конкуренции, закрылся.

В кафешке работал повар — мастер своего дела и она, как заметила Симона, никогда не пустовала.

Раз, зайдя попробовать эти угощения, она неосторожно отправила в рот вместе с мясным блюдом приправу ярко оранжевого цвета. Сильнейший удар по органам пищеварения Симона потом долго заливала стаканчиками минеральной воды.

…Внезапно на улице послышались громкие крики. Симона повернула голову и увидела следующую сцену: какой-то турист в нелепой ермолке на голове, весьма худосочного телосложения, отбивался от трех разъяренных проституток.

В руке он держал включенную видеокамеру: маленький красный огонек горел рядом с открытым объективом.

Бедняга решил заснять на память лица жриц любви и спустя несколько мгновений жестоко поплатился за это.

— Нет, нет!! — кричал он на английском языке с ужасным акцентом. — Не надо! Я сотру запись!!

Но проститутки были неумолимы.

Высокая брюнетка с пышной грудью с силой рванула камеру на себя. Ремень жалобно треснул и оторвался с пластмассовым ушком, в которое он был вдет. Вторая путана вцепилась двумя руками в предплечье незадачливого оператора, мешая тому бороться за свою аппаратуру. Третья нападавшая — негритянка с внушительными формами, несколько раз кулаком ударила в спину туриста.

Хрясь!!

Камера, с силой брошенная на асфальт, рассыпалась на несколько частей. Брюнетка быстро нагнулась и вытащила кассету с магнитной лентой.

Вокруг инцидента стала собираться толпа зевак.

Кто-то крикнул:

— Вызовите полицию!!

Острые каблучки деловито хрустели на несчастной кассете.

Убедившись, что та непоправимо разрушена, проститутка скомандовала своим подругам:

— Allez — vous — en!

Путаны оставили несчастного и скользнули в узкую близлежащую улочку.

Парень растерянно оглядывался по сторонам. Он похлопал себя по карманам и внезапно жалобно закричал на непонятном наречии.

Из слов, стремительно вылетающих из его рта, Симона сумела различить только слова: паспорт и деньги.

— Вот так француженки защищаются от слишком любопытных глаз! — пафосный голос, прозвучавший рядом с Симоной, заставил девушку чуть вздрогнуть.

Она повернула голову.

Маленький мужичонка, одетый по последней моде, гордо подняв подбородок, с восхищением смотрел вслед исчезнувшим путанам.

— А поделом тебе, поделом! — воскликнул французик, обращаясь с десяти метров к растерянному туристу. — Ты плати лучше деньги, пользуйся нашими прекрасными женщинами, но тебе здесь не съемочная площадка!

И тут же, сделав пару шагов к Симоне, раздвинул в улыбке свои прокуренные зубы:

— Мадмуазель, сколько Вы бы хотели за любовь??

Девушка ненавидяще посмотрела на мужичонку.

— Ну я пошутил, пошутил, — мгновенно стал оправдываться тот, уловив гнев в глазах Симоны, — ради такой красотки я бы не пожалел всё золото мира!

И тут же обратился к стоявшей неподалеку крашеной блондинке, одетой в сверхкороткую кожаную юбку:

— Combien?

— Quatre cents — лениво ответила та, затягиваясь сигаретой.

Едва не наступив на валяющийся объектив камеры, Симона быстро прошла мимо незадачливого туриста. Через минуту послышалось знакомое журчание фонтана.

Присев на мраморную ступеньку рядом с водой, девушка поискала глазами окна своей бывшей квартирки.

Вот они.

Закрытые знакомыми темно-бордовыми шторами.

Именно за ними когда-то разыгралась первая любовная драма в ее жизни…

…Она поднималась по поскрипывающим деревянным ступенькам лестницы, чертыхаясь про себя.

В жуткой пробке на бульваре de Sebastopole у малолитражки Симоны внезапно отказал термостат. Стрелка датчика температуры стремительно качнулась вправо и через минуту из-под капота автомобиля забила струя белого пара.

— Приехала! — с досадой воскликнула девушка.

Она собиралась за город, к своей подруге Софии, которая пригласила ее на небольшой пикничок. Симона любила бывать у нее, в сорока километрах от удушливого Парижа, в районе аэропорта Шарль де Голь.

С трудом пристроив изрыгающую белый пар машину на стоянку, Симона возвращалась домой, чтобы забрать поездной билет на RER, скоростной поезд, на котором она могла добраться до дома Софии.

Странный шум за дверью ее квартирки насторожил девушку.

Она прислушалась.

И, побледнев, медленно опустилась на стертые доски паркета лестничной площадки.

За дверью слышались характерные звуки любовного соития: громкое, прерывистое мужское дыхание, женские вскрики, скрип пружин матраца.

Неделю назад Жан настойчиво попросил ключ от квартирки Симоны:

— Я хочу встречать тебя по вечерам! Приготовленным мною вкусным ужином, — улыбался француз, — я же сейчас свободен от этой работы!

В последний месяц девушка с некоторым недоумением стала замечать, что у Жана возникли финансовые проблемы. Он перестал приглашать ее в кафе, ссылаясь на занятость. А однажды просто попросил одолжить ему пару тысяч франков.

— У нас на работе возникли проблемы с налоговой инспекцией, поэтому всем попридержали зарплату, — жаловался он.

Потом и вовсе перестал ходить на службу, с самого утра до вечера валяясь на диване в квартире девушки.

Та покорно терпела: у каждого мужчины бывает черная полоса с работой. Симона сделала дубликат ключей и отдала их Жану.

В этот период ей приходилось частенько засиживаться в офисе филиала английской компьютерной компании.

Начиналась работа с солидным клиентом: концерном «Sagem», и боссы Симоны выжимали все соки из своих сотрудников.

…В груди девушки бешено билось сердце.

«Неужели? Как же так? Как?? Именно для этого ему нужен был ключ от моей квартиры? Не верю…»

Симона подождала, когда стихнут звуки за дверью, и, достав из сумочки ключ, медленно повернула его в замочной скважине.

Она, словно в полусне, входила в своё жилище.

Увиденное потрясло девушку.

Жан, голый, лежал на постели, широко раскинув ноги и пересчитывал пятидесятифранковые купюры. Стоявшая спиной к Симоне крупная женщина, услышав легкие шаги, обернулась.

Девушка вскрикнула.

На нее смотрела мадам лет пятидесяти, а, быть может, и больше, она держала в руке пудру и лишь одна половина морщинистого лица была покрыта белым слоем.

Вторая, землисто-красноватого цвета, настолько уродовала лицо, что Симона вздрогнула.

— А! Я так понимаю, хозяйка квартиры пришла! — скрипучим голосом проговорила гостья. — А ты, мой миленький жиголо, обещал же, что у нас здесь не будет никаких проблем!

Симона перевела взгляд на своего возлюбленного.

Тот, прикрывшись простыней, смотрел мимо нее на тяжелые бордовые шторы…

…Симона, проплакав два дня в объятиях подруги, так и не вернулась в свою квартирку рядом с фонтаном.

Мысль о том, что она наденет платье, излучающее запах этого помещения, вызывала неприятный озноб по всему телу.

С помощью Софии она подыскала хорошую квартиру на улице Виктора Пого, полностью обновила гардероб и мучительно-медленно стала забывать о случившемся…

Огни всех мастей ярко освещали небольшую площадь перед фонтаном. Влюбленные пары, держась за руки, медленно прогуливались мимо одиноко сидящей Симоны.

Чуть поодаль перед небольшим складным столиком стоял высокий негр средних лет. Он поминутно оглядывался по сторонам и изредка что-то говорил прохожим.

Те притормаживали, но, завидев в его руках несколько засаленных карт, продолжали свое движение.

Симона присмотрелась внимательнее.

«Кидала, — поморщилась она, — неужели найдется простачок, который станет играть с негром в «угадай карту»?

Как словно услышав мысли, возле негра «нарисовался» некий полноватый господин в сером костюме. Он о чем-то спросил его, потом кивнул и полез во внутренний карман.

Достав наличные, господин кинул одну купюру на стол.

Негр выудил из кармана такие же деньги, аккуратно положил их рядом. Игра началась.

Быстрые пальцы лихо перебрасывали три карты. Господин, чуть наклонившись вперед, внимательно смотрел за ними. Внезапно он крикнул:

— Stop!

И, потянувшись, ткнул пальцев в центральную карту.

Негр открыл ее.

Дама!

Полненький везунчик сгреб деньги со стола.

— Реванш? — вопросительно взглянул на него жучила.

— Конечно! — входя в азарт, воскликнул господин.

И снова бросил на кон двести франков.

Метание карт.

Как ни странно, негр не следил за своими руками. Его глаза смотрели по сторонам самым удивительным образом. Правый — обозревал улицу по правую руку от негра, левый — соответственно другую сторону.

— Стоп! — радостно-визгливо провозгласил господин.

И он опять угадал.

К ним подтягивались любопытствующие.

Симона, тоже не выдержав, встала с мраморного сиденья и подошла ближе.

Удача вместе с деньгами переходила из белых рук в черные. Господин, расстегнув несколько пуговиц у своей белой рубашки, входил в раж Он, нагибаясь, чуть ли не носом задевал карты, стремительно мелькавшие перед ним.

Толпа зрителей увеличивалась.

После каждого розыгрыша негр тыкал пальцем в сторону стоящих людей и вопрошал:

— Ты?

Народ мялся и в игру вступать пока не хотел.

Ставки увеличились.

Толстяк выигрывал все чаще и чаще. И зрители видели, что рубашка пиковой дамы едва заметно, но все же выделяется среди трех карт.

Она казалась чуть более темной, засаленной руками хозяина до блеска в желтоватых лучах уличного фонаря.

— Стоп!! — опять закричал везунчик и ткнул мясистым пальцем в эту карту.

Опять дама.

Тысяча франков, лежащая на коне, снова перекочевала в карман игрока.

— Я! — вдруг воскликнул худощавый парень с копной светлых волос.

— Ставка! — хладнокровно проговорил негр.

— Триста!

— О’кей!

Толстяк обиженно засопел. Он не успел поставить новые деньги, и был теперь вытеснен другим соперником кидалы.

Симона ничего не понимала.

Карта, которую она заприметила, казалось, поменяла свой цвет.

Теперь с засаленной рубашкой почему-то оказывался бубновый король. Парень, проиграв первые два кона, не унимался.

На третий раз ему повезло.

Зрители одобрительно зашумели.

— Non, non! — каждый раз протестовал негр, когда кто-нибудь пытался встать сбоку, перекрывая директрису обзора улицы Saint Denis.

Жучила стоял таким образом, что подобраться к нему можно было только справа или слева.

Парень оказался на редкость азартен.

Толстяк пытался снова войти в игру, но он не давал ему сделать это, мгновенно бросая все новые деньги на раскладной стол.

— Твою мать! — неожиданно для Симоны выругался парень.

Русский!

Один из многочисленных наших туристов, пришедший поглазеть на знаменитую своими пороками улицу, ввязался в рискованную игру с мошенником.

Он уже проиграл несколько тысяч франков за последние пять минут.

— Ты, сволочь, жульничаешь!! — закричал светловолосый. — Здесь на столе нет вообще дамы!

И с этими словами он открыл вторую карту, а затем и третью.

Дамы, естественно, не было.

— Non, non! — запротестовал француз.

— Ах ты, скотина! — парень сжал кулаки и двинулся на него.

И тут же русского с двух сторон схватили за рукава высунувшиеся из толпы несколько рук.

Негр быстрым движением убрал карты, и попятился, на ходу складывая столик.

— Полиция! — раздался чей-то выкрик.

Симона быстро повернула голову и увидела две приближающихся фигуры в синей форме: мужчину и женщину.

Русский вырвался из рук, держащих его, рубашка с треском лопнула под мышками.

Он выбросил свой кулак вперед в направлении лица шулера, но не достал. Негр с непостижимой ловкостью, толкнув задом деревянную дверь старинного дома (Симона заметила, что почему-то из этой двери никто не выходил на протяжении всей игры), скрылся в полутьме подъезда. Парень бросился к двери и дернул за ручку.

Заперто!

Он ошеломленно рвал эту ручку на себя, но дверь не поддавалась.

Тогда парень бросился влево, чтобы забежать к дому с тыла.

Но не угадал, видимо, сторону.

Через пять минут Симона увидела, как он понуро вышел на улицу Saint Denis.

Сел к фонтану, обхватив голову руками.

Девушка не стала подходить к нему. Полицейские равнодушно прошли мимо. Они, вероятно, привыкли к подобным сценам в этом районе.

Симона пошла вниз, к Сене. Пора было ехать домой.

Она вошла в метро «Châtelet» и удивленно остановилась около края эскалатора.

Негр, держа сжатыми ногами раскладной столик, деловито считал купюры, которые вытаскивал из кармана тот самый «везунчик»-толстячок в приличном сером костюме.

«Вот сволочи» — подумала Симона и, проходя мимо, не выдержала:

— Давно в паре работаете?

Толстяк резко вздрогнул и обернулся с испуганным видом.

Негр набычился, зло сверкнул желтоватыми белками глаз.

Кожей ощущая его тяжелый, пристальный взгляд, Симона, спустилась по эскалатору к поездам метро.

Через полчаса она уже шагала по улице Виктора Пого.

Этот длинный, насыщенный событиями день был закончен.

 

ЧАСТЬ 3. ВЫХОД

Виктор Одинцов разглядывал нового сокамерника. Тот уже третий час подряд неподвижно лежал на бывшей Лёхиной кровати, закрыв глаза. Стойкий запах водочного перегара распространился вокруг, заполнив своими отвратительными молекулами пространство камеры.

Внушительного вида синяк темнел под правым глазом новичка. Одежда его была порвана в нескольких местах.

Наконец, мужчина зашевелился и, открыв глаза, повернулся к Одинцову. — Здоров, братан! Меня Юрок звать, для тебя просто Юра.

— Виктор.

Глаза новичка внимательно ощупывали фигуру Одинцова. Юрок сделал усилие и, морщась, приподнялся на кровати.

— Скоты, так отметелили, все болит… — он осторожно коснулся рукой синяка на лице.

— За что попал? — спросил Виктор.

— Да погуляли славно с корешами тут в одном кабаке, — ухмыльнулся Юра, — они свалили вовремя, а я зацепился за тачку, и повязали меня полицаи.

Он осторожно приподнял край черных брюк и посмотрел на ногу. Синяя полоса шла вдоль берцовой кости, заканчиваясь около коленной чашечки.

— А ты что тут паришься? — спросил новенький.

— За драку с французом.

— Отдубасил его? — весело воскликнул Юрок.

Виктор кивнул головой.

— Ну, молодчик! Терпеть не могу этих лягушатников! Я б каждому, будь моя воля, рыло начистил! — и Юрок ожесточенно сжал кулаки.

— А зачем тогда сюда приехал, если ненавидишь их? — Одинцов вопросительно взглянул на сокамерника.

— Да пришлось смыться с Красноярска, поприжали нас с корешами. Сначала рванули в Германию, но там уж больно тоскливо. Поэтому переехали сюда, здесь наших русаков побольше будет. А там, бля, из бывших совков одни евреи почему-то.

— Не в районе Кёльна случаем?

— Точно! Откуда ты знаешь? — Юрок заинтересованно посмотрел на собеседника.

— Да туда по специальной программе евреев впускают на ПМЖ. Вроде как немцы, чувствуя свою вину перед этой нацией, загладить ее пытаются. Видел я у посольства Германии в Москве специальную, отдельную очередь для них.

— Правее основного входа для остальных? — улыбнулся Юрок.

— Точно.

Через несколько часов общения Одинцов почувствовал, что как будто был знаком с красноярцем пол-жизни. Тот, не умолкая ни на минуту, громко балагурил, рассказывая свою биографию.

Внезапно их разговор прервал резкий стук металлического предмета о решетку соседней камеры.

Юрок смолк на полуслове:

— Кто это?

— Да сосед, Миша Лернер есть тут такой, недоволен видно, что громко разговариваем.

— Что-ооо? — протянул Юрок и, взяв со стола металлическую кружку, с силой ударил ею о решетку:

— Ты, крыса французская, не точи свои зубешки о прутья! Иначе повышибаю все! — заорал новичок на весь коридор.

В камерах зашевелились.

За завтраком заключенные внимательно разглядывали новоприбывшего. Юрок, несмотря на синяки и шишки, выглядел внушительно.

Почти двухметрового роста, блондин, он вызывал опасливое уважение.

Толстые вены как будто вздувались каждый раз, когда он сгибал руку в локте, накаченные мышцы играли своим сорокасантиметровым объемом.

— Этот, что ли? — кивнул головой Юрок в сторону фиолетовой шевелюры.

Жан Темплер, выпущенный из карцера две недели назад, сосредоточенно склонился над своей тарелкой.

— Да — ответил Одинцов, — только не стоит обращать внимания на эту мразь.

— Замочить бы его надо, — задумчиво проговорил Юра, допивая чай, — только по-умному.

— Как это? — не понял Одинцов.

— А вот так. Тихо, чисто, без помарок. Чтобы ни одна тюремная собака не заподозрила.

— Брось, не связывайся. Можешь за это говно пожизненное схлопотать.

— Но он ни за что убил русского парня, — глаза напротив потемнели, — у нас за такое один приговор: мочить!

