© Арсеньева Е. А., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Около пяти часов вечера в магазин «Сириус», что на привокзальной площади села Арень, вошла молодая женщина и спросила продавщицу, когда пойдет автобус на Вышние Осьмаки.

Продавщица с натугой грохнула на прилавок ящик с пивными бутылками и вытаращила глаза.

Перед ней стояло воистину странное создание, не иначе, свалившееся в Арень с этого самого Сириуса: в платьице, которое казалось нарисованным прямо на худеньком теле, с прической из локонов цвета бледного северного золота, с огромными дымчато-серыми глазами в обрамлении шикарных ресниц – и лицом воистину неземной красоты. А главное, только пришелица со звезд могла интересоваться автобусом на Вышние Осьмаки!

– Христос с тобой, подруга, – отмахнулась продавщица, затаривая пивом облезлую клеенчатую сумку, которую ей протягивал дедок в мутной рубахе и рваных тренировочных штанах. – Какой автобус? До каких Осьмаков? Впервые слышу!

– Да ты шо, Люська? – прошамкал дедок. – Да это же деревня у болота, рядом с которой какие-то авторитеты обосновались в староверском скиту.

– А, ну да! – вспомнила продавщица. – Точно, это ж Осьмаки и есть. Полста кэмэ отсюда. Но в той деревне живут полторы старухи да старик какой-то, а остальные разъехались. И автобусы туда не ходят. Только пешочком и дойдешь.

Красавица опустила взор. Она была обута в немыслимое сплетение ремешков, охватывающих божественные ножки чуть не до колена. Ремешки крепились к двенадцатисантиметровым каблукам.

– М-да… – вздохнул дедок. – Маловато у тебя обувки для нашей местности! Тут вишь, как народ ходит? – Он лихо задрал скрюченную конечность, всунутую в болотный сапог.

– Что же делать?! – всхлипнула красавица. – Мне обязательно нужно в Вышние Осьмаки!

– Не повезло, – посочувствовал старикан. – Главное дело, сегодня аж три попутки туда было. Мы с мужиками сидим себе за околицей, глядь – трюхает «уазик». Тормознул рядом с нами, высунулся парень, кудрявый весь из себя, и спрашивает, как на Осьмаки проехать. Мы ему объяснили, он нам дал на пивко за совет – и упылил. Вскорости едет могучий такой джипяра. И ему Осьмаки понадобились! Тоже не пожадничал. Я уже навострился было в магазин, как вдруг несется аж «Мерседес»! И около нас притормаживает. Ну, мы тут орем в три глотки: «На Вышние Осьмаки поворот направо, по заброшенной дороге!» Думали, из окошка веером денежки полетят, а он, «Мерседес», гад такой, дал газу – и только ручкой помахал.

– А может, и мне пойти подождать за околицу? – с надеждой спросила красавица. – Вдруг еще кто-нибудь проедет и дорогу спросит?

Дедок осторожно поволок с прилавка сумку с бутылками:

– Это навряд ли. Удача – она до трех разов ходит, да и то на третьем, вишь, спотыкается. Еще год сидеть можно, а не дождешься, чтоб проехал кто. Тем более на Осьмаки!

– Кому тут на Осьмаки? – вдруг раздался громовой голос, и дедок от неожиданности выпустил свой ценный груз. Однако в то же мгновение откуда-то протянулась могучая ручища и поймала сумку в сантиметре над бетонным полом, встреча с которым, конечно же, кончилось бы плачевно для ее хрупкого содержимого.

– Держи, дедуля! – Сумка полетела к хозяину, которого аж зашатало. – А ты, тетенька, живенько брось мне пару ящиков «Нижегородской». Сдачи не надо.

Из разлапистой руки посыпались купюры, на которые продавщица налетела коршуном и успела сгрести их под прилавок прежде, чем чей-нибудь острый глаз мог хотя бы прикинуть сумму этой самой ненужной сдачи.

– Так кому в Осьмаки? – повторил щедрый покупатель.

– Мне! – пискнула красавица – и онемела.

Если правду говорят, будто человек произошел от обезьяны, то в магазине стояло живое подтверждение теории дарвинизма. Причем, судя по всему, процесс завершился буквально вот-вот, еще волосяные покровы сойти не успели. Могучие клубки мышц, глыбы плеч, шея в два обхвата, плавно сужающаяся к макушке, – ну сущая горилла! Правда, голова оказалась уже вполне человеческая: белобрысая, бритая, – и лицо было бы даже симпатичное, когда б не портил его косо срезанный подбородок.

Голубые глаза вновь образованного гомо сапиенс расширились при взгляде на стройную фигуру и немыслимые ноги красавицы.

– Мать твою… – выразил он свое неподдельное восхищение и воздел кулачище с зажатой в нем пачкой купюр. – Шампанского даме!

Продавщица метнула на прилавок черно-серебристую бутылку.

– Да что ты мне даешь? – рявкнул покупатель. – Ящик волоки! Ящик шампанского!

Продавщица, спотыкаясь, зарысила в подсобку.

Горилла одним махом содрала фольгу, отвинтила проволоку и тычком по дну вышибла пробку.

Девушка отпрянула, пыталась спастись от пенистой струи, хлынувшей из бутылки, словно из огнетушителя.

Подтверждение теории Дарвина с неподдельным восторгом наблюдало за грациозными движениями ее изящного тела.

Убедившись, что ни одежде, ни прическе не принесено урону, красавица подняла на гориллу дивные очи:

– В Вышние Осьмаки не подвезете?

– Подвезу, – хрипло выдохнул новенький гомо сапиенс. – Хоть на край света подвезу!

Продавщица с грохотом проволокла по полу ящик.

Галантная горилла выхватила еще одно шампанское, выбила пробку столь же замечательным способом и звонко чокнулась с бутылкой, которую держала девушка:

– Со знакомством! Виталя меня зовут. А тебя?

– Ирина… Ирина Бурмистрова.

– Иринка, значит, – ласково уточнил Виталя. – Красивое имя! А ты вообще отпад!

Вслед за этим Виталя рассовал бутылки шампанского по карманам необъятных шортов, заграбастал каждой ручищей по ящику водки и скомандовал:

– На выход!

Ирина потащилась за ним, будто во сне. Ей уже давно казалось, что с ней происходит нечто нереальное, ну а сейчас это ощущение усугубилось.

Виталя так на нее смотрел… Вообще-то сегодня с самого утра все мужчины смотрели на нее именно так. И, надо признать, это доставляло ей удовольствие. Но все же с обочин сознания нет-нет да и кукарекала ехидненькая мыслишка: «Что ты о себе возомнила, интересно?! Они, дураки, ничего не знают, но ты-то, ты… Кому голову морочишь?!»

Ирина запуталась на ступеньках в своих каблучищах и влетела прямиком в объятия Витали, который уже запихал ящики в багажник огромного серебряно сверкающего автомобиля и даже избавился от бутылок.

– Ух ты какая тоненькая! – пробормотал Виталя. – Хоть узлом тебя завяжи. Прямо змейка! А ты, между прочим, змеев боишься?

– Не змеев, а змей, – уточнила девушка с видом человека, привыкшего исправлять речевые ошибки ближних своих, но тут же испугалась: – А что, тут водятся змеи?!

– Одного я своими глазами видел час назад, – хохотнул Виталя. – Садись. А ну, красивая, поехали кататься!

Ирина забралась на переднее сиденье и попыталась натянуть юбку на колени. С тем же успехом Ева могла проделывать это со своим фиговым листком.

Миг – и поселок остался позади, а к дороге с обеих сторон подступили сосны.

Ирина смотрела на бегущую под колеса дорогу – и недоверчиво качала головой.

Вчера! Неужели все это началось только вчера?! Сутки назад?! Впервые слова: «Чудилось, целая жизнь прошла с тех пор!» показались ей не банальностью, а истиной…

– Ты работаешь-то где? – спросил между тем Виталя, выныривая из глубокой колдобины, залегшей на пути, как тайный враг. Впрочем, следует сказать, что на всей дороге таились такие «враги». От асфальта осталось только жалкое крошево по обочинам, и если бы не высокие колеса и мощные рессоры авто, поездка превратилась бы в нечто зубодробительное и скуловоротное. А так седоков лишь слегка подбрасывало на сиденьях.

– В областной библиотеке, – сказала Ирина. – В отделе редких фондов.

– А в Осьмаки зачем? К родне?

Ирина ругательски ругала себя за откровенность. Вот уж воистину: простота хуже воровства! Надо было все три часа в электричке не отражением своим любоваться в оконном стекле, а легенду сочинять. И вдруг ее осенило:

– В командировку еду. Деревня хоть и заброшена теперь, но, по слухам, осталась нетронутой сельская библиотека. А в ней были очень ценные экземпляры старых книг. Здесь места староверские, вдруг сохранились, к примеру, неправленые Библии, ну, еще до раскола изданные, это ведь настоящий клад…

Стоп! Ирина заставила себя в буквальном смысле прикусить язык и сморщилась от боли и злости. Дура болтливая!

Сосняк, плотной стеной стоявший вдоль дороги, внезапно поредел, а потом и вовсе разошелся, и впереди показалась небольшая деревня. У въезда стоял столбик с табличкой, однако разобрать на ней хоть слово оказалось невозможно: железо все было изорвано дырами, словно кто-то тыкал туда железным острым пальцем.

– Что это?

– Да ну, чепуха! – ухмыльнулся Виталя. – Мы со Змеем тут позавчера тренировались в стрельбе из автоматического оружия.

Ирина испуганно моргнула:

– Со змеем?.. Но разве они умеют стрелять?

– Не знаю, как насчет остальных, а этот очень даже умеет! – сообщил Виталя. – Обставил меня на пару ящиков, гад ползучий. Везу ему свой проигрыш. Но это даже к лучшему, ведь иначе я б не встретил тебя. Сейчас приедем, выпьем со знакомством…

Ирина снова попыталась натянуть свой фиговый листок на колени: ее зазнобило от страха.

Еще не хватало по гостям разъезжать, да еще с каким-то Змеем пить! Может быть, ей и удалось опередить тех, кто преследует ее, но надолго ли? Времени терять нельзя!

И вдруг на обочине мелькнула табличка с перечеркнутой красными буквами надписью: «Вышние Осьмаки».

«То есть как это? – растерянно оглянулась Ирина. – Знак, что Осьмаки кончились, есть, а что они начинались – нет?»

И тут до нее дошло, что тот самый изрешеченный пулями кусок железа, болтавшийся на столбе, и был названием деревни! Выходит, Виталя отлично знал, что они уже в Осьмаках? Знал – и не сказал?!

– Остановите, остановите, – забормотала она, хватаясь за ручку двери. – Я уже приехала, я уже сойду.

– Да ладно-ка! – вальяжно пробасил Виталя. – Чего тебе тут делать, на этом кладбище? Пыль книжную глотать? Это для легких вредно! Поехали лучше к нам на базу. Тебе полезно на природе пожить, вон ты какая бледненькая.

– Здесь тоже природа! – взвизгнула Ирина, изо всех сил дергая ручку, но та не поддавалась ее усилиям.

– Не дергай, – мягко посоветовал Виталя. – Здесь система «четыре-один». Один замок сломаешь – все из строя выйдут. Тогда придется нам с тобой тут жить всегда. Хотя почему бы нет? Выпить есть чего, спать есть где.

Он нажал на какую-то кнопку, и спинка Ирининого сиденья внезапно откинулась, так что девушка оказалась простертой плашмя.

– Нет, здесь очень даже можно жить… половой жизнью, – хохотнул Виталя.

Ирина мгновенно вышла из ступора и взвилась над сиденьем так, что макушкой врезалась в потолок. Замолотила кулаками в стекло, но оно не поддавалось. И безлюдье, такое безлюдье кругом! Мелькнула на обочине деваха в красном сарафане; рядом лениво брела корова, которую деваха то и дело подхлестывала прутом.

Корова вскинула голову, встретившись с безумным Ирининым взглядом своими огромными безмятежными глазами. И у девахи были точно такие же сонные, равнодушные глаза…

– Лежать! – скомандовал Виталя, хватая Ирину за волосы и опрокидывая на сиденье. – Ну чего ты колотишься, не пойму, нас же там всего двое! Лежи! А то ты меня так возбуждаешь, что уже сидеть больно. Еще раз дернешься – и я… Вот так, умница, – хохотнул одобрительно. – Хорошая девочка, лежи тихо!

Ирина лежала тихо. А что еще оставалось делать?

* * *

Из старых писем:

«Здравствуйте, моя любимая жена Асенька, родные дети Володя и Машенька!

Не пугайтесь, получив письмо, написанное чужим почерком. В последнем бою меня ранило в правое плечо, оттого не в силах я сам держать карандаш, пишут за меня добрые люди.

Спешу сообщить, что жив и здоров, насколько позволяет моя рана. Поначалу боялся, что руку отнимут, но доктор сказал, вроде бы обойдется дело. Не иначе, твоими молитвами и горючими слезами, дорогая Асенька, начал я выздоравливать.

