В Люксембургском саду Гоша Ладушкин смахнул со стула непросохшие капли, оставшиеся еще от ночного дождя, и переставил стул из тени на солнце.

День выдался ясным и солнечным. Но это уже было осеннее солнце, и легкий ветерок тоже был осенним — пронизывающим и пробирающим понемногу, потихоньку до костей. Гоша последовал примеру соседей и постелил на ледяной стул толстый свитер.

Теперь этот любовно связанный когда-то для него Генриеттой свитер надежно согревал ему зад на сквозняке в Люксембургском саду…

А сама Генриетта была так далеко. Очень далеко. Их разделяло больше, чем пара тысяч километров. Их разделяла безнадежность, которая была теперь уделом Ладушкина.

Гоша пересчитывал в уме оставшиеся франки и оставшиеся дни, делил, умножал, складывал, вычитал…

И это была грустная арифметика.

Парочка наискосок расправлялась с содержимым пакета из «Макдоналдса».

Ладушкин вздохнул. Это было уже ему не по карману.

С невыразимой грустью Гоша припомнил цены московского «Макдоналдса». Эх, если к ушам Ивана Никифоровича да нос Ивана Ивановича… Жить бы в Париже, а цены чтобы были как в московском «Макдоналдсе».

Увы… Его уделом стали теперь китайские закусочные. Конечно, это сносно и, в общем, довольно вкусно. Но изо дня в день… Все же он не китаец.

Ладушкин задумчиво поднялся и не спеша прошелся между статуями, созерцая представителей семейства Медичи и размышляя о том, сколько же бродило по этим аллеям народу, начиная этак с одна тысяча шестьсот какого-то там года…

По сути дела, свое Глобальное решение Ладушкин уже принял.

До окончания его нынешней жизни отныне оставалось уже совсем немного… Ровно столько, сколько остается до окончания срока действия его заграничного паспорта. Пока паспорт действителен, Егор может отправиться на одну из парижских улиц — по известному ему адресу — и…

Потом, без паспорта, его уже там не примут.

Гоша поднял воротник куртки — ветер становился все прохладнее. И равнодушно отметил, что забыл на стуле в Люксембургском саду свой теплый синий свитер. Теперь, когда он принял Глобальное решение, вещи, окружающие его в этой жизни, даже самые любимые, к которым относился и синий свитер, перестали его волновать.

* * *

Более ужасного сна Генриетта в жизни своей не видела. Они стояли с Ладушкиным в каком-то темном глухом саду, и Гоша упорно пытался вернуть ей темно-синий свитер из толстой шерсти, который она когда-то для него связала и который он так любил.

А Генриетта почему-то хохотала — смеяться во сне — очень плохо, хуже некуда! — и просила свитер не возвращать.

— Да он мне больше не нужен, не нужен, не нужен… — бубнил ей в ответ Ладушкин.

А потом Ладушкин стал вдруг удаляться, уходя по глухой узкой аллее, которая отчего-то все сужалась и сужалась. И деревья, обступая Ладушкина, запутывали его ветками, укрывали листвой, затягивая, как в воронку, в свою зеленую гущу… А Генриетта бежала следом, пытаясь отыскать его в этом странном саду. И когда она наконец поняла, что не успевает и сейчас Ладушкин исчезнет, она перестала смеяться и закричала.

Она продиралась через эти заросли, ломая ветки… Но когда добралась до того места, где исчез ее муж, и протянула руки — ладони ощутили лишь холодный ледяной камень, а из листвы на нее глянуло слепое мраморное лицо. Она обнимала мраморную статую. Из тех, что украшают в дворцовых старинных парках аллеи. Она разобрала даже латинские буквы — надпись на табличке: «Мария Медичи. 16…»

Сон был длинный, запутанный… Но смысл его был ясен. Больше Генриетта Ладушкина никогда не увидит.

Конечно, Генриетта нервничала, когда началась вся эта история и Гоше пришлось уехать, и приходили из милиции… Она тревожилась, нервничала, плакала.

Но только сейчас, вернувшись из этого сна, из этого темного сада, где, как в омуте, исчез ее муж, она по-настоящему поняла, что на нее обрушилось.

Ее семья, ее брак, ее будущее переставали существовать.

Она проснулась с ощущением, что происходит что-то непоправимое, что она больше никогда не увидит мужа. И дело было не в том, что он уехал и не мог вернуться. В конце концов, она могла бы взять дочь и поехать к нему. Что-нибудь бы придумала.

