Кэртин Арден

Ведьмина зима

Серия «Зимняя ночь» № 3

Переводчик и офрмитель — Лена Меренкова

Обложка — Лена Меренкова

Переведено специально для группы — https://vk.com/beautiful_translation

Прекрасно море в бурной мгле

И небо в блесках без лазури;

Но верь мне: дева на скале

Прекрасней волн, небес и бури.

— А. С. Пушкин

Часть первая

1

Марья Моревна

Сумерки. Конец зимы. Двое мужчин пересекали двор замка, опаленного огнем. Двор был в растаявшем снеге, и мужчины погрязали по лодыжки в грязи. Но они пылко говорили, склонив головы, не замечая влаги. За ними был дворец, полный сломанной мебели, в саже. На лестницах лежали обломки ставен. Перед ними были сгоревшие развалины — конюшня.

— Челубей пропал в том смятении, — с горечью сказал первый мужчина. — Пока мы спасали свои шкуры, — сажа темнела на его щеке, кровь засохла в бороде. Под его серыми глазами будто оставили синий след пальцы. Он выпячивал грудь, был юным и невероятно энергичным мужчиной, который довел себя до переутомления так, что теперь не мог успокоиться. Все во дворе провожали его взглядами. Он был великим князем Москвы.

— Шкуры и еще кое — что, — сказал другой мужчина — монах — с ноткой мрачного юмора. Как бы там ни было, город был почти целым, все еще принадлежал им. Прошлой ночью великого князя чуть не свергли и не убили, хоть об этом знали редкие люди. Его город чуть не превратился в пепел, только чудесная снежная буря спасла их. Это знали все. Черный след был в центре города, словно рука Господа опустилась ночью, и с пальцев его слетел огонь.

— Этого было мало, — сказал великий князь. — Мы спасли себя, но не заставили ответить за измену, — весь тот горький день у князя были добрые слова для людей, что попадались ему на глаза, он отдавал спокойные приказы тем, кто уводил выживших лошадей и уносил горелые балки конюшни. Но монах хорошо его знал, видел усталость и гнев под поверхностью. — Я отправлюсь завтра лично с теми, кого можно выделить, — сказал князь. — Мы найдем татар и убьем их.

— Покинете Москву сейчас, Дмитрий Иванович? — спросил монах с долей тревоги.

Ночь и день без сна не умерили пыл Дмитрия.

— Хотите возразить, брат Александр? — спросил он голосом, что вызывал дрожь у его подданных.

— Город без вас не сможет, — сказал монах. — Нужно похоронить мертвых, пострадали поля, потеряны скот и амбары. Дети не питаются местью, Дмитрий Иванович, — монах спал не больше великого князя, так что ему не удалось скрыть напряжение в голосе. Его левая рука была перевязана там, где стрела пронзила мышцу ниже плеча.

— Татары напали на меня в моем дворце после того, как я принял их с доброй волей, — парировал Дмитрий, не скрывая гнева в ответе. — Они сговорились с узурпатором, подожгли мой город. И это должно остаться без отмщения, брат?

Не татары подпалили город, но брат Александр этого не сказал. Эту ошибку можно было забыть, ведь это уже не исправить.

Великий князь холодно добавил:

— Разве твоя сестра не родила мертвого ребенка в хаосе? Королевский младенец мертв, город в пепле — народ закричит, если не будет справедливости.

— Никакая пролитая кровь не вернет дитя моей сестры, — сказал Саша резче, чем хотел. Он ясно помнил, как скорбела без слез сестра, это было хуже любых рыданий.

Рука Дмитрия была на рукояти меча.

— Ты будешь меня отчитывать, священник?

Саша услышал надрыв, еще не заживший, в голосе князя.

— Нет, — сказал Саша.

Дмитрий с трудом отпустил переплетенных змей своей рукояти.

— Как вы хотите найти татар Челубея? — спросил Саша, взывая к разуму. — Мы уже преследовали их раз, неслись две недели среди зимы, когда снег скрыл следы.

— Но мы их нашли, — сказал Дмитрий, щуря серые глаза. — Твоя младшая сестра пережила ночь?

— Да, — с опаской сказал Саша. — Ожоги на лице и перелом ребра, по словам Ольги. Но жить будет.

Теперь Дмитрий обеспокоился. За ним один из людей убирал обломки балки, ругаясь.

— Я бы не успел к вам вовремя, если бы не она, — сказал Саша мрачному профилю двоюродного брата. — Ее кровь спасла ваш трон.

— Кровь многих людей спасла мой трон, — рявкнул Дмитрий, не оборачиваясь. — Она врет и заставила врать тебя, самого правильного из людей.

Саша молчал.

— Спроси ее, — Дмитрий повернулся. — Спроси ее, как она нашла татар. Не только зорким взглядом — таких людей у меня десятки. Спроси, как она это сделала, и я одарю ее. Вряд ли кто — то в Москве захочет жениться на ней, но можно уговорить боярина. Или можно золотом подкупить монастырь забрать ее, — Дмитрий говорил все быстрее и быстрее, лицо исказилось, слова вырывались. — Или можно отправить ее домой в сохранности… или в терем к ее сестре. Я проверю, чтобы ей хватило золота. Спроси, как она это сделала, и я сразу сделаю это для нее.

Саша глядел, полный слов, которые не мог сказать.

«Вчера она спасла тебе жизнь, убила чародея, подожгла Москву и все спасла. За одну ночь. Думаешь, она согласится пропасть ценой приданого или любой другой? Ты хоть знаешь мою сестру?».

Но, конечно, Дмитрий не знал. Он знал только Василия Петровича, юношу, которым она притворялась. Они были одинаковыми. Дмитрий, хоть и пытался скрыть, но понял это, и его тревога выдала его.

Крик людей вокруг конюшни избавил Сашу от ответа. Дмитрий повернулся с облегчением.

— Туда, — сказал он и зашагал. Саша плелся с мрачным лицом за ним. Толпа собралась, где пересекались две обгоревшие балки. — Разойдитесь. Матерь Божья, вам там медом намазано? Что такое? — толпа отпрянула от стали в его голосе. — Ну? — сказал Дмитрий.

Один из мужчин обрел дар речи.

— Вот, государь, — сказал он и указал на брешь меж двух упавших балок, и кто — то опустил факел. Что — то сияло там в свете огня. Великий князь и его двоюродный брат смотрели в ошеломлении и сомнениях.

— Золото? — сказал Дмитрий. — Там?

— Конечно, нет, — сказал Саша. — Он бы растаяло.

Трое мужчин уже оттаскивали обломки, что придавили ту штуку к земле. Четвертый взял предмет и протянул великому князю.

Это было золото, и оно не растаяло. Оно было тяжелыми звеньями и прутьями, странно соединенными. Металл блестел, отбрасывал мерцание белого и алого на кольцо лиц. Саше было не по себе.

Дмитрий покрутил это и сказал:

— Ах, — он взял его за основание, и поводья легли на его запястье. Это была уздечка. — Я видел такое раньше, — сказал Дмитрий, его глаза сияли. Золото было хорошей находкой для князя, чье богатство уменьшили бандиты и пожар.

— Это было на лошади Касьяна Лютовича вчера, — сказал Саша, ему не нравилось напоминание о прошедшем дне. Он недовольно смотрел на уздечку. — Я бы не винил ее за то, что она сбросила его.

— Эта вещь — военный трофей, — сказал Дмитрий. — Жаль, та хорошая лошадь пропала. Чертовы татары — воры лошадей. Всем вам — горячий ужин и вино, вы — молодцы, — люди радовались, но утомленно. Дмитрий передал уздечку слуге. — Почисти ее, — сказал великий князь. — Покажи моей жене. Это ее приободрит. А потом надежно спрячь.

— Разве не странно, — сказал с опаской Саша, когда слуга ушел, благоговейно сжимая золотую вещь в руках, — что эта уздечка лежала в конюшне, будто сгорела, но при этом не пострадала?

— Нет, — сказал Дмитрий, мрачно глядя на двоюродного брата. — Не странно. Это чудо, последовавшее за той чудесной снежной бурей. Так и говори всем, кто так спросит. Бог пощадил то золото, потому что знал, как сильно мы нуждаемся в помощи, — разница между волшебным спасительным событием и чем — то опасным была большой, и Дмитрий знал это. — Золото — это золото. А теперь, брат… — но он затих. Саша замер и поднял голову.

— Что это за шум?

Растерянный ропот становился все сильнее за городом. Рев и треск, будто вода билась о берег. Дмитрий нахмурился.

— Звучит как…

Крик у ворот прервал его.

* * *

Чуть ниже по склону холма от кремля сумерки наступили раньше, холодные и густые тени укрыли другой дворец, что был меньше и тише. Огонь не тронул его, лишь немного задели искры.

Вся Москва кипела от слухов, всхлипов, ругательств, споров, вопросов, а тут правил хрупкий порядок. Горели лампы, слуги собирали, что могли, чтобы утешить обедневших. Лошади дремали в конюшне, аккуратные колонны дыма поднимались из труб кухни и самого дворца.

Создала этот порядок одна женщина. Она сидела в мастерской, напряженная, безупречная и ужасно бледная. Морщины тревоги обрамляли ее рот, хоть ей не было тридцати. Темные круги под ее глазами соперничали с кругами Дмитрия. Она родила третьего ребенка прошлой ночью, мертвого. В то время ее первого ребенка украли, и его чуть не поглотили ужасы ночи.

Но, несмотря на все это, Ольга Владимировна не отдыхала. Нужно было очень многое сделать. Поток людей шел к ней, где она сидела у печи: слуги, повар, столяр, пекарь, прачки. Каждый получал задание и слова благодарности.

В паузе между приходящими Ольга прислонилась к спинке стула, обвила руками живот, где был ее мертвый ребенок. Она отпустила других женщин часы назад, они были выше в тереме, спали после потрясений ночи. Но один человек не уходил.

— Иди спать, Оля. Дом простоит без тебя до утра, — говорила девушка, сидя напряженно на скамейке у печи, ее взгляд был внимательным. У нее и гордой княгини Серпухова были длинные черные волосы, толстые косы и отдаленное сходство в чертах. Но княгиня была изящной, а девушка — высокой, с длинными пальцами, и ее большие глаза были на угловатом лице.

— Это точно, — сказала другая женщина, проходя в комнату с хлебом и рагу из капусты. Пост, они не могли есть жирное мясо. Эта женщина была уставшей, как и две другие. Ее коса была желтой, едва тронутой сединой. Ее глаза были большими, светлыми и умными. — Дом в безопасности на ночь. Поешьте. Обе, — она стала раскладывать еду. — И идите спать.

Ольга сказала медленно и с усталостью:

— Дом в безопасности. А город? Думаешь, Дмитрий Иванович или его бедная глупая жена отправят слуг с хлебом, чтобы накормить детей, что осиротели в ту ночь?

Девушка на скамейке побелела, впилась зубами в нижнюю губу. Она сказала:

— Уверена, Дмитрий Иванович строит умные планы, чтобы отомстить татарам, а пострадавшим придется подождать. Но это не значит…

Визг сверху прервал ее, а потом топот спешащих ног. Все три женщины уставились на дверь с одинаковыми лицами. Что теперь?

Няня ворвалась в комнату, дрожа. Две женщины тяжело дышали следом за ней.

— Маша, — прохрипела няня. — Маша… пропала.

Ольга тут же вскочила на ноги. Маша — Марья — была ее единственной дочерью, и ее украли из кровати прошлой ночью.

— Зовите мужчин, — рявкнула Ольга.

Но девушка склонила голову, словно слушала.

— Нет, — сказала девушка. Все повернули головы. Прибывшие женщины мрачно переглянулись. — Она вышла наружу.

— Тогда что… — начала Ольга, но другая перебила:

— Я знаю, где она. Я приведу ее, если позволишь.

Ольга смотрела на младшую, а та уверенно глядела в ответ. Еще вчера Ольга сказала бы, что никогда не доверила бы детей своей безумной сестре.

— Где? — спросила Ольга.

— Конюшня.

— Хорошо, — сказала Ольга. — Но, Вася, приведи Машу, пока свет еще горит. Если ее там нет, сразу скажи мне.

Девушка кивнула, выглядя печально, и встала на ноги. Когда она пошла, все увидели, что она двигается осторожно. У нее было сломано ребро.

* * *

Василиса Петровна нашла Марью там, где и ожидала, спящую на соломе в загоне гнедого жеребца. Дверца загона была открыта, хоть конь не был привязан. Вася вошла, но не разбудила девочку. Она прильнула к плечу большого коня, прижалась щекой к его шелковистой коже.

Жеребец повернул голову и понюхал ее карманы. Она улыбнулась, это была ее первая настоящая улыбка за этот долгий день. Она вытащила корочку хлеба из рукава и скормила ему.

— Ольга не успокоится, — сказала она. — Это выставляет всех нас в плохом свете.

«Ты тоже еще не отдыхала», — ответил конь, тепло выдохнув на ее лицо.

Вася, вздрогнув, отодвинула его. Его горячее дыхание вызывало боль в ожогах на ее голове.

— Я не заслуживаю отдыха, — сказала она. — Пожар был из — за меня. Я должна помогать.

«Нет, — сказал Соловей. — Пожар был из — за Жар — Птицы, хоть ты могла послушать меня раньше, чем отпускать ее. Она была в ярости от плена».

— Откуда она? — спросила Вася. — И как Касьян умудрился обуздать такое создание?

Соловей обеспокоился. Его уши дрогнули, он тряхнул хвостом.

«Я не знаю, как. Я помню, как кто — то кричал и кто — то плакал. Помню крылья и кровь в синей воде, — он топнул снова и тряхнул гривой. — И все».

Он был так расстроен, что Вася почесала его бок и сказала:

— Не переживай. Касьян мертв, а его лошадь пропала, — она сменила тему. — Домовой сказал, что Маша была тут.

«Конечно, она была тут, — ответил конь с важным видом. — Даже если она пока не знает, как со мной говорить, она знает, что я побью любого, кто попытается навредить ей».

Это было не пустой угрозой от большого жеребца.

— Я не виню ее за то, что она пришла к тебе, — сказала Вася. Она почесала коня снова, и он тряхнул ушами от радости. — В детстве я всегда убегала в конюшню, когда близилась беда. Но это не Лесная Земля. Оля испугалась, когда они ее не нашли. Мне нужно вернуть ее.

Девочка пошевелилась на соломе и захныкала. Вася осторожно опустилась на колени, стараясь не навредить боку, но тут Марья проснулась, встрепенулась. Голова девочки ударила Васю по ребрам, и та с трудом сдержала вопль: перед глазами все почернело по краям.

— Тише, Маша, — сказала Вася, когда снова смогла говорить. — Тише. Это я. Все хорошо. Ты в порядке. Ты в безопасности.

Девочка утихла, застыла в руках девушки. Конь опустил голову и понюхал ее волосы. Она посмотрела на него. Он легонько лизнул ее нос, и Марья пискнула со смехом. А потом уткнулась в плечо девушки и заплакала.

— Васенька, Васенька, я ничего не помню, — прошептала она между всхлипами. — Но было страшно…

Вася помнила, как тоже боялась. От слов девочки перед глазами замелькали картинки. Лошадь из огня встает на дыбы. Чародей корчится на полу. Марья с пустым лицом, околдованная, послушная.