Хотя не всякому так повезло, как мне. Вот на соседней койке позавчера умер один человек… А знаешь, кто это был? Ни за что не угадаешь! Наш сосед со старого двора – ну, тот самый, у которого дед себе домовину при жизни выстругал. Вспомнила?

Много он чего понарассказывал про себя, я мало чему верил, но поскольку здешний особист разговаривал с ним по-человечески, значит, не так уж он и врал. Выходит, и правда искупил свою вину кровью и, если бы выжил, вернулся бы в строй уже как человек. Только, беда, не выздоровел он. Ты, Асенька, сходи к Анне Ивановне и покажи это письмо. Небось через военкомат известят ее, а ну как нет? Он же, помирая, все просил, чтоб я непременно известил о его кончине мать. И чтобы ей передал: надо, мол, достать из-под порога какой-то черный гроб (сестренка его Тонечка якобы знает, где он лежит), а открыть нужно позвать деда из Вышних Осьмаков. Конечно, сосед при этих словах уже заговаривался предсмертно, потому что дедушка его давным-давно сгинул из дому неведомо куда и, конечно, уже помер. Да и разве может под порогом находиться гроб?! Однако я перечить ему не стал и обещал, что все передам досконально. Ты, Асенька, не поленись, сходи к Анне Ивановне, буде она еще жива, а то, может, не перенесла того горя, какое сын ей принес. Но он клялся, умирая, что ни в чем не был виновен и оговорили его злые люди. Ну, земля ему пухом…

Девушка, что пишет за меня это письмо, работает на швейной фабрике. Она была при кончине нашего прежнего знакомца, она ему и глаза прикрыла. Ее зовут Клава Кособродова, душа у нее добрая, а почерк разборчивый, не то что у меня, так что надеюсь крепко: каждое слово ты в моем письме разберешь и поймешь правильно.

Целую вас крепко, любимая моя жена Асенька, родные дети Володя и Машенька. Желаю вам быть здоровыми и ждать меня терпеливо, а я вернусь домой непременно, как только разобьем фашистского зверя в его логове.

Ваш муж и отец Василий Дворецкий».

* * *

Прошлое

Девчонка плакала на остановке.

Плотная, широкоплечая, круглощекая, с разноцветными перышками волос, она то стискивала руки на груди, то бросалась вперед и начинала стучать в стекло маршрутки.

– Позвони мне! – кричала она. – Позвони, ну пожалуйста! – И вдруг: – Я тебя люблю! Люблю!

Люди, стоявшие на остановке, пялились на нее во все глаза; шофер тоже посматривал в зеркальце заднего вида, но не трогался с места. Он хотел, чтобы полупустая маршрутка заполнилась. И ему было все равно, что человек, которому адресовались признания, явно мечтает провалиться сквозь землю.

На него оглядывались. Кто-то понимающе вздыхал, кто-то откровенно ухмылялся.

Катерина не удержалась и оглянулась тоже. Ладненький, хорошенький парнишка, сидевший на заднем сиденье, то натянуто улыбался своей неистовой подружке, то раздраженно махал через стекло: уходи, мол! – но девчонка или не понимала, или просто не в силах была уйти.

– Позвони, ну пожалуйста! – кричала она сорванным голосом, тиская на груди футболку.

– Пьяная, что ли? – громко сказала какая-то женщина.

Дверцы маршрутки наконец-то закрылись, и Катерина услышала, как парнишка испустил вздох нескрываемого облегчения.

Девчонка бессильно уронила руки.

– Я же люблю тебя! – отчаянно выкрикнула она и вдруг ударила себя по щекам – сильно, с размаху. Сперва по одной, потом по другой.

Маршрутка резко взяла с места, словно испугалась.

Катерина отвернулась.

Она смотрела в окно, но ничего не видела, кроме пухлых короткопалых ладоней, которые били по тугим щекам.

За что она себя так? Почему любовь заставила ее возненавидеть свое лицо? Ну да, она понимает, что не нравится, не может понравиться этому тихому хорошенькому парнишке. Она избивала себя за то, что не уродилась какой-нибудь длинноногой изящной блондинкой, а значит, этот парнишка никогда, никогда…

Маршрутка бодро промчалась по опустевшей улице, но не успела проскочить светофор и рывком затормозила. Прямо напротив Катерины образовалось огромное лицо, от которого она испуганно отшатнулась, не сразу сообразив, что видит перед собой рекламный плакат.

Лицо на плакате было разделено на две половинки: одна – довольно уродливая, а вторая – неописуемой красоты. Многоцветная надпись просто-таки кричала о сети косметических салонов «Аллюр», где обладательница любой внешности могла бы из дурнушки стать несусветной красавицей с помощью каких-то селеностероидов, выращенных на космической станции «Мир».

Интересно, видела этот плакат та девочка, что, наверное, все еще плачет на остановке? Да если даже и видела! Такие превращения по карману небось только супругам мэров и губернаторов. Или женам олигархов. Хотя олигархи и так женятся исключительно на красавицах, которым не нужны никакие селеностероиды!

С другой стороны, не родись красивой, а родись счастливой. А счастье – это любовь…

Некрасивым в любви не везет, это Катерина отлично знала, потому что и сама была некрасивой.

Маршрутка промчалась мимо ярмарки, свернула на мост, потом на набережную – и картина заката, ранее скрытого высокими домами, вдруг открылась во всей красе. Солнце уже ушло в воду, виднелся только ярко-золотистый край, и это сияние размывалось серо-лиловой полосой, а выше сгущалось немыслимо малиновым цветом, бросавшим яркие отсветы на темнеющие с каждой минутой облака. К востоку их уже не было, там небо казалось лазурно-прозрачным, как дорогой шелк.

После пасмурного дня этот немыслимый закат казался внезапным подарком. Кому?..

«Да уж точно не мне», – уныло подумала Катерина.

И, словно подтверждая это, автобус резко повернул от Волги. Закат исчез из глаз, и пока автобус медленно тащился в гору, забираясь на площадь Минина, пока ехал по улице того же названия, а потом выруливал на Сенную, небо померкло, и, когда Катерина вышла на своей остановке, оно было уже самым обыкновенным, тускло-серым, сумеречным.

Катерина миновала продуктовый магазин, у крыльца которого топтались трое парней. Свернула во двор и пошла к своему крыльцу.

За ее спиной зазвучали шаги. Эхо, что ли?

Катерина покосилась через плечо. Нет, не эхо: те трое шли за ней. Она торопливо отомкнула дверь подъезда своим ключом, проскользнула внутрь, захлопнула дверь, перевела дух и начала подниматься.

Однако дверь снова открылась.

Ключи есть только у своих. Наверное, это квартиранты с третьего этажа. Там постоянно меняются квартиранты, всех не упомнишь!

«Квартиранты» промчались вверх по лестнице, даже не взглянув на Катерину. Да и она не больно-то на них смотрела, отметила только, что один из них нахлобучил какую-то нелепую каскетку с огромным козырьком.

Дошла до второго этажа, достала из сумки ключ, вставила в скважину своей двери, но в это самое время что-то сильно, больно уткнулось ей под ребро, и незнакомый голос пробормотал:

– Открывай быстро, не дергайся.

Катерина замерла.

Те трое стояли рядом, взяв Катерину в тесное кольцо, буквально прижавшись к ней.

Да это никакие не квартиранты! Это грабители!

– Крикнешь – застрелю, – раздалось над ухом. – Соседи не прибегут, не надейся: пистолет с глушителем.

Голос был ровный, спокойный, в нем не звучало ни полтона угрозы, однако Катерина поверила сразу.

Один замок, другой – дверь открылась, и торопливое пиканье встретило их на пороге.

– Сигнализация! – выдохнул кто-то встревоженно, однако пальцы, вцепившиеся в локоть Катерины, не разжались.

– Отключи! – раздался спокойный приказ, и она послушно нажала на четыре кнопки.

Наступила тишина.

– Заходите, быстро! – велел голос, принадлежавший, как сообразила Катерина, главному в этой компании.

Катерина покосилась на него и ахнула. У этого человека не было лица!

Миновало мгновение дикого страха, прежде чем она поняла, что у грабителя не содрана вся кожа с головы, а просто на нее напялен светлый капроновый чулок.

– Погодите, – выдохнула Катерина, хватаясь за косяк. – Мне плохо, меня сейчас…

Она не договорила, зажала рукой рот и рванулась в туалет.

«Чулок» шагнул было следом, но тотчас брезгливо скривился и отпрянул:

– Блюёт. Эй, присмотрите за ней, а я тут займусь.

Катерина спустила воду, выпрямилась, вытирая дрожащие губы.

Смуглый парень стоял в дверях и мерил ее взглядом.

Она снова покачнулась и оперлась на стиральную машинку. Туалет в ее квартире был совмещенным с ванной.

– Пожалуйста, выйдите на минуточку, – пролепетала Катерина, не слыша своего голоса за шумом набегающей в бачок воды. – Мне… у меня что-то с желудком, мне надо… – Она махнула на унитаз.

Лицо смуглого искривилось, он брезгливо отшатнулся в коридор:

– Медвежья болезнь? Давай быстро! А то, когда пристрелим, будешь в дерьме лежать. Некраси-иво!

И захохотал, выходя.

Катерина закрыла дверь на защелку и припала к ней лбом. Ей казалось, будто она бумажная кукла, так подгибались ноги и тряслись руки. Но пришлось все-таки найти силы, чтобы обхватить стиральную машинку и с силой сдвинуть ее с места, подперев дверь. В жизни не поверила бы, что сможет своротить эту махину! Какое счастье, что дверь в ванную открывается внутрь, это всегда было жутко неудобно, Катерина постоянно мечтала перевесить дверь, но, конечно, так ничего и не вымечтала. И слава богу!

На стиральную машинку она взгромоздила все тазы, и ведро для мытья полов, и вешалку для полотенец, и сами полотенца, и вообще все, что нашлось в ванной. Уперла швабру в косяк и в противоположную стенку. Прислушалась к возмущенному воплю, раздавшемуся в прихожей, и прыгнула в ванну. Всем телом, всем лицом втиснулась в ледяную белую эмаль, – и замерла.

Кто-то из грабителей бился в дверь изо всех сил, но машинка была широкая, она перекрывала косяк и блокировала задвижку. Конечно, если навалятся все вместе… если успеют навалиться…

«Раз, два, три… десять, пятнадцать… тридцать, – считала Катерина секунды. – Господи, ну что так долго, мы в квартире уже не меньше семи минут, а тревожной группы все нет! Я ведь нажала кнопки «вызова под принуждением»! Они ведь должны понять, что меня заставили!»

Звонок! Звонок во входную дверь! Обычно он был еле слышен, но сейчас Катерине показалось, будто зазвенело прямо в ее голове. Вся ванна от этого звона заходила ходуном. Опять звонят. И еще раз, еще.

Катерина зажмурилась.

Это не звонок. Это стреляют через дверь, а пули попадают в ванну.

А вот целая очередь! У них что, и автомат есть, а не только пистолет с глушителем?!

И вдруг настала тишина. А потом снова очередь… Нет, не очередь, а непрерывная трель дверного звонка.

Полиция все-таки приехала!

Мгновение тишины…

– Ну, ты меня еще вспомнишь!

Голос долетел до нее – ледяной, мертвенно-спокойный, словно выдох из могилы. А потом – топот, звон, треск, крики!

* * *

Ирина никогда в жизни не видела староверских скитов, разве что в каком-то фильме по Мельникову-Печерскому, однако, лишь взглянув на это мрачное строение, темное от времени, с крестом, прибитым на уровне второго этажа, она сразу поняла: точно, скит!

Раньше она думала, что самым трудным будет отыскать это место и войти внутрь, но, похоже, куда труднее будет выбраться отсюда и избавиться от Витали и… и от этого ходячего ужаса!

Сцепив руки на груди, расширив глаза, чувствуя, как холодеет лицо, она завороженно смотрела на высокую мужскую фигуру, возникшую в воротах.

Сказать, что этот человек в ворота вышел, можно было лишь условно, настолько гибки, текучи, неуловимы были его движения. Сказать, что выполз, – как-то неловко: ведь он перемещался на двух вполне нормальных нижних конечностях. И все-таки ассоциация с движениями пресмыкающегося была полной. Вдобавок он оказался невероятно худ, узкоплеч, с маленькой черноволосой, коротко остриженной головой, которая, вероятно, была слишком тяжела для длинной тонкой шеи и клонилась то влево, то вправо… точь-в-точь как голова змеи, ждущей добычу! И в довершение всего его тощие ноги облегали, как перчатка, узкие черные брюки из блестящей кожи.

Но и этого ему оказалось мало! Все его тощее тело от плеч до пояса было покрыто сплошным узором татуировки. Рисунки словно бы перетекали один в другой, подрагивая и шевелясь при каждом движении худого тела. Они казались ожившей чешуей, которая покрывала тело двуногого пресмыкающегося, и Ирина подумала, что назвать его можно было, конечно, только одним словом – Змей.