Но предчувствие, ее интуиция, принявшие форму ужасного сна, подсказывали ей, что сейчас с ней и ее мужем происходит нечто непоправимое.

Гоша исчезал. По крайней мере, для нее. Исчезал, как он исчез в том темном саду.

И это было так нелепо и несправедливо… Ее счастливый брак, которому ничто не угрожало — ни охлаждение, ни измена, — разрушался столь внезапным и нелепым образом. И из-за чего?! Из-за смерти какого-то долбаного депутата с бородой, похожей на приклеенную.

К тому же она знала статистику… Сорокалетней женщине легче попасть в заложницы к террористу, чем выйти замуж. Генриетте было уже за тридцать…

Неужели ничего нельзя сделать?

Нет, смириться с тем, что «ничего нельзя сделать», рыжая Генриетта не могла никак. Надо продираться сквозь эти заросли, возникшие на ее пути, надо спасать свою семью.

И она поехала на эту треклятую улицу Молодцова.

Грабить квартиру покойника Хованского.

Вдовы депутата, насколько Генриетте удалось выяснить, в Москве не было. Отбыла из города на уик-энд.

Стоя рядом со своей машиной, Генриетта рассматривала возвышающиеся за забором башни «острова везения» на улице Молодцова и все больше приходила в отчаяние.

Это было невозможно… Легче ограбить Оружейную палату!

Ладушкин объяснил ей, на каком этаже находятся окна квартиры. И сейчас Генриетта, путаясь и трясясь от волнения, сделала несколько попыток отсчитать нужный этаж… Двенадцатый. Спасибо, что не тринадцатый!

Все остальные сведения о квартире Хованских Генриетта тоже выяснила во время электронного общения с супругом, умудрившись, впрочем, не открыть ему при этом цели своего любопытства.

Итак… Дом полузаселен из-за дороговизны квартир и удаленности от центра. При въезде на «остров» — охрана.

Начиная с пятого от края окна… это все окна Хованских. Генриетта подавленно вздохнула. В общем, можно было бы и не отсчитывать — это была единственная квартира в доме, где были открыты окна.

— Окна в лоджии открыты, — объяснила ей накануне неумолимая Светлова, тоже успевшая побывать неподалеку… — Разведка, мадам!

— Открыты?

— Да, представь… Что, в общем, большая редкость и необыкновенная удача для квартиры, оборудованной сплит-системой.

— А почему они открыты? — простодушно поинтересовалась Генриетта.

— Почему?! Ну, очевидно, потому, что квартиры, в которых находился покойник, нужно хорошо проветривать. Помнится, Инара Оскаровна пожаловалась, что ее «преследует запах». К тому же там, на «острове», такая охрана, что можно держать открытой даже дверь.

— Ясно.

— У тебя вообще-то… хороший вестибулярный аппарат? — почему-то спросила Анна.

— Не знаю… — растерянно пожала плечами Генриетта.

Теперь она смотрела на раскрытые окна двенадцатого этажа и понимала, что ей представилась возможность это выяснить.

Пока Генриетта отчаивалась и наблюдала и снова наблюдала и отчаивалась — рядом притормозила синенькая «Рено». Из окошка высунулась мужская голова… Глазки маслено поблескивают. Генриетта чертыхнулась… Все ясно: искатель приключений… Но, увы, не Ален Делон.

— Девушка, а вы правда рыжая? — начала свои немудреные заигрывания «голова».

— Чего?! — Генриетта, которой срывали, можно сказать, «оперативно-розыскное мероприятие», церемониться не собиралась.

— Я хочу сказать, вы точно не крашеная?

Генриетта оскорбленно отвернулась. Принять за крашеные — ее «рыжее проклятье», мучение ее жизни, наказание природы — копну буйных огненного цвета кудряшек? Это было чересчур… Да разве может женщина своими руками обречь себя на такое!

— Девушка, да вы не обижайтесь… Я сразу понял, что вы настоящая! — польстила «голова». — А я вон в том доме живу! И люблю, знаете ли, девушек с рыжими волосами.

«А я люблю мужчин хоть с какими-нибудь волосами… — хотела сказать Генриетта — что было бы, безусловно, прямым оскорблением «головы», поскольку заигрывающий с ней господин был абсолютно — бильярдно! — лыс.

Но слова, что называется, замерли на устах… Генриетта, как загипнотизированный кролик, смотрела туда, куда был направлен указующий перст лысого господина: «А я вон в том доме живу!»