— Мы не у себя в России. Здесь другие порядки.

— Чихал я на эти ихние порядки — придвинулся к Одинцову Юрок и вроде бы как невзначай махнул рукой вдоль стола.

Пустой стакан полетел в сторону жующего Темплера.

Грохот разбившегося стекла заставил поднять головы всех присутствующих в зале пищеблока.

Темплер поднял голову, внимательно посмотрел на Юрка и шаркнул ногой, отбрасывая в сторону осколки стакана.

— Je vous remercie — спокойно проговорил француз.

— Что он сболтнул? — поинтересовался Юра.

— Я сам не понял толком. Вроде как благодарит тебя за что-то.

— В морге когда будет, тогда и отблагодарит! — бросил сибиряк.

— Ты что, серьезно?

— А ты думаешь, я — болтун? — раздраженно спросил Юрок.

Чуть помолчав, он добавил:

— Я в таких передрягах бывал, тут никому не снилось. Разборки еще те в Красноярске были. Как видишь — выжил. Потом затихло. Стали бизнесом ворочать. Но слишком большой кусман проглотили. Думали — отобьемся, как обычно. Не вышло. Пришлось свалить, лечь на дно.

Он хотел еще что-то сказать, как в зал вошла Женевьева и сразу направилась к их столу.

Подойдя, остановилась и молча разглядывала новичка.

— Бонжур, мадам! — чуть привстал из-за стула Одинцов.

— Бонжур, — ответила женщина.

— Кто это? — удивленно приподняв брови, спросил Юрок.

— Она начальник тюрьмы, — коротко бросил Виктор.

— Есть проблемы? — по-русски, с заметным акцентом спросила Женевьева, обращаясь к новичку.

— Никаких проблем, мэм! — почему-то на американский манер ответил двухметровый блондин и раздвинул зубы в улыбке.

— А это что? — взгляд женщины указал на валяющиеся осколки под ногами Темплера.

— Это я нечаянно задел, вот он и полетел случайно на пол, — ответил Юрок, кротко глядя на начальницу.

— Приятного аппетита! — сухо сказала Женевьева, и быстро вышла из зала.

Юрок проводил ее внимательным взглядом:

— А ничего бабенка! Никогда бы в жизни не сказал, что она начальник французской тюряги! — засмеялся красноярец.

Одинцов помолчал.

— И она весьма странно на тебя смотрела, — продолжал Юрок.

— Как странно?

— А вот так. Обычно бабы так смотрят на мужика, которого хотят.

— Брось, Юрка, не до шуток мне…

— Ну, хватит грустить, зёма! Вылезем отсюда, такой пир закатим мы с корешами! С тобой непременно! Вздрогнем так, что долго помнить будут французики нас!

…Сильнейший удар пришелся прямо в переносицу Темплера. Француз резко упал навзничь, ударившись головой о землю.

Мишель Лернер, находившийся рядом, громко закричал, выражая свое возмущение.

— А что? Я ничего! — спокойно оглядывался Юрок. — Я ж не хотел, так получилось!

Игроки сгрудились вокруг фиолетоголового. Тот лежал без сознания. Футбольный мяч, тяжелый после прошедшего дождика, далеко отскочил от места столкновения с лицом наркомана.

Игра между заключенными была прервана.

Подбежавшие охранники с трудом приподняли Темплера и, закинув его руки к себе на плечи, поволокли с поля.

— Врача! Он без сознания! — раздались выкрики.

Минутой раньше Юрок пушечным ударом вогнал футбольный снаряд в ненавистное лицо.

Одинцов понял: специально.

Женевьева ничего не могла с собою поделать.

Этот русский нравился ей все больше. Она несколько раз за последние две недели вызывала Виктора к себе в кабинет под предлогом часового шахматного занятия.

Одинцов терпеливо разъяснял француженке тонкости дебютной стратегии черных в ее излюбленном дебюте.

Французская защита.

Она — как сжатая пружина. Противник наседает, всё быстрее приближая свои редуты к окопам черных фигур и пешек. Вот он уже почти врывается туда по флангу. И уже хозяйничает на чужой территории.

И, о чудо!

Пружина с силой разжимается.

Хлестко, резким, болезненным контрударом.

Теряя завоеванные позиции, белые спешно отступают. Но всё — кончено. Если, конечно, слишком увлечься и забыть о собственной безопасности. Опытные игроки никогда не забывают о ней.

Но их — мало.

Зажатый в узкий коридор, красноярец Юрий Тарасов, медленно отступал.

Рассекая воздух тонкими заточками, Жан Темплер и двое его подельников неторопливо загоняли противника в угол.

Французы были уверены в победе.

Они не знали, кто стоит перед ними.

Если бы знали — никогда не пытались убить русского.

Отдавший несколько лет жизни изнурительным тренировкам в секции карате, Юрий Тарасов специально вызвал огонь на себя.

И он отомстил.

Никто не видел, как четверо заключенных, словно сговорившись, уединились в отдаленном тюремном коридоре.

Через три минуты Юрок вышел оттуда, потирая ушибленный кулак.

В темноте, на бетонном полу остались лежать три безжизненных тела. Горло Жана Темплера было проткнуто насквозь заточкой, зажатой в холодеющем кулаке его подельника. У того тонкий металлический шпиль торчал прямо из левого соска.

Третий, со сломанными шейными позвонками, лежал в трех метрах поодаль.

Жизнь стремительно покидала его тело.

Он не успеет рассказать прибежавшим охранникам о случившемся. Месть состоялась.

— Ты знаешь, кто их убил? — задумчиво проговорила Женевьева, пристально глядя в глаза Виктору.

— Нет! — твердый ответ.

Такой же уверенный взгляд.

Темные оливки чуть смягчились:

— А предполагаешь?

— И не предполагаю. Мне, если честно, наплевать на это.

Женевьева опустила голову, потрогала тонкими пальцами острый конус на фигурке черного короля.

— Наплевать?

— Да, мне все равно.

— Но ведь они тоже люди, — со странной интонацией в голосе проговорила француженка.

— Для меня — нет.

— Ясно.

В воздухе повисло молчание.

Одинцов изучал последствия возможного рейда белого ферзя в тыл противника.

— Как ты думаешь, не погибнет твоя главная фигура в моем тылу? — с легкой иронией спросила Женевьева.

Недвусмысленный намек.

Одинцов думал, как ответить правильно.

Интуитивно он чувствовал нависшую над ним опасность.

Женевьева не хотела отпускать его.

Она могла представить Виктора в качестве подозреваемого по убийству трех заключенных.

И тогда он был бы в ее распоряжении еще минимум на полгода, пока идет следствие.

Одинцов решил идти ва-банк.

— Ты влюблена? — такой вопрос в этих стенах еще никем не задавался. Тонкая кисть едва заметно вздрогнула.

Черный король со стуком упал на доску, сбив по дороге пару пешек.

— Плохая примета, — улыбнулся Виктор.

— Я слышала о ней, — тихо сказала Женевьева.

— Отпусти меня, — проговорил Виктор, глядя ей прямо в глаза, — я знаю, ты — замечательная…

— С чего ты взял? — темные оливки подернулись слегка влажной дымкой.

— Я чувствую это. Ты же знаешь, как развита интуиция у хороших игроков. Или, по крайней мере — слышала об этом.

— Ты прав.

— На следующей неделе я должен выйти на свободу. Я хочу увидеть тебя там, — глухо проговорил Одинцов.

Это был пока самый сильный ход в его французской жизни.

— Зачем? — покривила душой женщина.

Виктор улыбнулся.

— Мы доиграем нашу партию. На равных.

— Хорошо. Иди.

— И еще одна просьба.

— Какая?

— Не трогай моего сокамерника.

— Почему? Он подозревается в убийстве.

— Это недоказуемо. Я и Мишель Лернер показали, что Тарасов весь тот вечер находился в камере.

— Лернер?

— Да.

— Почему?

— Не знаю.

Виктор солгал. Он знал, что Юрок насмерть запугал бывшего финансового махинатора. Всего несколько весомых слов, сказанные по дороге на завтрак, сделали француза сообщником.

Женевьева подняла своего короля и поставила на прежнее место.

— Хорошо. Здесь мы ничего не станем менять.

— Спасибо.

Когда за Одинцовым тихо закрылась дверь, Женевьева, наклонившись вперед, положила подбородок на сжатые кулачки, долго, задумчиво смотрела перед собой.

Она действительно влюбилась.

Железные ворота тюрьмы Seine Saint-Denis, гремя на стыках, медленно открывались перед Одинцовым.

Долгожданная свобода.

Три месяца французской тюрьмы показались вечностью.

Виктор шагнул вперед и, не оборачиваясь, медленно пошел вдоль высокой бетонной стены.

Он знал, что за ним наблюдают десятки глаз.

Завистливых, ненавидящих, проклинающих.

И лишь одни глаза с любовью.

С надеждой и грустью.

В конце тротуара Виктор обернулся и махнул рукой.

Всё. Он — на свободе.

Но идти некуда.

Свобода с тоскливой горечью чужбины. На обратную дорогу до Москвы нужны деньги.

А их у Одинцова нет.

Он остановился около телефонной будки и пошарил по карманам.

Зная, что там пусто.

Мимо на огромной скорости пронеслась новенькая «Ауди».

Виктор ждал около таксофона сердобольного француза или француженку, чтобы попросить на минутку их карточку.

Он должен позвонить Василию Петровичу.

Это — единственный выход.

— Силь ву пле, мадам! — пожилая француженка испуганно отшатнулась от русского и торопливо пошла прочь.

— Месье! — толстый француз брезгливо обошел Виктора стороной. Рядом с визгом затормозила машина.

Дверь со стороны водителя открылась, и Одинцов, уже раскрыв рот в своей безнадежной просьбе, замер.

К нему, приветливо улыбаясь, шла красивая молодая женщина в ослепительно белом костюме.

Это была Симона.

— Василий Петрович просил извинить, что не сумел сам приехать, — Симона внимательно следила за дорогой.

Одинцов мог любоваться ее точеным профилем, бросая быстрые взгляды влево.

— Он наказал мне доставить тебя прямо к нему домой.

— Спасибо, а я уже хотел звонить ему.

— Мы хорошо помнили об этом дне. Вчера связались с администрацией тюрьмы, они подтвердили, что ты освобождаешься в 10 утра. Но, извини, чуть опоздала, застряла в пробке.

— Какая ерунда! Ты же успела… И я так рад видеть тебя.

Симона бросила взгляд вправо, улыбнулась и промолчала.

Поток машин с каждым километром к центру двигался все медленнее.

Юркие мотоциклисты сновали между машин, едва не задевая зеркала. Сзади послышался вой сирены. Симона поморщилась:

— Опять эти полицаи!

— У нас их все пропускают, — задумчиво проговорил Виктор, видя, что водители и не думают прижиматься к обочине.

— А здесь почти все игнорируют. Только «Ambulance» дают дорогу.

— Кому? — не понял Одинцов.

— «Скорой помощи» по-вашему.

— У нас, скорее, всё наоборот.

— У вас очень много поставлено с ног на голову. И еще немало времени пройдет, чтобы по-нормальному всё утряслось.

— Наверное, так — вздохнул Виктор.

Спустя полчаса темно-зеленая «Ауди» припарковалась возле армянской лавки на улице rue Richer.

— Здесь он живет? — спросил Виктор.

— Да. Чуть дальше, вон та зеленая дверь.

— Понятно. Отсюда недалеко шахматный клуб мадам Шодэ, где мы и познакомились с Василием Петровичем.

— Я знаю, — ответила Симона и щелкнула брелком сигнализации.

Они подошли к массивной деревянной двери зеленого цвета, Симона нажала металлическую кнопку на пульте домофона.

— Qui est là? — раздался знакомый голос.

— Это мы! — весело проговорила девушка.

— Отлично! Открываю!

Они поднялись по винтовой лестнице на третий этаж.

Василий Петрович уже ждал у входа в свое жилище:

— Прошу!

Квартира русского эмигранта была похожа на филиал исторического музея. Многочисленные картины висели на стенах всех пяти комнат. В дальней, самой небольшой, несколько десятков полотен стояли на полу, тесно прижатые рамками друг к другу.

Старинные вещи были расставлены в порядке, понятном только хозяину квартиры.

— А Вы здесь живете один? — спросил Одинцов, пораженный открывшимся великолепием.

— Нет, жена Анастасия Михайловна уехала неделю назад в загородный дом, что у нас в Нормандии.

— Сколько картин! — не удержался Виктор.

— Василий Петрович известный искусствовед и коллекционер — пояснила Симона.

— Ну-с, прошу к столу! — улыбнулся хозяин. — На горячее я приготовил вам курочку.

И, обращаясь к шахматисту, спросил:

— С каким маслом пожарить мясо: оливковым, соевым или подсолнечным?

Виктор сглотнул слюну.

Он вспомнил, как еще совсем недавно в Москве выстаивал двухчасовые очереди за подсолнечным маслом. Упитанная продавщица в замызганном халате разливала его прямо из большой бочки специальным ковшиком.

Хвост очереди выходил на улицу.

Горбачевские «реформы» завели страну в болото всеобщего дефицита. Логический конец воплощения в жизнь бредовых идей, изложенных когда-то бородатым евреем по имени Карл.

— С оливковым, пожалуйста! — наугад рубанул Одинцов. Хотя до этого ни разу не ел мясо, поджаренное на этом продукте.

Название понравилось.

Василий Петрович засуетился на кухне.

Симона вместе с Виктором медленно осматривали квартиру-музей.

— Смотрите, подлинник Шемякина! — воскликнула девушка.

Со стены на Одинцова смотрели странные, изогнутые фигуры на фоне какого-то мистического пейзажа.

Он пожал плечами:

— Я, если честно, ничего не понимаю в этом. Например, вот та картина мне намного больше нравится.

И он указал на красивый морской пейзаж.

— Тоже известный художник, француз, автор этой работы.

Симона назвала фамилию, но она ничего не говорила Одинцову.

— Василий Петрович рассказывал занимательную историю об этом полотне, — продолжала девушка, — он купил его у художника давно, прямо на улице, тот совсем не бьи известен.

— И что? — заинтересовался Виктор.

— Потом, спустя двадцать лет, когда имя художника гремело по всей Франции, Василий Петрович привез ему эту картину.

— Зачем?

— В последние пять лет, с тех пор, как только живописец «пошел в гору», стал модным, он по-другому подписывает свои полотна. Василий Петрович хотел получить новый автограф мэтра.

— И что?

— Тот сначала не узнал свою работу. Потом отошел на несколько шагов назад, прищурился и воскликнул: «Да, этот пейзаж я написал! Сколько лет прошло!» Взял кисть, сделал несколько мазков, и сзади полотна поставил свой новый знак.

— И теперь эта картина изменила свою стоимость?

— Конечно! В десятки раз. Вложение денег в искусство давно считается надежным, прибыльным делом.

— Интересная история, — улыбнулся Виктор.

Старинный паркет слегка скрипел под их ногами. Русская старина: самовары, прялки, иконы, пасхальные яйца и другие предметы молча смотрели на потомков.

— Ну-с, молодые люди, прошу к столу! — раздался голос хозяина.

— Минутку, мы сейчас! — весело отозвалась Симона.

Она подвела Одинцова к ванной.

— Перед едой надо помыть руки, — заботливо проговорила девушка, — и вообще…

— Что вообще? — чуть покраснел Виктор.

— После обеда мы пройдемся по магазинам, тебе надо переодеться…

— Я пахну тюрьмой? — напрямик спросил Одинцов.

Девушка встряхнула копной каштановых волос и, посерьёзнев, ответила:

— Просто тебе надо избавиться от этой одежды. Да, она пропахла тюрьмой. Не обижайся…

— Но у меня совсем нет денег. Я не знаю, как уеду в Москву.

Симона посмотрела мужчине в глаза:

— Домой ты всегда успеешь. Мы разговаривали об этом с Василием Петровичем. Деньги ты отдашь мне позже, когда заработаешь.

Щеки Виктора вспыхнули.

Он ничего не ответил, молча прошел в ванную и умылся.

Пара бокалов прекрасного «Bordeaux» чудодейственным образом меняли сознание Одинцова.

Мир набирал краски.

Что-то тягучее, страшное, липкое, неприятное до омерзения оставалось позади. Три месяца тюрьмы слились в один мутный временной поток. И теперь, сидя в этой симпатичной кухоньке в окружении своих соотечественников, принявших живое участие в его судьбе, Виктор чувствовал, что как будто покинул эти неприятные липкие воды и ныряет в звенящий своей свежестью и чистотой горный ручей.

— Ну, за твои будущие спортивные успехи! — поднял очередной бокал Василий Петрович.

— Спасибо…

Все по-русски чокнулись, Симона пригубила вино и вопросительно взглянула на Виктора.

— Три команды, играющие в первенстве Франции, хотят видеть тебя в своих рядах.

— Какие команды?

Василий Петрович вытер салфеткой губы и проговорил:

— Значит так. Первым позвонил мне президент клуба «ISSY — les — MOULINEAUX». Это — пригород Парижа, один из районов. Команда неплохая, крепкая. Затем о тебе спрашивали из «Caissa», что у нас здесь рядом. Мы познакомились в этом месте, ты помнишь. И, наконец, тобою интересуется эмигрантский клуб, за который еще когда-то играл Александр Алехин. Его президентом является мой друг Жорж Гиршманн.