– Ух ты, какое чудо! – Как ни странно, Змей не шипел, не свистел, а разговаривал вполне человеческим голосом, разве что чрезмерно тонким, даже писклявым. – Только имей в виду, киска, больше 50 баксов за ночь я не даю. Да ты не переживай, – тут же успокоил он, заметив, как вздрогнула Ирина, – Виталя отвалит как минимум столько, так что свою сотку ты всяко заработаешь. Ну и за день положим тебе полсотни за хлопоты… хорошие деньги даже в Нижнем, а уж в этой дыре – тем более! Ну, пошли!

Змей открыл дверцу, которая почему-то мгновенно подчинилась ему, выволок Ирину из машины, окольцевал ее талию гибкой длинной ручищей и повлек за собой в дом, чуть приподнимая, когда ее ноги начинали путаться каблуками в высокой траве. Распахнул дверь, втащил девушку в просторный холл и выпустил из рук.

Очень кстати сзади оказалось кресло, в которое Ирина и рухнула, поскольку ноги ей по-прежнему не повиновались.

Откуда-то шло ровное, успокоительное тепло. Да это камин, в котором пылала преизрядная лесина! Даже в том состоянии, в каком она сейчас находилась, Ирина не могла не отметить нелепости этого сочетания: староверский угрюмый скит – и камин, сложенный из дикого камня. Конечно, здесь все переделано новыми хозяевами, для которых горит огонь в камине, разбросаны кругом ковры и в изобилии заставлен тарелками огромный круглый стол.

Ирина, у которой маковой росинки не было во рту со вчерашнего дня, почувствовала легкое головокружение от внезапно пробудившегося голода и с интересом уставилась на стол, на котором, казалось, не было только птичьего молока.

Змей то ли решил помочь Витале разгрузиться, то ли просто выполз по неведомой надобности. Оставшись одна, девушка сорвалась с кресла и очутилась около стола. Глаза разбежались, но все же она успела схватить два ломтика сыра и пласт копченого мяса и даже проглотить все это, прежде чем скрипнула, открываясь, дверь.

До кресла бежать было далеко; Ирина метнулась к камину и замерла, протянув к огню руки, делая вид, что греется, а сама в это время усиленно пыталась прожевать остатки сыра. При этом она чувствовала себя Васисуалием Лоханкиным, застигнутым над кастрюлей.

– Замерзла? – раздался оживленный голос Витали. – Ну ничего, мы со Змеем тебя согреем. Хочешь – прямо тут, у камина, на коврах?

Ирину передернуло. Сыр и мясо заметались в желудке в поисках выхода.

Вот странно, да? Жизнь прожила в убеждении, что переизбыток мужского внимания – это все, о чем может мечтать женщина, а оказавшись объектом повышенного сексуального интереса двух мужиков, только и мечтает, что избавиться от них!

Ирина обернулась и увидела, что Виталя и Змей выставляют на стол все звенящее и булькающее содержимое водочных ящиков, а также бутылки шампанского. И ее пронзил приступ нового страха: не может же быть, чтобы все это намерены выпить Виталя со Змеем! Наверняка сюда заявятся еще какие-то братья-разбойники, ведь нет никаких сомнений, что она попала в разбойничий притон! И что эти братья-разбойники с ней сделают?..

Надо выбираться отсюда, и поскорее!

– Ребята, а вы очень проголодались? – удалось выдавить ей.

– Это в каком же смысле? – похотливо промурлыкал Виталя, и Ирина вдруг перестала бояться.

Этот Виталя, такое ощущение, не живой человек, а персонаж, сошедший со страниц плохого романа об этих, как их там… отморозках. А если он впрямь такой, каким отморозков рисуют книжки, значит, туп и несообразителен. Со Змеем будет, наверное, сложнее управиться, но следует помнить, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Всякого мужчины! И вряд ли эти двое являются счастливым исключением.

– Терпеть не могу сухомятку… – начала Ирина, но Змей перебил:

– Да мы тебя подмажем! Виталя, где у нас крем из того секс-шопа?

Он похотливо заржал, и Ирина чуть не разрыдалась. Только яростное нежелание испытать на себе действие «крема из секс-шопа» заставило продолжать игру.

– Я имею в виду, – отчеканила она, – что хотела бы съесть какое-нибудь горячее блюдо, например, жаркое, да и вы, наверное, не отказались бы от нормальной еды. У вас есть что-нибудь в холодильнике, мясо какое-нибудь? Я отлично готовлю, через пятнадцать минут угощу потрясающими отбивными.

Змей взглянул с неподдельным интересом:

– Горяченького покушать, говоришь? А ведь это мысль! Виталя, а ну, волоки все, что у нас есть!

– Давайте лучше я сама посмотрю, – с невинными глазами вызвалась Ирина.

Виталя нескрываемо обрадовался:

– Пошли! Я тебя провожу. А потом помогу на кухне.

– Только давайте там быстренько, – буркнул Змей, придвигая к столу одно из кресел и начиная с неимоверной быстротой метать себе в рот содержимое тарелок. – А я покуда закушу маленько.

Почему-то Ирина надеялась, что Виталя выведет ее во двор, в летнюю кухню. Однако кухней оказалось соседнее с холлом помещение. Здесь стояли шкафы с посудой и плита, настолько залитая жиром и остатками еды, что прочесть марку оказалось невозможно, и такой же чумазый газовый баллон.

Кругом царил стойкий запах несвежей пищи: в так называемой кухне не оказалось ни одного окна, чтобы проветрить помещение… а также сбежать.

В это мгновение Виталя отшвырнул табурет и, наклонившись, дернул за толстое железное кольцо в полу. Отвалилась большая квадратная крышка, открылось мрачное пространство, веющее ледяным духом и освещенное тусклой лампочкой, подвешенной на стену.

Ирина отшатнулась.

– Да ты чего? – удивился Виталя. – Сама же хотела на продукты взглянуть. У нас тут движок хреновый, то потухнет, то погаснет, вот холодильник и загнулся. Теперь все в погребе храним. Навезли льда – и ничего! Все всегда свеженькое.

Виталя ловко спустился по земляным покатым ступеням и протянул руки откуда-то из непомерной глубины:

– Ну, иди сюда, не бойся!

Ирина с тоской оглянулась. Самое время захлопнуть крышку и дать деру… но куда? Окошка, как уже было подмечено, в кухне нет, а чтобы выскочить во двор, придется пробежать холл. Вряд ли Змей, чавканье которого слышно даже здесь, спокойно отнесется к ее попытке смыться!

Она неловко сползла на первую ступеньку, так и ощущая заинтересованный взгляд Витали, который, чудилось, мечтал во что бы то ни стало разглядеть, какого цвета у нее трусики.

Ужас в том, что разглядывать там было практически нечего. Чистая символика. А лифчика ей и вовсе не дали!

Ирина уже в который раз за сегодняшний день с отчаянием подумала, что, не иначе, она была утром под гипнозом, если позволила не только сотворить с собой такое, но и так себя одеть.

Наконец она утвердилась на плотно утоптанном земляном полу.

Даже в полумраке было видно, что лицо Витали не утратило исследовательского интереса. Чтобы отбить у него охоту пойти эмпирическим путем, Ирина торопливо засеменила на свет, деловито бормоча:

– Какой огромный погреб! Здесь, наверное, продуктов на целую армию может сохраниться! Запасливые люди были эти староверы!

– Ты будешь смеяться, – хохотнул Виталя, – но тут все было забито сундуками со всяким хламом и какими-то заплесневелыми книжками. Такое старье старое, сырое, вонючее, что его даже крысы жрать не стали.

Ирина споткнулась. Виталя тут же оказался рядом, заботливо подхватил под локоток:

– Да не бойся, в подвале крыс уже нет! Мы тут все мышьяком засыпали.

– А где теперь все те сундуки, те книги? – возбужденно спросила Ирина.

– Как это где? Сожгли, в натуре. Выволокли во двор и сожгли. Это барахло даже гореть поначалу не хотело. Пришлось облить бензином. Ох, и вонища тут стояла!

– Сожгли… – потерянно прошептала Ирина. – Неужели все сожгли?!

– А на хрен оно нужно? Понимаю, еще были бы иконы приличные, сейчас это, говорят, хороших денег стоит, а то одни доски черные. Не, чепуха все.

Вдруг голос Витали интимно понизился:

– Слушай-ка, а ты типа сообразительная девочка оказалась! Я так и понял, что ты хочешь со мной с первым. Ну, давай по-быстрому, вот тут, у стеночки.

Ирина в первую минуту даже не сообразила, что имеется в виду. Растерянно уставилась на Виталю, который проворно расстегивал джинсы, – и вдруг, пронзительно взвизгнув, метнулась к лестнице.

– Куда?! – изумленно вскрикнул Виталя, мгновенно догнав ее и поймав за платье. Тонкая ткань не выдержала и разошлась на спине. – Не пищи! – велел Виталя. – Тихо! А то Змей услышит!

– Уже, – послышался наверху писклявый голос, и Змей, вихляясь всем телом, сполз по ступенькам в подвал. – Уже услышал.

Он схватился за платье на Ирининой груди и дернул так, что с тела девушки свалились два лоскута.

– Теперь хорошо. Сейчас я с этим бешеным конем разберусь – и начнем.

Змей укоризненно покачал головой, уставив на ошеломленного Виталю свои тусклые, немигающие глаза:

– Привез кусок для нас двоих, а сам норовишь отъесть украдкой? Нет, я такого не люблю. И не прощаю!

Разноцветное тело Змея метнулось вперед и обвилось вокруг Витали, который качнулся, но все же и устоял. Создавшаяся скульптурная группа очень напоминала знаменитое изображение Лаокоона, окольцованного морскими чудищами. Вся разница в том, что на сей раз борьба шла один на один, без участия Лаокооновых детей, да и вторая змея еще не выплыла на троянский берег.

Однако Ирина не стала ждать, когда это произойдет. Придерживая остатки платья, она взлетела по ступенькам и выскочила на деревянный покосившийся пол кухни. Метнулась было к двери, но тут же, спохватившись, вернулась, вцепилась в тяжеленную крышку и с натугой поволокла ее к люку. Одной рукой это было сделать совершенно невозможно, а другой она придерживала платье. Отбросила его, и дело сразу пошло лучше. Крышка легла в пазы, но слитный вопль, раздавшийся снизу, дал понять, что Змей и Виталя наконец-то опомнились.

Ирина вспомнила могучий загривок Витали, его широченные плечи, клешнятые ручищи – и поняла, что никакая преграда между ней и ее преследователями не будет чрезмерной. Как в лихорадке, принялась двигать стол, табуретки, тазы, громоздить на крышку люка.

Она сразу взмокла от усталости и страха, приостановилась дух перевести – и вдруг ее поразила странная тишина, царившая внизу. Почему-то никто не орал, не бился головой в крышку, не пытался ее своротить и выбраться из подвала.

«Может, они уже замерзли там? – подумала с робкой надеждой. – Хотя Виталя без ущерба для здоровья вполне перенесет полярную зиму, с его-то волосатой шкурой, а Змей – он же вообще холоднокровный…»

Да, в этой тишине было что-то пугающее. Ирина на цыпочках прокралась в холл и припала к окошку, выходящему во двор.

Ох, нет!

В поросшем травою бугорке откинулась дверца, и оттуда высунулись могучие плечи Витали. Он подтянулся и выскочил, как пробка из бутылки. Следом, извиваясь всем телом, выползал Змей.

Ну конечно! У погреба оказался еще один выход!

Ирина обежала холл безумным взглядом. В камине полыхают дрова – не больно-то спрячешься! Под стол… за диван… Глупости. Нет ни одного укромного уголка, разве что под лестницей.

О! Лестница на второй этаж! Однако на втором-то этаже ее и будут искать первым делом – и поймают, конечно. И тогда… и тогда…

Ирина метнулась обратно в кухню, смела всю нагроможденную на крышке баррикаду, с силой, рожденной отчаянием, откинула люк – и вновь задвинула крышку над своей головой в то самое мгновение, как на крыльце затопал Виталя, оглашая окрестности возмущенным ревом:

– Ирка, сука! Попадись мне!

Ирина слетела с последней ступеньки и растянулась на стылом полу подвала. О господи, хоть бы Виталя оказался и на самом деле таким тупым, как с виду! О господи, хоть бы Змей оказался лишен кошмарной интуиции, присущей всем представителям его рода и вида! Хоть бы они не догадались, куда подевалась беглянка!

Она вскочила и обхватила руками голые плечи. Как здесь холодно! Но некогда дрожать! Надо немедленно найти выход во двор!

Где же он, где?

Что-то забрезжило справа, Ирина побежала туда, спотыкаясь. По глазам ударил яркий свет. Девушка рванулась к нему – и мгновенно выползла во двор, поросший высокой, давно не кошенной травою.

Не дожидаясь, пока ее бегство обнаружат, Ирина перелетела двор, с силой рванула засов, выскочила из калитки и кинулась было сгоряча в глубь леса, но тотчас поняла, что и двух шагов не пройдет на своих каблучищах по неровной земле, по бурелому. А пока разуется, столько времени потеряет. Да и не факт, что босиком сможет бежать быстрее, вон какими иглами усыпано все под соснами. Вдобавок лес просматривается насквозь, лучше уж по дороге, вдруг какие-нибудь добрые люди…

Мысли скакали в голове в такт неровным прыжкам по ухабистой дороге. Боже мой, боже, помоги! Ведь и вчера, и ночью, и сегодня утром ты был на моей стороне, побудь же на ней еще немножко!