И голос короля зимы:

«Я любил тебя, как мог».

Вася покачала головой, словно могла так прогнать воспоминание.

— Тебе пока и не нужно помнить, — мягко сказала она девочке. — Но ты в безопасности. Все закончилось.

— Но я не чувствую, чтобы все кончилось, — прошептала девочка. — Я не могу вспомнить! Откуда мне знать, закончилось все или нет?

Вася сказала:

— Поверь мне. Если не можешь, поверь своей маме или своему дяде. Больше тебе не навредят. А теперь нам нужно домой. Твоя мама переживает.

Марья тут же отпрянула от Васи, у которой не было сил остановить ее, и обвила руками и ногами переднюю ногу Соловья.

— Нет! — закричала Марья, прижавшись лицом к коню. — Ты меня не заставишь!

Обычная лошадь встала бы на дыбы от такого или испугалась. Или ударила бы Марью по лицу коленом. Соловей стоял с ошеломленным видом. Он осторожно опустил голову к Марье.

«Ты можешь остаться тут, если хочешь», — сказал он, хоть девочка его не понимала. Она снова плакала, это был тонкий утомленный вой ребенка, что уже не мог терпеть.

Васе было не по себе от печали и гнева на девочку, но она понимала, почему Марья не хотела домой. Ее забрали из того дома, подвергли кошмарам. Крупный и уверенный в себе Соловей рядом успокаивал.

— Мне снилось, — бубнила девочка в ногу жеребца. — Я ничего не помню, но мне снилось. Там смеялся скелет, и я ела пироги — больше и больше — хоть мне уже было плохо. Я не хочу больше спать. И я не вернусь в дом. Я буду жить в конюшне с Соловьем, — она сжала коня крепче.

Вася видела, что, если она не оттащит Марью силой — она не могла сделать это со сломанным ребром и неодобрением Соловья — девочка никуда не уйдет.

Что ж, пусть кто — то другой объясняет коню, почему Марья не могла остаться там. А пока…

— Хорошо, — сказала Вася, стараясь звучать бодро. — Не иди в дом, если не хочешь. Может, рассказать тебе сказку?

Хватка Марьи на Соловье стала слабее.

— Какую сказку?

— Любую. «Иванушку и Аленушку»? — сердце Васи не выдерживало. «Сестрица Аленушка, — сказал козлик. — Выплынь, выплынь на бережок. Костры горят высокие, котлы кипят чугунные, ножи точат булатные, хотят меня зарезати!»

«Но его сестра не могла ему помочь, ведь уже утонула».

— Нет, лучше не эту, — поспешно сказала Вася и задумалась. — Может, про Ивана — дурака?

Девочка задумалась, будто выбор сказки мог изменить течение этого горького дня. Вася хотела, чтобы у нее так и было.

— Знаешь, — сказала Марья, — я бы хотела послушать сказку о Марье Моревне.

Вася замешкалась. Она любила в детстве сказку о Василисе Прекрасной, ее сказочной тезке. Но сказка о Марье Моревне ранила глубоко — даже слишком — после прошлой ночи. Марья не закончила. — Расскажи про Ивана, — сказала она. — Ту часть истории. Про лошадей.

И Вася поняла. Она улыбнулась, хоть улыбка и растянула обожженную кожу лица.

— Хорошо. Я расскажу ту часть, если ты отпустишь ногу Соловья. Он — не кол.

Марья с неохотой отпустила Соловья, и конь опустился в солому, чтобы девочки могли устроиться под его теплым боком. Вася укутала Марью и себя в плащ и начала, гладя волосы Марьи:

— Иван — царевич три раза пытался спасти свою жену, Марью Моревну, из лап злого чародея Кощея, — сказала она. — У него не получалось, ведь Кощей мчался на самой быстрой лошади в мире, еще и на той, что понимала язык людей. Его лошадь могла обогнать лошадь Ивана, как бы он ни старался».

Соловей фыркнул, его дыхание пахло сеном.

«Тот конь не обогнал бы меня», — сказал он.

— И Иван попросил Марью разузнать у Кощея, где он достал себе такого доброго коня. «Избушка на курьих ножках, — ответил Кощей, — стоит на берегу моря. Там живет ведьма: Баба Яга, что разводит лучших лошадей в мире. Чтобы попасть к ней, нужно пересечь реку огня, но у меня есть платок, что разгоняет огонь. В той избушке нужно попросить у Бабы Яги послужить ей три дня. Если хорошо послужишь ей, она даст коня. Но если не справишься, она съест тебя».

Соловей задумчиво опустил ухо.

— И смелая Марья, — Вася потянула племянницу за черную косу, и Марья захихикала, — украла платок Кощея и в тайне отдала Ивану. И он отправился к Бабе Яге, чтобы получить лучшего коня в мире. Река огня была большой и ужасной, но Иван пересек ее, размахивая платком Кощея и прогоняя огонь. За той рекой он нашел избушку у моря. Там жила Баба Яга и лучшие кони в мире…

Тут Марья перебила:

— Они могли говорить? Как ты с Соловьем? Ты правда с ним говоришь? Он говорит с людьми? Как лошади Бабы Яги?

— Он может говорить, — сказала Вася, подняв руку, чтобы остановить вопросы. — Если уметь слушать. А теперь дай мне закончить.

Но Марья уже задавала другой вопрос:

— Как ты научилась слушать?

— Я… человечек в конюшнях помог, — сказала Вася. — Вазила. Когда я была ребенком.

— Я могу научиться? — сказала Марья. — Человечек в конюшне не говорит со мной.

— Твой не так силен, — сказала Вася. — В Москве они не так сильны, но… думаю, ты могла бы научиться. Твоя бабушка — моя мама — как говорят, знала немного магии. Я слышала, что твоя прабабушка приехала в Москву на прекрасном коне, сером, как утро. Может, она видела нечисть, как мы с тобой. Может, были и другие кони, как Соловей… Может, мы все…

Ее перебили шаги в проходе между загонами.

— Может, нам всем, — сухо сказала Варвара, — нужно поужинать. Твоя сестра доверила тебе забрать дочь, а вы лежите в соломе, как мальчишки из деревни.

Марья вскочила на ноги. Вася встала с болью, стараясь не задевать раненый бок. Соловей встал, направив уши в сторону Варвары. Женщина бросила на него странный взгляд. На миг на ее лице возникла тень тоски, будто она смотрела на то, чего давно хотела. Не слушая жеребца, она сказала:

— Идем, Маша. Вася закончит сказку позже. Еда остынет.

Конюшню наполнили тени, пока Вася и Марья говорили. Соловей застыл, насторожившись.

— Что это? — спросила Вася у коня.

«Ты это слышишь?».

— Что? — сказала Варвара, и Вася странно на нее посмотрела. Она не слышала…

Марья вдруг испугалась.

— Соловей кого — то услышал? Плохого?

Вася взяла девочку за руку.

— Я не врала, сказав, что ты в безопасности. Если там опасность, Соловей унесет нас.

— Хорошо, — слабым голосом сказала Марья. Но она сжимала руку Васи.

Они вышли в синеющий вечер. Соловей пошел с ними, тревожно фыркая, упираясь носом в плечо Васи. Кровавый закат остался лишь мазком на западе, и воздух был неподвижным. За толстыми стенами конюшни Вася услышала то, что уловил Соловей: топот ножек и приглушенные голоса.

— Да, что — то не так, — тихо сказала Вася коню. — И Саши тут нет, — уже громче она добавила. — Не переживай, Маша, мы в безопасности за воротами.

— Идемте, — сказала Варвара и направилась к двери, чтобы подняться по лестнице в терем.

2

Расплата

Во дворе было удивительно тихо, шум дня сменился тяжелым спокойствием. Варвара миновала входную дверь терема, сжимая крепко руку Марьи. Вася повернулась у лестницы, прижалась лбом к шелковистой шее Соловья. Она не знала, почему во дворе было так тихо. Многие стражи Ольги умерли или были ранены в бою во дворе великого князя, но где были конюхи сестры и ее крепостные? Из — за ворот доносился крик.

— Подожди меня, — сказала она коню. — Я пойду к сестре, но скоро вернусь.

«Скорее, Вася», — сказал жеребец, его тело было напряжено.

Она пошла вверх по лестнице к мастерской Ольги. Сломанное ребро впивалось огненным когтем в ее бок. Большая комната с низким потолком была с печью для тепла, с узким окном для воздуха. Там было людно. Слуг Ольги разбудил шум. Няня сидела у печи, держала сына Ольги, Даниила. Ребенок грыз хлеб, он был послушным мальчиком, хоть и ошеломленным. Женщины шептались, словно боялись, что их услышат. Тревога проникла в терем. Ладони Васи покрыл пот.

Ольга стояла у узкого окна, выглядывала на двор. Марья подбежала к маме. Та обвила рукой плечи дочери.

Висящие лампы отбрасывали зловещие тени, задрожавшие от ветра при появлении Васи. Головы повернулись, но Вася смотрела на сестру, не двигающуюся у окна.

— Оля? — спросила Вася. Голоса в комнате притихли, чтобы ее было слышно. — Что такое?

— Мужчины. С факелами, — Ольга не оборачивалась.

Вася заметила, как испуганно переглядывались женщины. Но она не понимала.

— Что они делают?

— Посмотри сама, — голос Ольги был спокойным. Но слои цепочек лежали на ее груди, свисали с ее головного убора. Свет мерцал на золоте, подчеркивая скорость ее дыхания.

— Я бы отправила стражу, — добавила Ольга, но мы потеряли слишком много прошлой ночью в огне и в бою с татарами. Остальные у ворот города, а крепостные помогают в городе. Мы отправили всех, кого могли, и они не вернулись. Может, кому — то помешали вернуться, может, другие услышали то, что не заметили мы.

Няня Даниила сжала ребенка, пока он не пискнул. Марья смотрела на Васю с надеждой и слепым доверием: на тетю с волшебным конем. Стараясь не хромать, Вася подошла к окну. Несколько женщин отвернулись и перекрестились, пока она шла.

Улица перед воротами Серпухова была полна людей. Многие несли факелы, все кричали. У открытого окна их громкие голоса стали четче, и Вася услышала:

— Ведьма! — кричали они. — Отдайте ведьму! Пожар! Она устроила пожар!

Варвара сухо сказала Васе:

— Они пришли за тобой, — а Марья сказала:

— Васенька… они о тебе? — Ольга прижимала дочь к себе напряженной рукой.

— Да, Маша, — во рту Васи пересохло. — Обо мне, — толпа у ворот растекалась, как река вокруг камня.

— Нужно запереть двери, — сказала Ольга. — Они могут пробить врата. Варвара…

— Ты послала за Сашей? — перебила Вася. — За людьми великого князя?

— Кого ей послать? — сказала Варвара. — Все мужчины были в городе, когда это началось. Проклятие. Я бы заметила сама, если бы не пробыла в тереме весь день из — за усталости.

— Я могу пойти, — сказала Вася.

— Не глупи, — рявкнула Варвара. — Думаешь, тебя не узнают? Хочешь поехать на том гнедом коне, которого знают внешне все мужчины, женщины и дети города? Если нужно, пойду я.

— Никто не пойдет, — холодно сказала Ольга. — Мы окружены.

Вася и Варвара снова повернулись к окну. Так и было. Факелов было все больше.

Шепот женщин стал пронзительным от страха.

Толпа росла, люди все еще стекались из улиц. Они стали стучать по воротам. Вася не могла различить отдельные лица в толпе, факелы слепили ее глаза. Двор под ними был холодным и тихим.

— Тише, Вася, — сказала Ольга. Ее лицо застыло в спокойствии. — Не бойся, Маша. Посиди у огня с братом, — и Варваре она сказала. — Возьми с собой женщин, придвиньте к двери все, что найдете. Это даст нам время, если они сломают врата. Башню строили, чтобы выдержать татар. Мы будем в порядке. Саша и великий князь узнают о беспорядке, их люди прибудут вовремя.

Мерцание цепей Ольги выдавало ее беспокойство.

— Если они хотят меня… — начала Вася.

Ольга прервала ее:

— Пойдешь к ним? Думаешь, их можно успокоить? — она махнула резко на бурлящую толпу. Варвара уже говорила женщинам тащить скамейки. Дерево было прочным. Оно даст им время. Но сколько времени?

А потом заговорил новый голос:

— Смерть, — прошептал он.

Вася повернула голову. Голос принадлежал домовому Ольги, он говорил из печи. Его голос был шепотом пепла, опускающегося, когда огонь угас.

Волоски на теле Васи встали дыбом. Домовой знал, что случится в его семье. Вася в два хромающих шага добралась до печи. Женщины глазели. Марья в ужасе посмотрела на Васю, она тоже слышала домового.

— О, что будет? — закричала Марья. Она схватила хлеб Даниила, и мальчик взвыл. Она упала на колени у печи рядом с Васей.

— Маша… — начала няня, но Вася сказала:

— Оставьте ее, — таким тоном, что все в комнате отпрянули в ужасе. Дыхание Ольги свистело между ее зубов.

Марья сунула хлеб угасающему домовому.

— Не говори так, — сказала она. — Не говори о смерти. Ты пугаешь моего брата.

Ее брат не слышал и не видел домового, но Марья не признавалась, что боялась.

— Ты можешь защитить этот дом? — спросила Вася у домового?

— Нет, — домовой был слабым голосом и силуэтом в свете углей. — Чародей мертв, старушка бредет во тьме. Люди повернулись к другим богам. Меня ничто не питает. Нас ничто не питает.

— Мы здесь, — сказала Вася, разъярившись от страха. — Мы тебя видим. Помоги нам.

— Мы тебя видим, — прошептала Марья эхом. Вася взяла девочку за руку, крепко сжала. Она уже открыла один из многих порезов прошлой ночи. Она размазала кровь по горячему кирпичу в проеме печи.

Домовой задрожал, вдруг он стал больше напоминать живое существо, а не говорящую тень.

— Я могу потянуть время, — выдохнул он. — Немного, но хоть это.

Немного? Вася все еще сжимала руку племянницы. Женщины собрались за ними, на их лицах отражались страх и осуждение.

— Черная магия, — сказала одна. — Ольга Владимировна, вы не видите…

— Смерть нависла над нами, — сказала Вася сестре, не слушая остальных.

Ольга помрачнела.

— Я не допущу этого. Вася, бери край скамьи, помоги Варваре перекрыть дверь…

А в голове Васи билось: «Они хотят меня».

Соловей завопил во дворе. Врата дрожали. Варвара стояла у двери, молчала. Она словно передавала что — то глазами. И Васе казалось, что она ее поняла.

Она опустилась и заглянула в глаза племяннице.

— Всегда заботься о домовом, — сказала она Марье. — Здесь или где бы ты ни была, старайся делать его сильным, и он защитит дом.

Марья серьезно кивнула и сказала:

— Но, Васенька, как же ты? Я мало знаю…

Вася поцеловала ее и встала.

— Ты научишься, — сказала она. — Я люблю тебя, Маша, — она повернулась к Ольге. — Оля, она… ее скоро нужно отправить к Алеше в Лесную Землю. Он поймет. Он знает, как я росла. Маша не может вечно оставаться в этой башне.

— Вася… — начала Оля. Марья растерянно сжала руку Васи.