— И, кстати, мой деловой партнер по работе, — добавила Симона.

— А какие условия предлагают команды?

— У всех примерно одинаковые. Они оплачивают тебе дорогу, проживание, и дают еще деньги за игру, правда, не слишком большие. Но что поделать, огромные гонорары бывают здесь разве что у теннисистов и футболистов.

— А вы что посоветуете мне?

— Я бы выбрал на твоем месте клуб Жоржа. Верно, Симона?

Девушка утвердительно кивнула.

Виктор улыбнулся, и, осмелев, поднял еще бокал:

— Спасибо, я так благодарен вам! Что ж, за клуб Александра Алехина!

Виктор Одинцов не узнавал себя в зеркале. Он похудел за три месяца килограммов на десять, осунулся, и в глазах появилось доселе незнакомое выражение.

Немного усталое, опустошенное.

Симона помогла подобрать ему костюм, рубашки, новую обувь, белье. Они вышли из супермаркета, держа в руках пакеты, где лежали старые вещи мужчины.

— Давай! — девушка потянулась к руке Одинцова.

Одежда, пропитанная молекулами тюремной камеры, полетела в мусорный контейнер.

— Ну вот, и отлично! — засмеялась Симона. — Ты теперь выглядишь совсем по-другому!

— Как по-другому? — спросил Виктор, и в этот момент в его душе что-то дрогнуло.

Он еще не осознавал, что в нем просыпалось давно забытое чувство. Симона понравилась ему с первого взгляда, но это было, скорее всего, похоже на констатацию простого факта: девушка необычайно привлекательна.

Точно такое же ощущение испытывал Одинцов, листая, например, каталог мод, где с глянцевых страниц ему улыбались молодые красотки.

— А вот так! Ты стал похож на настоящего джентльмена…

И Симона, взяв свого рослого спутника под руку, направилась к автомобилю, в котором их поджидал Василий Петрович.

— Ну, как? Оцените! — воскликнула она, когда русский эмигрант оторвался от газеты.

— Замечательно! У тебя, я заметил довольно давно, весьма хороший вкус. Щеки девушки порозовели…

Жорж Гиршманн уважительно тряс руку Виктора Одинцова.

— Я рад, что Вы, маэстро, приняли именно наше предложение! — воскликнул он.

— Я не мог иначе, и все благодаря вашим друзьям, — улыбнулся Одинцов. А в мыслях его все чаще мелькало: «Ну, когда же? Когда? Я должен уже зарабатывать здесь! Как стыдно быть на содержании, даже у друзей…» Жорж, Иоланта, Симона и Василий Петрович сидели за большим круглым столом в саду дома Гиршманнов, что находился в 30 километрах за городом. Они подробно отвечали на вопросы Виктора, касающееся различных нюансов его дальнейшего пребывания во Франции.

Для начала необходимо было получить годовую визу в консульстве, что находилось рядом с метро «Октябрьская» в Москве.

Жорж отпечатал на принтере официальное приглашение клуба, а также вручил Виктору специальную лицензионную карточку, дающую право играть в официальных соревнованиях.

— Теперь осталось только одно! — весело воскликнул Жорж.

— Что именно? — повернулся к нему Одинцов.

— Открыть Вам счет в банке. И, надеюсь, он будет пополняться каждый месяц! — улыбнулся президент клуба. — А жить Вы, Виктор, будете, думаю у нас в доме?

— Удобно ли это?

— Без проблем! Комнат много и Вы не стесните нас!

На следующий день Виктор вертел в руках синюю пластиковую карточку банка «Crédit Lyonnais».

Как будто в волшебном сне, не веря своим глазам.

Жорж положил на счет нового игрока его команды небольшую сумму, которая требовалась для открытия счета.

— Так. Все это замечательно, — вслух проговорил Одинцов, — но как мне заработать на дорогу домой?

Тоска по Наташе, Лизе, родным, друзьям с Таганки с каждым часом становилась все сильнее.

Внезапно в голову пришла идея.

Виктор позвонил Василию Петровичу.

— Можно я заберу всё то, что привез с собой?

— Конечно. Ты увезешь это обратно в Москву?

— Нет, я хочу попробовать продать эти вещи в шахматном клубе местным игрокам.

В багаже Виктора, который он оставил на rue Richer, были изумительной красоты шахматы, ручной работы (давний подарок отца), интересные книги, которые весьма ценились среди знатоков.

Одинцов видел, как нередко во время соревнований некоторые участники продают на отдельно стоящих столах шахматную литературу.

— Хорошо, приезжай, я дома.

Виктора любезно приветствовала хозяйка шахматного клуба «Каисса» мадам Шодэ. Несмотря на огорчение в связи с отказом русского игрока выступать за ее команду, пожилая женщина ни единым жестом не выказала свои эмоции.

Василий Петрович на французском попросил хозяйку клуба разрешить Одинцову выставить на продажу принадлежащие ему книги и комплект шахмат.

— Конечно, без проблем! — улыбнулась мадам. — Как раз через полчаса начнет собираться народ на воскресный блиц-турнир.

Спустя час Виктор уже вовсю сражался в пятиминутках с парижскими игроками. Трехмесячное пребывание в стенах Seine Saint-Déni сказывалось. Одинцов нервничал, допускал ошибки и никак не мог выйти в лидеры. Долгое время на первом месте шел югослав Ловачевич, заядлый «блицер».

У него была «набита рука», то есть практически ежедневно, по несколько часов подряд он просиживал в этом клубе, обыгрывая одного любителя за другим.

Шахматисты подходили к столику с выставленными книгами и комплектом, с интересом листали страницы, но пока ничего не покупали. Одинцов мрачнел.

Он не хотел просить денег ни у Василия Петровича, ни у Жоржа, ни, тем более, — у Симоны.

Русский эмигрант, побыв в клубе пару часов, не спеша побрел домой.

— Заходи после окончания! — пригласил он Виктора к себе.

— Спасибо! — Одинцов благодарно улыбнулся старику.

Когда блицтурнир подходил к концу, Виктор обратил внимание на невысокого смуглого человечка, с интересом вертевшегося около столика с книгами. Тот о чем-то поговорил с мадам Шодэ, и хозяйка указала ему на Одинцова.

— Вы продаете? — на ломаном английском спросил человечек.

— Да.

— Сколько Вы хотите за всё? — человечек обвел глазами пространство стола.

Он был одет в дорогой костюм синеватого цвета, на пальцах рук блестели золотые перстни.

Одинцов задумался.

Потом, в уме посчитав примерную сумму, ответил:

— Две с половиной тысячи франков.

— Non, non! — замахал руками смуглолицый. — Слишком высокий прайс! Виктор пожал плечами и пошел, было к своему столику.

Человечек догнал русского игрока и нежно взял его под локоть.

— Я Вам давать одну тысячу кэш, согласны?

Виктор покачал головой и сел за очередной блиц поединок.

Краем глаза он видел, как смуглолицый чуть ли не обнюхивает каждую резную фигурку из комплекта раритетных шахмат.

— Одинцов — Бурей! — громко провозгласила мадам Шодэ, зачитывая пары последнего тура.

«Да, это он!»

Виктор с удивлением рассматривал бывшего чемпиона Москвы. Тот уже давно мотался по разным странам в поисках лучшей доли. Покинув СССР в начале восьмидесятых, Яша (так его звали все шахматисты) побывал и в Израиле, и в США, и еще Бог знает где.

Но осел, в конце концов, в Париже.

«Как он изменился! Я помню его фото в наших журналах и газетах. Черноволосый мужчина, уверенный взгляд, всегда очень хорошо одетый. А что теперь?»

Виктор перевел взгляд на Яшину одежду.

Потрепанный пиджак. Черные, засаленные брюки. Стоптанная обувь. Весь какой-то дерганный, нервный, с лихорадочно бегающими глазами. «Да… вот так частенько заканчивают шахматные профи… Даже первый чемпион мира Вильгельм Стейниц умер в полной нищете. Есть над чем задуматься».

Игра была острой.

Бурей «подкручивал», пожертвовав одну за другой три пешки. Одинцов хладнокровно защищался. Партия переходила в эндшпиль с перевесом Одинцова. Он, гася инициативу противника, отдал назад две пешки и избежал угроз королю.

Бурей вспотел и с каждым ходом все быстрее ударял по кнопке шахматных часов.

Он проигрывал.

В решающий момент, когда Виктор уже хотел, было заматовать короля соперника, над его ухом раздался знакомый голос:

— Temps!

— Oui! — по-французски воскликнул Бурей, указывая пальцем на циферблат Виктора. Красный флажок белых безжизненно повис острием вниз. И в эту секунду рухнул также флаг черных.

— У Вас раньше, — развел руками Яша, — я выиграл.

Виктор поднял голову. Около его столика, довольно ухмыляясь, стоял Моллимард.

— Опять ты… — глухо проговорил Одинцов.

Француз, памятуя об инциденте трехмесячной давности, отошел прочь.

Он что-то стал рассказывать сгрудившимся около него парижанам, изредка кивая в сторону русского шахматиста.

На Одинцова налетел смугленький человечек.

— О’ кей! — воскликнул он. — Две тысячи франков, но у меня нет кэша!

Он похлопал себя по карманам и вытащил чековую книжку:

— Чек! О’ кей?

Виктор кивнул. Открытый счет в Лионском банке давал ему возможность обналичивать выписанные в чеках суммы.

Человечек заполнил бумажку, оторвал ее от книжки и, улыбаясь, вручил ее Одинцову.

Тот повертел чек в руках.

«Все правильно. Сумма две тысячи франков, печать банка, подпись клиента».

Он сгреб все свои шахматные книги, комплект фигур с красивой доской, уложил в большой матерчатый мешок и вручил покупателю.

Блицтурнир закончился.

Получив из рук мадам Шодэ символический второй приз в размере трехсот франков, Виктор, весьма довольный прошедшим днем, уже собирался покинуть гостеприимный клуб, как его окликнул Яша Бурей.

— Да? — отозвался москвич.

— Ты продал книги и комплект арабу.

— И что? — удивленно спросил Виктор.

— Я бы на твоем месте не стал этого делать.

— Почему?

— Ты, я вижу, недавно во Франции.

— Да.

— Поэтому не знаешь, что с арабами лучше не иметь никаких дел.

— Серьёзно?

— Более чем. Проверено на личном опыте. Но у тебя, быть может — все обойдется. Выглядел этот араб весьма респектабельно…

— А что может быть? Он же выписал именной чек.

— Всё может быть, — улыбнулся бывший чемпион Москвы, и, взяв свой пакетик с термосом, вышел из клуба…

— Я еду на работу в ресторан! — постучала в дверь Иоланта. — Ты остаешься дома?

Виктор, который полчаса ждал, пока жена Жоржа соберется в дорогу, моментально ответил:

— Конечно! Ты поможешь мне получить деньги по чеку?

— Хорошо. У меня будет примерно полчаса для этого.

Через пять минут небольшая малолитражка Иоланты вырулила на автобан Париж — Понтуаз.

Французы отличаются быстрой ездой.

В этом Одинцов убеждался много раз. Однако, в отличие от его соотечественников, ведут себя на дороге по-джентльменски. Такого хамства, как на улицах Москвы, здесь нет и в помине.

Иоланта уверенно вела машину.

Виктор скосил глаза на стрелку спидометра. Сто сорок.

Многочисленные развязки на подъезде к столице резко замедлили скорость. Как будто десятки дорог-ручейков вливались в один котлован, в одно большое море под названием Париж.

В банке «Лионский кредит» миловидная девушка, взяв чек из рук Виктора, набрала какие-то цифры на экране компьютера.

Спустя минуту экран вспыхнул красной полосой.

Француженка, все так же мило улыбаясь, что-то быстро проговорила Иоланте.

Та удивленно расширила глаза.

— Слушай, ты у кого этот чек принял?

— У араба одного. В клубе. Хорошо одет был, пальцы веером от золота… Продал ему мои шахматы и книги.

— Он выставил тебе оппозицию.

— Чего выставил? — не понял Виктор.

Он знал понятие оппозиции в шахматах. Это когда в пешечных окончаниях твой король становится напротив монарха противника, и тому невыгодно делать ход.

Но это — в шахматах.

— Оппозицию. Чек свой как будто признал недействительным. Вот сволочь!

— И что теперь?

— По нашим законам можно дойти до суда. И снять с его счета деньги. Но эта скотина знала, что ты ничего не можешь сделать! Твоя сделка противоречит законам. Ты же не имеешь пока права заниматься бизнесом во Франции.

Виктор Одинцов грустно смотрел в потолок.

Надо же! Первый серьезный турнир и — такая беда!

Первая попытка что-то заработать и — провал!

Его обманули.

Как ребенка.

Что теперь делать?

На душу наваливалась тоска. Ему хотелось побыстрее покинуть эту страну и никогда больше сюда не возвращаться.

«Устроюсь где-нибудь в Москве на работу. Люди ищут и находят. А я пытаюсь поймать удачу за тысячи верст от Родины. Зачем это мне надо?» Но перед глазами почему-то вставало лицо Симоны, и Виктор отгонял малодушные мысли.

В первый же день после тюрьмы он с разрешения Василия Петровича позвонил домой.

Жена на удивление говорила с ним холодно.

Кроме упреков в том, что он уехал и забыл свой дом, бросив семью на произвол судьбы, Виктор ничего не услышал.

Разговор кончился тем, что жена в раздражении бросила трубку на рычаг аппарата.

«Куда ни кинь, всюду клин. Они не гонят меня сразу в Москву, но ведь знают же, что у меня нет денег.

А, быть может, правильно делают, что дают возможность самому проявить себя? Как будто бросают в омут: хочешь научиться плавать — выплывай!»

Помощь пришла с самой неожиданной стороны.

На следующий вечер, после фиаско с банковским чеком, в доме Гиршманнов раздался телефонный звонок.

Жорж, поговорив несколько минут с невидимым собеседником, радостно поманил пальцем Одинцова.

— У тебя хотят взять интервью! — воскликнул президент клуба.

— Кто? — поразился Виктор.

— Редактор шахматного журнала. Он хочет услышать твою версию происшедшего в Торси. Уже одно издание написало об этой истории.

— И что же оно написало?

— А! — махнул рукой Жорж. — Ложь, замешанную на французском национализме.

— В смысле? Меня там облили грязью?

— Вроде того. Но аккуратно, с пакостными намеками.

Одинцов задумался.

— А этот журнал, он что — лучше?

— Он всегда был в оппозиции к тому изданию. И мне нравится читать его.

— Так ты советуешь соглашаться?

— Конечно! Ты скажешь там всю правду. И за это тебе еще заплатят деньги!

Все так и получилось.

Симона, вызвавшаяся быть переводчиком, сияла по возвращении домой:

— Я видела, твое интервью очень понравилось редактору! Все будет отлично!

Засунув полученный гонорар в надежный карман, Одинцов помчался на Елисейские поля.

Там, с левой стороны, если смотреть на Триумфальную арку от Лувра, находилось агентство «Аэрофлота».

— Один билет до Москвы, на завтра! — возбужденно крикнул в окошечко Виктор.

Девушка, сидевшая за компьютером, мило улыбнулась:

— Соскучились?

— Еще как! Есть билеты?

— Конечно. Вам экономический класс?

В аэропорту французский пограничник, задержав свой взгляд на страничках паспорта Одинцова, через двадцать секунд вопросительно уставился на Виктора.

Гостевая виза была просрочена.

Возникла безмолвная пауза. Красноречивый взгляд русского говорил:

«Ну что ты, не мужик, а? Бывает, да, знаю — просрочил время. Неужели разборки из-за такой ерунды начнешь?»

Француз внимательно осмотрел Одинцова с головы до ног.

Вкус Симоны при выборе одежды сработал.

«Приличный месье, такие никогда не нарушают визовый режим… странно… ладно…черт с ним!»

И француз хлопнул штампом по страничке паспорта русского.

Аэробус А 310, не спеша разогнавшись своей огромной массой по бетонке аэропорта Шарль де Голь, взмыл во французское небо.

Виктор закрыл глаза и откинулся в кресле.

Наконец то!

Он сегодня будет в Москве!

Дома. В России. На своей Родине.

Он думал за эти три часа полета обо всем.

Быстрым калейдоскопом мелькала его жизнь.

Прежняя. Серо-будничная. Лишь улыбка дочери раскрашивала ее в более радостные тона.

Этот кошмар Торси и Vert Galant.

Он вспоминал Лёху, Юрка и французских заключенных. Его друг, лежащий среди льда тюремного морга, не давал Одинцову право безмятежно улыбаться, забыв обо всем.

Он вспоминал Женевьеву.

Свой выход из неволи.

Новых друзей. Одинцов чувствовал, что должен вернуться, чтобы не подвести их.

Но он бы вернулся в любом случае. Даже, если бы не должен был играть за новую команду.

Глаза Симоны, провожавшей его в аэропорту, заставили бы его это сделать.

Она не поцеловала Виктора на прощание.

Но выражение глаз девушки было дороже любого поцелуя.

Что-то резко щелкнуло в ушах Одинцова.

Самолет снижался.