Нет, похоже, лимит везения исчерпан. Яростно-довольный вопль раздался за спиной. Ирина оглянулась, споткнулась при виде двух знакомых фигур, но все-таки удержала равновесие и зарысила вперед в последней отчаянной надежде на чудо.

Что это? Шум мотора?!

– Помогите! – пронзительно завопила Ирина, простирая вперед руки. – Спасите, люди добрые!

И замерла при виде автомобиля, выскочившего из-за поворота дороги, как хищный зверь.

Зверь, воистину – черный зверь с тупой мордой и непроницаемым взором зеркальных глазищ, с огромными шипастыми лапами, на которых он передвигается с жуткой, фантастической скоростью. Нет, на этаких автомобилях добрые люди не ездят…

Да это же братки Витали и Змея, отморозки, бандиты!

Захлопали дверцы, высокий парень с угрожающим выражением лица выпрыгнул на дорогу, за ним другой, с таким же видом, потом третий…

Ирина метнулась на обочину, вознамерившись снова бежать в лес, но тут же запуталась в собственных ногах и упала на колени, громко зарыдав от злости и бессилия.

Чьи-то руки схватили ее за плечи, рывком подняли:

– Ф-фу, стыдобища! Прикройся!

Зеленые глаза укоризненно блеснули у самого ее лица.

Ирина машинально приняла что-то в руки, взглянула. Это был головной платок – белый, ситцевый, в меленький горошек.

Понадобилось немалое напряжение мозга, чтобы Ирина поняла, зачем ей платок. Бог ты мой, она ведь голая по пояс! А следующее мыслительное усилие помогло сообразить, что протягивает ей платок та самая деваха в красном сарафане, которую Ирина совсем недавно видела за околицей Ельцовки в компании коровы.

Правда, на сей раз коровы рядом не было. Зато был черный зверь на колесах и три парня, которые с угрожающим видом двинулись… нет, совсем даже не к Ирине.

К Витале со Змеем!

* * *

Прошлое

– Как вам это вообще в голову пришло?! Ведь такой риск!

Катерина устало пожала плечами. Этот вопрос ей за вечер задали раз шесть, не меньше. Сначала наряд, присланный из отдела охраны, – ее спасители. Потом опергруппа из райотдела полиции, вызванная разбираться с двумя схваченными грабителями. Теперь этот капитан в дежурке отделения, куда все, наконец, приехали.

Заглянул в дверь еще какой-то высокий парень, посмотрел с любопытством на Катерину, словно тоже хотел спросить: «Как вам это пришло в голову?!» – но ничего не спросил, только смешно взъерошил светлые волосы и исчез.

Катерина устало вздохнула:

– А что было делать? Если бы я не спряталась в ванне, они бы меня застрелили, только и всего.

В эту минуту в соседнюю комнату вошел человек. Кабинет был пуст, однако свет горел и окно было открыто настежь, несмотря на глухую ночь. Человек осуждающе покачал головой, подошел к окну и взялся за створки, но в это мгновение до него долетел разговор из соседнего кабинета, где тоже было отворено окно. И он начал прислушиваться.

– Ну, вообще-то задержанные не показывают, что шли на «мокруху», – сказал сержант, который привез Катерину. – Якобы тот, кто их нанял, просто заплатил им за участие, сказав: все, что сможете унести – ваше. И никаких разговоров о… Они, дескать, даже не знали, что у него пистолет при себе.

– Ну ты даешь, Асипов, ты даешь! – усмехнулся капитан. – Они тебе что, в расстрельной статье должны с порога сознаться? Сейчас наплетут, что впервые в жизни видели этого типа, а на самом деле…

– А знаете, очень может быть, – задумчиво перебила Катерина. – У меня тоже создалось такое впечатление, что они – случайная компания.

– Это почему ж вы так решили?

– Ну, например, те двое испугались, когда запищала сигнализация. А «чулок» или знал, что она есть, или предполагал. Если бы они работали сообща, он должен был их предупредить о сигнализации, верно?

Человек в соседней комнате задумчиво кивнул. Он вроде бы даже забыл, что собирался закрыть окно, потому что в два шага вернулся к двери, погасил свет и опять подошел к подоконнику. Более того, он сел, устроился поудобнее и принялся внимательно слушать.

– Ну, это так, психология, – отмахнулся капитан. – Хотя и не исключено… Во всяком случае, задержанные уперлись: мол, этот парень нанял их около стекляшки, наобещал златые горы и реки, полные вина, и таким образом образовалась преступная группировка. Теперь такой вопрос, Екатерина Дмитриевна. Что конкретно они могли искать в вашей квартире?

– Представления не имею, – пожала плечами Катерина. – Я уже говорила вот… товарищу сержанту. – Она кивнула на Асипова. – У меня в самом деле нечего взять. Я живу очень просто, долларов дома не храню, да и рубли…

– Насчет рублей вообще интересно, – подхватил Асипов. – У гражданки Старостиной имелась сумма денег около пяти тысяч рублей, положенных в ящик тумбочки. Там же находились и документы: диплом об окончании вуза, паспорт, сертификат на приватизированную квартиру, еще некоторые бумаги, несколько фотографий на документы, какие-то письма. И в одном полиэтиленовом пакете со всем этим гражданка Старостина хранила деньги…

Капитан укоризненно покачал головой. Он явно не одобрял, что деньги, пусть и не самые большие, валялись у гражданки Старостиной, можно сказать, где попало.

– Грабитель явно искал что-то среди документов, – продолжал Асипов. – Нашел, не нашел, это нам неизвестно, хотя гражданка Старостина утверждает, что ничего не исчезло. Однако все документы он расшвырял как попало по комнате, и деньги тоже небрежно бросил в угол.

Человек, сидевший на подоконнике, задумчиво посмотрел на звезды, словно спрашивал их: что же искал «чулок» в квартире гражданки Старостиной? Звезды загадочно мигали.

– Загадочно, – пробормотал в эту минуту капитан. – И что, Екатерина Дмитриевна, в самом деле ничего не пропало?

– Говорю же, особо пропадать было нечему, – ответила та. – Рубли ему не понадобились, драгоценности все на мне, вот, колечко, цепочка и сережки, но их не тронули. Может, просто не успели. Другая бижутерия совсем дешевая. И документы все на месте. Насчет точного количества старых фотографий не скажу, но вряд ли этот «чулок» пришел, чтобы взять на память мои фотографии, верно?

«А почему бы и нет?» – подумал человек на подоконнике.

– Да, вы, наверное, правы, – согласился капитан, меряя взглядом Катерину.

Капитан совершенно не собирался обижать гражданку Старостину, просто сейчас, среди ночи, ему было не до тонкостей и деликатностей. Ну кому, скажите на милость, придет в голову врываться в квартиру, чтобы взять на память фотографию скучной, можно даже сказать, унылой женщины, которой можно дать и двадцать пять, и на десять лет больше, худой, бледной, а точнее, бесцветной, с гладкими русыми волосами, закрученными на затылке в куцый узелок?

Гражданка Старостина Екатерина Дмитриевна не предпринимала ни малейших попыток как-то приукрасить себя, словно давно смирилась со своей заунывной внешностью.

«Голова у нее, конечно, работает: вон как обставила грабителей! – но мордашка… А может, ее и не волновало никогда, как она выглядит, есть ведь такие женщины, как их, синие чулки, что ли», – подумал капитан, который все-таки чувствовал, что ляпнул что-то не то.

Человек в соседней комнате зевнул.

– Хорошо, – подавив зевок, сказал капитан. – Вернемся к нашему фигуранту. Вы показываете: лицо закрыто чулком. Но этого мало. С такими показаниями мы далеко не уйдем. Все-таки были у него брови, нос, голова, у головы была какая-то форма, рост опять-таки был какой-то. Вы же видели всех троих около магазина, тогда на нем еще не было чулка. Хоть что-нибудь вы должны были зафиксировать в памяти! Прошу вас, сосредоточьтесь, Екатерина Дмитриевна.

Услышав этот вопрос, человек в соседней комнате даже чуть свесился с подоконника во двор, чтобы лучше слышать.

– Да я ведь его толком не видела, – тихо сказала Катерина. – Только каскетку его помню. Наверное, он очень обыкновенный, без особых примет. Бывают такие люди, вы знаете.

Капитан посмотрел на нее и кивнул: бывают, что и говорить!

– Он вел себя очень сдержанно, – продолжала Катерина. – Говорил приглушенным голосом. И даже после того, как стрелял в дверь ванной, после того, как понял, что все пропало и надо бежать, он угрожал мне все так же ровно, спокойно, мертвенно. Наверное, он очень редко выходит из себя и прекрасно контролирует ситуацию.

Она умолкла. Капитан несколько секунд смотрел на нее, ожидая продолжения, потом пожал плечами и разочарованно сказал:

– Ну, это, опять же, психология! Значит, доведись вам встретиться с этим парнем лицом к лицу, вы пройдете мимо и не узнаете его?

– Если лицом к лицу… – задумалась Катерина. – И если он опять будет говорить таким мертвым голосом…

Человек в соседней комнате закатил глаза, словно хотел сказать: «Ну, это уж чересчур. Слишком много если!»

– Хорошо. Сделаем фоторобот согласно показаниям задержанных, а вы посмотрите, может, что-то и добавите. Но это уже завтра, – сказал капитан. – Приходите часикам к двенадцати, займемся этим делом. А сейчас пора домой, спать.

Асипов громко зевнул, но тут же спохватился и прикрылся ладошкой.

– Спать? – испуганно спросила Катерина. – Я что, поеду домой? А если он вернется?

Человек в соседней комнате, сделавший движение спрыгнуть с подоконника, насторожился.

– Кто и зачем? – спросил капитан, и в его голосе впервые за все время прозвучали нотки раздражения.

– Ну, этот, «чулок», – робко подсказала Катерина. – Он, кажется, так и не нашел в моей квартире того, чего искал, но не просто же в гости он ко мне приходил, верно?

Асипов хихикнул.

Человек в соседней комнате слегка усмехнулся.

– Ну? – сердито сказал капитан.

– Ну и вдруг он ночью вернется?

– А вы ему что, откроете? – полюбопытствовал капитан с плохо скрываемым ехидством.

Хихикнули в ответ сразу трое: Асипов – искренне, человек за стенкой – презрительно, Катерина – нервно:

– А если он через балкон заберется?

– А вы балкон на ночь закройте, – посоветовал капитан. – Ну а сейчас, чтобы вы не волновались, вас отвезут на нашем транспорте, вон сержант вас проводит, осмотрит квартирку на всякий случай.

Асипов посмотрел по сторонам, словно искал, нет ли здесь какого другого сержанта, кроме него. И, не найдя никого, понурил голову.

– А вы что, думаете, он сейчас уже там, ждет меня? – испуганно спросила Катерина. – Господи! Ведь он оборвал сигнализацию, квартира не сдана на охрану!

– А вот это – плохо, гражданка Старостина, – сухо сообщил капитан. – Между прочим, на его месте я бы этим воспользовался.

Человек соскочил с подоконника и метнулся к двери. Он двигался очень быстро, но каждое его движение было бесшумным, как у рыси. Он успел выскочить за дверь и даже немного пробежал по коридору, когда из соседнего кабинета вышли Катерина, капитан и Асипов. Человек мгновенно сменил свои размашистые прыжки на неспешную, чуточку усталую походку, однако не выдержал и оглянулся. Смерил всех троих взглядом и повернул за угол, к лестнице, ведущей на первый этаж.

– Я его уже видела, – задумчиво сказала Катерина.

– Кого? – спросил Асипов, который спал на ходу.

Холл первого этажа был пуст, но сумеречная тишина длилась только мгновение. Распахнулась настежь дверь, и омоновец, ухмыляясь во весь рот, вогнал в отделение трех размалеванных девчат, одетых чисто условно, как дань приличию. На одной было вообще намотано только банное полотенце. Другая девушка горько, с подвывом плакала, держась за подбитый глаз. Вслед за девицами втащили, заломив ему руки за спину, огромного красивого парня, потом пинками препроводили еще нескольких…

Асипов по стеночке пробирался к выходу и сделал Катерине знак следовать за собой.

Капитана закрутила многоголосая человеческая волна. Катерина даже не успела проститься с ним, как дверь закрылась.

Они с Асиповым сели в полицейскую «Киа» и через несколько минут были около Катерининого дома.

– Подожди меня, – сказал сержант шоферу. – Я сейчас, осмотрю квартиру – и назад поедем.

Асипов первым вошел в квартиру, пошарил по всем углам, даже под диван заглянул и удовлетворенно зевнул:

– Ну, я пошел. Спокойной ночи. – Взглянул на несчастное лицо хозяйки и замешкался: – Хотя… знаете что? Вы ведь все равно боитесь, да?

– Боюсь, – угрюмо призналась Катерина.