— За все это, — сказала Вася, — прости меня, — она отпустила руку Марьи и выскользнула за дверь, которую для нее открыла Варвара. На миг они переглянулись с мрачным пониманием.

* * *

Соловей ждал Васю у двери, спокойный внешне, но белый ободок появился вокруг глаза. Двор был темным. Крики стали громче. Треск донесся со стороны ворот. Свет факелов сиял среди трещин в досках. Она усиленно размышляла. Что делать? Соловей точно был в опасности. Как и все они: она, ее лошадь, ее семья.

Они с Соловьем могли спрятаться в конюшне, заперев дверь? Нет, обезумевшая толпа пойдет к уязвимой двери терема, к детям внутри.

Сдаться? Пойти к ним и сдаться? Может, они обрадуются, может, не сломают все.

Но что сделают с Соловьем? Ее конь стоял рядом, он не оставит ее по своей воле.

— Идем, — сказала она. — Нам нужно спрятаться в загоне.

«Лучше убежать, — сказал конь. — Лучше открыть врата и бежать».

— Я не открою врата той толпе, — рявкнула Вася. Она постаралась звучать спокойно. — Нам нужно потянуть время, чтобы пришел мой брат с людьми великого князя. Врата устоят еще немного. Нужно спрятаться.

Конь с тревогой пошел за ней, а крики окружали их.

Большая двойная дверь конюшни была из тяжелого дерева. Вася открыла ее. Конь прошел за ней, недовольно фыркая в полумраке.

— Соловей, — Вася почти закрыла дверь. — Я люблю тебя.

Он ткнулся носом в ее волосы, стараясь не задевать ожоги, и сказал:

«Не бойся. Если они сломают врата и пройдут сюда, мы просто убежим. Никто нас не найдет».

— Заботься о Маше, — сказала Вася. — Может, однажды она научится с тобой говорить.

«Вася», — сказал Соловей, вскинув голову с внезапной тревогой. Но она уже отодвинула его голову от себя, выскользнула в брешь и закрыла жеребца в конюшне.

За ней стало слышно яростный вопль коня, а еще треск, едва заметный за криками, от его копыт, бьющих по дереву. Но даже Соловей не мог сломать большую дверь.

Она пошла к вратам, продрогшая и испуганная.

Трещины стали шире. Голос звучал в ночи, направляя толпу. И в ответ крики стали громче.

Голос зазвучал во второй раз, мягкий, почти поющий, пронзающий шум своей чистотой. Боль в боку Васи стала сильнее. Лампы погасли в тереме наверху.

Соловей снова завопил за ней.

— Ведьма! — закричал сильный голос в третий глаз. Это был призыв, это была угроза. Врата стали ломаться быстрее.

В этот раз она узнала голос. Ее дыхание словно покинуло тело. Но, когда она ответила, ее голос не дрогнул:

— Я тут. Чего вы хотите?

И тут произошло две вещи. Врата разлетелись дождем щепок. Соловей за ней вырвался из конюшни и бросился к Васе галопом.

3

Соловей

Они были ближе к ней, чем к Соловью, но не было ничего быстрее гнедого жеребца. Он бежал к ней галопом. Вася увидела шанс. Направить толпу в преследование, увести от двери сестры. Соловей пронесся мимо нее, и она побежала рядом с ним и запрыгнула на его спину.

Боль и слабость пропали от напряжения момента. Соловей мчался к разбитым вратам. Вася кричала, отвлекая взгляды от башни. Соловей бросился со всей силой боевого жеребца, разбивал толпу. Люди нападали на них, но отлетали.

Врата были все ближе. Вася склонилась, спеша сбежать. На открытой земле ничто не обгонит гнедого жеребца. Она уведет их, потянут время, вернется с Сашей и стражей Дмитрия.

Ничто не могло обогнать Соловья.

Ничто.

Она не увидела, что ударило по ним. Наверное, полено, что предназначалось для чьей — то печи. Она услышала шипение от его полета, а потом ощутила дрожь тела жеребца после удара. Нога Соловья подкосилась. Он упал в шаге до разрушенных ворот.

Толпа визжала. Вася ощутила треск раны сама. Инстинкт охватил ее, и она опустилась у головы коня.

— Соловей, — прошептала она. — Соловей, вставай.

Люди наступали, ладонь схватила ее за волосы. Вася развернулась и укусила ее, и хозяин ладони выругался и отпрянул. Конь брыкался, но задняя нога была ужасно вывернута.

— Соловей, — прошептала Вася. — Соловей, пожалуйста.

Жеребец выдохнул слабо в ее лицо, пахло сеном. Он дрожал, грива задевала ее ладони, казалась острой, как перья. Словно его другая сторона, птица, которую она не видела, собиралась улететь.

А потом опустился клинок.

Он попал по коню там, где голова соединялась с телом. Раздался вой.

Вася ощутила клинок, словно он перерезал ее горло. И она не знала, что кричала, что развернулась, как волчица, защищающая волчонка.

— Убейте ее! — кричал кто — то в толпе. — Этой стерве нет места в природе. Убейте ее.

Вася бросилась на них, не думая ни о чем, не переживая за свою жизнь. На нее обрушился кулак мужчины, другого, пока она не перестала их ощущать.

* * *

Она стояла на коленях в озаренном звездами лесу. Мир был черно — белым и почти неподвижным. Коричневая птица трепетала на снегу вне досягаемости. Фигура с черными волосами и бледной кожей опустилась рядом с птицей, протянув ладонь, сложенную чашей.

Вася знала ту ладонь, знала это место. Она будто видела чувства за древним безразличием в глазах бога смерти. Но он смотрел на птицу, не на нее, и она не была уверена. Он стал чужим и отдаленным, его внимание было на соловье на снегу.

— Забери нас обоих, — прошептала она.

Он не повернулся.

— Дай пойти с тобой, — попробовала она еще раз. — Не дай мне потерять моего коня, — она ощущала удары по телу, но вдали.

Соловей прыгнул на руку бога смерти. Он осторожно сомкнул пальцы на птице и поднял ее. Другой ладонью он зачерпнул снег. Снег стал водой в его руке, попал каплями на птицу, которая тут же застыла, закоченела.

И он посмотрел на нее.

— Вася, — сказал он знакомым голосом. — Вася, послушай меня…

Но она не могла ответить.

В настоящем мире толпа отступила от громогласного голоса мужчины, и Вася рывком вернулась в ночную Москву, была в крови на снегу, но живая.

Может, ей показалось. Но, когда она открыла глаза, испачканные кровью, темная фигура бога смерти еще была рядом с ней, прозрачная, как тень в полдень, взгляд был тревожным и беспомощным. Он держал нежно застывшее тельце соловья в руке.

Он пропал. Может, его там и не было. Она лежала на теле своей лошади, пропитанная его кровью. Над ней стоял мужчина с золотыми волосами, его глаза были синими, как летнее небо. На нем было одеяние священника, и он смотрел на нее с холодом и торжеством.

* * *

Во всех долгих дорогах и горестях жизни у Константина Никоновича оставался его дар, что не подводил его. Когда он говорил, толпы слушались его голоса.

Той ночью, пока бушевала полночная буря, он прощался с умирающими и успокаивал раненых.

А потом, в черный час перед рассветом, он заговорил с народом Москвы.

— Я не могу молчать, — сказал он.

Сначала его голос был тихим и нежным, он обращался то к одному, то к другому. Люди стали собираться вокруг него, как вода, и он повысил голос:

— Вам причинили великое зло.

— Причинили? — спросил испуганный народ в саже. — Что за зло?

— Огонь был Божьей карой, — сказал Константин. — Но виноваты не вы.

— Виноваты? — спрашивали они, в тревоге сжимая детей.

— Почему же горел город? — спросил Константин. Настоящая печаль сдавила его голос. Дети в саже умерли на руках матерей. Он мог горевать из — за этого. Он еще не слишком далеко зашел. Его слова были хриплыми от чувств. — Огонь был Божьей карой за то, что вы приняли ведьму.

— Ведьму? — спросили они. — Мы приняли ведьму?

Голос Константина стал громче:

— Вы же помните? Василия Петровича? Юношу, что оказался девушкой? Помните Александра Пересвета, которого все считали святым, но который согрешил со своей сестрой? Помните, как она обманула великого князя? В ту ночь город и загорелся.

Константин ощущал, как меняется их настроение, пока он говорил. Их горе, гнев и страх выплескивались наружу. Он поддерживал их. Он намеренно делал это, как кузнец точил клинок меча.

Когда они были готовы, ему нужно было лишь поднять оружие.

— Нужно восстановить справедливость, — сказал Константин. — Но я не знаю, как. Может, Бог знает.

* * *

Теперь она лежала во дворе сестры с кровью своего коня, засыхающей на ее руках. Ее кровь была на губе и щеке, ее глаза наполнили слезы. Она вдыхала с всхлипами. Но она была живой. Она неуклюже встала на ноги.

— Батюшка, — сказала она. Слово рассекло ее губу заново, потекла кровь. — Отзовите их, — она дышала быстро и с болью между словами. — Уберите их. Вы убили моего коня. Но не мою сестру. Не детей.

Толпа окружала их, миновала их, не сдерживая кровожадности. Они били по двери терема. Дверь пока держалась. Константин мешкал.

Она тише добавила:

— Я дважды спасла вам жизнь, — она едва стояла.

Константин считал себя сильным всадником, оседлавшим ярость толпы, как еще не до конца прирученную лошадь. Он резко сжал поводья.

— Назад! — закричал он последователям. — Назад! Ведьма здесь. Мы забрали ее. Нужно совершить правосудие. Бог не будет ждать.

Она закрыла глаза с облегчением. Может, от слабости. Она не упала к его ногам, не поблагодарила. Он ядовито сказал:

— Ты пойдешь со мной и ответишь перед Богом.

Она открыла глаза и уставилась на него, но не видела. Ее губы двигались, она произнесла одно слово. Не его имя, не мольбу о милосердии, а:

— Соловей… — ее тело вдруг согнулось, горе, что было сильнее боли, сломило ее.

— Конь мертв, — сказал он, смотрел, как она принимает слова как кулаки. — Может, теперь ты подумаешь о том, о чем подобает думать женщине. В то время, что осталось тебе.

Она ничего не сказала, смотрела в пустоту.

— Твоя судьба решена, — добавил Константин, склоняясь ближе, словно мог вогнать слова в ее разум. — Люди пострадали и хотят восстановить справедливость.

— Что это за судьба? — прошептала она разбитыми губами. Ее лицо было цвета снега.

— Советую тебе, — нежно прошептал он, — молиться.

Вася бросилась на него, как раненый зверь. Он чуть не рассмеялся с удивительной радостью, когда кулак другого мужчины отбросил ее к его ногам.

4

Судьба всех ведьм

— Что это за шум? — осведомился Дмитрий. Редкие из его стражей остались целыми после ночи, но эти несколько кричали. За стенами его дворца шумели голоса, топали по снегу ноги. Из света во дворе был только факел. Шум в городе становился все громче, раздался треск. — Матерь божья, — сказал Дмитрий. — Разве нам мало было бед? — он повернул голову, чтобы отдать быстрые приказы.

Через миг открылась задняя дверь, крики стали слышнее. Служанка со светлыми волосами прошла без робости к великому князю, за ней шли ошеломленные слуги Дмитрия.

— Что такое? — осведомился Дмитрий, глядя на нее.

— Это личная служанка моей сестры, — сказал Саша. — Варвара, что…

У Варвары был синяк на щеке, ее выражение пугало его.

— Люди, которых вы слышите, — рявкнула Варвара, — разбили врата терема Серпухова. Они убили гнедого коня, которого любила Василиса, — и тут Саша стал бледнеть, — и утащили саму девочку.

— Куда? — голос Саши был далеким и ужасным.

Дмитрий рядом с ним уже звал воинов.

— …Да, даже если ранены, пусть садятся на коней. Это не может ждать.

— Вниз, — Варвара тяжело дышала. — Вниз по реке. Боюсь, они хотят ее убить.

* * *

Вася едва ощущала кулаки толпы, ее одежда была изорванной и в крови. Ее тащили, тянули, и мир был полон шума: крики, холодный и красивый голос управлял толпой. И бесконечно повторялось слово «Батюшка».

Они спускались по склону. Она спотыкалась на замерзшей грязи улицы. Много рук толкали ее тело, порвали ее плащ и летник, оставив ее в платье с длинными рукавами. Ее платок пропал, волосы упали на лицо.

Она едва замечала это. Она видела лишь одно: удар, клинок и потрясение в ее теле.

«Соловей. Боже, Соловей», — толпа буйствовала, а она видела только коня, лежащего на снегу, вся любовь, грация и сила были разбиты, испачканы и застыли.

Все больше людей рвали ее одежду. Она отбила руку, и кулак, пахнущий рыбой, попал по ее лицу, ее зубы щелкнули. Боль, как звезды, взорвалась у нее во рту, воротник платья порвался. Константин запоздало приструнил толпу. Они немного унялись.

Но тащили ее вниз по склону. Вокруг светили факелы, бросаясь искрами.

— Наконец — то испугалась? — прошептал Константин едва слышно, его глаза сияли, словно он превзошел ее в соревновании.

Она бросилась на него во второй раз, вспышка гнева подавила боль.

Может, так она вынуждала их убить ее. Они почти это сделали. Константин дал толпе наказать ее. Серый туман застилал глаза, но она все еще не умерла, и когда она пришла в себя, то поняла, что ее вынесли за врата кремля, и они были в посаде, части Москвы за стенами. Они спешили, вели ее к реке. Там виднелась маленькая часовня. Они замерли там, Константин говорил с ними, но Вася улавливала отдельные слова.

Ведьма. Святой отец. Несите хворост.

Она не слушала. Она онемела. Они не навредили ее сестре и Марье. Ее конь погиб. Ей было плевать, что сделают с ней. Плевать на все.

Воздух изменился, и из яркого света факелов она попала в полумрак часовни со свечами. Она упала на пол недалеко от иконостаса, ударилась ртом.

Она лежала там, вдыхая запах пыльного дерева, подавленная от потрясения. А потом подумала, что нужно хоть встать, проявить немного смелости. Немного гордости. Соловей так и сделал бы. Соловей…

Она поднялась на ноги.

И оказалась одна, лицом к лицу с Константином Никоновичем. Священник стоял спиной к двери, половина комнаты разделяла их. Он смотрел на нее.

— Вы убили мою лошадь, — прошептала она, и он слабо улыбнулся.

* * *

У нее был порез на носу, один глаз опух и закрылся. В полумраке часовни ее побитое лицо выглядело еще удивительнее, но и уязвимее. Вспыхнуло старое желание, а с ним и ненависть к себе.

Но почему он стыдился? Богу не было дела до мужчин и женщин. Важна была его воля, и Вася была в его власти. Мысль разгорячила его кровь, как и вера людей снаружи. Он скользнул взглядом по ее телу.

— Ты должна умереть, — сказал он. — За свои грехи. У тебя есть несколько мгновений для молитвы.

Ее лицо не изменилось. Может, она не услышала. Он заговорил громче:

— Это воля Бога и людей, которых ты подставила!

Ее лицо было белым, как соль, и веснушки на носу напоминали точки крови.

— Так убейте меня, — сказала она. — Наберитесь смелости сделать это лично, а не оставлять это толпе и звать это правосудием.