Миловидная бортпроводница, благосклонно наливавшая Виктору сверх нормы пиво «Будвайзер», наклонилась к пассажиру:

— Пристегните ремень, пожалуйста. Через десять минут садимся.

В микрофонах самолета послышалось:

— Наш самолет приземлился в аэропорту «Шереметьево-2». Температура за бортом плюс шестнадцать градусов…

Его никто не встретил.

— Станция метро «Таганская», переход на кольцевую линию! — привычный голос в вагоне метро вывел Виктора Одинцова из состояния усталой задумчивости.

Его остановка. Знакомая до мелочей.

Ничего не изменилось за эти три с небольшим месяца. Но Виктору казалось, что здесь он отсутствовал вечность. Или, по крайней мере, три года.

Он миновал подземный переход и поднялся на шумную улицу. Августовский вечер мягко стелил волны прохладного ветерка на разгоряченный дневным зноем асфальт.

Огромная пробка перед въездом на Таганскую площадь дымила сотней выхлопных труб. Вот и большой гастроном, куда Виктор ходил за продуктами.

Ого! Как быстро!

Привычные запахи смешивались с ароматами восточного кафе, выстроенного в отсутствие Одинцова.

В нем суетились смуглолицые кавказцы, обслуживая посетителей. Капитализм уверенно наступал на обломки горбачевской перестройки. Виктор перекинул дорожную сумку на другое плечо и ускорил шаг.

Вот показались контуры его многоэтажки. Сладкое волнение сдавило грудь, участившийся пульс отзывался в висках в такт шагам: «Скорее бы… скорее бы…»

Одинцов был расстроен.

Интуиция подсказывала ему, что отсутствие жены в аэропорту неслучайно.

Перед самым вылетом он позвонил домой. Телефон не ответил.

«Где же они были? Где?»

Уезжая в аэропорт, он попросил Василия Петровича еще раз связаться с Москвой и сообщить о времени прилета в Москву.

В подъезде лифт не работал.

Виктор чертыхнулся, поправил сумку и потопал пешком на десятый этаж

На лестничной площадке, отдышавшись, через минуту нажал на знакомую кнопку звонка.

Сердце Виктора учащенно билось, он не ожидал от себя такого сильного волнения перед встречей с родными. Видимо, тот факт, что они не встретили в Шереметьево, подействовал удручающе.

— Кто? — знакомый голос заставил Одинцова обрадовано улыбнуться:

— Я это, муж твой.

Пауза.

Потом равнодушное:

— Сейчас.

Жена стояла на пороге, заспанная, с растрепанными волосами, хмуро глядя Виктору в глаза.

Как будто он вышел во двор вынести мусор и забыл ключи от квартиры. Буднично. Гадко-холодно.

— Проходи, — она посторонилась и, зевая, закрыла рот маленькой ладошкой.

— А где Наташа?

— У мамы.

Виктор медленно вошел в свою квартиру. У него было ощущение, что в ней как-то всё изменилось, с кухни долетали незнакомые запахи, мебель была переставлена, куда-то исчезла их супружеская кровать.

Вместо нее в углу большой комнаты стоял диван, покрытый зеленоватым гобеленом.

Виктор снял обувь, поставил дорожную сумку в угол прихожей и вопросительно взглянул на жену:

— Ну что, Лиза, не радуешься моему приезду?

Та нервно передернула маленькими плечами:

— А что мне радоваться? Явился, не запылился! Еще бы с годик там в своей Франции посидел!

Лиза была красива в девичестве.

Пышные русые волосы, тонкие, вьющиеся, она заплетала в длинную косу.

Мужчины часто смотрели вслед, когда она цокала по асфальту на высоких каблучках, затянутая в модные джинсы, которые подчеркивали ее осиную талию.

В больших серых глазах летали чертенята, Лиза любила посмеяться, поострить, немного поиздеваться над собеседником.

Пофлиртовать с мужчинами.

Вздернутый носик придавал лицу особый шарм, и лишь немного тонковатые губы чуть портили впечатление.

Шесть лет назад они поженились.

После того, как почти полтора года Одинцов ухаживал в своем НИИ за молоденькой секретаршей шефа.

Он, перспективный сотрудник института, увлекся Лизой настолько, что забросил работу над кандидатской диссертацией.

Но потом, когда они сыграли свадьбу, взялся за дело и успешно защитился.

Родилась Наташа, и Виктор сразу почувствовал перемену в жене.

Она как-то по-женски странно охладела к нему. Одинцов ничего не понимал, его попытки серьёзно поговорить на эту тему заканчивались раздражительными криками супруги.

Она отдалялась.

Положение усугубилось проблемами на работе Одинцова.

НИИ разорилось и фактически перестало работать.

Зарплату задерживали.

Лиза устроилась секретаршей в другое место, в одну из первых в стране крупных, перспективных фирм.

Все чаще стали повторяться ситуации, когда семья жила на деньги, получаемые женой.

Теща презрительно коротко разговаривала с ним по телефону, требуя позвать к трубке дочку или внучку.

Виктор мучительно искал выход.

Он не бросал свое страстное детское увлечение — шахматы, занимаясь по вечерам теорией два — три часа в день. По выходным он ехал на Гоголевский бульвар, в ЦШК, и бился там с блицтурнирах с профессионалами. Когда стало плохо с финансами, частенько наведывался в парк Сокольники, где играл на деньги с завсегдатаями или заезжими фраерами.

Он каждый раз что-то выигрывал, но этих средств не хватало.

Лиза всегда следила за модой и любила хорошо одеваться. Данный прискорбный факт предстал перед Одинцовым во всей своей удручающей тяжести после того, как они сыграли шикарную свадьбу.

И Виктор решил сыграть ва-банк, уйдя из убогого НИИ на вольные «хлеба» шахматных профессионалов.

— …Но ты же знаешь, что я там не загорал в Ницце! — возразил Одинцов.

— Знаю! А что мне толку от этого знания! Денег от него не прибавилось! — тембр голоса супруги знакомо повышался:

— Какой толк получился от твоей поездки! В тюряге французской отдохнул, а я тут ребенка должна одна тянуть! Ишь ты, разоделся как дэнди! Одинцов попытался объяснить:

— Ну так получилось, понимаешь! Не сдержался я, когда меня кинули организаторы в Торси.

Лиза резко подняла брови:

— Так получилось?? Не сдержался?? Да просто боишься признаться себе в том, что ты — неудачник!

Виктор вздохнул, прошел на кухню и открыл холодильник.

Он затылком чувствовал холодно-брезгливый взгляд жены.

Достав лежащий на полочке пакет молока, он поставил его на кухонный стол и потянулся за стаканом.

Взгляд Виктора упал на незнакомую стеклянную конструкцию.

— Ты что, стала курить? — удивленно спросил «неудачник», повернувшись к Лизе.

Та, быстро подойдя к буфету, выхватила из рук мужа пепельницу.

— Закуришь с такой жизни! — нервно проговорила женщина, и с громким стуком водрузила стекляшку на подоконник.

Они молчали.

Виктор пил молоко, рассеянно поглядывая в окно. Комок подкатил к горлу, и в груди стало чуть больно от накатывающейся обиды.

Смутное подозрение толчком ворохнулось в его сознании, но он поспешил отбросить это невероятное предположение. Мысли Одинцова снова и снова улетали во французское «вчера»…

Он как будто прибыл сюда из другого мира, незнакомого, красиво-пуга-ющего, строгого и заманчивого.

В этот будничный, пыльный, обыденный и скучный.

Но там, в Париже, он на своей «шкуре» убедился в том, что слова о ностальгии по Родине — не пустой звук

Иногда до отчаяния, нестерпимо больно, эта ностальгия стегала его душу.

И вот он — здесь.

Виктор открыл дорожную сумку, вытащил свои вещи и упакованные в разные коробки подарки для родных. Лиза искоса наблюдала за ним.

— Это тебе! — Одинцов протянул жене набор французской косметики.

— Мерси боку! — раздраженно бросила супруга, и, не заглядывая внутрь упаковки, бросила ее на диван.

— А это я Наташеньке привез — спокойно проговорил Виктор, разворачивая большой пакет с игрушками и одеждой для дочки.

— Ну ну.

— Это твоим родителям, — продолжал Одинцов, вытаскивая два флакона туалетной воды.

— А свою мамочку не забыл? — ехидно спросила Лиза.

— Нет, конечно, — невозмутимо продолжал Виктор, вынимая из сумки запечатанный сверток.

«Интересно, пройдется сейчас, как обычно, в адрес своей свекрови, или смолчит?» — подумал он.

Лиза смолчала.

— Алло! — громко проговорил в трубку Одинцов. — Элеонора Владимировна, здравствуйте!

Голос тещи, нараспев произнесший было жеманное:»Я слушаю-ю…», встревожено смолк.

— Алло, — повторил Одинцов, — это я, Виктор!

В трубке помолчали, потом, наконец, послышалось:

— С прибытием, зятек…

Сарказм, смешанный с презрением.

— Спасибо. Позовите, пожалуйста, Наташу к телефону.

— Наташенька легла поспать, она недавно покушала.

— Я заеду за ней через пару часов.

— Не стоит, наверное.

— Она моя дочь, и мне решать, стоит или нет, понятно!? — телефонная мембрана тещиной трубки физически ощутила стальные нотки голоса Одинцова.

Тепло наполненной ванны успокаивало нервы.

Виктор закрыл глаза, и перед ним опять стремительно понеслись картинки последних месяцев. Они падали на сознание брызгами разноцветной мозаики, причудливо переплетаясь между собою черно-белыми кадрами тюремных мгновений, карими вспышками глаз Симоны, мягкими тенями профиля Женевьевы, радостно-ожидающими всполохами надежд-силуэтов лиц Жоржа, Василия Петровича, других новых знакомых… «Что же здесь случилось? Неужели Лиза изменяла мне?» — опять эта мысль вонзилась в мозг, когда Одинцов смывал с себя белую мыльную пену.

Двоякое чувство владело им в эти минуты. С одной стороны, такая мысль казалась невыносимой, бредовой, неприятно-тяжелой. С другой, — одновременно облегчающей, если смотреть правде в глаза.

Он чувствовал, что его сердцем неумолимо-медленно, но верно завладевает другая женщина. И подтверждение догадки было бы тем дамокловым мечом, который разрубил бы клубок мучающих Одинцова сомнений. И только мысль о любимой дочери заставляла его сердце болезненно сжиматься: разрыв между родителями неизбежно нанесет девочке моральную травму.

Теща с тестем жили в километре от Лизы и Виктора. Он, взбодрившись принятой ванной, решил пешком прогуляться до их дома на Пролетарке. Москва стремительно менялась.

Как грибы после дождя росли новые торговые палатки и павильоны. В бывшей стране всеобщего дефицита зловеще наступал товарный переизбыток, которым так пугали учебники по экономическому социализму. Народ, как ни странно, не выражал возмущения по этому поводу. Разленился, видимо.

Теперь, чтобы купить необходимую вещь, не нужно было с утра мчаться в ГУМ или ЦУМ, интересуясь, что там «выкинули»? И стоять часами в очереди с наслюнявленным химическим карандашом номере на ладони. «Колбасные эшелоны» с провинции канули в прошлое.

Вместо них шли другие, не менее неприятные, как потом оказалось, — составы с южных территорий бывшего СССР.

Москву и другие крупные города заполоняли выходцы с Кавказа.

Тонкий ручеек миграции в брежневские — горбачевские времена превратился в мутный горный поток, захлестнувший Россию.

Гости с солнечных республик чувствовали себя хозяевами на новых местах. Куда ни брось взгляд: вот они, в обычных спортивных костюмах или черных брюках с ботинками в любую жару, невысокие, сидят в характерной позе на корточках; гыр-гыр-гыр — быстрый говор незнакомых восточных слов режет слух, вызывая смутное раздражение.

Виктор шел по левой стороне Воронцовской улицы, которая быстро обрастала офисами различных фирм.

Мимо него, озабоченно обсуждая перспективы своего роста, прошла стайка молодых девушек с одинаковыми пакетами «Орифлейм». Внезапно одна из них остановилась и бойко воскликнула, обращаясь к

Одинцову:

— Мужчина! Хорошую туалетную воду не желаете? Или косметику для жены? Натуральную, из Швеции!

Виктор притормозил и улыбнулся:

— Спасибо, я только сегодня привез ей натуральную из Франции.

— Ого! Счастливая жена у Вас! Эх! И где же я раньше была? — в голубых глазах девушки мелькали веселые чертики.

— Где хорошо, там нас нет, Ленка! — засмеялась вторая. — Все толковые мужики давно разобраны, осталось только то, что в проруби плавает, да вот эти…

И она кивнула в сторону красных «Жигулей», которые медленно ехали вслед группе девчонок рядом с тротуаром.

Из окна высунулись черная шевелюра и горбатый нос размером с автомобильное зеркало.

— Дэвушки, а дэвушки! Садис, подвезем куда надо! — голова вылезла из окна на полметра.

— Спасибо, мы уж как-нибудь сами! — со злостью в голосе проговорила Ленка.

— А может, подъедем? — негромко спросила третья, низенькая полноватая девушка. — До метро еще далеко топать с нашим сумками.

— Ага, сейчас! Ты что, дура? — Ленка покраснела от возмущения. — На прошлой неделе две мои подруги вот так же сели доехать до метро.

— И что? — полюбопытствовала толстушка.

— И ничего хорошего! Вывезли за город и… — Ленка сделала паузу, быстро взглянув на Одинцова, — хорошо, что не убили, еле домой добрались к ночи.

Кавказцы услышали разговор девушек.

Из окна машины раздались грязные выкрики:

— Так вас и надо е***, а потом убивать, сучки драные!

Девчонки, опустив головы, быстро пошли в сторону метро «Таганская». Красная машина продолжала ехать вдоль тротуара, изрыгая отборные ругательства. Сидевший за рулем кавказец не отставал от своего земляка на пассажирском сидении.

И отвлекся немного.

Виктор повернулся, чтобы продолжить свой маршрут до Пролетарки, как через секунду услышал рядом с собой визг тормозов и глухой удар. Инстинктивно отпрянув в сторону, он обернулся.

Увиденная им картина заслуживала пристального внимания телевизионщиков из «Хроники происшествий».

Огромный джип цвета мокрый асфальт буквально смял левый борт и багажник машины гостей с Кавказа.

Жигули напоминали теперь металлическую гармонь, которой нет уже смысла распрямляться для дальнейших путешествий.

Дети гор, увлекшись своими советами и замечаниями в адрес девушек, вывернули влево, объезжая припаркованный автобус и не заметили мчащийся по улице внедорожник Но это было еще полбеды.

Из дверей джипа, не спеша, вылезли три темно-малиновых костюма.

Их вид не сулил гостям столицы ничего хорошего.

И точно — спустя двадцать секунд возмущенно-гортанные крики кавказцев сменились на новые звуки.

Похожие Одинцов слышал в детстве, когда был у бабушки в деревне. Их сосед, тракторист-великан дядя Боря резал таким же большим ножом упитанного хряка по имени Васька.

Виктор позвонил в третий раз, и за массивной металлической дверью наконец-то зашевелились.

Круглое окошечко дверного глазка потемнело: хозяева изучали обстановку на лестничной площадке.

— Это я, Виктор! Открывайте, Элеонора Владимировна! — громко произнес Одинцов.

Он не любил тещу, которая при всяком удобном случае прозрачными намеками пыталась уколоть мужа своей дочери.

Она насаждала тот же матриархат в семье Одинцова, что царил у неё дома. Супруг Элеоноры, невысокий лысоватый бухгалтер был типичным подкаблучником, давно смирившись с этой ролью.

Лизина мама работала администратором одного из столичных театров и считала себя вхожей в богемный круг известных актеров.

За дверью щелкнул замок, и она приоткрылась. В образовавшейся щелке, перетянутой стальной цепочкой, доминировали ярко накрашенные губы.

Словно не узнавая зятя, женщина еще секунд десять смотрела перед собой; наконец она медленно открыла дверь и, повернувшись, пошла внутрь квартиры.

Виктор вошел, снял обувь и посмотрел на себя в большое зеркало в прихожей.

«Так. Только спокойнее. Без эмоций… Девочка моя!»

— Паааа-па-ааа!! — громкий крик Наташи, наверное, слышал весь дом. Девчонка, стремглав пронесшись по коридору, повисла на шее отца.

Родное тельце, знакомый запах волос.

У Одинцова забилось сердце. Дочка прижалась лицом к его груди, и, казалось, слушала эти удары.

Наконец, Виктор осторожно опустил девочку на пол и, присев, заглянул ей в глаза:

— Ну, как ты тут без меня?

— Почему тебя так долго не было? — обиженно надув пухлые губки, вопросом на вопрос ответила дочка.

— Так получилось, Наташенька, я хотел раньше приехать, да не смог.

— Ты сидел в тюрьме? — без обиняков спросил ребенок.

Одинцов бросил быстрый взгляд над головой девочки.

Элеонора Владимировна, поджав накрашенные губы, наблюдала за внучкой и зятем. Из-за ее спины выглядывал тесть.

— Здравствуйте, Семен Павлович!

— Здравствуйте, Виктор — тихо произнес родственник, — с возвращением…

— Спасибо — Одинцов выпрямился, протянул руку к небольшому пакету.