– Давайте сделаем так. Вы свет в комнате погасите, а на кухне пока не выключайте. Не полная темнота, не так страшно будет. А часика, к примеру, через два я нарочно заеду к вам проверить, как дела. Придумаем сигнал, просто на всякий случай. Ну… если вам станет совсем худо, вы включайте свет в комнате. Если же заснете и не захотите, чтобы я вас побеспокоил, погасите везде свет. Договорились?

Катерина задумчиво поскребла ногтем косяк, на который опиралась. Она подумала, что человек, мечтавший ее убить, может каким-то образом все-таки проникнуть в квартиру еще до истечения этих двух часов, сделать то, что хотел, и уйти, аккуратно выключив за собой свет.

Но она ничего не сказала Асипову. Кто его знает, может, он решит, что его долг – остаться караулить гражданку Старостину. Тогда еще и его убьют. Да и вообще…

– Ну, договорились? – пробормотал Асипов, зевая на разрыв рта и думая сейчас только о том, что успеет вздремнуть в машине, а потом найдет в отделении свободную каморку и хоть на час, хоть на полчаса прикемарит украдкой! – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – прошептала Катерина, запирая за ним дверь.

Потом она погасила люстру и в полутьме, при слабых отсветах из кухни, начала стелить постель.

* * *

Что-то пыхтело, кряхтело и звучно брякало за спиной, а также стукалось глухо. Топталось множество ног. Иногда земля вдруг начинала гудеть, словно от падения чего-то тяжелого.

Ирина все еще стояла на коленях, прижав к груди платочек, не в силах не только подняться, но и обернуться, посмотреть, что же там происходит, сзади. Что-то страшное, судя по разгоревшемуся лицу девахи в красном платье, которая топталась рядом, стиснув на груди руки и азартно блестя глазами.

Наконец взгляд ее снова упал на Ирину.

– Обезножела с перепугу, что ли? – спросила с брезгливой жалостью. – Давай помогу!

И, ловко ухватив под мышки, вздернула Ирину на ноги.

– Эх а-яй, ну и каблуки! – хмыкнула чуть ли не испуганно. – Как ты на этих ходулях хоть шаг сделала? А ну, повернись, платок завяжу.

Ирина только и могла, что тупо смотреть в ее яркие зеленые глаза, сиявшие на энергичном румяном лице.

Тогда деваха развернула ее, как тряпичную куклу, к себе спиной и ловко завязала концы платка между лопатками. Платок оказался не столь маленьким, каким казался, и спереди прикрыл не только грудь, живот, но и немножко бедра.

Потом деваха провела рукой по карману и отколола с изнанки преизрядную булавищу.

– Бабка дала, – пояснила деваха, шагнув за спину Ирины и стягивая нижние концы платка чуть ниже попы. – От сглазу. Ну, вот и все. Ты только садись покуда осторожнее: не дай бог расстегнется да вопьется – так заорешь…

И внезапно заорала сама:

– Петька! Сзади!

У Ирины от этого вопля, находящегося на пределе пронзительности, даже в глазах прояснилось. И она увидела, что темная кряхтящая масса, которая мечется по дороге, – это пять дерущихся человек.

Двое были ей знакомы – слишком хорошо знакомы! Виталя и Змей. Троих других она вроде бы тоже где-то видела.

Ну конечно, это они так своевременно прикатили на черном автомобиле. Спасители! Сейчас они измолотят этих ненавистных отморозков, в порошок их сотрут! Все-таки их трое, а тех гадов только двое! Так их, так!

Ирина всхлипнула от избытка чувств.

– Да ладно-ка, – покосилась деваха. – Чай, отобьются, ребята крепкие.

Оказалось, численное преимущество мало что давало спасителям. Виталя стоял неколебимой скалой. Вдобавок у этой скалы имелись мощные ручищи, которые мелькали, будто крылья ветряной мельницы при урагане. Их стремительные движения почти невозможно было уловить, однако то один, то другой нападающий отлетали на дорогу, мгновение валялись плашмя, оглушенные, потом, словно спохватившись, вскакивали и бросались вперед, чтобы снова нарваться либо на удар Витали, либо на неуловимый бросок Змея. А тот, чудилось, прошивал эту кучу-малу своим цветастым телом, будто иголкой с ниткой, предпочитая нападать сзади и бить по самым чувствительным местам, потому что оттуда, где появлялся Змей, то и дело слышались болезненные вскрикивания.

– Петька! Дай ему бодка! – снова заорала деваха.

Из переплетенья тел вырвалось одно, в серой рубахе, и, словно только и ждало подсказки, с силой ударило Змея в живот раскосмаченной русой головой.

Громко ахнув, Змей отлетел на несколько метров и, распростершись у самых колес автомобиля, остался недвижим.

– Маришка, в машину! – крикнул русоголовый, на миг блеснув такими же зелеными, как у девахи, глазами, и снова ринулся в гущу боя.

– Командует еще! – обиженно буркнула деваха, однако послушно двинулась к автомобилю, волоча за собой спотыкающуюся Ирину.

– Это ты, значит, Маришка? – догадалась та, когда обе девушки забрались внутрь и прилипли к стеклам.

– Ну, – кивнула деваха, не оборачиваясь. – А ты кто?

– Ка… Как мое имя, ты имеешь в виду?

– Ну, хоть имя скажи.

– Ирина. Ира.

– Иришка, значит. Маришка с Иришкой сидели в затишке, – проворчала деваха, втискиваясь носом в стекло и нетерпеливо теребя подол сарафана. – А мужички давали друг дружке тычки.

– Спасибо тебе, – пробормотала Ирина, только теперь осознав, кому обязана своим спасением. – Это ведь ты парней привела?

– Ну да, увидела, как тот слон тебя гнет, – и подняла на деревне крик. Ребята сразу схватились – и ходу.

– А говорят, там только старики да старухи…

– Старик, – уточнила Маришка. – Один старик на всю деревню, остальные пять бабок. А эти ребята буквально за час до тебя приехали по всяким делам. Я их и не знаю толком никого, кроме Петьки. Вроде бы вон тот, в синей майке, каратист, – Сергей, это его машина, а который в черном – Павел. Ну а в серой рубахе – Петруха.

Ирина добросовестно пыталась различить цвета, но черное, синее и серое пятна перемещались слишком быстро.

– У Петрухи глаза точь-в-точь как у тебя. Он твой брат? – спросила она, рассудив, что постороннего человека не станут называть уменьшительным именем. Маришка бросила на нее странный взгляд, потом снова отвернулась к окну:

– Друг брата.

А за окном продолжалась битва. Теперь соотношение сил было трое на одного, однако рыжеволосая скала по имени Виталя все еще казалась неколебимой, несмотря на то, что каратист Сергей и крутился вокруг своей оси, и размахивал пяткой, и кричал пронзительным голосом. Скале все было нипочем, разве что нос у нее сделался расквашен и заплыли глаза. Однако и противники выглядели не лучше, а конца сражению не предвиделось… Вдобавок на земле началось какое-то шевеление, и Ирина с ужасом увидела, что оживает поверженный Змей.

Он поднялся сначала на четвереньки и какое-то время стоял так, ошеломленно мотая головой. Потом поднялся и шаткой походкой двинулся в бой, однако Ирина успела увидеть, как рука Змея скользнула в карман и выхватила оттуда что-то длинное, блестящее. Нож!

– Нож! – выдохнула Ирина.

– Нож! – завопила Маришка, ныряя рукой под сиденье, выдергивая оттуда монтировку, а затем вылетая из машины. – Петька! У него нож!

Сверкающая глазами, румяная от ярости, в красной, словно бы обагренной кровью одежде, она была сейчас похожа на какую-нибудь былинную девку-богатырку, а то и вовсе на валькирию Брунгильду.

Маришка сделала мощный взмах, готовая смести Змея с лица земли монтировкой, подобно тому, как хоккеист сметает шайбу со льда клюшкой, однако Петруха успел выхватить грозное оружие из слабых женских ручек и подсек Змея под коленки. Словно подломившись, тот грянулся оземь и вновь сделался неподвижен. Нож подлетел к ногам Петра, и тот азартно пнул его, да так, что просверк прочертил подлесок вдоль дороги и наконец исчез.

Эта мизансцена на какое-то мгновение отвлекла внимание основных боевых сил и дала Витале возможность передохнуть. Однако передыхал он очень своеобразным образом: не вытирал, к примеру, пот со лба, а сунул руку в карман и достал из широких штанин… нет, не нож, а пистолет.

Черный ствол нахально уставился на отпрянувших парней:

– А ну, девку сюда! Сами убирайтесь, пока я добрый. Ирка! К ноге!

Маришка громко ахнула.

Ирине почудилось, будто сердце сжалось маленьким ледяным комочком.

– По-моему, силы равны, – долетел до нее задыхающийся голос.

Маришка ахнула снова.

Ирина решилась открыть один глаз, но как-то так получилось, что распахнулись оба – изумленно. Сергей тоже держал пистолет! Другой рукой он приподнимал голову Змея, к виску которого и был приткнут ствол:

– Уходи, а то… Считаю до трех, потом щелкну твоего размалеванного приятеля.

Голос его звучал негромко, но была в нем такая ледянящая душу решимость, что по Ирининой спине побежали мурашки, а на окровавленном Виталином лице появилось растерянное выражение.

Все застыли, меряя друг друга взглядами. Вдруг разбитые в лепешку губы Витали дрогнули и раздвинулись в подобии улыбки:

– Да ну… Да вы чо, мужики? Из-за бабы – на мокруху? Ладно, забирайте девку, черт с ней. Она не наша, мы ей ничего не сделали.

– Как не сделали? – вылетела вперед Маришка. – А платье? Когда я ее с тобой в машине видела, она была в платье!

– За гвоздик зацепилась, – буркнул Виталя.

– За гвоздик!.. – взвизгнула было Маришка, но Сергей схватил ее за руку и сдержал боевой порыв:

– Ладно, хватит на сегодня. Пусть забирает своего индейца.

Виталя, оскалясь от злости, спрятал пистолет в карман и наклонился поднять Змея.

Сергей тоже убрал оружие и, не оглядываясь, пошел к автомобилю, одной рукой убирая со лба взмокшие волосы, а другой поддерживая Павла, который ощутимо прихрамывал.

Петр отступал последним, настороженно оборачиваясь на Виталю и Змея, словно ожидал от них еще каких-то подвохов, и подталкивал Маришку, с лица которой никак не сходило воинственное выражение.

Молча, тяжело дыша, набились в автомобиль. Сергей завел мотор, дал задний ход и ехал так до тех пор, пока распростертый Змей и склонившийся над ним Виталя не скрылись из глаз.

Начал разворачиваться. Дорога была узкая, автомобиль сначала сунулся за обочину задними колесами, потом передними. Всех швыряло друг на друга. Павел болезненно охнул.

– Что, попало? – встревоженно обернулась с переднего сиденья Маришка. – Давайте остановимся, посмотрим, что с ногой. Вдруг перелом?

– Упал, очнулся – гипс… – пробормотал Петр, который сидел рядом с Ириной и деликатно старался держаться от нее подальше, однако это ему не очень удавалось, особенно когда при разворотах их швыряло друг на друга.

– Ох, лучше не надо останавливаться, – морщась и улыбаясь одновременно, попросил Павел. – Нет у меня никакого перелома. К тому же заимка тут недалеко, этот рыжий примат вполне успеет добежать и вернуться, к примеру, с автоматом. А то и с пулеметом! От таких маразматиков всего можно ожидать. А у нас всего один ствол.

– Это точно, – кивнул Сергей, выравнивая, наконец, автомобиль. – Зажигалки-автомата, тем более – пулемета у меня нет.

Последовала минута молчания, во время которой Сергей вынул из кармана свой пистолет, спустил курок… из ствола бесшумно выплеснулось пламя и образовало ровный язычок.

– Ой… – пискнула Ирина и вдруг принялась хохотать, как сумасшедшая.

Да и все уже хохотали, не в силах справиться с новыми и новыми приступами смеха, падая друг на друга от толчков и обессиленно постанывая.

При очередном повороте дороги Ирину просто-таки забросило Петру на колени, что вызвало новый обвал хохота. В это мгновение Маришка оглянулась, и ее зеленые глаза встретились с залитыми слезами смеха глазами Ирины. Тотчас Маришка отвернулась, и в кабине снова воцарилось безмятежное веселье.

Однако теперь смеялись все, кроме Ирины. Впрочем, поскольку именно в эту минуту расстегнулась Маришкина булавка, это было вполне объяснимо.

* * *

Прошлое

Ветер пронесся по вершинам деревьев и стряхнул на землю последние капли, оставшиеся от недавнего дождя. Они угодили в макушку человеку, который стоял, прислонившись к стволу. Он стоял здесь так давно и неподвижно, что словно бы слился с деревом и был совершенно невидим со стороны.

Хрипло выругавшись, он выскочил из-под дерева, сильно потер макушку и посмотрел на часы. Нет, так не договаривались!

Достал из кармана телефон, набрал номер.

– Алло?

Это округлое слово в устах ответившего было острым, как нож.

– Это я.

– Ну и в чем дело? Чего ты тянешь?!

– Она еще не спит, свет горит на кухне.

– Может, ушла, а свет погасить забыла?