— Ты отрицаешь, что устроила пожар? — он тихо шагнул к ней. Он освободится от ее власти над ним.

Ее лицо не изменилось. Она молчала. Она не двигалась, даже когда он сжал пальцами ее челюсть и поднял ее лицо к своему.

— Ты не можешь этого отрицать, — сказал он. — Потому что это правда.

Она не вздрогнула, когда он прижал большой палец к синякам, что расцвели вдоль ее рта. Она едва видела его.

Она была гадкой. Большие глаза, широкий рот, выпирающие кости. Но он не мог отвести взгляда. Он и не сможет, пока эти глаза не закроет смерть. Может, даже после этого она будет преследовать его.

— Ты лишила меня всего важного, — сказал он. — Ты прокляла меня чертями. Ты заслуживаешь смерти.

Она не ответила. Слезы невольно катились по ее лицу.

В порыве гнева он схватил ее за плечи, прижал к иконостасу так, что все святые задрожали, и держал там. Она резко выдохнула, и лицо лишилось всех красок. Его ладонь сжала ее бледное и уязвимое горло, он быстро дышал.

— Посмотри на меня, чтоб тебя.

Она медленно перевела взгляд на его лицо.

— Моли о пощаде, — сказал он. — Моли, и, может, я дам тебе это.

Она медленно покачала головой, взгляд блуждал.

Он ощутил прилив ненависти, склонился к ее уху и зашептал голосом, который едва узнавал:

— Ты сгоришь, Василиса Петровна. И ты покричишь для меня напоследок, — он поцеловал ее с силой, как ударил, сжимая тисками ее челюсть, ощущая кровь с ее губы.

Она укусила его, пустив его кровь в ответ. Он отпрянул, они смотрели друг на друга, ненависть отражалась на лицах.

— Бог с тобой, — прошептала она с горькой насмешкой.

— Иди к черту, — сказал он и оставил ее.

* * *

В пыльной часовне стало тихо, когда Константин ушел. Может, они сооружали костер, может, готовили что похуже. Может, ее брат придет, и кошмару придет конец. Васе было все равно. Чего ей бояться? Может, в смерти она найдет отца, мать и любимую няню Дуню. И Соловья.

Но она подумала об огне, ножах и кулаках. Она еще не умерла. Она боялась. Может, она могла просто уйти в серый лес, покинуть жизнь. Она знала смерть.

— Морозко, — прошептала Вася и добавила его старое имя, имя бога смерти. — Карачун.

Ответа не было. Зима прошла, он пропал из мира людей. Она с дрожью опустилась на пол, прислонилась к иконостасу. Люди кричали снаружи, смеялись, ругались. Но в часовне было лишь молчание святых, глядящих вниз. Вася не могла молиться. Она отклонила гудящую голову и закрыла глаза, отмеряя жизнь ударами сердца.

Она не могла тут спать. Но мир как — то угас, и она снова пошла по черному лесу под звездным небом. Она ощутила потрясенное облегчение. Конец. Бог услышал ее мольбу, этого она и хотела. Она споткнулась и позвала:

— Отец, — крикнула она. — Мама. Дуня. Соловей. Соловей! — он точно будет тут. Он ждал ее. Если мог.

Морозко знал. Но Морозко тут не было, и только тишина ответила на ее крик. Она пыталась идти, но конечности отяжелели, ребра болели все сильнее от каждого вдоха.

— Вася, — он дважды позвал ее, пока она услышала. — Вася.

Она споткнулась и упала, не успев обернуться, оказалась в снегу без сил подняться. Небо было рекой звезд, но она не смотрела наверх. Она видела только бога смерти. Он был чуть больше, чем слияние света и тьмы, почти прозрачный, как облако перед луной. Но она знала его глаза. Он ждал ее в сером лесу. Она не была одна.

Она выдавила, тяжело дыша:

— Где Соловей?

— Ушел, — сказал он. Бог смерти не утешал тут, было лишь осознание потери, отраженное в его бледных глазах.

Она не знала, что такой звук агонии мог вырваться из ее горла. Она взяла себя в руки и прошептала:

— Прошу, забери меня с собой. Они убьют меня этой ночью, и я не…

— Нет, — сказал он. Ветерок с запахом сосны коснулся ее побитого лица. Он закрывался безразличием, как броней, но доспехи дрожали. — Вася, я…

— Пожалуйста, — сказала она. — Они убили моего коня. Теперь лишь костер.

Он потянулся к ней, а она — к нему сквозь воспоминание или иллюзию, разделяющую их, но она будто дотронулась до тумана.

— Слушай меня, — сказал он, собравшись с силами. — Слушай.

Она с трудом подняла голову. Зачем слушать? Почему она не могла просто уйти? Но оковы ее тела звали ее, она не могла вырваться. Лики икон словно пытались пробиться и встать между ними.

— Мне не хватает сил, — сказал он. — Я сделал, что мог. Надеюсь, этого хватит. Ты больше меня не увидишь. Но будешь жить. Ты должна жить.

— Что? — прошептала она. — Как? Зачем? Я вот — вот…

Но иконы возникали перед ее глазами, они были реальнее, чем тень бога смерти.

— Живи, — сказал он ей, а потом пропал во второй раз. Вася проснулась, одна, на холодном пыльном полу. Она все еще была ужасно живой.

Одна, кроме Константина Никоновича. Он говорил над ее головой:

— Вставай. Ты упустила свой шанс помолиться.

* * *

Ее руки грубо связали за ее спиной, несколько мужчин пришли на зов Константина и встали вокруг нее. Они были крестьянами или торговцами, грязными и решительными. Один сжимал топор, другой — косу.

Константин был белым и хмурым, их взгляды пересеклись с жестокостью, а потом он отвел взгляд, спокойный, сжал губы, принимая вид мужчины, исполняющего долг веры.

Толпа окружила часовню, стояла вдоль дороги, что вилась к реке. Они держали факелы в руках. От них пахло едой, старыми ранами и потом. Ночной ветер жалил ее кожу. Они забрали ее обувь — для раскаяния, по их словам. Ее ноги были в царапинах, болели от снега. Люди сияли радостью, поклонялись священнику, ненавидели ее. Они плевали в нее.

«Ведьма, — слышала она снова и снова. — Она подожгла город. Ведьма».

Вася никогда еще так не боялась. Где был ее брат? Может, не мог пробиться через толпу; может, боялся безумия людей. Может, Дмитрий думал, что ее жизнь была небольшой платой за спокойствие города.

Ее толкнули вперед, она споткнулась. Константин шагал рядом с ней, склонив набожно голову. Красный свет факелов слепил ее глаза.

— Батюшка, — сказала она.

Константин не выдержал.

— Молишь меня теперь? — выдохнул он среди рева толпы.

Она молчала и пыталась подавить панику, что грозила свести ее с ума. А потом она сказала:

— Не так. Не… в огне.

Он покачал головой, сверкнул быстрой улыбкой, будто был с ней заодно.

— Почему? Разве ты не обрекла Москву гореть?

Она молчала.

— Черти шептали, — сказал священник. — Хоть какая — то польза от твоего проклятия есть. Черти говорили правду. Они шептали о девице с ведьминой силой, о чудище из огня. Мне даже не пришлось врать, когда я рассказывал людям о твоем преступлении. Стоило подумать об этом, когда ты прокляла меня слушать их.

Он с усилием отвернулся от нее и продолжил молиться. Его лицо было цвета простыни, но шагал он уверенно. Его будто очаровывал гнев толпы, который он сам и призвал.

Все перед глазами Васи стало черно — белым, мрачным и пугающим. Воздух холодил ее лицо, ноги замерзали от снега. Дым из воздуха бежал ртутью по ее венам, и его было все больше с каждым паническим вдохом.

Перед ней на льду Москвы — реки собралось море поднятых лиц, рычащих, рыдающих или просто глядящих. Ниже по реке стояли бревна, озаренные со всех сторон факелами. Наспех сооруженный костер. И на нем, выделяясь на фоне неба, стояла клетка, привязанная веревками. Толпа издавала низкий протяжный звук, как рычание зверя.

— Забудьте о клетке, — сказала Вася Константину. — Эти люди разорвут меня раньше, чем я дойду туда.

Его взгляд был почти сожалеющим, и она вдруг поняла, почему он шел рядом с ней, почему так изящно молился. Это была Лесная Земля, но больше. Он собрал их с помощью их горя и ужаса. Он собрал их в свою ладонь своим золотым голосом и золотыми волосами, чтобы они стали оружием в его хватке, орудием мести, поводом для гордости. Они не нападут, пока он был с ней, а он хотел увидеть, как она сгорит. Он постарался. Она всегда недооценивала священника.

— Чудовище, — сказала она, и он почти улыбнулся.

Они прошли на лед. Поднялись крики, как он десятка умирающих зайцев. Люди подступали ближе, плевались, хотели ударить. Ее стража с трудом удерживала их. Камень пролетел по воздуху и задел ее щеку, оставив глубокий порез. Она прижала ладонь к лицу, кровь текла сквозь ее пальцы.

Вася с потрясением подняла голову и посмотрела еще раз на Москву. Ее брата не было видно. Но она видела чертей, хоть было темно. Их силуэты были на крышах и стенах: домовые, дворовые, банники — слабые духи домов Москвы. Они были там, но что могли, кроме наблюдения? Черти появлялись от жизни людей, зависели от их активности и не вмешивались.

Кроме двоих. Но один был ее врагом, а другой — далеко, почти бессильный из — за весны и из — за нее. С ним она могла надеяться лишь на смерть без боли. Она отчаянно держалась за эту надежду, пока ее с криками толкали к костру. По льду, по узкому коридору в толпе. Слезы катились по ее лицу от ее беспомощности, это была невольная реакция на их ненависть.

Может, в этом было какое — то правосудие. Она снова и снова видела людей в ожогах, хромающих, с повязками на лицах и руках.

«Но я не хотела выпускать жар — птицу, — подумала она. — Я не знала, что такое случится. Не знала».

Лед был все еще прочным, толщиной с рост мужчины, сиял в тех местах, где снег вытерли ветер и сани. Река еще не скоро освободится от оков.

«Увижу ли я это? — задумалась Вася. — Почувствую ли еще солнце на своей коже? Вряд ли…»

Толпа окружила костер. Золотые волосы Константина стали серебряными в свете факела, на лице бушевали торжество, похоть и боль. Его голос и его присутствие не стали меньше, но его уже не сковывала религия. Вася вдруг захотела предупредить брата, предупредить Дмитрия.

«Саша, ты знаешь, что он сделал с Марьей. Не доверяй ему, не…»

А потом она подумала:

«Саша, где ты?»

Но ее брата там не было, а Константин Никонович в последний раз опустил на нее взгляд. Он победил.

— Что вы скажете Богу, которого презираете, — прошептала Вася, быстро дыша от страха, — когда попадете во тьму? Все люди должны умереть.

Константин лишь еще раз улыбнулся ей, поднял руку, чтобы начертить крест, его низкий голос зазвучал в молитве. Толпа притихла, чтобы его слышать. А потом он склонился и прошептал ей на ухо:

— Бога нет.

Они подняли ее, и она дико вырывалась, как зверь в ловушке, но мужчина был сильнее нее, ее руки были связаны, кровь текла по ее пальцам из — за веревок, впившихся в ее запястья. Ее поднимали, и Вася думала:

«Матерь Божья, это происходит. Смерть», — подумала она, желая как — то подвести итог пути. Но ее просто лишат жизни со всеми ее страхами, слезами, ужасами, желаниями и сожалениями.

Клетка была маленькой, Васе пришлось согнуться в ней. Клинок у спины подтолкнул ее. Деревянная дверца хлопнула, ее надежно привязали.

Страх мешал Васе видеть. Мир стал отдельными вспышками: черная толпа, озаренная огнем, небо, воспоминания о детстве в лесу, о семье, о Соловье.

Люди бросали факелы в хворост. Поднялся дым, первое бревно загорелось, треща. Ее глаза на миг отыскали белое лицо Константина Никоновича. Он поднял руку. Голод, горе, радость в его взгляде были только для нее. А потом дым закрыл его.

Она сжала руками прутья. Занозы впивались в пальцы. Дым жалил ее лицо, вызвал кашель. Где — то вдали, как ей казалось, она слышала топот копыт, крики, но они были в другом мире, в мире из огня.

Многие говорили, что лучше умереть, пока не доходило до этого. Так ей как — то сказал Морозко. Он был прав. Жар уже был невыносимым. Но его не было видно, она еще не попала в лес после жизни.

Она не могла дышать.

«Моя бабушка пришла в Москву и не ушла. Теперь мой черед. Я не выберусь из этой клетки, а стану пеплом. И я никогда не увижу свою семью…»

Гнев внезапно вспыхнул в ней, открыл ее глаза, и она очнулась, сжавшаяся в клетке. Никогда? Все те часы, те воспоминания украдет безумный священник, решивший добиться мести? Кто бы сказал ей, что ее жизнь закончится тут, на льду? А Марья? Храбрая обреченная Марья? Возможно, Константин нападет потом на нее, ребенка, знающего о его преступлении.

Выхода не было. Она сжималась на полу запертой клетки, огонь поднимался вокруг нее, опаляя ее уже пострадавшее лицо. Она могла выбраться отсюда, лишь умерев. Клетку не сломать. Это было невозможно.

«Невозможно».

Морозко сказал это, когда она притянула его в пожар.

«Магия — это забыть, что мир может не слушаться твоей воли».

В порыве воли Василиса Петровна прижала ладони к толстым раскаленным прутьям клетки и потянула.

Тяжелое дерево разломалось.

Вася сжимала потрясенно разломанные прутья. Все серело перед глазами. Клетку наполнил дым, а дальше был занавес из огня. Что с того, что она сломала прутья? Огонь заберет ее. Если каким — то чудом этого удастся избежать, ее разорвет толпа.

Но она выползла из клетки, ее ладони, лицо и ноги оказались в огне. Вася поднялась на ноги. Она замерла на миг, покачивалась, но огонь не задевал ее. Она забыла, что он мог обжигать ее.

А потом спрыгнула.

Она пролетела мимо огня своего погребального костра, ударилась о снег и перекатилась, потная, окровавленная, в саже. Следящие черти беззвучно закричали. Она была в ожогах, но не горела.

Живая.

Вася приподнялась, дико озиралась, но никто не кричал. Константин и все остальные смотрели на костер, словно она не вылетела из него. Будто она была призраком. Она умерла? Попала в другой мир, как нечистая сила, что не могла касаться земли, а лишь жила над или под ней? Она смутно слышала, как стук копыт становится ближе и громче. Казалось, знакомый голос кричал ее имя.

Но она не слушалась. Ведь заговорил другой голос, тихий и изумленный, почти ей на ухо:

— Что ж, — сказал он, — это было нечто удивительное.

Он рассмеялся.

Вася повернула голову, она все еще лежала на талом снеге. Дым душил ее, воздух трепетал от жара, и кольцо людей казалось бесформенной тенью. Они все еще не видели ее. Может, она умерла или попала в мир нечистой силы. Она не ощущала раны, была лишь слабость. Все казалось не настоящим. Особенно мужчина, стоящий над ней.

Не человек. Черт.

— Ты, — прошептала она.