— Вот, для вас подарки из Парижа.

Виктор чувствовал себя неловко. Вопрос Наташи как бы вернул его к реальной действительности, заставил посмотреть на себя глазами своих родственников.

Да, он уехал за границу заработать деньги, а вместо этого сел в тюрьму, заставив всех переживать за него.

— Благодарствуем! — в каждой букве брошенного тещей слова было столько яда, что, вероятно, хватило бы для изготовления целой партии целебных лекарств.

— А мне подарок? — глаза девочки расширились от удивления и обиды.

— Твои подарки я оставил дома. Сейчас мы пойдем туда, и ты их получишь.

— Ура! — Наташа запрыгала на одной ноге. — А что ты мне купил?

— Много чего. Там увидишь…

— Ну что, папа, ну что? — затеребила рукав дочка. — Скажи, пожалуйста! Извечное любопытное женское нетерпение. Оно начинается с момента, когда прекрасный пол начинает членораздельно разговаривать и заканчивается лишь с прекращением этой функции организма.

— Игрушки, одежда, придем, и все получишь!

— Ура! Как здорово! — Наташа заглянула отцу в глаза и снова посерьезнела:

— А ты похудел, папочка. В тюрьме плохо кормили тебя?

— Кто тебе сказал, что я был в тюрьме?

— Бабушка. И мама тоже говорила. А мы большой диван купили, знаешь?

— Да, видел.

— А что, теперь мы будем жить все вместе?

— Как все вместе? — не понял Виктор.

— Ну, вместе с дядей Гогой. Это он притащил нам красивый диван и стал жить в нашей квартире.

Виктор почувствовал, как кровь отхлынула от его лица.

— Папочка, ты чего? — пятилетняя дочь снова дернула за рукав. — Ты обиделся, да?

Элеонора Владимировна смотрела куда-то вбок. Подкаблучник бочком засеменил в другую комнату.

— Наташа, попроси бабушку собрать твои вещи, — Одинцов не узнавал своего голоса.

— Да! Бабуля! Где мои платья и ботинки? Мы уходим с папочкой! — девочка забегала по комнатам, выискивая свою одежду.

Дома все обошлось без эксцессов.

Виктор по дороге от Пролетарской до Таганки решил: никаких разборок сегодня. Пусть дочь порадуется в полной мере его возвращению и подаркам.

Наташа радостно вскрикивала, когда отец вынимал одну вещь за другой из своей сумки.

Она мерила обновки, вертелась перед зеркалом, — впервые в жизни в ней проснулась маленькая женщина.

Лиза холодно наблюдала за происходящим.

Виктор несколько раз встречался с нею взглядом. В глазах жены он не видел ничего, кроме равнодушного любопытства: «Узнал уже или еще нет?»

Спать легли порознь.

Одинцов явственно ощущал новое чувство, возникшее к жене за последние несколько часов. Он как-то по особенному ярко представил соседа Гогу, лежащего на его супруге с вожделенным выражением на смугловато-сладком лице.

Виктору казалось, нет, даже не казалось, а он был уверен в этом: новые запахи на кухне и в квартире шли от соседа, с которым он не раз сидел за одним столом, отмечая какой-нибудь праздник Именно его приторный аромат: смесь дешевой туалетной воды с запахом сигаретного дыма он почувствовал, когда переступил порог своего жилья после четырехмесячного отсутствия.

Лиза едва заметно хмыкнула, когда Виктор забрал свою подушку с дивана и бросил ее на узкую кровать в соседней комнате.

«Знает»…

Он лежал, заложив руки за голову, и смотрел в потолок Сон не шел. Было слышно, как беспокойно ворочалась жена на новом диване, по модному разложенному «вперед».

Наташа уснула в детской, едва ее голова коснулась подушки. Слишком много впечатлений за этот длинный день.

Семья Одинцова рушилась.

Он не знал, что холодность Лизы по отношению к нему давно имела своё простое объяснение. Она, задерживаясь на работе дольше обычного, уединялась в комнате отдыха со своим новым шефом.

Женщины не любят неудачников.

А такие, как Лиза, терпеть их не могут.

Даже, если мужчина красив внешне, высок, строен, и нравится другим дамам.

Век декабристских жен давно канул в небытие. Новые времена, новые ценности.

Изуродованная десятилетиями строительства коммунизма психология женщин.

«Чтобы было все, как у людей…»

Любым путем, даже переступая через моральные и нравственные нормы. «Не нае…ешь — не проживешь…, хочешь жить — умей вертеться…»

«Вертеться» Одинцов не научился.

Вертлявый Гога, приземистый брюнет с бегающими глазками и слащавой улыбкой, обошел его на этом нелегком вираже жизни.

Виктор встретит его на следующий день на лестнице, поднимающегося вверх с пустым мусорным ведром.

Никаких свидетелей, все по-мужски.

Ведро вместе с Гогой с грохотом покатится с четвертого этажа на третий.

— За что? За что? — по-заячьи закричит сосед, когда Одинцов молча ударит по ненавистной харе.

Участковый, вызванный испуганными жильцами, доставит Виктора в районное отделение милиции.

Оперативный дежурный, улыбчивый капитан лет тридцати, задав с десяток вопросов, засмеется и бросит недописанный протокол в корзину:

— Неужели сидел во французской тюрьме? Вот дает! Первый раз вижу драчливого шахматиста! Ну а насчет того, что рогами боднул соседа — уважаю! Молодец, так и надо! За это я на твоем месте еще хуже бы измордовал!

Вернувшись домой, Одинцов впервые за шесть лет супружеской жизни увидел в глазах жены откровенный страх.

— Хочешь разводиться со мной? — спросила она вечером на кухне, когда Одинцов молча доедал приготовленный ею плов.

— А мы уже фактически развелись, — холодно сказал он, — ты не смогла подождать всего четыре месяца.

— На свою мать намекаешь? — со злостью в голосе проговорила Лиза. Мать Одинцова по полгода и больше ожидала возвращения с рейса мужа, штурмана дальнего плавания.

Ждала честно, не обращая внимания на заигрывания мужчин.

Она была красивой женщиной. И Виктор получился точной её копией. «Если сын похож на мать — счастливым будет» — народная примета не сбывалась пока у Одинцова.

— А ты знаешь, мне ничуть не жаль, что так получилось, — внезапно для себя спокойно проговорил Виктор.

Лизины брови дрогнули.

— Даже так?

— Именно. Я как будто чувствовал там, за границей, в этой тюрьме, что ты забываешь меня с кем-то. Но не думал, что этот слащавый пентюх окажется им.

— Может, ты там себе француженку приглядел, а? — с вызовом бросила жена. — За четыре месяца-то можно столько успеть!

Одинцов молча поднялся из-за стола и пошел в комнату.

Завтра его ждало новое испытание.

Он должен был сдать документы на визу в посольство Франции…

Очередь двигалась мучительно медленно.

Двое полицейских, одетые в голубые рубашки, стояли перед круглой «вертушкой», которая была вмонтирована в высокую металлическую ограду, и внимательно проверяли документы российских граждан. Почему-то большинство в очереди составляли женщины.

Рядом расположились столики страховых компаний, без их полисов бумаги в посольстве не принимались.

Система по отбору денег у граждан, желающих посетить Западную Европу, была налажена безукоризненно.

Места в этой длинной цепочке россиян продавались: ловкие личности заходили в конец очереди и негромко предлагали за определенную плату оказаться в самом начале.

У вертушки каждые пятнадцать — двадцать минут вспыхивали конфликты.

Люди завистливо косились на обладателей машин с красными номерами, которых впускала внутрь бесшумно открывающаяся металлическая решетка.

Французы, работники посольства.

— Отонде! Отонде! (Подождите!) — восклицал полицейский под напором страждущих заполучить заветную визу.

«Боже мой! Неужели сегодня не попаду внутрь?» — Одинцов взглянул на часы и поморщился.

— Вы здесь не стояли!! — раздался истошный женский вопль. — Отойдите! Виктор вытянул шею и увидел, как двое высоких парней, нагло работая локтями, втискиваются в плотно стоящую массу людей перед самой вертушкой.

Очередь колыхнулась назад.

— Ааааааааа!! — продолжала кричать женщина. — Не пропущу!! Больно!! На глазах у всей толпы завязалась короткая потасовка. Французы в голубых рубашках молча оттеснили людей назад и захлопнули металлическую дверь перед вертушкой.

— Фини! — один из них сложил руки крест-накрест, выразительно посмотрев на несчастных людей.

Очередь заволновалась.

— Как так?? Еще полтора часа должны запускать!

Полицейские, пожав плечами, с улыбкой удалились в темно-красное здание посольства.

— Ну вот, добились!! Из за вас теперь никто не попадет сегодня! Наглецы! — раздалось сразу несколько выкриков из толпы.

Молодчики, криво улыбаясь, полезли назад, протискиваясь сквозь разгоряченную массу тел.

Их пару раз ткнули в спину, но они не посмели ответить ударами, почувствовав настроение толпы.

Она готова была разорвать их на части.

Одинцов тоскливо смотрел на архитектурные выкрутасы строителей здания посольства: крыша его причудливо изгибалась, и в некоторых местах была сделана из плотного стекла.

Спустя сорок минут охранники вышли из здания и снова открыли узкие металлические ворота перед вертушкой.

И сразу за заветную ограду попало человек двадцать, очередь заметно продвинулась вперед.

Виктор теперь находился между черными стальными прутьям с острыми наконечниками и метровым металлическим заборчиком, поставленным слева как препятствие для наглых граждан.

Счастливчики, сдавшие документы на визу, пробирались через отдельный выход рядом с решеткой для машин.

Спустя полчаса полицейские вновь открыли путь к вертушке.

Виктор заволновался.

Перед ним стояли одиннадцать человек «Неужели не пройду?»

— Десять! — скомандовал старший из полицаев, и спустя полминуты перед носом Одинцова хлопнула заветная дверца.

— Всё сегодня! — на ломаном русском произнес француз и повернулся к очереди спиной.

— Ну, надо же! — чуть не плача воскликнула миловидная девушка перед Виктором. — Второй раз подряд перед самым носом закрывают! Хоть в шесть утра очередь занимай!

Стоявшие позади вышли к вертушке, образовав плотную толпу из сорока человек

— Давайте список на завтра составим! — предложила низенькая полная дама в экзотической шляпке красного цвета.

— А что толку? — хмуро отозвался стоявший за Виктором высокий мужчина интеллигентного вида. — Рано утром придут и встанут все заново.

— Надо от нас людей дежурить поставить! — не сдавалась Красная Шапочка.

— Ну да, ночью кто будет стоять? — недоверчиво протянули сзади. — Лучше договориться, что кто-то приедет сюда со списком в пять утра и уже никого не впустит вперед! А остальные к семи — восьми подтянутся… Москвичи с машиной?! Есть желающие? Вы тогда первые в десять утра пройдете!

— Есть! — из плотного кольца людей поднялись вверх две руки.

На том и порешили.

Дама-активистка достала большой лист бумаги, и через десять минут список был составлен.

— Ну, не подведите нас! Утром — как штык здесь! — воскликнула она, передавая лист двум отчаянным бедолагам.

— Не подведем! — заверили те, и очередь медленно разошлась.

— Ты понимаешь, что наделал своей поездкой!? — друг Одинцова Костя, опрокинув очередную рюмку водки, вопросительно уставился на Виктора.

«Так. Барьер, за которым развязывается язык, преодолен. Интересно, что он мне дальше скажет?»

Бывший одноклассник, наколов на вилку маринованный огурчик, смачно захрустел, закусывая.

Прожевав, развил тему дальше:

— Ты оставил женщину, симпатичную, между прочим (указательный палец вверх, назидание — напоминание), а сам? Ни ответа, ни привета! Ку ку! Поминай, как звали!

— Я не мог сразу сообщить о случившемся, — глухо произнес Виктор.

— Не смог он! Да! Какой-то дед позвонил и рассказал, что тебя замели в тюрягу! Представляешь, каково нам было узнать? Собирался вернуться, как говорят, со щитом, а получилось — на щите! Завязывай, брат, ты с этими шахматишками! Наливай! Что не пьешь совсем?

Виктор снова наполнил его рюмку, плеснул немного себе.

— Ну, а Гога давно, я заметил, клинья к ней подбивал. Только ты за порог

— он уже шасть обхаживать Лизку! Деньга то появилась у него, сигаретный ларек держит рядом с метро, сам понимаешь…

Костя затянулся сигаретой и продолжил:

— Бабы, они как? Есть у мужика мани — сразу к нему! Нет — поворачиваются задом! Так что мотай на ус! Что ты там заработаешь в этой Франции? Гроши! Ты же не Каспаров или Карпов? Только они гребут миллионы лопатой! А остальные?

— Остальные тоже неплохо выигрывают, ты просто не знаешь. Первая сотня, во всяком случае, — возразил Одинцов.

— Да брось ты, Витюха, дохлое это дело! Давай вот лучше вместе какой-нибудь бизнес завернем! Объединим, так сказать, твои и мои скромные капиталы! Ну, за успех нашего безнадежного дела!

И Костя лихо, лишь раз глотнув, влил сорокаградусную в свой желудок

— Хор-р-оша! — крякнул он. — Люблю анисовую! — хозяин обшарпанной квартирки, расположенной рядом с таганской церковью, был в отличном настроении. Он, узнав, что Одинцов вернулся, тут же позвонил школьному другу и потребовал предстать пред его светлыми очами.

— А насчет Лизки я тебе советую сделать ей полную амнистию! Ну, загуляла дура, с кем не бывает! У вас же девчонка растет. Я ют, тоже бывалоча, погуливал от своей. Та узнает, поорёт, побесится и потом простит. Жизнь, брат, сам понимаешь! Ты куда??

— Спасибо, Костян, за угощение, но мне пора, — Виктор двинулся в сторону прихожей.

— Обиделся, что-ли? Да ладно тебе, на обиженных воду возят! Мы еще даже первый пузырь с тобой не раздавили, а ты уже… — он осекся под тяжелым взглядом Одинцова.

— Прощай!

— Ну, бывай, шахматист…

Когда за Виктором захлопнулась дверь, он услышал, как бывший друг пьяно пробормотал:

— Ишь, гордый какой! Ничего, жизнь еще тебя пообломает!

В восемь тридцать утра Одинцов шагал по узкой улочке между МВД России и Центробанком, уже издалека он увидел привычную толпу у ворот посольства Франции.

Красная Шапочка командовала народом, громко зачитывая заветный список.

— Одинцов! — Виктор не дошел да вертушки двадцать метров, но вовремя откликнулся:

— Здесь!

— Опаздываете, молодой человек! — жеманно протянула дама, и поставила галочку напротив очередной фамилии.

У трех овальных окон внутри посольства, куда под стекло люди совали документы, образовались свои небольшие очереди.

Многие заметно нервничали.

— Как Вы думаете, дадут или откажут опять? — взволнованным шепотом проговорила та девушка, которая накануне стояла впереди Виктора.

— А почему они должны отказать? — недоуменно спросил Одинцов.

— Понимаете, еду одна, и французы думают, что такие, как я, хотят там просто выйти замуж и остаться! Уже не только мне отказали по этой причине.

— Какой маразм, — улыбнулся Виктор, — наоборот, они должны бы радоваться, что такие красивые женщины из России выходят там замуж!

— Ну, скажете прямо… — девушка зарделась, ей было приятно услышать такой комплимент от высокого, симпатичного блондина.

Служащие посольства заняли свои места. Виктор через голову девушки увидел, как на стул рядом с компьютером уселась француженка лет сорока с холодным, непроницаемым лицом. Уголки ее губ презрительно опустились, когда она просмотрела бумаги соседки Одинцова по очереди.

— Скорее всего, Вам откажут! — заглянула служащая в окошечко. — Будете сдавать?

— Ну почему, почему? — заволновалась девушка. — Я к своей подруге же еду!

— Да, едете к подруге, которая вот так гостевую визу получила на месяц и осталась там, — скользнув изнутри невидящим взглядом по людям, мадам небрежно бросила документы на отдельный столик.

«Мда… а если они здесь уже знают о происшествии в Торси? — с тревогой подумал Виктор. — Так и завернуть могут, не разговаривая особо…» Настала его очередь просунуть бумаги в щель под стеклом.

Служащая взяла их и стала читать.

Виктор следил за мимикой ее лица.

— Вы шахматист? Я вижу, здесь просят на год дать Вам визу — мадам строго взглянула через окошко.

— Да, именно так.

— Тогда, тогда… — француженка пошевелила губами, напряженно думая, как бы отшить этого русского.

Придумала.

— Тогда Вы должны эту бумагу заверить в мэрии по месту жительства вашего президента клуба! — безапелляционно заявила мадам и жестом, не терпящим возражений, сунула бумаги Одинцова обратно.

— Как же так? — растерянно проговорил Виктор. — Мне сказали, что…

— Следующий! — выкрикнула стерва, смотря сквозь Одинцова.

«Ну, ничего себе! Что же теперь делать? — с этими мыслями он отошел от окна. — Звонить Жоржу, чтобы тот делал новое приглашение, заверял его, а потом высылал? Так же минимум месяц пройдет! А мне уже играть через две недели! Что делать… что?»

Внезапно его взгляд упал на другое окошко. Около него стоял всего один человек, тот самый интеллигент в хорошо скроенном костюме. Он о чем-то вежливо разговаривал с молодым французом в очках.