Это был тот самый дом, где находилась квартира Хованских…

— Хотите ко мне в гости? — не стала затягивать свои заигрывания и тратить попусту время «голова», явно ободренная заинтересованным взглядом ярко-рыжей девушки.

— Хочу.

Ответ Генриетты порадовал лысого своим лаконизмом.

В общем, Генриетта знала за собой эту особенность: как только она начинала думать — тут же совершала какую-нибудь глупость. Кому как, конечно, — а ей было лучше не думать вовсе. Самые разумные свои поступки она совершала по наитию.

И возможно, это был как раз тот самый случай, когда думать ей было ни к чему.

Квартира лысого находилась не просто в том же доме… Она и располагалась — удивительное совпадение! — на двенадцатом этаже. Только в соседнем подъезде.

…Больше всего на свете Генриетта не любила гладить мужские рубашки. Дело в том, что Гоша Ладушкин, супруг Генриетты, был очень привередлив и вечно находил недостатки в ее работе: то карманчик плохо разглажен, то рукав… «А все потому, что ты гладишь, когда они уже пересохли! А надо сразу, милая моя!» К тому же Ладушкин любил дорогие рубашки — со стопроцентным содержанием хлопка, которые, как известно, вообще плохо гладятся, зато хорошо мнутся.

Но во всем есть свои плюсы, даже в нудном глаженье рубашек… Стоя у гладильной доски, «милая моя» обычно включала телевизор и, занимаясь глажкой, одновременно повышала свой образовательный уровень. Поскольку некоторые передача были на редкость познавательны… Однако, если бы не утюг, смотреть их вряд ли бы кто согласился.

Так, разглаживая как-то Гошину рубашку «от Кензо» — жутко «сложную», с противной складочкой на спине, занимавшую обычно уйму времени, Генриетта просто вынуждена была прослушать проникновенную передачу — телеочерк о жизни девушек-клофелинщиц. О том, какое у них было трудное детство и как государство им не помогало и довело до такой ужасной жизни; толкнуло, можно сказать, в криминальную пропасть…

Все-таки одна из основных функций телевидения, безусловно, просвещение… Так, в частности, из подробных, словно речь шла о консервировании патиссонов, объяснений некой разговорчивой девушки-клофелинщицы, которая щедро и не таясь делилась своим «опытом», Генриетта и узнала, в какой пропорции следует добавлять в спиртное одно «ну очень простое лекарство, которое в любой аптеке продают без рецепта». И так добавлять, чтобы «клиент не вырубился совсем — ведь девушку станут разыскивать за «мокруху»! — а только на нужное количество времени заснул».

Теперь столь неожиданно попавшая «в гости», Генриетта вдруг все это припомнила…

Увы, знание грозило остаться бесполезным — она ведь не готовилась к визиту «в гости» так же основательно, как это делают девушки-клофелинщицы.

К счастью… И это тоже было особенностью Генриетты… Как только она выключала свои «бесполезные мозги», все начинало идти как бы само собой.

Так бывает… например, в теннисе: один много думает и потому не успевает брать мячи, а другой не думает вовсе — и потому успевает всюду.

Пока лысый, приготовившийся недурно провести время с «замечательной рыжей девушкой», хлопал на кухне дверцей холодильника, Генриетта, как и полагается подобранным на дороге «замечательным девушкам», отправилась в ванную…

И, почти не надеясь на чудо, можно сказать, «дрожащими ручонками» открыла аптечку…

Это и было почти чудо…

То самое «простое лекарство», о котором толковала в жалостливой телепередаче матерая клофелинщица, лежало в аптечке среди прочих…

— Мартини? — изображая хорошие манеры и светскую жизнь, что, впрочем, давалось человеку с невероятным трудом, предложил лысый. — Или сразу водочки?

— Мартини. — Генриетта манерно хихикнула. — Только обязательно с соком… — попросила она, капризно надув губки.

Лысый снова отправился на кухню.

Таблетка упала в бокал и почему-то начала шипеть, как аспирин. Ужасающе громко! Генриетте казалось, что треск, с которым лопаются пузырьки, слышно даже лысому на кухне. При этом ужасная таблетка вдобавок никак не тонула, а предательски крутилась на поверхности… «Ее бы ложечкой чайной размешать…» — чуть не плача, думала Геня. Но ложечки, увы, у нематерой клофелинщицы под рукой не было. Ни чайной, ни столовой…

В общем, Генриетта трижды простилась с жизнью за то время, пока проклятый белый кружок наконец растворился.