он стоял слишком близко к огню, должен был гореть, но — нет. Его единственный глаз блестел на лице, полном голубых шрамов.

Когда она видела его в прошлый раз, он убил ее отца.

— Василиса Петровна, — сказал черт по имени Медведь.

Вася поднялась на ноги, оказалась между чертом и огнем.

— Нет. Ты не здесь. Ты не можешь быть здесь.

Он не ответил словами, а поймал ее за подбородок и поднял лицо к себе. Веко отсутствующего глаза было зашитым. От его толстых пальцев пахло гнилью и раскаленным металлом, они были как настоящие. Он улыбался ей.

— Нет?

Она отдернулась с дикими глазами. Кровь из разбитой губы осталась на его пальцах; он слизнул ее и заговорщически добавил:

— Как думаешь, сколько тебе будет помогать твоя сила? — он окинул толпу взглядом. — Они порвут тебя на клочки.

— Ты… был скован, — прошептала Вася, голос ее звучал как в кошмаре. Это был кошмар. Медведь не покидал ее сны со смерти ее отца, а теперь они стояли лицом к лицу в буре дыма и красного света. — Ты не можешь быть здесь.

— Скован? — его серый глаз яростно вспыхнул, как раньше, и рычащая тень не была тенью человека. — О, да, — добавил он с иронией. — Ты и твой отец сковали меня с помощью моего хмурого близнеца, — он оскалился. — Разве ты не рада, что я свободен? Я собираюсь спасти тебе жизнь.

Она смотрела. Реальность искажалась, как воздух вокруг огня.

— Может, я не тот спаситель, которого ты хочешь, — добавил ехидно Медведь, но мой благородный брат не мог прийти лично. Ты разбила его силу, когда разбила его голубой кристалл. А потом наступила весна. Он теперь слабее призрака. И он освободил меня и отправил сюда. Не побоялся бед, — он скользнул взглядом по ее коже, поджал губы. — И со вкусом у него плохо.

— Нет, — выдавила она. — Не побоялся, — ее тошнило от страха и потрясения, от вони толпы, скрытой дымом.

Черт потянулся в свой рваный рукав. Он с недовольным видом бросил в ее руку деревянную птичку размером с ладонь.

— Он сказал передать тебе это. Символ. Он обменял свою свободу на твою жизнь. Теперь нам нужно уходить.

Слова сливались в ее голове, и Вася не могла разобрать их. Деревянная птица до боли напоминала соловья. Она видела как — то, как король зимы, брат Медведя, вырезал птицу под елью в снегу. Ее ладонь сжалась на птице, Вася сказала:

— Ты врешь. Ты не спас мне жизнь, — она хотела воды. Хотела проснуться.

— Еще нет, — сказал Медведь и взглянул на горящую клетку. Насмешка пропала с его лица. — Но ты не сбежишь из города, если не пойдешь со мной, — он вдруг поймал ее за руку, хватка была крепкой. — Я поклялся спасти твою жизнь, Василиса Петровна. Идем. Сейчас.

«Не сон. Не сон. Он убил моего отца», — она облизнула губы, заставила голос звучать.

— Если ты свободен, что ты сделаешь, когда спасешь меня?

Его губы в шрамах скривились.

— Оставайся со мной, и ты узнаешь.

— Ни за что.

— Хорошо. Тогда я спасу тебя, как обещал, но остальное — не твое дело.

Он был чудовищем. Но вряд ли он врал. Зачем королю зимы так делать? И теперь она должна была доверить свою жизнь чудовищу? Что это будет значить для него? А для нее?

Вася мешкала из — за смерти вокруг нее. Крики вдруг раздались из толпы, и она вздрогнула, но они кричали не на нее. Всадники пробивались сквозь толпу. Все переводили взгляды с костра на всадников, даже Медведь оглянулся.

Вася отпрянула и побежала. Она не оглядывалась, чтобы не остановиться, не сдаться в отчаянии обещаниям врага или смерти, еще маячащей за ее спиной. Она бежала и старалась быть призраком, как сами черти. Магия — забыть, что мир не слушался твоей воли. Может, это работало. Никто не окликнул, даже не взглянул в ее сторону.

— Дура, — сказал Медведь. Его голос был в ее ухе, хоть их разделяла толпа людей. Его утомленное изумление было хуже гнева. — Я говорю правду. Это тебя пугает, — она бежала сквозь толпу, призрак с запахом костра, пытаясь не слышать этот сухой скрипучий голос. — Я дам им убить тебя, — сказал Медведь. — Можешь уйти отсюда со мной, или ты не уйдешь вовсе.

В это она верила. Но она бежала все глубже в толпу, напуганная, задыхающаяся, ожидающая, что в любой миг ее увидят и схватят. Вырезанный соловей в ее потной руке был холодным и твердым: обещание, которого она не понимала.

А потом голос Медведя захрипел снова, но не направленный на нее:

— Смотрите! Что это? Призрак… нет, это ведьма. Она сбежала! Магия! Черная магия! Она там! Она там!

Вася поняла с ужасом, что толпа слышала его. Голова повернулась. Другая. Они видели ее. Женщина закричала, ладонь сжала руку Васи. Она отпрянула, отбиваясь, но ладонь сжала крепче. На ее плечи накинули плащ, скрывая ее почерневшее платье. Знакомый голос заговорил в ее ухо, пока рука тащила ее глубже в толпу.

— Сюда, — сказал голос.

На волосы Васи в саже надели капюшон, скрытым было все, кроме ее ног. Давка людей скрывала их, люди следили, чтобы их не затоптали. Было слишком темно, чтобы кто — то увидел ее красные следы. За ней буйствовал голос Медведя:

— Там! Там!

Но даже он не мог управлять растерянной толпой. Саша и Дмитрий с его всадниками все — таки прибыли, добрались до огня, крича. Они убирали горящие бревна, ругаясь и обжигая руки. Один мужчина загорелся и завизжал. Все суетились вокруг Васи, бегали, кричали, что видели дух ведьмы, что видели саму ведьму, сбежавшую от огня. Никто не замечал тощую девушку, спотыкающуюся в плаще.

Голос ее брата донесся из шума, и она вроде бы слышала резкий тон Дмитрия Ивановича. Толпа отпрянула от всадников.

«Мне нужно к брату», — думала Вася. Но она не могла обернуться, все в ней стремилось сбежать, и где — то за ней был Медведь…

Ладонь на ее руке продолжала тянуть ее.

— Идем, — сказал знакомый голос. — Скорее.

Вася подняла голову, уставилась с удивлением на мрачное и подбитое лицо Варвары.

— Как ты узнала? — прошептала она.

— Послание, — сказала Варвара, все еще таща ее.

Она не понимала.

— Марья, — выдавила Вася. — Ольга и Марья…

— Живы, — сказала Варвара, и Вася обмякла от облегчения. — Целы. Идем, — она почти несла Васю сквозь отступающую толпу. — Тебе нужно покинуть город.

— Покинуть? — прошептала Вася. — Как? Я… у меня нет…

Соловья. Она не могла это произнести, горе лишало ее сил.

— Тебе не нужен конь, — сказала Варвара тяжелым голосом. — Идем.

Вася молчала, она отчаянно старалась оставаться в сознании. Ее ребра гремели. Ее босые ноги больше не болели, онемели от холода. Но они плохо работали, так что она снова и снова спотыкалась, и только рука Варвары не давала ей упасть.

Толпа гудела за ними, разбегаясь от воинов Дмитрия. Голос крикнул Варваре, спрашивая, в порядке ли девочка, и Вася ощутила новую вспышку ужаса.

Варвара холодно ответила, что племяннице стало плохо от вида крови, при этом она тянула Васю дальше, вверх по берегу, оставляя на ее руке новые синяки. Они шли к лесу, что рос возле посада. Вася пыталась понять, что происходит.

Варвара резко застыла у молодого дуба, голого в начале весны.

— Полуночница, — сказала она темноте.

Вася знала, кого звали Полуночницей. Но откуда служанка ее сестры знала о…

Медведь появился из теней, огонь бросал отблески на его лицо. Вася отпрянула. Варвара проследила за ее взглядом, смотрела на тьму, как слепая.

— Думаешь, я бы упустил тебя там? — осведомился Медведь, отчасти злясь, отчасти веселясь. — От тебя воняет ужасом. Я бы дошел по запаху куда угодно.

Варвара не видела его, но сдавила руку Васи. Вася поняла, что она слышала его.

— Пожиратель? — выдохнула Варвара. — Здесь? Полуночница, — вниз по реке было слышно голоса расходящейся толпы.

Медведь посмотрел на Варвару.

— Ты — другая, да? Я забыл, что у старушки были близнецы. Как ты умудрилась прожить так долго?

Вася думала, что в словах должен быть смысл, но понимание ускользнуло, она не успела поймать его. Медведь добавил Васе:

— Она хочет отправить тебя с Полуночницей. Я бы не стал на твоем месте. Ты умрешь там, как в огне.

Голоса толпы стали ближе, народ шел по лесу к посаду. Кто — то увидит их, а потом… Факелы мерцали за худыми деревьями. Мужчина заметил двух женщин.

— Вы что там делаете?

— Девчата! — сказал другой голос. — Смотрите — ка, они одни. Я бы взял себе девочку после такого зрелища…

— Ты можешь умереть от их рук или пойти со мной, — сказал Медведь Васе. — Мне все равно, но я еще раз не спрошу.

Глаз Васи опух и не открывался, другой слезился; может, потому она не сразу заметила фигуру, следящую из теней. У нее была черно — лиловая кожа, а белые волосы ниспадали на глаза, похожие на звезды. Она смотрела на девушек и Медведя и молчала.

Это была Полуночница.

— Не понимаю, — прошептала Вася. Она застыла между Варварой, таящей секреты, и Медведем, предлагающим подозрительную безопасность.

За ними стояла тихая Полуночница. Лес изменился за ее спиной. Он стал гуще, опаснее и темнее.

Варвара сказала тихо и яростно на ухо Васи:

— Что ты видишь?

— Медведя, — выдохнула Вася. — И Полуночницу. И… тьму. За ней такая тьма, — она дрожала всем телом.

— Беги во тьму, — прошептала Варвара Васе. — Таким было послание и обещание. Коснись молодого дуба и беги во тьму. Отсюда дорога к дубу у озера. Дорога Полуночницы открывается каждую ночь тем, кто видит. У озера для тебя будет убежище. Думай о глади воды, сияющей, с большим дубом, что растет на изгибе берега. Беги во тьму, будь храброй.

Кому доверять? Голоса мужчин становились громче. Их хрустящие шаги стали бегом. Ее ждали огонь, тьма или черт посередине.

— Иди! — закричала Варвара. Она прижала окровавленную ладонь Васи к коре и толкнула. Вася пошатнулась, тьма нависла над ней, и ладонь Медведя поймала ее за миг до того, как ночь проглотила ее. Он развернул Васю к себе, ее онемевшие ноги неловко двигались в снегу. — Пойдешь во тьму, — выдохнул он, — и умрешь.

У нее не осталось слов, смелости и упрямства. Она не ответила. Единственным, что заставило ее собрать все силы, вырваться и броситься в ночь, было желание убраться от него, шума и запаха костра.

Она вырвалась из его хватки, устремилась во тьму. Огни и шум Москвы тут же пропали. Она была одна в лесу под безупречным небом. Она сделала шаг вперед, потом другой. А потом споткнулась, упала на колени и не нашла силы встать. Она успела услышать отчасти знакомый голос:

— Уже умирает? Похоже, старуха ошибалась.

Казалось, где — то за ней снова смеялся Медведь.

И Вася обмякла без сознания.

* * *

В истинном мире Медведь шумно дышал сквозь зубы, все еще на грани злого хохота. Он сказал Варваре:

— Ты убила ее. Мне даже не пришлось нарушать слово, данное брату. Благодарю за это.

Варвара молчала. Величайшей силой Пожирателя были знания про желания и слабости людей. Мама Варвары многое рассказала ей о чертях. Варвара пыталась забыть то, что знала. Какая разница? Она их не видела, как любила ей напоминать ее сестра.

Но теперь Пожиратель был свободен, а ее мать и сестра пропали.

Два юноши подошли ближе, пьяные. В их глазах был голодный свет.

— Ты старая и страшная, — сказал один. — Но сгодишься.

Варвара без слов ударила его между ног, другого толкнула плечом. Они с криками упали в снег. Она услышала удовлетворенный вздох Медведя. Ее мама говорила, что больше всего он любил армии, сражения и жестокость.

Варвара сжала юбки и побежала к огням, хаосу посада и холму кремля. Она бежала, услышала голос Медведя в своих ушах, хоть он не преследовал ее:

— Я должен поблагодарить тебя снова, Не зрящая, за смерть маленькой ведьмы без нарушения моего обещания.

— Пока не благодари, — тихо процедила Варвара. — Еще рано.

#_2.jpg

Часть вторая

5

Искушение

Клетка рухнула с дождем искр, Саша и Дмитрий прорвали кольцо людей и стали ворошить бревна дымящимися бревнами. Хаос стал невероятным.

В смятении Константин Никонович ускользнул, надев капюшон на золотые волосы. Воздух был полон дыма, толпа толкала его, не узнавая. Когда люди разобрали бревна костра, Константин уже миновал посад незамеченным и возвращался тихими шагами в монастырь.

«Она даже не отрицала вину», — подумал он, спеша по подмерзающей жиже. Она подожгла Москву. Праведный гнев людей разобрался с ней. Разве он, святой человек, был виноват?

Она была мертва. Он отомстил.

Ей было семнадцать.

Он едва дошел до своей кельи, закрылся и расхохотался со слезами. Он хохотал над теми кивающими и восхищающимися, рычащими лицами, они верили всем его словам, и он смеялся, помня ее лицо, страх в ее глазах. Он даже смеялся над иконами на стене, над их неподвижностью и тишиной. А потом его смех стал слезами. Звуки боли вырывались из его горла против его воли, пока он не прижал кулак ко рту, чтобы заглушить шум. Она была мертва. Это оказалось так просто. Может, демон, ведьма, богиня существовала только в его разуме.

Он пытался совладать с собой. Люди были глиной в его руках, размякли от пожара в Москве. Не всегда будет так просто. Если Дмитрий Иванович обнаружит, что толпу вел Константин, он станет угрозой для власти, если не убийцей его двоюродной сестры. Константин не знал, было ли его новое влияние достаточно сильным, чтобы отбить гнев великого князя.

Он был так занят рыданиями, шагами, мыслями и попытками не думать, что не заметил тень на стене, пока она не заговорила:

— Плачешь как девица? — прошептал голос. — Именно в эту ночь? Что ты делаешь, Константин Никонович?

Константин отпрянул, звук был близок к визгу.

— Это ты, — он дышал, как ребенок, что боялся темноты. А потом. — Нет, — и после паузы. — Где ты?

— Тут, — сказал голос.

Константин повернулся, но видел только свою тень, отброшенную лампой.

— Нет, тут, — в этот раз голос звучал из иконы Божьей матери. Женщина скалилась ему, и это была не Дева, а Вася с растрепанными красно — черными волосами, опухшим глазом и в ожогах. Константин подавил вопль.

А потом голос сказал в третий раз с его кровати, смеясь:

— Нет, тут, бедный дурак.

Константин посмотрел и увидел… мужчину.