Лицо работника посольства показалось Одинцову приятным.

«Была — не была! Не уходить же вот так, несолоно нахлебавшись…»

И Виктор, опасливо покосившись на окошко с неприветливой мадам, зашел с другой стороны, чтобы та не увидела его снова.

— Месье? — улыбнулся молодой француз.

— Бонжур! — ответил Виктор и двинул во второй раз свои бумаги. Молодой человек углубился в чтение.

— О! Я тоже люблю шахматы! — улыбнулся он и с интересом взглянул на Одинцова. — Вы профессиональный игрок?

— Да, но только начинаю карьеру.

«Тише ты… тише, а то «грымза» услышит…»

— Отлично! Желаю успеха! — и очкарик что-то написал на анкете Одинцова.

Эта подпись была пропуском в мир западных профессиональных шахмат.

Если бы француз знал, какого «джина» он выпускает из бутылки… Впрочем, в этот момент и сам Одинцов даже приблизительно не представлял будущие масштабы своего «крестового похода» за спортивной славой.

В жизни очень многое решает случай.

Хотя многие утверждают, что случайностей — не бывает.

 

ЧАСТЬ 4. ИГРА БЕЗ ПРАВИЛ

Французский аэробус заложил крутой вираж влево, и Виктор увидел, как под его большим крылом поплыли новостройки Химок и Митино. Москва медленно отдалялась огромной белесой пластиной, состоящей из нагромождения бесчисленного количества домов. Где-то там, посередине этого образования оставался его дом, пятилетняя Наташа, которая, проплакав весь вечер накануне отъезда Одинцова, перед сном все же отпустила папочку в далекую, загадочную страну под названием Франция.

В нагрудном кармане Виктора лежал заграничный паспорт с визой-мечтой российского гражданина.

Многократная, на год.

Теперь он мог хоть каждый день летать туда — обратно, и ни одна пограничная собака не смела бы воспротивиться этому.

Одинцов вспомнил период, когда разрешение на выезд давал пресловутый ОВИР. И как в Шереметьево-2 мальчишка-пограничник нагло вымогал взятку, ссылаясь на якобы нечеткий штамп этой организации.

Виктор сначала пытался возмущаться, но потом понял, что вот вот самолет улетит без него, и потеря действия билета с фиксированной датой тарифа Апекс обойдется куда дороже. Сунув вымогателю в зеленых погонах пятьдесят долларов, Одинцов стремглав помчался по холлу аэропорта к заветному коридору — входу в самолет.

Там, плюхнувшись в кресло, внезапно ощутил сильнейшую боль в коленном суставе.

Нервы.

Они ничего не решили с Лизой. На ее попытки поставить все точки над i, Одинцов хмуро отвечал:

— Мне не до этого сейчас. Через месяца полтора — два я должен вернуться, тогда будет время разобраться во всем.

— Но ты, как я понимаю, хочешь развестись со мной? — не отставала жена.

— Я хочу пока одно. Чтобы этот додик больше не ступал на порог нашей квартиры. Тем более, в присутствии Наташи. Ты поняла?

Лиза промолчала.

Если бы Одинцов умел читать мысли жены, то в ту же секунду запустил чем-нибудь в ее голову.

Она обдумывала вариант сделки со знакомой чиновницей, который иногда возможен при длительном отсутствии одного из супругов.

Показания соседей, что муж сидит за рубежом в тюрьме, ей были обеспечены.

Развод без суда, выписка пропавшего человека из квартиры.

За взятки, естественно.

— Ну, как там Москва? — весело спросила Иоланта, разгоняясь до ста сорока по трассе, ведущей из аэропорта имени Шарля де Голля в местечко под названием НегЫау, что в переводе означает «воробушек».

Именно там жила семья Жоржа, за клуб которого должен был выступать Виктор.

— Стоит Москва, куда она денется, — улыбался гость.

— Как семья, дочка?

По лицу Одинцова пробежала тень. Иоланта заметила это.

— В порядке, — бесстрастно произнес он. Потом подумал и задал мучавший его вопрос:

— А где Симона? Встретить не хотела меня?

— Симона? Её сейчас нет в Париже. Она позвонила три дня назад и сказала, что уезжает по работе в Лондон. Просила передать тебе привет — улыбнулась полька.

— А когда вернется, не сказала?

— Недели через две. Ты, если будет скучно, приезжай вечерком в наш русский ресторан.

— А что там? — вопросительно взглянул на женщину Виктор.

— У нас не загрустишь! — засмеялась Иоланта. — Там себе быстро подругу подыщешь, если есть желание…

Одинцов немного насупился.

Потом смягчил выражение лица: «Черт! Что же я? Она ничего не знает о моем отношении к Симоне. Думает, наверное, что пора бы мне и развлечься в Париже. Да, однако, ты, дорогой товарищ Одинцов, давно не обладал женщиной, давненько…»

…Виктор, сделав очередной ход, подошел к большому окну красивого помещения, в котором проходил первый матч его команды в новом сезоне. «Боже ты мой! Я играю в первенстве Франции, на первой доске. И вот она — Эйфелева башня так хорошо видна отсюда, совсем рядом… Не сон ли это?»

Его соперник из команды «Clichy», хорватский мастер Миланович, надолго задумался.

Одинцов «попридавливал», как выражаются шахматисты.

За длинным рядом сдвинутых столов сосредоточено сидели семь пар игроков. По шесть мужчин и одной женщине с каждой стороны. В команде Одинцова играли четыре француза, пятым был давно осевший в этой стране добродушный немец по имени Клаус. На женской доске восседала некрасивая, полноватая француженка, которую звали Матильда. Жорж нервно курил, выходя в коридор, и там негромко обсуждал положение на досках с сухоньким, приятным старичком по имени Евгений Евгеньевич. Тот был известной личностью в среде русских эмигрантов. Молодой ученый химик, он не успел в 41-м покинуть осажденный Киев и оказался в оккупированной зоне. Когда немцы отступали, они принудили ученого уйти вместе с ними.

Так он оказался «предателем», «отщепенцем», и, дабы оправдать эти наклеенные на него советской пропагандой ярлыки, успешно работал в небезызвестном журнале «Посев».

Матч подходил к концу.

Счет был равный 3:3. Игроки команд сгрудились вокруг столика Одинцова.

Ладейное окончание, явный перевес русского шахматиста.

Виктор встревожено посмотрел на поднимающийся флажок циферблата.

«Семь ходов до контроля… семь ходов, только бы не ошибиться… еще чуть-чуть и победа… вот она… близко…»

…Раз! Раз!

Хорват отвечал, не задумываясь. Его единственный шанс был в том, чтобы не дать этому настырному русскому времени на размышления.

…Раз! Раз!..Раз! Раз…

Щелчки кнопок часов сухими звуками вылетали из окна на парижскую улицу.

«Ну… ну… Ах!!!»

Виктор откинулся на стуле. Его соперник, радостно подскочив, сделал заготовленный ход.

Ловушка! Он поймал русского в хитроумно подстроенную западню, и теперь всё! Ничья!

Спасительный «вечный шах»!

Вокруг зашумели.

Виктор повернул побледневшее лицо в сторону Жоржа и Евгения Евгеньевича, виновато развел руками.

Те ободряюще улыбнулись и поспешили к столу:

— Ничего, Виктор! Отличная игра! Не расстраивайся, все бывает в цейтноте!

Первый блин — комом.

Игроки клуба, возбужденно переговариваясь, вышли на улицу.

— Они говорят, что очень рады тебе, ты чуть не выиграл у Милановича, он очень сильный мастер, — тронул Одинцова за локоть Евгений Евгеньевич.

— И я рад, что команде понравилось, жаль только, что ошибся в конце.

— Ничего, ничего! — засмеялся старичок — Успеешь еще выиграть.

— Ну, как обычно!? — воскликнул Жорж, обращаясь ко всем.

— Конечно…

Шахматисты быстро расселись в три автомобиля и поехали друг за другом по вечернему городу.

— Мы куда сейчас? — обернулся Одинцов к Жоржу.

— В ресторан, у нас такая традиция: после каждой игры ужинаем, все вместе, — улыбнулся президент клуба.

Мелькали огни парижских бульваров. Сентябрьский ветерок слегка ворошил листья на деревьях, они падали на асфальт, поднимаясь затем вверх из под колес проносящихся машин. Сверкали вечерним освещением красивые витрины магазинов, за стеклами кафе и ресторанов сидели люди, и на их столиках уютно горели маленькие стеклянные свечи.

Радостное возбуждение царило в душе Одинцова. Ему дали шанс проявить себя, предложив сразу доску лидера команды, и он не подвел!

Le Komarov уже был почти заполнен.

— Сюда! Сюда! — воскликнула Иоланта, увидев припозднившихся гостей.

— Тереза, накрой стол!

Приказание относилось к молоденькой официантке, польке, которая приехала на заработки из Варшавы.

Виктор с любопытством огляделся.

Жалобно пела скрипка, под гитарный перебор цыганский голос исполнял какой-то романс.

Гости шумно разговаривали, и вентиляция не успевала разгонять клубы синеватого табачного дыма.

Восемь человек сели за накрахмаленную скатерть и взяли меню.

— Ты не беспокойся, — негромко сказал Жорж, — заказывай что хочешь, потом мы все подсчитаем и разделим на семь. Платить тебе не надо.

— Почему? Неудобно как-то… — возразил Одинцов.

— Ты гость, а с гостей у русских не принято брать, не так, что ли? — засмеялся президент клуба.

— Ну, хорошо — неуверенно произнес Виктор.

Официантка принесла заказанные блюда, и ужин начался. Евгеньич, (так теперь про себя называл симпатичного старичка Одинцов), расположился слева и быстро переводил наиболее интересные фрагменты беседы по-французски.

Жорж налил полный бокал «Бордо» и встал.

— Предлагаю тост за нашего новичка, Виктора Одинцова! — провозгласил он. — За укрепление клуба!

— Виват! — поддержали французы и потянулись чокаться с новобранцем.

За столиком становилось все веселее. Игрок номер два по имени Патрик, работающий адвокатом, перегнувшись через стол, доказывал Виктору, что тот может подать в Страсбургский суд на организаторов Тогсу, так как они сочинили явную фальшивку, опорочившую русского игрока.

— А… — только махнул рукой Одинцов, — пошли к черту! Некогда мне по судам мотаться!

Евгеньич перевел.

Француз недоуменно посмотрел на собеседника и проговорил:

— Но надо же всегда бороться за свои права! У нас это принято!

— Там видно будет. Может быть, я сделаю то, о чем Вы говорите.

Француз дружелюбно улыбнулся и успокоился.

Тереза, слегка коснувшись пышной грудью плеча Одинцова, поставила перед ним большую тарелку с диковинным кушаньем.

— Это мне? — беспомощно оглянулся Виктор.

— То Вам, — улыбнулась официантка, — доброго аппетита.

Одинцов с изумлением смотрел на тарелку.

Устрицы!

Евгеньич незаметно толкнул его локтем:

— Возьми лимон, выжми сок внутрь раковин. Потом маленькой вилочкой доставай эту массу.

Он, быстро посмотрев по сторонам, засмеялся:

— Это Жорж — шутник хочет тебя проверить, как ты будешь кушать незнакомое блюдо!

И весело погрозил сухоньким пальцем похохатывающему президенту.

Во рту Виктора запахло океаном.

Выпитое вино бодрило и одновременно расслабляло. Он замечал обращенные в его сторону мимолетные женские взгляды с разных столов, Матильда, сидевшая напротив, не стесняясь, в упор рассматривала новичка. Все люди вокруг казались милыми, добрыми, замечательными.

После четвертого бокала Одинцов почувствовал, как голос его неудовлетворенной плоти многократно усиливается.

Прикосновение груди Терезы вызвало мгновенное желание, толчками отозвавшееся в низу живота.

Еще вчера, засыпая в доме Жоржа, Одинцов мучительно боролся с внутренними призывами самоудовлетворить себя.

Четыре с половиной месяца воздержания терзали его организм.

Вечеринка подходила к завершению.

Довольные французы, оплатив свои счета, покинули ресторан. За соседними столиками слышалась русская речь, и Одинцов чуть приподнялся, высматривая соотечественников.

Шестеро парней сидели и пили «Столичную» из больших пузатых бутылок со стеклянными ручками.

— Ну что, Сеня? Слабо тебе сегодня по плас Пигалю прошвырнуться? С последнего раза остался еще запал?

Парни дружно заржали, видимо вспоминая пикантные подробности похода по французским девочкам легкого поведения, что обычно ждут клиентов в этом районе за барными стойками.

— Все путём! — бодрился Сеня. — У меня порох в пороховницах завсегда имеется!

— Ага. Когда сухой, а не смоченный литром водки!

Компания грохнула так, что во всем ресторане качнулись язычки пламени от свеч, стоящих на столах.

— А не пройтись ли нам, пацаны, сегодня по рю Сайт Дени? А? Там, говорят, классные девочки после девяти вечера выходят!

И соотечественники шумно стали обсуждать предстоящую фривольную прогулку.

Виктор откинулся на стуле, и его сознание снова пронзило невыносимое желание.

«А что, если и мне?»

Он сначала отбросил, было эту шальную мысль, но она, словно надоедливая муха, вновь и вновь возвращалась к нему.

Он почти не слышал, что ему говорят Евгеньич с Жоржем, подсевшая за столик Иоланта. Сухое «Бордо» ласково брало Виктора в свои объятия. «Быть в Париже и не попробовать француженку? Что я, не мужчина что ли? Но… Симона… Симона…»

Виктор прикусил нижнюю губу и сморщился.

«А что Симона? Она далеко, не встретила меня, и вообще, неизвестно, что у нас с нею получится… Эх, была не была, пойду, прогуляюсь, а там — посмотрим!»

— Ну что? Пора? — Жорж вопросительно посмотрел на Одинцова.

— Вы езжайте, а я хочу еще пару часов побродить по Парижу, — ответил новобранец, — на последний поезд с Сен-Лазар успею. Не возражаете?

— Без проблем, мы входную дверь не станем закрывать. Или можешь приехать сюда к полуночи, и доберешься домой вместе с Иолантой — сквозь сигаретный дым проговорил президент клуба.

Виктор встал из-за, стола и вежливо попрощался с новыми знакомыми.

Спустя полчаса, преодолев примерно тот же маршрут, что и Симона после памятного побоища в русском ресторане, Одинцов вышел на улицу Saint Denis.

Он шел мимо «ночных бабочек» Парижа, делая вид, что они абсолютно безразличны ему. Проститутки провожали его заинтересованными взглядами, а три или четыре из них сделали попытки заговорить с высоким, симпатичным блондином.

Несколько раз Одинцов видел, как мужчины подходили к путанам и весело начинали болтать с ними. Он слышал обрывки этих разговоров и понимал, что идет небольшая торговля одновременно с легким флиртом. Когда договаривающиеся стороны сходились в цене, парочки исчезали в узеньких улочках, пересекающих главную магистраль продажной любви. Цзи или четыре раза внутри Виктора как будто натягивалась невидимая струна: длинноногие полуобнаженные красотки провожали его манящими взорами.

«Что я? Так и буду ходить здесь как дурак? А, впрочем, может, и в самом деле я заслуживаю такого определения? Чем я лучше вот этих французи-шек? Плюнуть на все и пойти опять в ресторан, время еще есть!» Внезапно кто-то тронул его за локоть.

Одинцов резко обернулся.

— Ба! Кого я вижу! — воскликнул до боли знакомый мужчина. — Сосед по очереди!

«Интеллигент», который стоял сзади Одинцова на сдачу бумаг во французское посольство.

— Вот это встреча! — улыбаясь, воскликнул шахматист. — Никогда бы не подумал, что увидимся в Париже!

— Тогда давай знакомиться, — протянул руку соотечественник — Вадим!

— Виктор!

— Гуляешь? Или даму присматриваешь? — хитро улыбаясь, спросил Вадим.

— Ну, как сказать… — немного смутился Одинцов, — пока гуляю…

— А что тут гулять? Надо атаковать французских мадмуазель! Раз и в дамки! — засмеялся новый знакомый.

— Да как-то непривычно так сразу…

— Давай вместе атакнем, а? — азартно предложил Вадим.

Одинцов не верил своим глазам. Таким строгим, суховатым показался ему этот человек в Москве.

И тут — на тебе…

Однако, почувствовав моральную поддержку, Виктор заметно взбодрился.

— Ну, давай, погуляем еще, посмотрим на них.

— А что смотреть? Вот видишь, как на тебя глядит блондинка в черных сетчатых чулках?

— Так уж и на меня? — возразил Одинцов, но, повернув голову в указанную сторону, понял, что Вадим прав.

— Именно! Я уж знаю в этом толк! — запальчиво проговорил соотечественник.

И тут же переменил тему:

— А ты по какому поводу во Франции?

Одинцов вкратце рассказал о своей новой работе. В его кармане лежали две тысячи франков — гонорар за сегодняшнюю партию.

— А я, брат, по линии туризма прибыл! Налаживаем, так сказать, контакты с местными туроператорами! Я старший менеджер одной московской конторы.

— Понятно, — проговорил Виктор и, словно помимо воли снова взглянул в сторону симпатичной блондинки.