– Ну куда она уйдет? Она ведь даже из ментовки вернулась домой.

– Вернулась, а потом смылась, зараза!

– Дверь подъезда у меня перед глазами. Никакая собака не выходила.

– Точно? Она ведь хитрая тварь, я ее знаю!

– Да ты видел ее полторы минуты, – буркнул звонивший.

– Этого мне на всю жизнь хватило. Никогда ее не забуду!

Эти слова прозвучали как смертный приговор. Впрочем, они и были смертным приговором.

– Да что, мне в дверь ломиться? – переминаясь с ноги на ногу, проворчал звонивший. – Ты знаешь, на сколько замков она заперлась? И соседи ее все сейчас на стреме. И ментовозки тут шныряют мимо дома.

В трубке царило молчание.

– Блин, отключилось, что ли? – с досадой пробормотал звонивший. – Эй, ты где?

– Я здесь, – отозвалось совсем рядом, а в шею воткнулось что-то ледяное, круглое.

Звонивший скрежетнул зубами:

– Псих! Ты здесь?! Убери ствол, больно.

Его послушались, но тут же прозвучал приказ:

– Хватит тут стоять. Иди работай! У тебя и ствол, и нож – справишься. Вон там над подъездом труба газа проходит. Очень удобно. Если уж я сиганул оттуда без ущерба для здоровья, ты всяко залезешь. А я подстрахую около дверей.

И он, поколдовав секунды три над замком подъезда, вошел в дом.

Оставшийся разбежался, пружинисто подпрыгнул и ухватился за край бетонного козырька, нависавшего над дверью подъезда. С силой забросил тело на козырек и встал. Желтая труба газоснабжения проходила совсем рядом, однако она не понадобилась. Человек дотянулся до края балкона и через секунду уже перемахивал через перила, стараясь не задеть ящики с цветами.

Он осторожно сунул лезвие своего ножа в щель между косяком и балконной дверью, и вскоре ручка запора мягко повернулась.

Человек разозлился на себя. Надо было рискнуть, не ждать, пока появится Псих и пинком под зад пошлет его делать привычное дело. Сейчас уже все закончил бы и спал спокойно дома.

Он сунул руку под рубашку и достал из подмышечной кобуры пистолет. Снял с предохранителя и утвердил палец на курке.

Дверь с балкона отворилась бесшумно. Он умел делать такие вещи, умел беззвучно втираться в узкую щель и невесомо перемещаться по старым, скрипучим половицам так, чтобы они не издавали ни звука. Сразу отпрянул от окна в сторону, к стене, чтобы его силуэт не вырисовывался на фоне окна, и помедлил, пока глаза снова не привыкли к темноте.

Сигнализация больше не пищала. Человек усмехнулся. Все, что Псих смог сделать в прошлый раз, это в сердцах сорвать проводку, хотя следовало бы обмотать ее вокруг шеи этой твари и покрепче затянуть. Не удалось. Не такой уж он крутой, как изображает. А строит-то из себя!

На диване белела постель. В постели никого. Значит, она все-таки на кухне. Или в ванной.

Он переместился в узенький тамбур, ведущий в кухню, ворвался в тесное помещение, с трудом удержавшись, чтобы не нажать на курок.

Пусто!

Отпрянул в коридорчик, дернул дверь в ванную (в двери зияла россыпь крошечных дырочек).

Пусто!

В прихожую, стукнув кулаком по выключателю, – пусто! Дернул входную дверь – заперта.

Ну-ну…

Теперь, когда он уже обнаружил себя, можно было не таиться. Хозяйка, конечно, забилась в какую-нибудь щель в безумной надежде, что ее ночной гость поудивляется пустоте квартиры и уберется восвояси. А зря надеется! Он найдет ее: в нише, в шкафу, под диваном, под столом – куда бы она ни спряталась в паническом страхе. Если понадобится, он поднимет каждую доску пола!

Обыск был закончен за три минуты. После этого человек с пистолетом остановился посреди комнаты и тупо уставился на пол, словно и впрямь вознамерился поднимать доски.

Похоже, ему оставалось только это: квартира была пуста.

Но почему?! Куда могла деваться хозяйка?

Звонок в дверь прозвучал так внезапно, что ночной гость едва не выронил пистолет. Ринулся к балконной двери – бежать, но тут же понял, что это Псих явился. Убрав оружие, открыл несложный замок.

Псих шагнул в квартиру и прикрыл за собой дверь.

– Значит, смылась? Так я и предполагал. Хочешь что-то сделать хорошо – сделай это сам.

– Слушай, я не понимаю… Она не могла! – забормотал его подельник. – Я не сводил глаз с подъезда, никто не выходил, все ее окна на эту сторону, только во двор, я за ними наблюдал, никто не спускался с балкона, на соседский ей никак не перелезть, далеко, да я бы заметил!

– И все-таки она ушла, – спокойно сказал Псих, держа руки в карманах и покачиваясь с пятки на носок. – Знаешь, как это можно было сделать?

– Чердак! Неужели она вылезла через чердак в другой подъезд?

– Чердак заперт вот на такенный замчище, я проверил. Уйти можно иначе. Спуститься на первый этаж и позвонить в любую квартиру, окна которой смотрят на противоположную сторону. Вылезла в окошко. И вот вам результат.

– Вряд ли! Здесь на первом этаже окна очень высоко. Она бы не рискнула ноги ломать.

– Рискнешь, когда тебе грозит смерть.

– Да ну, брось. Она не сомневается, что это было обычное ограбление, вернее, не состоявшаяся попытка ограбления. Откуда она могла знать, что ты ей заранее подписал приговор?

– Откуда? – Человек помедлил, в упор глядя на своего проштрафившегося напарника. – Ну, может, она прочла это в моих глазах. Как читаешь ты.

Последнюю фразу его собеседник уже вряд ли услышал, потому что к моменту, как она была произнесена, в его лбу образовалась круглая аккуратная дырочка.

Выстрелом его отбросило на диван, и он теперь лежал головой на белой подушке, свесив ноги, с выражением тупого изумления на одутловатом лице с синеватой щетиной на щеках.

Псих сунул в карман пистолет. На это ему потребовалось куда больше времени, чем выхватить его.

Затем он огляделся и прямиком шагнул к креслу, на которое были аккуратной стопкой сложены большой мягкий плед и несколько разнокалиберных подушек, украшавших диван днем, когда постель была убрана. Псих хватал каждую, крепко стискивал и подносил к уху, словно ожидал услышать какой-то звук. Так иногда выбирают арбузы на рынке: сжимая их изо всех сил и прислушиваясь, не захрустит ли. Захрустит – значит, спелый. Но ни одна подушка не была арбузом, может быть, поэтому они и не захрустели.

Лицо Психа, бывшее доселе подчеркнуто спокойным, помрачнело. Он огляделся в поисках других подушек, одну даже выдернул из-под головы мертвеца, но та оказалась мягчайшая, как пух, которым была набита.

Машинально он приподнял убитого и снова уложил его простреленную голову на подушку. И уже по второму разу начал исследовать остальные.

Наконец его внимание привлекла одна, самая маленькая. На суровом полотне наволочки были вышиты васильки и маки, среди которых затесалась ромашка с полуоборванными лепестками. Вышивка была сделана давно: мулине изрядно выгорело, как выгорают цветы в засуху. Да и суровая ткань поблекла. А вот серые нитки, которыми была зашита наволочка, казались на этом фоне очень яркими. Тем более что стежки были крупные, небрежные, в то время как остальные зашивали меленько, аккуратно, почти не заметно…

Псих хмуро посмотрел на нитки, а потом подцепил стежок ногтем и рванул с такой силой, что шов лопнул. И стало понятно, почему подушка плоская, будто безжизненная: в ней лежало старенькое, застиранное до дыр полотенце, свернутое несколько раз.

Псих стоял, держа чехол и полотенце. Он был неподвижен, только руки сильно тряслись. Наконец он отшвырнул тряпье, снова вырвал из кармана пистолет и несколько раз выстрелил в человека с простреленным лбом.

Тело подскочило на мягком диване.

Да, это глупо, стрелять в убитого. Но тогда оставалось бы стрелять только в себя, ведь он сам во всем виноват, если быть честным.

Сам виноват. Сам упустил удачу – громадную, фантастическую удачу, которая совершенно случайно пошла вдруг в руки!

Ну где она? Где ее теперь искать? Неизвестно, зачем ей то, что она вытащила из подушки, ведь она ни о чем не подозревает! Или… подозревает? Она оказалась хитра, очень хитра, Псих сам мог в этом убедиться. Она не только угадала его замыслы, но и сбежала, хотя это было, казалось, невозможно. Почему бы ей не додуматься и до главного?!

Но теперь надо уходить. Делать здесь больше нечего.

Псих спустился на первый этаж, открыл дверь на улицу – и едва успел отпрянуть, когда опасное синее мигание озарило темный двор.

Полиция! Почему? Что случилось? Кто-то услышал выстрелы? Или за ее квартирой еще с вечера следили? Но почему, ведь это выглядело как простое ограбление, вернее, его попытка?! А может, они не сюда?

Автомобиль затормозил рядом. Сюда!..

Убийца вжался в стену – и едва удержал равновесие, когда одна нога вдруг скользнула куда-то вниз.

Черт! Какая-то лестница?

Да ведь это лестница в подвал, где жильцы хранят гнилую картошку и всякую старую рухлядь. Вот бы куда шмыгнуть! Но дверь заперта, конечно, на такой же амбарный замок, как и чердачная дверь.

Пальцы ощупали засов. Нет. Он отодвинут. Замка нет. Дверь что – открыта, что ли?

Открыта…

У Психа пересохло в горле. Мысли, смешавшиеся от страха, вновь обрели ясность.

Вот куда она подевалась, эта девка. Почуяла опасность неким звериным нюхом, который просыпается у людей в предсмертные минуты, выскользнула из квартиры, может, за мгновение до того, как они с напарником проникли туда, и спряталась в подвале, в одной из ячеек, провонявших прошлогодней проросшей картошкой и прелым луком.

Какой там номер ее квартиры? Пять? Можно не сомневаться, что, подойдя к дощатой двери с цифрой пять, он найдет эту уродину там: за грудой каких-нибудь пыльных мешков, трясущуюся от страха.

Его уже не беспокоило, что наверху полиция, что они будут искать убийцу того человека, который валяется в квартире на втором этаже. Он точно знал, что все обойдется. Главное, что верный друг, счастливый случай, не покинул его, вывел к подвалу, где спряталась эта хитрая дура!

Псих снова вынул пистолет и осторожно вошел в подвал.

* * *

– Я сейчас лопну, – прошептала Ирина, когда сидевший рядом Петр начал подкладывать картошку в ее тарелку.

Сто лет не ела такой вкуснотищи! Вообще она ела мало, но сегодня вечером… с перепугу, что ли? Говорят, стресс повышает аппетит.

Что характерно, вокруг сидели одни сплошные подтверждения этого утверждения: принесенная Маришкой сковородка полуметрового диаметра была уже вторая, первую, такую же, они благополучно усидели под малосольные огурчики, копченое сало и селедочку. Может, конечно, дело было вовсе не в стрессе, а в необыкновенного вкуса наливочке, которую подала баба Ксеня?

– А все-таки странно… – Павел задумчиво взял огурец, словно забыв, что рядом с его тарелкой уже лежит один, едва надкусанный. – Деревня староверская, а вы никак не протестуете против такого соседства, как эти бандюганы!

– Да какие мы староверы? – удивилась бабка Ксеня. – Это небось на Керженце еще сохранились деревни, где скопцы держат старую веру, а у нас тут испокон бегуны, вечные странники, приют находили. Теперь один дед Никишка остался, да и ему уже не до скита.

– А что, веру переменил? Или больной? – полюбопытствовал Сергей, загребущей рукой подцепляя сразу два ломтя сала и с невинной улыбкой покрывая ими огромную скибку хлеба.

– Не больной, а просто старый. Ему небось сто лет уже, да, баба Ксеня? – вмешалась Маришка, вошедшая из кухни с очередной горой хлеба.

– Может, и больше, – кивнула та. – Он не курит, не пьет, от веку праведничает, так и все двести проживет на своих травках. Знатный травознай!

– Травознай?! – оживился Павел. – О, мне к нему!

– Вы что, аптекарь? – удивился Петр.

– Нет, я винодел. Знаете фирму «Заливаевы и Ко»? Я там работаю технологом. Хотим возродить производство наливок и настоек по народным рецептам. Вот это, что мы пьем, – Павел щелкнул ногтем по рюмке, – это ведь настоящий шедевр! На чем она настояна?

– Липовку вы пьете, липовничек, – улыбнулась бабуля. – Моя любимая, дед Никишка научил ставить. Вот к нему и иди за рецептами травяных зелий. Он даром что сам не пьет – тебе много чего порасскажет. А уж сказок знает, баек!..

– Сказок? – Сергей чуть не подавился своим колоссальным бутербродом. – Баек?! О, тогда мне к нему. Я ведь фольклорист, пишу докторскую диссертацию по народному творчеству староверов. И как раз фольклора бегунов у меня практически ничего нет.