Но, видно, все и правда шло уже само собой… Когда лысый вернулся к столу, поверхность вина в его бокале была безмятежно тиха. Никаких предательских пузырьков.

Героиня той познавательной телепередачи — Генриетта вынуждена была отдать ей должное, — по всей видимости, была настоящим профессионалом в своем деле — лысый спал как ребенок. Легко и безмятежно.

«Лучше бы эта Хованская держала открытой входную дверь, а не окно…» — с ужасом думала, стоя в лоджии, Генриетта, заглядывая вниз.

Двенадцатый!

В любом случае, чтобы попасть в соседнюю лоджию, ей следовало встать на ограждение.

Геня принесла из комнаты стул…

Лысый продолжал мирно спать, сладко посапывая, согласно рецепту опытной клофелинщицы.

Геня встала на стул. Потом на ограждение…

В общем это оказалось нетрудно… Но очень-очень страшно.

В таких случаях, говорят, главное — не смотреть вниз… Так истошно кричат герои всех приключенческих фильмов, болтаясь, как правило, под окном небоскреба: «Только не смотри вниз, только не смотри вниз!»

Разумеется, Генриетта посмотрела.

В общем, ничего не случилось.

Очевидно, это означало, что у Генриетты очень хороший вестибулярный аппарат.

Просто было очень красиво… Черно-синее небо и пульсирующие разноцветными огоньками автомобилей улицы и магистрали.

И вроде бы высота, на которую она сейчас приподнялась над землей, встав на стул, а потом на ограждение, была невелика… К двенадцати этажам — еще всего-то добавилось… ну, плюс метр.

Но ощущение было уже не то, что прежде, когда она смотрела на землю из лоджии. А как будто немного кружишься — и летишь над городом! Прямо не Генриетта, а Маргарита какая-то…

Пыхтя и держась за перегородку, Генриетта спустилась в соседнюю лоджию… Так же пыхтя, спрыгнула на пол. Все-таки, извините, восемьдесят четыре килограмма, приятная полнота… и абсолютное пожизненное презрение ко всякого рода шейпингам и тренингам. В этом смысле Генриетта была преданной последовательницей сэра Уинстона Черчилля, который, как известно, любил повторять: «И главное — никакой физкультуры!»

А тут такие упражнения…

Генриетта постояла немного, чтобы отдышаться.

Впереди была пустая темная чужая квартира… С запахом покойника, как было обещано Светловой.

Генриетта включила фонарик, изъятый в квартире лысого, — все по-прежнему шло само собой.

Геня стояла в темноте чужого дома и, как старательная ученица, повторяла про себя перечень мест в квартире — типичных! — куда женщина может положить то, чем дорожит… Именно женщина, потому что, как утверждал ас своей профессии, Генриеттин муж, Гоша Ладушкин: «Захоронки мужчины и женщины делают по-разному».

К исходу второго часа Генриетта осмотрела их все. Все эти типичные захоронки…

Очевидно, удача была не совсем на ее стороне.

Кассеты, которую она искала, не было.

И все-таки Генриетта не сдавалась. Она просто не могла вернуться, не обнаружив того, что так ловко спрятала вдова Хованского.

Уже под утро кассета с пленкой обнаружилась… Она лежала в ящике письменного стола — место, которого в списке Ладушкина не значилось вовсе.

Очевидно, это было связано с убеждениями Ладушкина, искренне полагавшего, что место женщины на кухне.

Лысый проснулся точно по будильнику, который поднесла к его уху Генриетта. Она уже сварила кофе и собиралась прощаться.

— А я уж испугался, что ты клофелинщица… Чего-то мне подсыпала и деру дала с моим бумажником… — потирая лысину и продирая глаза, заметил лысый.

— Ну что вы…

— Ну и дела! Ну я и вырубился… Так что же, деточка, с нами вчера было? Не напомнишь? А то я что-то…

— Вы были великолепны, — похвалила Генриетта.

— Да-а? — польщенно улыбнулся лысый.

— Чтоб я сдохла…

«Но я не сдохла, представь себе, лысый! — с абсолютным изумлением от самой себя думала рыжая Генриетта, торопясь домой. — Я не сдохла. Напротив. Я забралась в эту квартиру и, не сверзившись при этом с двенадцатого этажа, обокрала ее… Вот это да! Светлова будет довольна…»