Та внимательно смотрела ему в глаза.

Одинцов почувствовал прилив решимости:

— А ты сам, Вадим, уже здесь практиковался? — с некоторой долей ехидства спросил Виктор.

— Я? Если честно, то нет, — признался менеджер, — но все когда-нибудь надо делать в первый раз…

— Верно! — бодро отозвался Одинцов. — Так что пора атаковать на бреющем полете!

— Заметано, земляк! Сделаем таю ты берешь вон ту красивую блондинку, что пялится на тебя уже минут пять, а я подкатываю к ее подруге, брюнетке с большим бюстом. О’кей? По окончании… эээ… приключения встречаемся здесь в двадцать три нуль нуль!

— О’кей! Сверим часы!

И два новоявленных приятеля смело подошли к парижским путанам…

…Она поднималась вверх по крутой лестнице впереди Одинцова, плавно покачивая полными бедрами, затянутыми в красивые сетчатые чулки. Виктор, глядя снизу на ее ноги, короткую юбку, из под которой выглядывали черные трусики, испытывал ужасный приступ желания.

Они прошли через лабиринт узких проходов, миновали сидящего у входа молчаливого негра и теперь приближались к апартаментам блондинки.

На третьем этаже девушка остановилась, порылась в сумочке и вставила ключ в замочную скважину.

Одинцов вошел, и проститутка заперла дверь.

Виктор огляделся.

Половину маленькой комнатки занимала широкая кровать. Путана небрежно откинула тонкое одеяло, и Одинцов увидел, что постель застелена простыней абсолютно черного цвета. Напротив кровати на стене висело большое овальное зеркало, под ним стояла резная тумбочка с множеством ящичков.

— Ты немец? — по-французски спросила блондинка, приблизившись вплотную к Виктору.

— Нет, русский — улыбнулся Одинцов.

— О! — засмеялась проститутка. — Русские — сильные мужчины!

Потом помолчала и попросила деньги:

— С тебя триста франков, как договаривались.

Виктор достал из кармана три банкноты, протянул их девушке. Та подняла бумажки на свет, проверив водяные знаки, потом убрала деньги в сумочку.

И стала медленно раздеваться в двух метрах от Виктора.

Тот стоял, как завороженный наблюдая за француженкой.

— Вперед, вперед! — жестом руки девушка подбодрила его, снимая с себя тонкие трусики.

Одинцов быстро обнажился, повесив одежду на стоящий рядом с зеркалом стул.

Они стояли голые друг напротив друга и молчали…

Француженку можно было бы назвать красивой, но все впечатление портило холодное выражение ее зеленых глаз.

Кровь сильным потоком пульсировала по телу мужчины.

Наконец, девушка начала действовать…

Она нагнулась и проворно одела резинку. Потом поцеловала внизу и потянула Виктора на кровать.

Он лег на черную простынь рядом с ней и попытался погладить ее кожу между ног.

Девушка решительным жестом отвела руку Одинцова и знаками показала: трогать нельзя!

Он потянулся губами к шее путаны, но та опять резко дернулась: целовать нет необходимости!

И показала на пальцах, дополняя знаки простыми фразами: первые пять минут минет, остальные пять — классический секс…

Одинцов на секунду растерялся:

— Какие пять минут? Почему так мало??

Но голос пола, звенящий из его организма с сумасшедшей силой, дал о себе знать.

Едва проститутка припала губами к его закованному в резиновую броню внушительному достоинству, он, теперь уже в ответ на ее запреты, резко покачал пальцем у нее перед глазами и рывком перевернул женщину на спину

Та от неожиданности вскрикнула.

Одинцов вонзился в нее с яростью разгневанного испанского быка. Блондинка вначале охнула, потом, сжав губы, отвернула глаза к стене.

Ее голова качалась в такт движениям мужчины. Одинцов видел во взоре путаны остекленело-пустое безразличие. Это его раззадорило и одновременно разозлило. Действие красного вина, выпитого в ресторане, сильно подогревало настроения.

Он усилил амплитуду движений, приговаривая сквозь зубы:

— Ну, будешь долго теперь помнить русского мужика! Вот тебе, вот!

— Non! Non! — закричала блондинка, почувствовав, что этот странный клиент продолжает вонзаться в нее после вулканического семяизвержения.

— Что «поп»? Неужели тебе не нравится? — засмеялся Виктор, не отпуская путану.

Та быстро залопотала по-французски, тыкая пальцем чуть выше кисти руки: время!

— Что? Цигель, цигель, ай люлю!? — весело воскликнул Одинцов, вспомнив крылатое выражение из «Бриллиантовой руки».

— Oui! Oui! — подтвердила блондинка.

Одинцов отпустил женщину, встал и, брезгливо сдернув с себя мокрую резинку, швырнул ее в урну для мусора, стоящую в углу.

— О, ля ля! — с возмущением проговорила француженка, увидев, что использованный предмет, не достигнув цели, отлетел в сторону, упав на ее черные туфли.

— Пардон, мадмуазель! — Виктор пьяно качнулся. — Рука бойца колоть устала!

Он оделся и, не дожидаясь партнерши по десятиминутной любви, спустился вниз по лестнице.

Негр проводил его тяжелым, немигающим взглядом.

* * *

Выйдя на освещенную улицу, Одинцов взглянул на часы: без четверти одиннадцать.

Опустошение в душе и теле.

Происшедшее с ним не вызывало пока отрицательных эмоций. Одинцов чувствовал, что организм его, измотанный за последние несколько месяцев, получил первую серьезную разрядку. Ноги почему-то ослабли, во всем теле была тягучая вялость и одновременно блаженное состояние. Если бы в этот момент Виктор упал на свежую постель, то наверняка уснул, не успев коснуться щекой подушки.

Он зашел в маленькое кафе, сел за стойку и заказал капуччино.

Приятеля в условленном месте не было видно.

Одинцов выпил две полные чашки, когда, наконец, показался Вадим. Он вертел головой по сторонам, отыскивая взглядом нового знакомого.

— Ну, как прошло? — Виктор подошел к менеджеру.

Тот недовольно сплюнул в сторону:

— Ты знаешь, если честно, — я разочарован!

— Почему? — усмехнулся Одинцов.

— Да наши девчонки в Москве все делают гораздо лучше! А тут заладила, как попугай: пять минут, пять минут! Как Гурченко вторая из «Карнавальной ночи», ети её мать! А у тебя как?

— Да примерно то же самое… — улыбнулся Виктор.

— А я то думал — повезло тебе, такую мамзель оторвал! На нее посмотришь, и сразу брюки расширяются.

Но наши девчонки не в пример лучше, за такую цену целых два часа тебя ласкают… И как! Просто гроссмейстеры по сравнению с этими! — высокий интеллигент небрежно кивнул в сторону свободных парижских проституток.

Потом помолчал и неожиданно предложил:

— Пойдем, выпьем!

— Да я уже сегодня прилично принял…

— Да пойдем, я приглашаю! Обмоем наш французский дебют!

— Французскую защиту? — засмеялся Одинцов.

— Ага, ту самую, так её и разэтак! Назовем ее «пятиминутка»!

И новоиспеченные друзья-дебютанты, присев за столик близлежащего кафе, опрокинули по паре бокалов красного Cote du Rone.

Мимо них деловито сновали разномастные жрицы любви. Новая доза напитка гранатового цвета вызвала прилив сил у мужчин.

Виктор с удивлением поймал себя на мысли, что опять хочет женщину. Внимательно приглядевшись к своему собеседнику, он увидел у того в глазах точно такое же желание.

— А что, если нам повторить заплыв? — внезапно спросил Вадим, словно прочтя мысли друга.

— Ну, это… тебе же не понравилось… — улыбнулся Одинцов.

— А! — махнул рукой менеджер. — Один раз всего живем. Гулять так гулять! Я хочу трахнуть твою блондинку. Мне она так понравилась… вон снова на боевом посту. Сейчас к ней подойду!

Одинцов взглянул на часы.

— Я опоздаю на последнюю электричку!

— Никаких проблем! Заночуешь у меня в гостиничном номере! Да не бойся, я не гомик… — заверил Вадим, — ты только вот, возьми телефонную карточку и звякни своему шефу, что к другу забуришься на ночь.

Пока ходишь, я подыщу тебе новую жертву!

Едва Виктор подошел к телефонному автомату, как его внимание привлекла высокая брюнетка. Она ослепительно улыбнулась Одинцову, обнажив ровный ряд красивых зубов.

Это была японка.

Редкий экземпляр, примерно метр восемьдесят ростом.

Одинцов почувствовал, как снова застучала кровь в висках.

Он смело шагнул к девушке:

— Добрая ночь!

— Добрая! — с легким акцентом отозвалась по-французски красавица, призывно улыбнувшись.

— И можно мне провести ее с Вами? — глаза в глаза, волнующе близко… Японка оценивающе взглянула на Одинцова:

— Да, конечно! Только месье это будет стоить две тысячи франков.

— Минуту!

Виктор позвонил в Herblay. Трубку снял Олег, сын Жоржа и Иоланты.

— Передай отцу или матери, что я задержусь на ночь у своих знакомых, пускай не волнуются…

— Без проблем, передам, как только приедут.

Одинцов вышел из автомата.

— Тебя как зовут? — спросил он девушку.

— Миана, — прошелестело в ответ.

— Ты знаешь, Миана, — Одинцов приобнял девушку за талию, — у меня в таком случае возникнет резкий финансовый кризис! Понимаешь?

— Понимаю — улыбнулась красотка.

— А ты русского мужчину когда-нибудь знавала? — полученные в трехмесячном тюремном заключении знания французского хватало, чтобы по-простому изъясняться с жителями этой страны.

— Non — покачала головой японка.

— И такой шанс ты можешь упустить! А?

«Боже! Неужели это я? Что за чушь несу сегодня… Как с цепи сорвался!»

— И что ты предлагаешь? — раскосые глаза собеседницы немного расширились.

— Тысяча франков и я тебя буду любить очень ласково, нежно и сильно…

— Non, — покачала головой девушка, — это очень мало…

— Ну, сколько минимум?

Высокий, спортивного сложения блондин нравился начинающей проститутке. Она еще раз оценивающе взглянула на Одинцова.

— Полторы тысячи…

«Сто франков останется… ну, еще на счете есть семьсот… на неделю до следующего матча должно хватить».

— А! Согласен! Подожди меня, сейчас друга предупрежу!

И Одинцов быстрым шагом преодолел пятидесятиметровое расстояние до Вадима.

Тот вовсю разговаривал по-английски с зеленоглазой блондинкой.

— Я убываю на ночь, — заявил Виктор, чуть отдышавшись.

— К друзьям?

— Нет, в Японию! — пошутил Одинцов.

— Как? — ошарашено выставился Вадим.

— Да я пошутил, с девочкой уже договорился…

— Серьёзно? Ну, ты молоток!

— Пошел, до встречи!

— Погоди! Вот моя визитка, сзади номер телефона в гостинице! Звони, земляк, если что!

— Хорошо, пока!

— Прошу! — Миана жестом указала на припаркованную неподалеку «Тойоту» черного цвета.

Одинцов сел на пассажирское сиденье, девушка завела двигатель и машина помчалась по ночному Парижу

…Виктор потянулся и открыл глаза. Сладкая истома нежными импульсами пронизывала его тело.

Темно-коричневые балки перехлестывали крест-накрест потолок мансарды, из окна, врезанного в крышу, падал солнечный свет.

Девушка, лежащая рядом, чуть пошевелилась.

Одинцов повернул голову.

Японка спала, прижав длинные черные ресницы к белой щеке. Левая грудь ее была обнажена, слегка выпуклый сосок чуть заметно двигался вверх-вниз вместе с амплитудой ровного дыхания. Роскошные волосы были разбросаны по подушке.

Виктор вспоминал прошедшую бурную ночь и улыбался.

Миана оказалась полной противоположностью блондинке с холодными глазами.

Единственное, что не позволила она Виктору — снять презерватив. Когда разгоряченный пленительным телом девушки русский призывал её отбросить все запреты и сомнения.

Девушка испытала ощущения, похожие на те, что «чувствует» неодушевленная плотина, долго сдерживавшая огромную массу рвущейся на свободу воды.

Она была буквально истерзана этим симпатичным русским, и, как ни странно, Миане это ужасно понравилось.

Японка несколько раз испытала самый настоящий оргазм, и ей не надо было притворяться с клиентом, изображая страсть, как учили ее более опытные подружки.

Виктор лежал неподвижно, словно боясь разбудить девушку. Но постепенно мелькавшие в его сознании кадры прошедшей ночи начинали будоражить его воображение. Поток солнечных лучей, играя многочисленными микроскопическими пылинками, медленно и неотвратимо приближался к большой белой подушке, на которой лежала голова Мианы. Наконец, он не выдержал.

Пальцы Виктора осторожно скользнули под одеяло. Их кончики слегка коснулись бедра девушки, потом поднялись вверх и тихонько поползли вовнутрь.

Длинные ресницы дрогнули…

Средний палец мужчины, нежно лаская плоть, постепенно углублялся в тело. Миана, словно помимо своей воли, чуть выгнулась вверх. Она, не открывая ресниц, сделала пленительное движение губами, как будто что-то хотела сказать и тут же, словно спохватившись, решила промолчать. Палец Виктора все настойчивее и глубже проникал внутрь… Он сразу повлажнел и теперь легко скользил там, умело задевая при этом самую чувствительную точку женского тела.

Дыхание японки стало прерывистым, сосочки небольшой груди поднимались и опускались с большей амплитудой и совсем не равномерно… Виктор приподнялся на свободном локте и, нагнувшись вперед, по очереди поцеловал их. Девушка ладонью погладила волосы на затылке мужчины и ласково, но требовательно твердо прижала его губы к своему телу.

Одинцов почувствовал, что изнемогает от желания, и, резко поцеловав японку в губы, рывком переместил свое тело на неё…

— Non? Non! — запротестовала она. — Non!!

Еще секунда, и Виктор своей плотью оказался бы внутри нее, как девушка, изогнувшись, изо всех сил рывком отбросила партнера от себя. Одинцов, взмахнув руками, не удержался, и с грохотом свалился на пол. Он изумленно уставился на проститутку:

— Ты обалдела, да??

Миана, вначале испугавшись, спустя несколько секунд пришла в себя, и, увидев недоуменно-обиженное лицо русского, прыснула в ладошку.

— Non! Non! Секс должен быть защищен! — проговорила она с акцентом. Одинцов потер ушибленное место:

— Что за страна?! Везде защита! Эта французская защита! Хорошо, что упал на задницу, а не на другое место…

Потом рассмеялся, и, увидев, что японка тоже веселится, скомандовал:

— С защитой, так с защитой! Давай ее, доставай! Форверст!

Маленькие пылинки солнечных лучей испуганно взметнулись в разные стороны, и громкие стоны девушки еще не раз нарушали благолепную тишину мансарды парижского дома…

…Виктор сделал очередной ход и с удовлетворением записал его на своем бланке. Соперник из команды «Каисса», худощавый американец с длинными патлами русых волос, нервно ерзал на стуле. Одинцов в классическом, излюбленном стиле переиграл противника и вскоре должен был пожать плоды своих усилий.

Команда выигрывала.

Сияющий Жорж часто брал под локоть Евгеньича и, таинственно пригибаясь, уводил старичка подальше от места сражения. Объясняя на ходу нюансы происходящего на досках.

Внезапно Виктор надолго задумался.

Он рассеянно смотрел на доску, а мысли были почему-то далеко от резных деревянных фигурок. Он почувствовал знакомую тоску по родным: Наташе, матери.

«Как они там? Надо позвонить еще раз домой, поговорить…»

Потом вспомнилась Симона. Карие глаза, каштановые волосы, ее губы. На образ девушки наслаивались другие: Миана, зеленоглазая блондинка, Вадим…

Он позвонил новому знакомому через день. Вадим, чертыхаясь, повторил точь-в-точь всё испытанное Виктором в той тесной комнатке с черными простынями. На вопрос менеджера о его приключениях, скромно поведал, что ночь прошла хорошо.

Мысли о близости с японкой снова полностью поглотили его. Он стал вспоминать самые мельчайшие подробности встречи, в маленькой записной книжке был начиркан небрежным почерком номер её сотового, и Одинцов все чаще подумывал о новом свидании.

«Что это он так долго не ходит?» — одновременно с этим недоумением он ощутил быстрый толчок в спину.

Виктор встрепенулся и с ужасом увидел, как флажок на его часах угрожающе повис.

— «Ё…прст! Да он же давно сделал ход, а я, идиот, не заметил!»

Евгеньич, «просекший» ситуацию пять минут назад, не выдержал, и, подойдя вплотную к спинке одинцовского стула, ткнул пальцем задумчивого лидера…

— Бац! Бац!

Американец отвечал мгновенно.

Перестрелка продолжалась подряд ходов десять. Когда дым сражения рассеялся, и Одинцов понял, что успел сделать контрольный ход, все увидели, — от позиции его противника остались одни руины.

Патлатый взглянул на часы, потом на бланк, и медленно протянул руку Виктору, поздравляя с победой.

— Все отлично! — воскликнул сияющий Жорж, вручая Одинцову гонорар за выигранную партию. — Теперь у тебя две недели свободны! Можешь полететь в Москву, или остаться здесь. Кстати, завтра в Clichy начинается большой открытый турнир. Ты знаешь об этом?