Мужчину? Существо на его кровати выглядело, как мужчина, но такого никогда не было в его монастыре. Он лежал, улыбаясь, на кровати, волосы спутались, ноги были босыми. Но у его тени были когти.

— Кто ты? — спросил Константин, быстро дыша.

— Ты не видел раньше мое лицо? — спросило существо. — Ах, нет, зимой ты видел зверя и тень, но не человека, — он медленно встал на ноги. Они с Константином были почти одного роста. — Не важно. Ты знаешь мой голос, — он опустил взгляд, как девочка. — Я тебе нравлюсь, божий человек? — сторона его лица без шрамов изогнулась в улыбке.

Константин прижался к двери, кулак был у его рта.

— Я помню. Ты — черт.

Мужчина поднял голову, его глаз сиял.

— А? Люди зовут меня Медведем, когда вспоминают. Ты не думал, что рай и ад ближе, чем ты веришь?

— Рай? Ближе? — сказал Константин. Он ощущал все выступы досок за собой. — Бог бросил меня. Он отдал меня чертям. Рая нет. Есть лишь этот мир из глины.

— Именно, — демон развел руки. — Чтобы менять его под себя. Что ты хочешь от этого мира, маленький батюшка?

Константин дрожал всем телом.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты мне нужен. Мне нужен человек.

— Зачем?

Медведь пожал плечами.

— Люди делают работу чертей, да? Так всегда было.

— Я — не твой слуга, — его голос дрожал.

— Кому нужен слуга? — сказал Медведь. Он приближался по шагу, понижая голос. — Враг, любовник, страстный раб — возможно, но не слуга, — его красный язык коснулся верхней губы. — Я щедрый.

Константин сглотнул, во рту пересохло. Его дыхание вырывалось с отчаянием, ему казалось, что стены кельи сдвигаются.

— Что я получу взамен на свою… верность?

— Чего ты хочешь? — спросил черт так близко, словно шептал Константину на ухо.

В душе священника была отчаянная скорбь.

«Я молился все эти годы. Молился. Но ты молчал, господь. Если я и заключаю сделки с чертями, то только из — за того, что ты бросил меня», — этот черт выглядел так, словно слышал его мысли.

— Я хочу забыться в преданности людей, — он впервые озвучил эту мысль вслух.

— Готово.

— Я хочу удобства князя, — продолжил Константин. Он тонул в том глазу. — Хорошее мясо и мягкую постель, — он выдохнул последнее слово. — Женщин.

Медведь рассмеялся.

— И это.

— Я хочу власть на земле, — сказал Константин.

— Насколько позволят твои руки, сердце и голос, — сказал Медведь. — Мир у твоих ног.

— Но чего хочешь ты? — выдохнул Константин Никонович.

Ладонь черта сжалась в кулак с когтями.

— Я хотел лишь свободы. Мой гадкий брат сковал меня на поляне в конце зимы, продолжал так делать много поколений людей. Но теперь ему захотелось другого, и я свободен. Я увидел звезды, ощутил запах дыма, вкус людского страха.

Черт добавил тише:

— Я узнал, что черти стали тенями. Теперь люди командуют их жизнями звуками проклятых колоколов. И я хочу сбросить колокола, свергнуть великого князя, пока я здесь, а еще сжечь весь этот мирок Руси и посмотреть, что вырастет из пепла.

Константин смотрел в восторге и страхе.

— Тебе это понравится, да? — спросил Медведь. — Это проучит твоего Бога за то, что он не слушал тебя, — он добавил после паузы спокойнее. — Вкратце, я хочу, чтобы ты пошел сегодня туда, куда я скажу, и сделал то, что я велю.

— Сегодня? Город беспокоен, и уже за полночь, а я…

— Ты боишься, что тебя увидят после полуночи, общающегося со злом? Это оставь мне.

— Почему? — сказал Константин.

— Почему нет? — парировал Медведь.

Константин молчал.

Черт выдохнул в его ухо:

— Ты бы лучше остался и думал, что она мертва? Сидел в темноте и страдал по ней, мертвой?

Константин ощущал кровь там, где зубы сжали щеку.

— Она была ведьмой. Она заслужила это.

— Но ты не рад этому, — прошептал черт. — Почему, думаешь, я пришел за тобой первым?

— Она была страшной, — сказал Константин.

— Она была дикой, как море, — сказал Медведь. — И полной тайн, как море.

— Мертва, — сухо сказал Константин, словно слово могло отрезать память.

Черт хитро улыбнулся.

— Мертва.

Константин ощутил, как воздух загустел в его легких, он словно дышал дымом.

— Мы не можем мешкать, — сказал Медведь. — Первый удар… должен быть этой ночью.

Константин сказал:

— Ты обманывал меня раньше.

— Могу сделать это снова, — отозвался Медведь. — Боишься?

— Нет, — сказал Константин. — Я ничему не верю и ничего не боюсь.

Медведь рассмеялся.

— Как и должно быть. Потому что только так можно сыграть. Когда не боишься потерять.

6

Ни костей, ни плоти

Дмитрий и его люди разгребали костер на реке. Саша работал с остальными с безнадежным отчаянием. В конце на тающем люду оказалось поле дымящихся бревен. Клетка выглядела как остальное горелое дерево, и они едва могли различить, где остались ее части. Толпа убежала, это была самая холодная и темная часть ночи. Они стояли среди угасающего огня между холодной землей и весенними звездами.

Ужасная сила вдруг пропала из тела Саши. Он прильнул к боку своей лошади, от которой пахло дымом. Ничего. От нее ничего не осталось. Он не мог перестать дрожать.

Дмитрий убрал волосы со лба, перекрестился и тихо сказал:

— Упокой господь ее душу, — он опустил ладонь на плечо двоюродного брата. — Никто не может совершать месть в моем городе без моего ведома. Ты получишь отмщение.

Саша молчал. Но великого князя удивило выражение лица двоюродного брата. Горе, конечно, гнев. Но… растерянность?

— Брат? — сказал Дмитрий.

— Смотрите, — Саша отбросил ногой бревно, другое, указал на обломки клетки.

— Что? — с опаской сказал Дмитрий.

— Костей нет, — сказал Саша и сглотнул. — Как и плоти.

— Сгорели, — сказал Дмитрий. — Огонь был горячим.

Саша тряхнул головой.

— Он недолго горел.

— Идем, — сказал Дмитрий, теперь переживая. — Брат, знаю, ты хочешь, чтобы она была живой, но она умерла. Она не может вернуться.

— Не может, — Саша глубоко вдохнул, но еще раз осмотрел адскую черно — красную реку, а потом резко пошел к лошади. — Я пойду к сестре.

Испуганная тишина, а потом Дмитрий понял.

— Хорошо, — сказал он. — Скажи княгине Серпухова, что я… сожалею о ее потере и твоей. Она… была смелой девушкой. Господь с тобой.

Лишь слова. Саша знал, что Дмитрий не жалел о смерти Васи, она была проблемой, которую он не знал, как решить. Но в костре не было костей. А Вася… с ней ничего нельзя было предсказать. Саша повернул лошадь и разогнал ее по холму к посаду и вратам Москвы.

Дмитрий повернулся, хмурился и кричал приказы страже. Он очень устал, и теперь в Москве было два пожара, и второй был не менее разрушительный, чем первый.

* * *

Врата Ольги были разбиты, двор — затоптан. Но Дмитрий послал всех людей, которых можно было выделить. Они навели порядок, не дали обворовать строения. Двор был тихим.

Саша миновал людей Дмитрия с тихим словом. Несколько конюхов остались, когда толпа пошла к реке. Саша разбудил одного в конюшне и отдал ему поводья своей лошади, почти не замирая.

Снег во дворе был примят и в крови, и следы ног и клинков были на двери терема. Испуганная служанка открыла на его стук, но ему пришлось уговаривать ее, чтобы войти.

Ольга сидела у горячей печи в спальне, не спала, все еще была одета. Ее лицо было осунувшимся и серым в свете свечи, тени усталости испачкали ее молочную красоту. Марья в истерике рыдала на коленях матери, черные волосы ниспадали, как вода. Они были одни. Саша замер на пороге. Ольга посмотрела на его вид, грязный, в саже и волдырях. Она побелела.

— Если у тебя новости, это может подождать, — она взглянула на ребенка.

Саша не знал, что сказать: слабая и ужасная надежда казалась глупой после увиденной крови во дворе и горя Марьи.

— Маша в порядке? — сказал он, пересекая комнату и опускаясь рядом с сестрой.

— Нет, — сказал Ольга.

Марья подняла голову и мокрыми и опухшими глазами.

— Они убили его! — всхлипывала она. — Убили, а он не вредил никому, кроме злых, и он любил кашу. Они не должны были убивать его! — ее глаза пылали. — Я подожду, пока Вася вернется, и мы убьем тех, кто его погубил, — она хмуро оглядела комнату, глаза снова наполнились слезами. Гнев пропал из нее так же быстро, как возник. Она упала на колени, сжалась, рыдая в колени матери.

Ольга гладила волосы дочери. Саша видел вблизи, что рука Ольги дрожала.

— Там была толпа, — тихо сказал Саша. — Вася…

Ольга прижала палец к губам, взглянув на плачущую девочку. Но она на миг закрыла глаза.

— Господь с ней, — сказала она.

Марья подняла голову.

— Дядя Саша, Вася вернулась с тобой? Мы ей нужны, она будет грустить.

— Маша, — нежно сказала Ольга. — Нам нужно помолиться за Васю. Боюсь, она не вернулась.

— Но она…

— Маша, — сказала Ольга. — Тише. Мы не знаем, что случилось. Нужно подождать. Утро вечера мудренее. Может, поспишь немного?

Марья не стала. Она поднялась на ноги.

— Она должна вернуться! — закричала она. — Куда она пошла, если не вернулась?

— Может, к Богу, — твердо сказала Ольга. Она не врала детям. — Пусть ее душа покоится с миром.

Девочка смотрела на маму и дядю, в ужасе раскрыв рот. А потом повернула голову, словно в комнате говорил кто — то еще. Саша проследил за ее взглядом в угол у печи. Там никого не было. Холодок пробежал по его спине.

— Нет! — закричала Марья, отпрянула от рук мамы. Она потерла мокрые глаза. — Она не у Бога. Ошибаетесь! Она… где? — потребовала Марья у пустого места возле пола. — Полночь — это не место.

Саша и Ольга переглянулись.

— Маша… — начала Ольга.

Движение на пороге. Они вскочили. Саша повернулся, грязная ладонь легла на рукоять меча.

— Это я, — сказала Варвара. Ее светлая коса растрепалась, на ее одежде была сажа и кровь.

Ольга глядела на нее.

— Где ты была?

Варвара сказала без церемоний:

— Вася жива. Была, когда я ее покинула. Они собирались сжечь ее. Но она сломала прутья клетки и незаметно выпрыгнула. Я увела ее из города.

Саша надеялся. Но не думал, как…

— Незаметно? — но он подумал о вещах важнее. — Куда? Она была ранена? Где она? Я должен…

— Да, она ранена. Ее побила толпа, — едко сказала Варвара. — И она чуть не сошла с ума с магией, это нашло на нее в отчаянии. Но она жива, и ее раны не смертельны. Она сбежала.

— Где она теперь? — резко спросила Ольга.

— Она пошла дорогой в Полуночи, — сказала Варвара. На ее лице была странная смесь очарования и возмущения. — Может, даже дойдет до озера. Я сделала все, что могла.

— Мне нужно к ней, — сказал Саша. — Где эта дорога в Полуночи?

— Нигде, — сказала Варвара. — И всюду. Но только в полночь. А уже не полночь. И у тебя нет того зрения, той силы, что пустит на дорогу. Она вне твоей досягаемости.

Ольга хмуро смотрела на Марью и Варвару.

Саша потрясенно сказал:

— Хочешь, чтобы я поверил на слово? Бросил сестру?

— Не в том дело. Ее судьба не в твоих руках, — Варвара опустилась на стул, словно не была слугой. Что — то немного изменилось в ее поведении. Ее глаза были встревоженными. — Пожиратель на свободе, — сказала она. — Существо, что люди зовут Медведем.

Даже после того, как Вася рассказала им правду после пожара Москвы и спасения снегом, Саша едва верил рассказу сестры о чертях. Он хотел потребовать снова, чтобы Варвара рассказала, где была Вася, но вмешалась Ольга:

— Что значит, Медведь на свободе? Кто это? И что он сделает?

— Не знаю, — сказала Варвара. — Медведь — один из самых сильных чертей, повелевает нечистыми силами земли, — она говорила медленно, словно вспоминала давно забытый урок. — Он хорошо знает разумы людей, склоняет их к своей воле. Больше всего он любит разрушение, он будет стремиться к этому, — она покачала головой и вдруг снова стала Варварой, умной и практичной служанкой. — Это подождет утра. Мы все ужасно устали. Дикая девица жива, до нее не дотянутся ни друзья, ни враги. Может, поспим?

Тишина. Саша мрачно сказал:

— Нет. Если я не могу пойти к ней, я хотя бы помолюсь. За мою сестру, за этот безумный город.

— Город не безумен, — возразила Марья. Она слушала их разговор, черные глаза пылали, а потом она повернулась к невидимой силе в углу. — Это был мужчина с золотыми волосами. Он заставил их так сделать. Он говорил с ними, разозлил их, — она задрожала. — Он пришел ко мне той ночью, заставил пойти с ним. Люди слушают, когда он говорит. У него очень красивый голос. И он ненавидит тетю Васю.

Ольга обняла дочь. Марья снова плакала, но она уже устала.

— Тише, милая, — сказала она дочери. Саша ощутил, как вытянулось его лицо.

— Священник с золотыми волосами, — сказал он. — Константин Никонович.

— Наш отец укрыл его. Ты привел его в Москву. Я поддерживала его тут, — сказала Ольга. Ее привычная сдержанность не скрывала ее взгляд.

— Я пойду молиться, — сказал Саша. — Если в городе черт, я могу против него лишь молиться. Но завтра я пойду к Дмитрию Ивановичу, чтобы этого священника судили.

— Ты должен убить его своим мечом, дядя Саша, — сказала Марья. — Ведь он очень плохой.

Саша поцеловал их и ушел в тишине.

— Спасибо, что спасла нашу сестру, — сказала Ольга Варваре, когда Саша ушел.

Варвара молчала, но женщины сжали руки друг друга. Они давно были знакомы.

— Расскажи больше о черте, что пришел в Москву, — добавила Ольга. — Если это касается безопасности моей семьи, это не может ждать до утра.

7

Чудовище

В другой части Москвы в черный холодный час перед рассветом крестьянин и его жена лежали на печи его брата и не спали. Они потеряли избу, вещи, первого ребенка в пожаре прошлой ночью, с тех пор ни не спали.

Тихий стук донесся со стороны окна.

Тук. Тук.

На полу пошевелилась семья брата. Стук продолжался, ровный, монотонный, сначала в окно, потом в дверь.

— Кто это может быть? — пробормотал муж.

— Кому — то нужна помощь, — сказала его жена, голос охрип от слез, что она пролила за день. — Открой.

Ее муж с неохотой слез с печи. Он прошел к двери, обойдя жалующиеся тела семьи брата. Он открыл дверь и прошел к входной двери.