– Фольклорист? – ошеломленно перепросил Петр. – Ё-ка-лэ-мэ-нэ…

– Эй ты, потише! – грозно рявкнула Маришка. – Петьке больше не наливайте.

В Петровых глазах всплеснулось зеленое пламя, но он ничего не сказал молодой хозяйке, а подчеркнуто повернулся к Ирине:

– Еще картошечки? Со дна, поподжаристей? А?

– Ой, нет, – слабо пискнула она, выставляя ладонь. – Я и так уже со стула не встану.

– Ничего страшного, – галантно сказал Петр. – Донесем на руках куда прикажете. Хоть на край света.

– Да он здесь и есть, край света, ты что, не знал? – проворчала Маришка. – Самый краешек…

– Да, глуховатое местечко, – согласился Сергей, наливая в Маришкину рюмку знаменитой липовки, но не забывая и остальных. – Неужто вы, Мариша, тут всегда живете? Работаете, наверное, в Арени? Но ведь это довольно далеко, на чем же вы добираетесь?

– Да нет, я вообще-то из Нижнего, просто приехала бабулю навестить, на огороде помочь, – ласково улыбнулась ему Маришка. – Тут не больно-то в Арень наездишься, автобусы не ходят уж бог знает сколько времени. Который год уговариваю бабулю хоть на зиму в город перебраться, да разве ее сдвинешь с места? Они зимой тут знаете как живут? Дороги все заметены, Осьмаки полностью отрезаны от мира. Когда завьюжит, поутру первым делом прокапывают от дверей дорожки к калиткам. Чтобы дать знать остальным: жива, мол, я, жива пока еще. Сотовые телефоны тут не работают, сети нет. Жуть истинная!

– Подумаешь, нашла жуть! – отмахнулась бабка Ксеня. – Зато в своем дому, а не в приживалках. И не больно-то мы скучаем. Соберемся с девушками-бабушками, напоемся и напьемся, а потом дед Никишка нас по избам провожает. Сперва он нас, потом мы его. Ночи после буранов светлые, лунные, все аж звенит вокруг. Красотища!

– Так я не понял: этот старик один живет? – уточнил Павел.

– Теперь один. Раньше – это еще до войны, мамонька моя рассказывала, прибрел он сюда и к бобылке Серафиме подселился. Она тоже была староверка, вот они и сошлись. Потом Серафима померла, а дед Никифор Иваныч в ее избе так и прижился. Старый он, слабый совсем. Иной раз как обомрет – вроде совсем преставился. А потом глядишь – отойдет, и опять не хуже молодого.

Ужин продолжался, но наконец все почувствовали, что рты больше не открываются, а глаза слипаются. Настала пора расходиться по избам, куда определились на ночлег.

– Да куда вы пойдете в такую позднотищу? – сладко потянулась Маришка, и сарафан туго натянулся на ее спелой груди. – Ложитесь вон вповалку на сеновале. Там хорошо, дух сладкий от сена идет, живой. Сны хорошие снятся…

– Ой, нет, идите, сыночки, – засмеялась баба Ксеня. – Не то меня Вера с Ольгуней поедом съедят. В кои-то веки на постой к ним кто-то встал, да и те сначала ужинать на сторону пошли, теперь еще и ночевать не придут. Им, бабулькам, тоже небось скучно, хочется живого голоса. А ты, Петенька, у меня останешься по старой памяти.

– Баб, ты что, забыла: у нас же Ира ночует, – недобрым голосом сказала Маришка. – Места больше нет. А Петра дед Никифор к себе звал.

– Да он уже небось десятый сон видит, тот дед Никифор, – отмахнулась хозяйка. – А Петенька на сеновал пойдет, правда, голубочек? Ну, гости дорогие…

Все начали дружно подниматься из-за стола.

– Завтра увидимся? – тихо спросил Павел, наклоняясь к Ирине.

– Конечно, – смущенно кивнула она. – Здесь мудрено не увидеться. Тем более мне тоже нужно к этому деду Никифору. Если кто и поможет найти старые книги, так это только он. Вы представляете? Этот дурацкий Виталя сказал, что в подвале скита была целая гора старых книг и они все пожгли. Вот варварство, да?

– Вандализм! – возмутился Павел.

– Что вы говорите? – Это Сергей услышал их разговор. – Сожгли старые книги?! Невозможно, невозможно поверить… Но, может быть, хоть что-то осталось? Хоть что-нибудь! Как бы попасть в этот скит, поискать?

– Ради бога! – обеими руками схватилась за него Маришка. – Не вздумайте! Еще неизвестно, чего нам сегодня ночью от этого Витали ожидать, а вы опять голову волку в зубы сунуть хотите.

– Да уж, с вашим личным оружием супротив Витали делать нечего, – подал ехидную реплику Петр. – Я все хотел спросить: вы же вроде не курите, зачем с собой такую зажигалочку интересную таскаете?

– Таких дураков пугать, как ты и Виталя, – огрызнулась Марина. – Пойдемте, Сережа, я вас до калитки провожу.

И, подхватив молодого человека под руку, вывела его на крыльцо.

– Я готов помочь со стола убрать, – робко предложил Павел. – Я очень люблю мыть посуду. А потом мы с вами, Ира, может, немножко прогу…

– Посуда – дело бабье, – буркнул Петр, протягивая ему руку на прощание и очень ловко вытесняя из горницы. – И не до прогулок, поздно уже, спать пора.

– Ира! – крикнул Павел, высовываясь из-за его крутого плеча. – Ваши вещи, они пропали, конечно, у этих мерзавцев, так мы можем завтра съездить в Арень, купить вам чего-нибудь. Денег у меня достаточно, вы не беспокойтесь. И мне все равно надо ехать за продуктами для моей хозяйки, я вас заодно прихвачу. Хорошо?

Последние слова долетали уже из-за дверей.

– А чего ему Маришкино платье не нравится? – удивилась баба Ксеня, беря Ирину за руки и поворачивая так и этак. – Красивенькое, веселенькое, оборочки вон какие… разве что великовато малость, ну так подумаешь!

«Платьице» было «великовато» как минимум на четыре размера.

Против окна громко, вызывающе расхохоталась Маришка, и Ирина разглядела ее статную фигуру. Рядом маячил высокий мужчина – Сергей. Он заботливо вел ее по колдобинам улицы, поддерживая под локоток, а Маришка жалась к нему, словно в стужу к печке.

– Ох, дорезвится молодка! – пробормотала баба Ксеня, начиная собирать со стола ложки.

Ирина с тоской поглядела на стол, заставленный грязной посудой.

Кошмар! Сейчас придется мыть все это. А горячей воды нет. Про «Фэйри» здесь небось и не слыхали, придется по старинке, с хозяйственным мылом. От Маришки помощи не дождешься, она, видимо, отправилась провожать этого долговязого Сергея не только до калитки, а до самой избы бабы Веры. Потом, конечно, он проводит ее… А что ж, в такую ночь только и провожаться до рассвета. Луна таинственно заглядывает в окно, так и манит. Может, и Ирине следовало выйти проводить Павла – тем более что он именно этого и хотел.

Ирина вспомнила его глаза – светлые, широко расставленные, нос – будто ястребиный клюв, губы – твердые, четкие, которые не смягчались даже улыбкой. Красивый парень. Петр тоже очень симпатичный, с этим его не то диковатым, не то добрым взглядом. Он единственный ничего о себе не рассказал за столом. Кем он работает, интересно? Обветренные щеки, загорелое лицо – наверное, много времени проводит на свежем воздухе.

Впрочем, Сергея с Павлом тоже «белыми воротничками» по виду не назовешь. Они между собой чем-то похожи, общим типом, что ли, хотя у Сергея более худощавое лицо и резкие черты. Недобрый излом бровей, пристальный прищур серых глаз. Странно – откуда это ощущение, будто она его видела раньше? Ну, наверное, и впрямь видела – в библиотеке: все-таки он фольклорист, не мог там не бывать. Правда, она раньше и представить не могла, что бывают такие фольклористы. Они все какие-то тухлые, заморенные, а этот вон как махал руками и ногами в драке…

– Поставь, поставь! – воскликнул кто-то над ухом, и задумавшаяся Ирина от неожиданности чуть не брякнула на пол сковороду с остатками картошки.

– Никак посуду мыть собралась? – возмущенно спросила баба Ксеня. – Да ты и так еле на ногах держишься. Иди, иди спать! Зайди в задец по нужному делу, да и поднимайся в светелку в Маришкину. А она в боковушке ляжет ради такого случая.

– Да не надо, это неудобно, я сама могу в боковушке, – смущенно пробормотала Ирина.

– Нечего, нечего! Гостю честь и место!

У Ирины заплетались ноги и закрывались глаза. Она кое-как нашла этот самый задец, помыла руки под умывальником, висящим на стенке, взобралась по кривой лестничке в мезонин и вошла в комнатенку с покосившимся потолком.

С улицы несся заливистый Маришкин смех.

«Ох, дорезвится молодка!» – вспомнила Ирина. Хотела выглянуть, но окошко оказалось затянуто марлей от комаров. Луне, однако, марля была не преграда: на полу лежал бледный, дымчатый квадрат, да и вся комната, чудилось, плавает в голубоватом тумане.

Кровать была жутко старомодная – железная, с шишечками на спинке. И до чего узкая! Как только объемистая Маришка на ней помещалась?

Ирина стащила платье и трусики – она всегда спала голой – и забралась под покрывало.

Спать! Боже, какое счастье! Наконец-то кончился этот бесконечный день. Ни о чем не думать, только спать. Завтра надо будет…

Она так и не успела решить, что будет делать завтра: голова ухнула в мягкую бездну подушек, и сон, как лунный свет, озарил ее прекрасное даже в глубокой усталости лицо.

* * *

Из старых писем:

«Дорогая мамаша, здравствуйте. Дорогая мамаша, первым делом хочу сказать: если сейчас рядом с вами сидит кто-то из меньших, или тетка Серафима, или соседи, а то еще какие пришлые люди, вы письмо мое далее не читайте, а примите какой-нибудь вид, что вам неможется. Как бы заболела голова или схватило сердце, но читать нету сил. Или еще чего-нибудь соврите. И только если рядом с вами сидит братишка Минька, ему дозвольте прочитать, что скажу, потому что без его подмоги дело сие не сделать.

Мамаша и Минька, знайте, что здесь, в госпитале, мне привелось услышать весть о том, как нам, наконец, выбиться в люди из нищеты нашей. Только все это надо сделать шито-крыто, чтоб ни одна живая душа не проведала, не то плохо нам будет, еще даже хуже, чем теперь.

Слушайте, что надо сделать поначалу. Вы, мамаша, сходите сей же момент на Черный пруд, там за кинотеатром стоят домишки, ни номера, ни квартиры не знаю, но вы спросите, где живет Ася Николаевна Дворецкая с ребятишками. Наврите ей чего хотите, только наведите разговор на письмо, которое пришло ей от мужа из госпиталя. Разузнайте, кровь из носу, тот адрес, по которому она должна была сходить из-за мужниной просьбы. Это должно быть ваше первое и главное дело.

Мамаша, не мне вас учить, как человеку в душу влезть. Вы сами без мыла куда угодно влезете. Если не выведаем адреса, по которому ходила Дворецкая, все пропадет пропадом, и очень скоро. Поэтому до Дворецкой отправляйтесь прямо сейчас! Я хотела вообще выбросить письмо ее мужа, чтоб никто даже и намеком не понял, что случилось, однако тогда мы не нашли бы адреса, по которому теперь лежит наше богатство и счастье.

Теперь слушайте самое главное.

У тех людей еще с до революции… (Эта строка зачеркнута.)

Нет, опасаюсь. Всяко может быть, еще попадет письмо мое в чужие руки, и лучше мне все вам сообщить с глазу на глаз. Поверьте на слово, сделайте, как прошу, и ни о чем нам в жизни больше печалиться не придется. Помните, как я маленькая девочка была и все играла в барыню, про каких бабушка сказки сказывала? Все хотела такой барыней быть, чтоб в драгоценных каменьях и золотых браслетках?..

А теперь немедля же отправляйтесь к Дворецкой. А потом ждите от меня новых вестей. Глядишь, и выберусь к вам на денек, все сладим, а там… Ну, прощайте на этом. Сделайте же, как прошу.

Дочь ваша Клавдия Кособродова».

* * *

Прошлое

– Везучая вы, однако, девушка, Екатерина Дмитриевна, – покачал головой капитан.

В пятом часу этого туманного, сырого утра у него пролегли тени под глазами, а щеки сделались синеватыми от проклюнувшейся щетины. Он смотрел на Катерину, то щурясь, будто она отлетела куда-то далеко-далеко, то широко открывая глаза, словно она вдруг надвинулась на него близко-близко. У самой Катерины тоже плыла муть в голове и глаза резало так, словно в них сыпанули песку, однако она старалась держаться перед этим бесконечно усталым человеком. У него выдалось тяжелое дежурство, в отделении народ кишмя кишит, будто белый день в разгаре, и все какие-то криминальные элементы, и с каждым надо разбираться, а тут Катерина Старостина второй раз за ночь! То ее грабить собрались, то обнаружился труп в квартире…

– В самом деле, если бы я не пошла к соседке, они бы меня наверняка застрелили!