— Нет — удивился Виктор, — а где это?

— Недалеко от нашего шахматного клуба в Levallois-Perret, ты раз был там. Посмотри журнал, вот адрес, условия участия, призы…

— Спасибо! Я, скорее всего — не полечу в Москву, а сыграю в этом Клиши.

— Давай, давай, я вижу — сейчас ты в неплохой форме.

— Да нет, Жорж, — усмехнулся Одинцов, — сейчас я как раз растренирован. Поэтому мне нужна игровая практика.

…Виктор вошел в огромный турнирный зал, находящийся в красивом здании на бульваре Jean Jaurès и остановился. Под высоким потолком висели флаги примерно тридцати стран мира. До начала соревнования оставалось минут сорок, но уже примерно сотни полторы игроков «тусовались» между ровными рядами шахматных столиков.

По залу прошелестело: «Тот самый русский…»

Мелькнула знакомая кудлатая морда.

Моллимард.

Да, его уже хорошо знали. Реклама — резко отрицательная в одном издании, и то интервью в другом журнале давала о себе знать.

Одинцов поискал взглядом организаторов.

Вот они — за большим столом, у входа в буфет.

Виктор, не торопясь, подошел к французам.

Те почему-то уткнулись в бумаги, словно не замечая нашего шахматиста. Одинцов усмехнулся и, вытащив из кармана пятисотфранковую купюру, бросил ее под нос казначея.

Этого малого он определил с первого взгляда. Тот собирал с участников турнирные взносы в большую металлическую шкатулку.

— Вы будете играть? — поднял голову пожилой седовласый француз, сидевший рядом с казначеем.

— Да, пожалуйста, дайте мне анкету участника, я заполню.

Шкатулка открылась и закрылась, проглотив пятисотку, и Виктор быстро написал на синеватой бумажке свои данные: имя, фамилию и новый рейтинг.

Седовласый, шевеля губами, внимательно прочитал заявку русского.

— Надеюсь, все теперь правильно? — наклонился к нему Одинцов, глядя в упор на главного организатора опен-турнира.

— Oui! — и француз передал бумагу молодому помощнику, сидевшему за ноутбуком.

«Ну! С Божьей помощью!» — помолился про себя Одинцов и сделал первый ход в этом непростом состязании.

Триста девяносто участников по швейцарской системе в 9 туров. Десять призов, первый — четыре тысячи долларов.

Начальные три партии — это разгон. Обычно сильнейшие игроки легко проходят этот отрезок, согласно правилам им по рейтингу достаются соперники значительно ниже классом.

Но все три первых дня Одинцов с трудом доводил партии до победы.

«Что такое? Неужели я так сильно растренирован? В Торси таких фраеров обыгрывал практически не глядя… Рейтинг у них небольшой, а играют будто мастера… Только в самом конце, под цейтнот начинают сыпаться…» — Виктор задумчиво глядел в окно пригородного поезда, мчащегося в сторону НегЫу.

За окном мелькали предместья Парижа со своими многочисленными двухэтажными домиками, на станциях поезд плавно замедлял ход, останавливался, люди входили-выходили, пассажиров в этот час было немного.

Вдруг Одинцов услышал шум в центре вагона. Он привстал и увидел, как невысокий, худощавый контролер, одетый в черную форму, требует билет у двух арабов, развалившихся на мягких сидениях.

Те демонстративно смотрели в окно, игнорируя призывы служащего. Лицо контролера было бледно от возмущения. Он перегородил проход и бросал взгляды на дверь вагона, видимо ожидая, что скоро подоспеет его напарник.

Арабы лениво перебрасывались фразами на своем языке.

Поезд стал тормозить. Через две минуты — станция НегЫу.

Безбилетники встали и двинулись на работника железной дороги. Тот схватился руками за спинки сидений, пытаясь не выпустить их из вагона. Шум усилился.

В разговор вступила молодая девушка, сидевшая через два ряда от Виктора. Виктор не понимал быструю французскую речь, но осознал, что та призывала наглецов заплатить за билет.

Француз был выше арабов, но его вес не превышал 70 килограмм. Он явно не мог физически справиться с ними.

Внезапно один из арабов резко ударил контролера в живот. Тот согнулся пополам, его лицо покраснело, и рот, словно у рыбы, стал хватать воздух. Смуглолицые дети Востока заржали. Девушка возмущенно вскочила со своего места.

«Только не ввязываться! Еще не хватало тебе снова попасть! Только не ввязываться!»

Кровь Виктора забурлила от злости, но он большим усилием воли заставил себя в эту секунду усидеть на месте.

— НегЫе! — коротко проговорил металлический голос в динамиках вагона.

В это мгновение второй араб сильно ткнул ногой согнувшегося мужчину, и тот полетел вдоль прохода.

Удар.

Черная фуражка отлетела под ноги Одинцова.

Девушка, сбитая инерционной массой падающего контролера, ударилась головой об угол сиденья.

Все пассажиры в вагоне вскочили.

Арабы быстро пошли на выход.

Мгновенно в памяти Одинцова всплыла слащавая харя обладателя дорогого костюма и золотых перстней на пальцах. Того самого, что выставил «оппозицию» собственноручно подписанному чеку.

Неожиданно для самого себя Виктор закричал по-русски:

— А вот вам оппозиция!! Вот!! Вот!! Вот!!

Каждый выкрик сопровождался сокрушительным ударом кулака.

Арабы распластались по полу.

Последнее, что увидел Виктор перед тем, как успеть выпрыгнуть из вагона через закрывающиеся автоматические двери, это потрясенное лицо второго контролера, спешившего на помощь.

Виктор быстро шел по улице, поминутно оглядываясь.

«Еще не хватало мне, ну дурак! Ну и дурак!»

Лишь спустя полчаса, успокоившись, решил про себя:

«А поделом этим сукам. Пока очухаются, к следующей станции уже полицию вызовут. Не выдержал я потому, что девушку ударили. Вот найти того бы франта и устроить его роже оппозицию с асфальтом…»

И негромко засмеялся, вспомнив вытаращенные глаза арабов за доли секунды перед встречей с увесистым кулаком высокого блондина.

Четвертую партию Одинцов проиграл.

Это было его первое поражение во Франции в серьезном турнире. Соперник, невысокий худенький англичанин прекрасно провел поединок, «выловив» Виктора на заранее подготовленную дебютную новинку.

Едва Одинцов остановил свои часы, признав поражение, как собравшееся вокруг столика зрители и участники зааплодировали.

Виктор недоуменно оглянулся. Что это? Почему? Первые аплодисменты на турнире…

Он встал из-за стола, надел пиджак и пошел в буфет выпить сока.

— Ну что? — навстречу быстро шел один из бывших советских шахматистов. — Как?

— А! — махнул рукой Одинцов. — Сегодня попал…

— Я так и думал!

— Почему?

— Слышал, как они захлопали…

— Ну и что?

— А ты, старик, не понимаешь, почему?

— Нет — недоуменно ответил Виктор, — сам удивляюсь.

Бывалый турнирный волк внимательно посмотрел Одинцову в глаза:

— Эх… молодо зелено… да они же все желают тебе поражения, и поливают почем зря!

— Серьёзно??

— Конечно. Ты что, думал — Торси тебе так быстро проститься? И дальнейшая твоя история? Так что… сам понимаешь, старик! И, кстати, ты ничего не замечаешь, что происходит вокруг твоего столика?

— Нет, а что? — еще раз удивился Виктор.

— А ты посмотри повнимательнее. Я просто видел, что ты целиком сосредоточен на партии, и не «сечешь поляну» вокруг.

— Да что такое?? Скажи, Анатоль!

— Нет, старик, я тебе и так слишком много сказал, — бывалый игрок оглянулся по сторонам, — ты отыграл и улетел в Москву, а мне еще здесь жить и за клуб пахать. Так что, сам смотри…

На следующую партию жребий выбрал в соперники высокого, тучного француза, рейтинг которого значительно уступал одинцовскому. Почему-то сразу Виктор окрестил противника «Портосом».

Виктор: 1.е4.

«Портос»: 1…е6.

Французская защита.

Дебют развивался по накатанной колее. Толстяк пыхтел, но делал правильные ходы. После каждого своего ответа он шумно вставал из-за столика и куда-то уходил.

Середина игры. Совершенно равное положение.

«Да что это такое? Игрок весьма среднего уровня, а пока совсем не ошибается. Опять пришел, быстро ответил и снова гуляет где-то…

А где?»

Внезапная мысль, пришедшая в голову Одинцова, заставила его вздрогнуть:…«так что сам… смотри…»

«Портос» в очередной раз брякнулся на жалобно заскрипевший стул, отдышался, увидел ход противника.

Чуть подумал, потянулся к нужной фигуре.

Ответ.

«Правильно катает… как правильно!»

Здоровяк встал из-за стола и быстро пошел в буфет.

Виктор, не делая своего хода, поднялся и направился вслед противнику. На входе он увидел, как какой-то молодой парень стремительно метнулся внутрь. Чтобы предупредить своих.

Но было уже поздно…

— Ба! Знакомые какие лица! — Одинцов многозначительно улыбнулся. Французы затравленно оглянулись.

Они сгрудились вокруг столика, за которым уже сидел «Портос», и Виктор слышал, как эта группа свободных игроков активно обсуждала его позицию. Один француз, сделав быстрое движение, убрал что-то во внутренний карман пиджака.

Одинцов мог поставить тысячу долларов против одного, что тот спрятал карманные шахматы, на которых и производился анализ позиции.

«Да, все верно!! Они «ведут» эту рыхлую скотину! И странности в тех первых партиях теперь легко объясняются! Не зря меня предупредил Анатоль… не зря…»

«Портос» побагровел и, неуклюже переваливаясь, потопал к своему столику.

Увидев, что Виктор не сделал ответного хода, мстительно и нагло улыбнулся в глаза русскому:

«Ну что ты можешь сделать? Заявить протест судьям? Смешно! Никто тебя не поддержит! Ты — чужой!»

Одинцов дожал его в цейтноте. Толстяк, лишенный поддержки извне, «поплыл».

Виктор, со стуком влепив мат королю противника, брезгливо взял его бланк, чтобы расписаться напротив единички. Тот, не удосужив русского не только поздравлением с победой, но даже установленной правилами подписью, невидяще поднялся со стула и тут же удалился.

Толпа зрителей и игроков, наблюдавшая за развязкой поединка, молча разошлась.

— А что мы можем сделать? — воскликнул Жорж. — Это индивидуальные соревнования! Другое дело, если бы в командном первенстве такое случилось. Тогда бы я подал официальный протест в федерацию!

Он затянулся сигаретой, медленно выпустил дым и глотнул из бокала красного вина.

— Ну, быть может, надо подать жалобу организаторам турнира? — спросила Иоланта. — Почему они допускают у себя такие безобразия?

Жорж несколько раз пыхнул синеватым дымком и задумчиво сказал:

— Бесполезно. Там круговая порука. Никто не признается, что помогают противникам Виктора вести свою партию. А он не понимает французского в достаточной мере. Они скажут — о погоде, мол, разговаривали…

— Вот сволочи! — эмоционально воскликнула полька.

— Ладно, посмотрим, что будет дальше, — мрачновато ответил Одинцов, — но мне это очень не нравится!

Дальше получилось еще хуже.

Французы перестали стесняться, и уже обсуждали позицию русского прямо в турнирном зале. Не отходя от кассы, как говорится.

Одинцов нервничал и сделал две ничьи. Потом выиграл.

Шесть очков из восьми.

В последнем, решающем девятом туре жребий свел русского шахматиста с одним из призеров прошлогоднего чемпионата Парижа.

Виктор собрался и блестяще вел игру.

Когда до контроля времени оставался час, он надолго задумался.

«Так… они опять ведут противника… ну что ж, видно такая моя судьбина здесь, на этом опене. Ишь ты, как резво отбегает от столика и бодро обсуждает насущные проблемы… Ну, сука, ты у меня скоро попляшешь… Сейчас я переведу своего слона на большую диагональ, и он тебе будет, как кость в горле… придется пожертвовать пешку, чтобы расчистить дорогу к королю… прямого мата не видно, но я чувствую… чувствую, что тебе это будет явно не по нутру… А Жорж прав — что я сейчас? Подбегу к ним и заору по-русски: «Что вы тут обсуждаете?» Они ухмыльнуться и скажут — обсуждаем женщин… ага… интересно, что они больше любят — женщин или пожрать? Наверное, все же второе… И что за странный запах я чувствую вот уже почти минут двадцать? Как будто тонкий аромат духов… Но женщин здесь в лидерах нет… рядом сидят только мужики… так, он заметно нервничает… видно, думает сейчас — пожертвую я пешку или нет?… ага… я d5 — d4, он берет …я слон бэ семь. Как ходить ему?… Грозит вторжение ладьи, и потом мой ферзь идет на эту большую диагональ…нелегко защищать такие позиции… как там Наташа моя…? Надо позвонить вечером… поговорить… а запах не проходит…, «Шанель», что ли или еще какой?»

Виктор оторвался от размышлений и поднял голову.

Его сосредоточенное лицо мгновенно озарила сияющая улыбка: рядом с его столиком, чуть сзади, чтобы не попадать в поле зрения — стояла Симона.

Она сразу привлекла внимание присутствующих. В красивом темно-зеленом костюме, короткая юбка, стройные длинные ноги, безукоризненный макияж..

Французы недоумевали: красавица находилась почти полчаса на одном месте сзади русского и чему-то улыбалась. Все это время Одинцов сидел, обхватив ладонями голову и сосредоточенно, не двигаясь, обдумывал позицию.

От десятков глаз не укрылась та радость, с которой русский приветствовал загадочную мадмуазель.

— Ты? Как ты меня нашла? Здравствуй, Симона!

— Так я рядом живу, на бульваре Пого. Приехала сегодня из Лондона, позвонила Жоржу, он сообщил, что ты играешь последнюю партию по соседству. Ну, я и зашла посмотреть…

Сердце Виктора учащенно забилось.

Она! Как неожиданно! Он так ждал этой встречи и в мыслях часто рисовал её, находясь еще в Москве.

«Так! Ходить и выйти из-за столика…»

Дэ пять — дэ четыре! Жертва!

Соперник Одинцова быстрым шагом приблизился к столику и сразу ответил взятием.

Виктор сделал намеченное отступление слоном.

Парижанин погрузился в размышления.

— Ну, как ты? — Виктор осторожно взял Симону под локоть и отвел ее в сторону.

— Я? Замечательно! Была по работе в Англии, вот, наконец, снова здесь, — девушка приветливо улыбалась.

Ее губы были слегка подведены, и глаза Виктора помимо воли упирались в эти изящные линии.

— А ты как в Париже? Осваиваешься?

Одинцову показалось, что в глазах Симоны мелькнула какая-то шутливая искорка. В груди пробежал неприятный холодок: он мгновенно вспомнил свои «атаки» на Saint Denis, и кончики его ушей покраснели.

— Да понемногу, вот за команду Жоржа уже две партии сыграл…

— Я знаю, он доволен тобой.

— Спасибо, извини…

Виктор увидел, что противник сделал свой ход и быстро вернулся к партии. Мысли разбегались в разные стороны: теперь ему было трудно так глубоко сосредоточиться, как за полчаса до встречи с Симоной.

Девушка отошла от столика и с интересом прошлась по турнирному залу. Она чувствовала пристальное внимание участников и зрителей.

В углу, недалеко от судейского столика собралась группа французов. Они что-то живо говорили, глядя на красивую гостью. В центре внимание оказался кудлатый Моллимард. Он, сильно жестикулируя, рассказывал, видимо, свои впечатления на суде по обвинению Одинцова. При этом француз откровенно кивал головой на Симону.

Девушка, сделав вид, что не узнала «Дуремара», прошла рядом и стала с интересом изучать турнирную таблицу. Она быстро поняла, что в случае выигрыша последней партии Одинцов делит первое место с двумя игроками и получает неплохой денежный приз.

Потом Симона направилась в буфет…

…Француз отчаянно защищался. Он делал единственные ходы, которые позволяли ему продлевать сопротивление. Виктор по-новому вживался в позицию, но лицо Симоны по-прежнему стояло у него перед глазами. Русский мастер посмотрел на бланк: до контроля времени осталось сделать всего восемь ходов.

Времени немного. Пора делать прочерки вместо каллиграфически аккуратно выведенных букв и цифр.

Иначе можно просрочить время… Ну! Сейчас… сейчас…

Симона, взяв в буфете чашечку капуччино, отошла к свободному столику. Рядом сгрудились несколько шахматистов и что-то горячо обсуждали. Симона думала о Викторе, помешивая маленькой ложечкой сахар. Она очень хотела увидеть его именно сегодня. Днем, добравшись из аэропорта домой, она приняла душ, переоделась, наскоро пообедала и приехала на турнир.

…«А он стал как будто милее… Это понятно — отдохнул дома в Москве. Там все таки ребенок, жена…»

Внезапно девушка почувствовала укол ревности. Она еще не осознавала в полной мере, что этот немного странноватый парень стал занимать слишком много места в ее мыслях. Иногда она ловила себя на том, что думает о возможном сексе с ним.

Симон