Его жена услышала его всхлип, а потом стало тихо. Она поспешила за ним.

Фигурка стояла в дверях. Его кожа почернела и облетала, можно было увидеть участки белой кости под прорехами в его одежде.

— Мама? — прошептал он.

Мать мертвого ребенка завизжала так, что разбудила бы мертвого, но мертвые уже проснулись. Крик разбудил их соседей, что спали тревожно после пожара. Люди открыли ставни и двери.

Ребенок не вошел. Он отвернулся и пошел по улице. Он шел, шатаясь. Его глаза в свете луны были ошеломленными, испуганными и решительными.

— Мама? — сказал он.

Сверху и по сторонам проснувшиеся соседи глазели и указывали.

— Матерь Божья.

— Кто это?

— Что это такое?

— Ребенок?

— Какой ребенок?

— Нет, Боже упаси, это маленький Андрюша… но он мертв…

Голос матери ребенка стал громче:

— Нет! — закричала она. — Нет, прости. Я здесь. Малыш, не бросай меня.

Она побежала за мертвым мальчиком, скользя по подмёрзшей земле. Ее муж выбежал за ней. В толпе был священник, и муж схватил его и потащил за собой.

— Батюшка, сделайте что — нибудь! — закричал он. — Пусть он уйдет! Молитвой…

— Упырь!

Слово — жуткое слово из легенд, кошмаров и сказок — неслось от дома к дому, и с ним приходило осознание. Слово с шипением расходилось по улице, росло, пока не стало стоном, криком.

— Мертвый мальчик. Он ходит. Мертвый ходит. Мы прокляты. Прокляты!

Шум рос. Загорались лампы, факелы становились золотыми точками света под тусклой луной. Гремели крики. Люди падали в обморок, плакали или звали Бога на помощь. Некоторые открывали двери и выбегали посмотреть, что за беда. Другие запирали дверь, заставляли семьи молиться.

Но мертвый ребенок все шел на дрожащих ногах по холму к кремлю.

— Сын! — задыхалась его мать, пока бежала рядом с ним. Она не осмеливалась коснуться его: то, как плохо гнулось его тело, показывало, то он не живой. Но в его глазах — она была уверена — было что — то от ее сына. — Дитя мое, что это за ужас? Бог вернул тебя нам? Ты пришел как предупреждение?

Мальчик повернулся и сказал высоким и тихим голосом:

— Мама?

— Я здесь, — прошептала женщина, протягивая руку. Кожа на его лице рвалась от ее прикосновения. Ее муж толкнул священника вперед.

— Сделайте что — то, ради Бога.

Губы священника дрожали, он шагнул вперед и поднял трясущуюся руку.

— Я велю тебе, дух…

Ребенок поднял голову с тусклыми глазами. Толпа отшатнулась, крестясь, следя… Взгляд мальчика блуждал по лицам.

— Мама? — прошептал ребенок в последний раз. И бросился.

Не быстро. Рана и смерть ослабили его, сделали неуклюжим на его еще не выросших конечностях. Но женщина не сопротивлялась. Упырь уткнулся лицом в ее морщинистое горло.

Она с бульканьем закричала от боли и любви, прижала существо к себе, хрипя в агонии, но воркуя при этом с существом.

— Я здесь, — прошептала она снова.

А потом маленькое мертвое существо испачкалось ее кровью, замотало головой, подражая младенцу.

Люди побежали с криками.

На улице зазвучал голос, и пришел отец Константин. Он шагал быстро и яростно, золотые волосы стали серебром в свете луны.

— Божий народ, — сказал он. — Я здесь, не бойтесь тьмы, — его голос был как звон колоколов на рассвете. Его длинная роба хлопала и развевалась за ним. Он прошел мимо мужа, упавшего на колени, беспомощно протянув руку.

Он перекрестился, двигаясь так, будто вытаскивал меч.

Упырь зашипел. Его лицо было черным от крови.

За Константином была одноглазая тень, следила за кровавым столкновением с радостью, но ее никто не замечал. Даже Константин, но он и не смотрел. Может, забыл, что не только его голос повелевал мертвым упокоиться.

— Назад, черт, — сказал Константин. — Вернись, откуда пришел. Больше не беспокой живых.

Маленький упырь шипел. Толпа замерла, ближайшие смотрели, застыв от благоговения. Упырь и священник долго смотрели друг на друга, сражались волями. Было слышно только булькающее дыхание умирающей женщины.

Внимательный человек заметил бы, что мертвец смотрел не на священника, а за него. За Константином одноглазая тень махнула большим пальцем, как человек, прогоняющий собаку.

Упырь зарычал, но тихо, ведь сила, что дала ему жизнь и дыхание, угасла. Он рухнул на груди матери. Никто не знал, чей выдох прозвучал последним.

Муж смотрел на трупы своей семьи, опустошенный, потрясенный и неподвижный. Но толпа не смотрела на него.

— Назад, — прошипел Медведь в ухо Константину. — Они считают тебя святым, сейчас не нужно перегибать. Чихнешь и испортишь все.

Константин Никонович, окруженный восторженными лицами, прекрасно знал это. Он перекрестил их, благословляя. А потом пошел по узкой улице во тьме, надеясь, что не споткнется о замерзший корень. Люди пропускали его, рыдая.

Кровь Константина пела от воспоминания о власти. Годы молитв, поиска сделали его изгоем, а этот демон мог сделать его великим среди людей. Он знал это. Хоть часть его шептала, что у демона его душа, Константин не слушал. Что хорошего сделала ему его душа? Но он прошептал невольно:

— Та женщина умерла для твоего представления.

Черт пожал плечами. Стороны лица со шрамами не было видно в темноте, и он казался обычным, кроме беззвучных босых ног. Он поглядывал на звезды.

— Не совсем мертва. Если я был рядом, никто не умрет спокойно, — Константин поежился. — Она будет бродить по улицам ночью, звать сына. Но это хорошо. Их страх разгорится сильнее, — он бросил косой взгляд на священника. — Жалеешь? Поздно, монах.

Константин молчал.

Черт прошептал:

— В этом мире все зависит от силы. Люди разделены на тех, у кого она есть, и у кого ее нет. Каким будешь ты, Константин Никонович?

— Я хотя бы человек, — пронзительно рявкнул Константин. — А ты — лишь чудище.

Зубы Медведя были белыми, как у зверя. Они сверкнули, когда он улыбнулся.

— Чудищ не бывает.

Константин фыркнул.

— Их нет, — сказал Медведь. — Ни чудищ, ни святых. Только разные оттенки, вплетенные в один гобелен света и тьмы. Чудище для одного человека — любимый для другого. Мудрые это знают.

Они были почти у монастыря.

— Ты — мое чудовище, черт? — спросил Константин.

Тень в уголке рта Медведя стала темнее.

— Да, — сказал он. — И твой любимый тоже. Ты это не различаешь, — черт поймал ладонями золотую голову Константина и поцеловал его в губы.

А потом пропал во тьме, хохоча.

8

Между городом и злом

Брат Александр покинул терем сестры перед рассветом. Москва вокруг него хмуро шевелилась. Гнев города и дикость сменились сильной тревогой. Дмитрий отправил на улицы всех, кого мог — солдат у ворот кремля, своего дворца, у домов бояр — но их присутствие только усиливало страх.

Некоторые узнавали Сашу, несмотря на время и его капюшон. Они когда — то просили его о благословении, а теперь глядели мрачно и уводили детей подальше.

Брат ведьмы.

Саша шагал, поджав губы. Может, монах получше стал бы думать о прощении, а не горевать из — за мучений сестры или своей утерянной репутации. Но, будь он монахом лучше, он бы остался в Лавре.

Солнце показалось медным краем на горизонте, и вода текла под тающим снегом, когда Саша миновал врата великого князя и обнаружил Дмитрия, тихо говорящего с тремя боярами.

— Бог с вами, — сказал им Саша. Бояре перекрестились, их бороды отчасти скрывали одинаковую тревогу на лицах. Саша почти не винил их.

— Благородным семьям это не нравится, — сказал Дмитрий, когда бояре поклонились и ушли, его слуги не слышали их. — Никому. Предатель был близко, чуть не убил меня, и я потерял власть над городом прошлой ночью. И… — Дмитрий сделал паузу, теребя рукоять меча. — Говорят, в Москве видели нечистую силу.

Саша вспомнил предупреждение Варвары. Может, Дмитрий ждал, что он фыркнет, но он с опаской спросил:

— Какую именно?

Дмитрий взглянул на него.

— Не знаю. Но потому эти трое пришли ко мне так рано и такие встревоженные. Они тоже услышали об этом и боялись, что город прокляли. Они сказали, что люди болтают только о чертях и проклятии. Что наш город еще не пал от зла только из — за того, что ночью отец Константин прогнал нечистую силу. Говорят, что он святой, что только он защищает этот город от зла.

— Ложь, — сказал Саша. — Это отец Константин вчера довел город до мятежа и бросил мою сестру в костер.

Дмитрий прищурился.

— Его толпа разбила врата терема моей сестры, — продолжил Саша. — И он… — Саша умолк.

«Он украл мою племянницу из ее кровати и отдал ее предателю, — хотел сказать он, но…

«Нет, — сказала Ольга. — Не смей говорить, что моя дочь покидала терем в ту ночь. Добейся справедливости для Васи, если сможешь, но что народ скажет про Марью?».

— У тебя есть доказательства? — спросил Дмитрий.

Когда — то Саша сказал бы: «Моего слова мало?». И Дмитрий ответил бы: «Этого достаточно». И спор был бы окончен. Но ложь встала между ними, и Саша сказал:

— Есть свидетели, что заметили отца Константина в толпе у терема Серпухова и у костра.

Дмитрий не ответил сразу. Он сказал:

— Когда до меня дошли слухи утром, я отправил людей в Архангельский монастырь с приказом привести священника сюда. Но его там не было. Он был в Успенском соборе, половина города пришла к нему, они молились и рыдали. Он говорит как ангел, по их словам, и Москва полна историй о его красоте, набожности и о том, как он освободил город от чертей. Те слухи делают его опасным, даже если он не такой злодей, каким ты его делаешь.

— Раз он опасен, почему вы его не арестовали?

— Ты не слушал? — осведомился Дмитрий. — Я не могу вытащить священника из собора при половине Москвы. Нет, он придет сегодня сюда, и я решу, что делать.

— Он заставил толпу разбить врата Серпухова, — сказал Саша. — Этого уже хватает.

— Правосудие свершится, брат, — ответил Дмитрий, в глазах было предупреждение. — Но это делать мне, а не тебе.

Саша молчал. Во дворе гремели молотки, крики людей и лошадей. Снаружи шептал просыпающийся город.

— Я попросил провести песнопения и службу, — добавил утомленно Дмитрий. — Чтобы все епископы молились. Я не знаю, что еще мы можем. Проклятие, я не священник, чтобы отвечать на вопросы о чертях. Люди и без таких слухов были на взводе. Нужно отстроить город и найти татар.

* * *

Казалось, вся Москва шла за Константином от собора к дворцу великого князя. Их голоса тянули его, их вонь окружала его.

— Я вернусь, — сказал он людям у ворот. Они ждали снаружи с иконами в руках, молились вслух лучше сотни стражей.

И все же пот Константина был холодным, когда он пересекал двор. У Дмитрия были свои стражи, вооруженные и внимательные. Черт не покидал Константина с того утра, шел рядом с ним, незаметный для всех, кроме священника, с интересом глядящий на него. Медведь, как понял с тревогой Константин, наслаждался происходящим.

Во дворе стояли тени маленьких чертей, существ очага. Кожу Константина покалывало от их вида.

— Чего они хотят?

Медведь улыбнулся от вида чертей.

— Они боятся. Колокола делают их все слабее с каждым годом, и разрушение их очагов быстро убивает их. Они знают, что я собираюсь сделать, — Медведь иронично поклонился им. — Они обречены, — бодро добавил он, чтобы его слышали, и пошел дальше.

— Вот как, — буркнул Константин и зашагал следом. Черти взглядами впивались в его спину.

Двое мужчин ждали их в комнате: брат Александр и Дмитрий Иванович, подданные Дмитрия стояли напряженно за ним. Место все еще пахло дымом. На одной стене были следы от мечей, краска облупилась.

Дмитрий сидел на резном троне. Брат Александр напряженно стоял рядом с ним.

— Этот убьет тебя, если сможет, — отметил Медведь, кивнув на Сашу. Саша прищурился. Константину показалось, или монах посмотрел на черта рядом с ним? Он ощутил на миг панику. — Тише, — добавил Медведь, глядя на Сашу. — Он той же крови, что и девчонка — ведьма. Он ощущает, но не видит, — он сделал паузу. — Постарайся не погубить себя, божий человек.

— Константин Никонович, — холодно сказал Дмитрий. Константин сглотнул. — Мою родственницу вчера убили на костре без суда. Говорят, вы направили толпу сделать это. Что скажете?

— Я этого не делал, — Константин старался звучать спокойно. — Я пытался сдержать людей от большей жестокости, помешать им сломать терем Серпухова и убить женщин там. Я сделал это, но не смог спасти девицу, — он не изображал печаль в голосе, просто отпустил ее из оков других эмоций. — Я молился за ее душу. Я не смог остановить гнев людей. Она сама призналась, что устроила тот пожар, что убил многих.

Он идеально изображал сожаление при признании. Медведь фыркнул рядом с ним. Константин чуть не взглянул на него.

Саша рядом с двоюродным братом стоял идеально ровно.

Медведь вдруг сказал:

— Монах знает, как начался пожар. Надави на него, он не соврет великому князю.

— Это ложь, — сказал Дмитрий Константину. — Татары начали пожар.

— Спросите брата Александра, — ответил Константин, его голос заполнил комнату. — Спросите монаха, подожгла город девица или нет. Я прошу его ради Бога говорить правду.

Дмитрий повернулся к Саше. Глаза монаха сверкали от гнева, но Константин видел потрясение. Он не соврет.

— Случайно, — выдавил Саша. Они с Дмитрием смотрели друг на друга, словно в комнате были только они. — Дмитрий Иванович…

Лицо Дмитрия исказилось. Он без слов повернулся к Константину. Священник ощутил вспышку радости, и он увидел улыбку Медведя. Они переглянулись с пониманием, и Константин подумал:

«Может, я всегда был проклят, раз понимаю это чудище».

— Но она и спасла город, — прошептал Медведь. — Хоть ее брат не может сказать этого, не обвинив сестру в колдовстве. Безумная. Она почти как дух хаоса, — он звучал почти одобрительно.

Константин сжал губы.

Дмитрий взял себя в руки и сказал:

— Я слышал, что вы изгнали черта прошлой ночью.

— Не знаю, черт то был или заблудшая душа, — сказал Константин. — Но она пришла в гневе пытать живых. Я помолился, — он уже лучше управлял голосом, — и Бог решил вмешаться. И все.

— Да? — тихо и сдержанно сказал брат Александр. — А если мы вам не верим?

— Я могу привести десяток свидетелей из города, — ответил Константин увереннее. Руки монаха были связаны.

Дмитрий склонился.

— Так это правда? — сказал он. — В Москве был черт?

Константин перекрестился. Склонив голову, он сказал:

— Правда. Нежить. Я видел его своими глазами.

— Почему в Москве была нежить, батюшка?

Константин заметил, как его назвали. Он выдохнул:

— Это было Божьим наказанием за то, что вы приютили ведьму. Но теперь ведьма мертва, может, Бог сжалится.

— Не обязательно, — сказал Медведь, но его слышал только Константин.

* * *

«Проклятый болтливый священник, — думал Саша. — И Вася не лучше», — он мог защищать ее хорошие намерения и доброе сердце, но не мог назвать сестру невиновной. Он не мог сказать, что она не была ведьмой. Он не мог говорить о похищении Марьи.

Теперь он должен был стоять перед убийцей, слушать его выдумки. Но он не мог перечить, а Дмитрий, что удивительно, слушал священника. Саша побелел от ярости.

— Нежить вернется? — спросил Дмитрий.

— Бог знает, — ответил Константин. Он взглянул влево едва заметно, но там ничего не было. Волоски на шее Саши встали дыбом.

— Тогда… — начал Дмитрий, но умолк. Шум на лестнице отвлек их, а потом двери комнаты распахнулись.

Они обернулись. Слуга Дмитрия ворвался в комнату, за ним прошел мужчина в хорошей одежде, но в грязи после дороги.

Дмитрий встал. Все подданные поклонились. Новоприбывший был выше великого князя, но с теми же серыми глазами. Все сразу его узнали. Это был величайший человек после великого князя. Он сам был князем по праву, со своими землями без рабства. Владимир Андреевич, князь Серпухова.

— Рад тебя видеть, брат, — просиял Дмитрий, они росли вместе.

— Город горел, — ответил Владимир. — Рад, что он еще стоит, — но его глаза были мрачными, он исхудал от зимнего путешествия. — Что произошло?

— Был пожар, как ты понял, — сказал Дмитрий. — И мятеж. Я все расскажу. Но зачем ты так спешил?

— Темник Мамая обеспечил армию.

Тишина наполнила комнату. Владимир не смягчал удар.

— Я услышал в Серпухове, — продолжил он. — У Мамая есть противник на юге, что становится с каждым днем все сильнее. Чтобы отогнать угрозу, ему нужна верность Москвы и наше серебро. Он сам идет за этим с севера. Сомнений нет. Он будет в Москве к осени, если ему не заплатить, Дмитрий Иванович. Придется собирать серебро или армию, и медлить нельзя.

На лице Дмитрия странно смешались гнев и рвение.

— Расскажи мне все, что знаешь, — сказал он. — Идем. Выпьем и… — Саша с яростью понял, что его двоюродный брат был рад отложить вопросы о чертях и нежити, о мятеже и пожарах. Дела войны и политики были важнее и понятнее.

Пока его терзали гнев и отчаяние, Саша мог поклясться, что кто — то в комнате смеялся.

* * *

— Отослать священника без наказания? — позже спросил Саша. Он едва мог говорить. Он едва смог застать двоюродного брата одного после прибытия Владимира Андреевича. Саша поймал Дмитрия во дворе, когда тот собирался сесть на коня и проверить пострадавшие части Москвы. — Думаете, Владимир Андреевич примет это? Вася была его свояченицей.

— Мне нужно арестовать главу мятежа, — сказал Дмитрий. Он забрал у конюха поводья и опустил ладонь на бок коня. — Они будут приговорены к смерти за ущерб имуществу князя Серпухова, за то, что покушались на его семью. Но я не трону того священника. Послушай меня. Может, священник и обманщик, но хороший. Видел толпу снаружи?

— Видел, — недовольно сказал Саша.

— Они взбунтуются, если я убью его, — продолжил Дмитрий, — а я не могу допустить еще мятежи. Он может управлять толпой, а я — им. Такой человек хочет золота и славы, хоть и изображает набожность. Новости с юга все меняют, ты сам знаешь. Я могу или сжать своих бояр, князей и богачей Новгорода для серебра, или пойти по сложному пути и созвать всех князей Руси — тех, что придут — и собрать армию. Я попробую первое ради своего народа, но не могу допустить шансов, что мой город захватят. Тот мужчина может пригодиться. Я решил, Саша. И его история правдоподобна. Может, он не врет.

— Думаешь, я вру? Что насчет моей сестры?

— Она устроила пожар, — вдруг холодно сказал Дмитрий. — Может, ее смерть от огня была правосудием. Ты не сказал мне об этом. Мы вернулись к тому, с чего начали. Ложь и скрытая правда.

— Это было случайно.

— Но все же, — сказал Дмитрий.

Они смотрели друг на друга. Саша знал, что хрупкое вернувшееся доверие снова пропадало. Стояла тишина. А потом…

— Я хочу, чтобы ты кое — что сделал, — сказал великий князь. Он отпустил поводья коня и отвел Сашу в сторону. — Мы еще родственники, брат?

* * *

— Я не смог убедить Дмитрия, — утомленно сказал Саша Ольге. — Священник на свободе. Дмитрий хочет собрать серебро, чтобы успокоить татар.

Его сестра штопала чулки, простые иглы и быстрые руки смотрелись нелепо на ее расшитом наряде на коленях. Только дерганые движения ее пальцев раскрывали ее чувства.

— Так за мою сестру, дочь и разбитые врата справедливости не будет? — спросила она.

Саша медленно покачал головой.

— Не сейчас. Но твой муж вернулся. Ты теперь в безопасности.

— Да, — ответила Ольга, голос был сухим, как летняя пыль. — Владимир вернулся. Он придет ко мне сегодня или завтра, когда узнает все новости, построит все планы, помоется, поест и пообщается с великим князем. А потом я расскажу ему, что его второй сын родился дочерью, еще и мертвой. А тут на свободе черти и… Думаешь, будет война?

Саша замешкался, но решительное лицо Ольги не давало жалеть ее, и он принял смену темы.

— Нет, если Дмитрий заплатит. Мамай не хочет войны, у него есть противник на юге Сарая. Ему нужны только деньги.

— Видимо, много денег, — сказала Ольга, — раз он созвал армию, чтобы забрать их. Всю зиму тут были бандиты, Москва недавно горела. Дмитрий сможет найти деньги?

— Не знаю, — признался Саша и сделал паузу. — Оля, он отослал меня.

Это разрушило ее самообладание.

— Отослал… куда?

— В Лавру. К отцу Сергею. Дмитрий понимает проблемы людей и армий. Но с разговорами о нечистой силе он хочет услышать совет отца Сергея, посылает меня за этим, — Саша принялся беспокойно расхаживать. — Из — за Васи город ополчился на меня, — признание далось ему с трудом. — Он говорит, мне глупо оставаться. Это ради тебя и меня.

Ольга прищурилась, следила за ним, пока он расхаживал.

— Саша, ты не можешь уйти. Не когда нечисть вокруг. У Марьи тот же дар, что и у Васи, и этот священник, что пытался убить нашу сестру, знает об этом.

Саша замер.

— У тебя будут люди. Я говорил с Дмитрием и Владимиром об этом. Владимир вызывает людей из Серпухова. Марья будет в безопасности в тереме.

— В безопасности как Вася?

— Она ушла.

Ольга сидела неподвижно и молчала.

Саша опустился на колени возле нее.

— Оля, я должен. Отец Сергей — святой человек, самый лучший в этом. Если там нечисть, Сергей будет знать, что делать. Я не знаю.

Его сестра все еще молчала. Саша тише сказал:

— Дмитрий попросил меня об этом. Цена — его доверие.

Сестра сжала иголки, комкая чулки.

— Мы — твоя семья, клялся ты или нет, и ты нужен нам здесь.

Саша прикусил губу.

— На кону вся Русь, Оля.

— Ты больше переживаешь за детей неизвестных, чем за моих? — напряжение прошлых дней уже сказывалось на них.

— Потому я стал монахом, — парировал он. — Чтобы заботиться обо всем мире, а не быть привязанным к уголку. Зачем все это, если я не могу защитить всю Русь вместо участка и нескольких людей?

— Ты не лучше Васи, — сказала Ольга. — Думаешь, что можно стряхнуть семью, как лошадь всадника. Посмотри, куда это ее привело. Ты не в ответе за Русь. Но ты можешь уберечь племянницу и племянника. Не уходи.

— Это задача твоего мужа… — начал Саша.

— Он будет тут день или неделю, а потом снова уедет по работе князя. Как всегда, — яростно сказала Ольга с дрожью в голосе. — Я не могу рассказать ему о Марье. Что он сделает с такой дочерью? Он со щедростью отправит ее в монастырь. Брат, прошу.

Ольга уверенно управляла хозяйством, но последние дни загнали ее до предела. Когда мир двигался за ее стенами, она мало что могла сделать. Теперь она умоляла, княгиня, которой не хватало сил уберечь семью.

— Оля, — сказал Саша. — Твой муж обеспечит людей у ворот, ты будешь защищена. Я не могу отказать великому князю. Я вернусь, как только смогу. С отцом Сергеем. Он будет знать, что делать. С нечистью… и Константином Никоновичем.

Пока он говорил, она сдерживала гнев. Она снова была уверенной княгиней Серпухова.

— Тогда иди, — с отвращением сказала она. — Ты мне не нужен.

Он прошел к двери, замешкался на пороге.

— Бог с тобой, — сказал он.

Она не ответила. Он вышел под серую морось ранней весны и успел услышать ее вдох, словно она пыталась сдержать слезы.

* * *

В Москве снова была ночь, двигались только нищие, пытались согреться в весенней слякоти. Едва заметные духи домов ходили, шептались. В воздухе была перемена, вода была подо льдом и во влажном ветре. Черти шептали слухи, как люди в городе.

Медведь тихо шел по улицам, холодный дождь был на его лице, и меньшие черти отступали. Он не глядел на них. Он радовался звукам и запахам, движущемуся воздуху. Плоды его ума обретали форму. Новости о татарах были удачей, и он хотел использовать это.

Он должен преуспеть. Должен. Лучше переделать мир, уничтожить себя, чем вернуться на мрачную поляну на краю зимы и спать годами. Но до этого не дойдет. Его брат был далеко, так скован, что никогда больше не вернется.

Медведь улыбнулся безразличным звездам.

«Приходите, весна и лето, и я покончу с этим местом, заглушу колокола», — когда они звенели с каждой службой, он чуть вздрагивал. Но люди оставались людьми, каких бы богов не выбирали. Разве он не искусил слугу нового Бога?

Копыта стучали во тьме впереди, женщина на черном коне выехала из теней.

Медведь поднял голову, не удивился.

— Новости, Полуночница? — сказал он с долей веселья в голосе.

— Она не умерла в моем королевстве, — сказала она без эмоций.

Взгляд Медведя стал пронзительным.

— Ты помогла ей?

— Нет.

— Но следила за ней. Зачем?

Полуночница пожала плечами.

— Мы все смотрим. Все черти. Она отказала вам, Морозко и Медведю, и стала отдельной силой в твоей войне. Черти снова выбирают сторону.

Медведь рассмеялся, но серый глаз был осторожным.

— Выбрали ее, а не меня? Она ребенок.

— Она уже одолела тебя раз.

— С помощью моего брата и жертвы ее отца.

— Она выжила в трех пожарах, и она уже не ребенок.

— Зачем говоришь мне?

Полуночница пожала плечами.

— Потому что я не выбирала сторону, Медведь.

Он с улыбкой сказал:

— Ты пожалеешь о своей нерешительности.

Черный конь Полуночницы топнул и дико посмотрел на Медведя. Женщина погладила его гриву.

— Может, — сказала она. — Тебе я тоже помогла. У тебя есть вся весна на твои дела. Если не укрепишь свое положение, то черти будут правы, обратившись к силам девицы.

— Где я ее найду?

— Летом, конечно. У воды, — Полуночница посмотрела на него с высоты, сидя на коне. — Мы будем наблюдать.

— Тогда у меня есть время, — Медведь снова посмотрел на дикие звезды.

#_3.jpg

Часть третья

9

Путь в полуночи

Вася проснулась в такой глубокой тьме, что подумала, что ослепла. Она подняла голову. Ничего. Ее тело замерзло, окоченело, и от движений боль хлынула по ее шее и спине. Она смутно задумалась, почему не умерла, почему лежала на папоротнике, а не на снегу. Было тихо, лишь потрескивали ветки сверху. Она робко поднесла дрожащую руку к глазам. Один был опухшим, не открывался. Другой казался нормальным, но ресницы склеились. Она осторожно разлепила их.

Было еще темно, но теперь она могла видеть. Тонкий серп луны бросал трепещущий свет на странный лес. Снег лежал участками, туман окутывал деревья, озаренный луной. Вася ощущала запах холодной и влажной земли. Она поднялась на ноги, повернулась по кругу. Тьма вокруг. Она пыталась вспомнить последние часы, но были лишь смутные ужас и бег. Что она делала? Где была?

— Что же, — сказал голос, — ты все — таки не мертва.

Голос звучал сверху. Вася невольно отпрянула, пока искала взглядом говорящего, ее здоровый глаз слезился. Наконец, на ветке сверху она заметила бледные, как звезды, волосы и яркие глаза. Пока ее глаз привыкал, Вася смогла разглядеть силуэт Полуночницы, сидящей на ветке дуба, прислоняясь к стволу.

Под деревом трепетала тьма. Вася прищурилась, разглядела красивого черного коня, щипающего траву в свете луны. Он поднял голову и посмотрел на нее. Сердце Васи стукнуло раз, оглушая, и она вспомнила кровь на руках, лицо отца Константина, огонь…

Она замерла. Если пошевелится, издаст звук, то убежит, крича, сходя с ума от воспоминаний или невозможности этой тьмы без Москвы рядом. Это было настоящее? Это? Ее конь мертв, а ее жизнь спасла магия? Она поежилась, упала на колени, прижалась ладонями к влажной холодной земле. Пытаясь понять, она словно ловила дождь. Она могло лишь дышать, ощущать ладони на земле.

Она с усилием подняла голову. Слова прозвучали медленно:

— Где я?

Нечисть издала смешок.

— И в своем уме, — она звучала немного удивленной. — Это мое королевство. Оно зовется Полуночью, — изгиб ее губ был холодным. — Я тебя впустила.

Вася пыталась дышать медленнее.

— Где Москва?

— Кто знает? — сказала Полуночница. Она съехала с дерева, тихо упала на землю. — Не близко. Мое королевство не из дней или времен года, а из полуночей. Ты можешь пересечь мир мгновенно, пока там, куда ты идешь, полночь. Или ты можешь умереть, пытаясь, или сойти с ума. Такое вероятнее.

— Мне сказали, — вспомнила Вася, — что я должна найти озеро. С дубом на берегу.

Полуночница вскинула бледную бровь.

— Какое озеро? В моем королевстве столько озеро, что ты будешь искать тысячу жизней.

«Искать?» — Вася едва стояла.

— Ты мне поможешь?

Черный конь тряхнул ушами.

— Помочь тебе? — ответила Полуночница. — Я помогла тебе. Я сделала тебя свободной от своего королевства. Я даже держала тебя тут, пока ты была без чувств. Мне сделать больше? — волосы Полуночницы ниспадали холодным дождем по тьме ее кожи. — Ты была невежливой во время нашей последней встречи.

— Пожалуйста, — сказала Вася.

Полуночница слабо улыбнулась, приблизилась и прошептала ответ, будто тайну:

— Нет, — сказала