– Почему вы думаете, что были какие-то они? – сердито подавляя зевок, спросил капитан. – Не исключено, тот человек сам у вас в квартире застрелился. Вообще, надо еще выяснить, не были ли вы с ним знакомы, может быть, что это ваш отвергнутый поклонник покончил с собой.

– Поклонники у меня, конечно, были, – соврала Катерина с независимым видом. – Однако этого человека я вижу в первый раз, честное слово. А главное, сам он вряд ли мог застрелиться четырьмя выстрелами, не так ли?

Сержант Асипов закашлялся, подавляя смешок.

– Да, что и говорить, вовремя вашу соседку прихватило, – пробормотал капитан. – И часто с ней такое бывает?

– Довольно часто, но так сильно, как этой ночью, ни разу не было. Она позвонила, конечно, в «Скорую», но они никак не ехали, а ей становилось все хуже и хуже. И тогда она позвонила мне и попросила зайти и сделать укол. Ну, внутримышечно все умеют делать, это совсем не сложно, а вот внутривенно… – Катерина поежилась. – Я иногда знакомым своим делаю уколы, даже капельницы ставила, а все равно ужасно боялась, руки знаете как тряслись? Но, слава богу, все обошлось. И докторша из «Скорой» потом сказала, что все сделано очень хорошо и своевременно. Но я так с этим уколом перетряслась, что потом, когда началась вся эта суматоха вокруг трупа, даже не очень-то испугалась. До меня как-то только сейчас все это начинает доходить… И как же мне теперь там ночевать, в этой квартире?

Она испуганно огляделась и сгорбилась, обхватив плечи руками.

– А ночевать сегодня и не придется, уже утро, – успокоил ее Асипов. – Днем вам не так страшно будет, а к вечеру вы приберетесь, успокоитесь. Если хотите, я могу вам дать телефон одной женщины, она зарабатывает тем, что убирается в квартирах после всяких таких случаев. У вас еще ничего, только постель сменить да чуть-чуть замыть вокруг дивана, а знаете, бывают какие квартирки? Ого-го! То расчлененка, то вырежут всю семью, то братки начинают выяснять отношения и палят друг в дружку через всю комнату так, что мозги по стенам…

Катерина издала какой-то странный звук и поспешно зажала рот рукой.

– Заткнись, Асипов, – устало сказал капитан. – Главное, что Екатерина Дмитриевна жива, что мы спугнули убийцу. Но куда он мог подеваться, если у входа в подъезд наша машина стояла?

– Через подвал ушел! – быстро сказала Катерина.

– Мы проверили подвал, – обиделся Асипов. – На всех ячейках замки наружные висят, не мог же он сам себя снаружи запереть. А которые без замков, те пустые были. Куда ему деваться? Нет, не было его в подвале!

– Был, – уныло сказала Катерина. – Был! Он меня искал. И первым делом, конечно, сунулся в сарай с цифрой «5» – номером моей квартиры.

– Мы тоже туда заглянули, – кивнул все еще надутый Асипов. – Никого там не было, и замка тоже не было. У вас сараюшка совсем пустая, хоть шаром покати, да еще и стенка проломлена.

– А она, кстати, не моя, – усмехнулась Катерина. – У нас там почему-то все цифры перепутаны, мой сарайчик, например, номер 17. Разве угадаешь, если не знаешь? А в пятом вообще никто своих вещей не держит, он лишний, ничей, и в стенке не просто пролом, а ход в подвал соседнего подъезда.

– Ход?! – вскрикнули капитан и Асипов.

– Именно так. Когда-то давным-давно подвал затопило, надо было протаскивать помпу, стенку сломали, ну и не заделали, конечно. Теперь вы понимаете, каким образом этот человек скрылся?

Асипов возбужденно кивнул.

– Это-то мы понимаем, – озвучил его движение капитан. – Одного мы так и не смогли понять, Екатерина Дмитриевна, – одного. А именно: за каким чертом он упорно лезет именно в вашу квартиру?

Катерина опустила голову так резко, что уставший за ночь узелок на затылке развалился.

– Не знаю, – сказала она глухо. – Не знаю, и от этого мне еще страшнее.

Капитан и Асипов озадаченно переглянулись. Второй раз за ночь они общались с этой невзрачной особой, но ни разу никому и в голову не пришло, что ей может быть страшно. Гражданка Старостина вела себя совершенно не так, как полагалось бы перепуганной женщине. Она совершала поступки, на их взгляд, бессмысленно рискованные, она пыталась сопротивляться обстоятельствам там, где элементарная осторожность требует подчиняться. И все это, оказывается, делалось от страха?!

– Ну ладно, – сжалился над ней (а может, над собой) капитан. – Давайте на сегодня с этим покончим. Асипов вас отвезет, проверит квартиру.

– Не привыкать! – усмехнулся Асипов. – И мы опять какой-нибудь условный знак установим, правда же, Екатерина Дмитриевна? В прошлый-то раз сигнальчик сработал, это мы на ваши освещенные окошки отреагировали так оперативненько! Вот классно, что преступник сам нам просигналил, верно?

Катерина благодарно улыбнулась ему и опустила глаза. Строго говоря, этот сержант со странной фамилией Асипов спас ей жизнь, а она только что и капитану, и ему соврала. Сказала, будто не знает, что искали в ее квартире.

А ведь она знала…

Но она будет молчать. Она никому ничего не скажет.

Поэтому она снова улыбнулась Асипову и пошла было к двери, как вдруг от стенки послышалось задушенное хрипенье, а потом беленькая коробочка динамика, висевшая рядом с листом календаря, сказала человеческим голосом:

– Оперативная группа, на выезд.

– Какого там еще?.. – Асипов закончил предложение шепотом и перегнулся через стол к селектору: – Куда едем? Что случилось?

– На улице Горького, напротив ночного клуба «Гауди», убийство. Какой-то маньяк застрелил двух женщин и скрылся, разумеется. Сосед случайно трупы обнаружил: собака скулить начала, он вышел, а там дверь нараспашку и трупы. Там жили старуха с правнучкой. Девушка убийце, очевидно, отперла, он ее тут же, в прихожей, в упор… А старуху достал уже в комнате – прямо в лоб. Что характерно, в квартире ничего не тронуто. Пришел, убил и дальше пошел. Фамилии убитых: Оксана Мальцева и Клавдия Ефимовна Кособродова.

Послышался звук, словно упало что-то тяжелое.

Асипов испуганно обернулся. Капитан растерянно глядел на гражданку Старостину, которая в глубоком обмороке лежала на полу.

– Ничего удивительного, – сочувственно сказал Асипов. – Ей, бедняге, сегодня досталось!

Эх, знал бы он…

* * *

Ирина очень удивилась, почувствовав, что проснулась и таращится в полутьму. Что-то ведь разбудило… И это была не луна – ночное светило уже ушло из окна, оставив только бледный туманец за стеклом, как раз достаточный для того, чтобы различить очертания скудной мебелишки – и темную фигуру, застывшую как раз против окна.

Тело сковало страхом. Ирина только и могла, что лежать и беспомощно смотреть, как человек совершает какие-то странные, торопливые телодвижения. И вдруг до нее дошло, что незнакомец… поспешно раздевается!

– Ты здесь, моя сладкая? – выдохнул он едва слышно. – Ждешь?

И, мгновенным движением спустив с бедер плавки, он шагнул вперед и скользнул к Ирине в постель.

Она почувствовала тяжесть раскаленного мужского тела, сильные руки стиснули ей грудь – и от этого бесцеремонного, грубого прикосновения словно пробку вышибли из горла. Ирина взвизгнула, рванулась – и сразу почувствовала себя свободной. Человек отпрянул, отдернул руки, будто обжегся, навис над ней, всматриваясь в лицо.

Ирина, что-то бессвязно лепеча, тоже пыталась его рассмотреть, слишком испуганная, чтобы возмущаться… И вдруг ударило по глазам светом! Она инстинктивно закрыла лицо ладонями.

– А-ах! – громко вскрикнул кто-то неподалеку грудным голосом.

Ирина осторожно приоткрыла веки, но тут же с воплем вытаращила глаза.

Картина, открывшаяся ей, заслуживала того, чтобы смотреть на нее, не отрываясь. Рядом с Ириной на кровати мостился голый Петр, одной рукой прикрывавший лицо от яркого света, а другой тянувший край одеяла на свои нагие чресла. А в дверях стояла…

Боже ты мой! В дверях стояла Маришка и смотрела на кровать остановившимися глазами.

– Ма-ри-ша… – потрясенно пролепетал Петр, переводя взгляд с Ирины, которая тоже старалась прикрыть свою наготу, на ошеломленное лицо молодой хозяйки. – Ты… ты здесь? Ты… пришла? А я думал, ты уже…

– Думал, я уже сплю и никто тебе не помешает в моей постели с другой тискаться? – выдохнула Маришка. – Блудня! Блудня поганый!

Она закрыла лицо руками, сгорбилась, но тут же выпрямилась, пылая возмущением.

В это время между Ириной и Петром шла непрерывная, ожесточенная борьба за обладание одеялом, которое непонятным образом, может, со страху, вдруг уменьшилось в размерах, словно шагреневая кожа. Стоило Ирине натянуть его на себя, как обнажались мускулистые бедра Петра, а если одолевала грубая мужская сила, то все могли наблюдать, как дрожит от страха худое Иринино тело.

– Доска струганая, – с отвращением оценила Маришка ее стать и возмущенно обратилась в Петру: – Занозиться не боишься?

– Мариша! – простонал он, плюнув, наконец, на борьбу за одеяло. Вскочил, стыдливо прикрывшись горстью, метнулся к плавкам, натянул их на себя и, мгновенно почувствовав себя уверенней, ринулся к Маришке.

– Не подходи! – яростно выставила она ладонь. – Потаскун! Охальник! Пошел вон! Чтоб духу твоего здесь не было! Видеть тебя не хочу, чтоб у тебя отсохло все навеки! Чтоб у тебя невстаниха учинилась!

Петр споткнулся на полушаге, замер. Ужас мелькнул на красивом, загорелом лице. Петр собрал свою разбросанную одежду, прижал к груди и шаткой походкой двинулся к двери.

– Ну уж нет! – глумливо подбоченилась Маришка, застыв на пороге. – Как пришел, так и уходи, козлище бродячий. В окошко влез – в окошко и вылезешь. Нечего бабку пугать!

Но, видимо, бабу Ксеню уже успели напугать: снизу неслись какие-то странные рыдающие звуки.

– Ну! – недобро прищурилась Маришка. – Лети турманом! И чтоб утром духу твоего в Осьмаках не было!

Петр скрипнул зубами, но больше на Маришку даже не взглянул: подошел к окну, на котором болталась сорванная марля, и бросился всем телом вниз, в темноту, словно в глубокую воду.

Ирина испуганно взвизгнула. Маришка метнулась к окну, и на миг могло показаться, что в ней проснулась человечность, что она решила проверить, не валяется ли Петр под окном с переломанными костями… Однако напрасно было ждать снисхождения от разъяренной воительницы: в окошко полетели забытые Петровы кроссовки и благое пожелание:

– Да чтоб тебе разлететься на все четыре стороны!

Вслед за этим Маришка напористо развернулась к Ирине, и та вжалась в скрипучие пружины своего греховного ложа.

– А ты… ты… Я за халатом пришла в свою же комнату, а тут…

– Да я не виновата! – взвизгнула Ирина. – Я спала, а он…

– Рассказывай! – уничтожающе хохотнула Маришка. – Эх, знала бы, какая ты, не стала бы тебя спасать! Мымра размалеванная! Думаешь, я не видела, как ты в машине голым задом по коленкам Петькиным елозила, как жалась к нему за столом? Не видишь разве – мужик пьяный в сиську, ему все равно, на кого вскочить!

Ирина робко пожала плечами. По ее мнению, Петр был вполне трезв, но возражать она не решилась – да и бесполезно было даже и пытаться прервать поток Маришкиного красноречия.

– Чего вытаращилась? Бесстыжие твои гляделки! Ох, испекла бы я тебе лепешечку во всю щеку, да боюсь, пришибу ненароком. Что, в городе хахалей мало осталось, сюда на промысел приехала? Мотай отсюда, немочь бледная!

Ирина, оглушенная количеством и качеством незаслуженных эпитетов, соскользнула с кровати и ощупью нашарила платье. Словно кнутом, ожгло вдруг мыслью, что станется, если возмущенная Маришка вдруг отнимет у нее свое платье.

Чтобы не дать разошедшейся Брунгильде сосредоточиться, Ирина сгребла босоножки в охапку и ринулась в дверь. Скатилась по кособокой лестничке, пронеслась через горницу, чая лишь одного: не встретиться с бабой Ксеней. Уж ее-то праведного гнева она не вынесет!

Повезло: баба Ксеня громко рыдала за занавеской, на диванчике.

Ирина вывалилась на крыльцо, скатилась по кривеньким ступенечкам и полетела к калитке, но выронила одну босоножку, потом вторую, начала подбирать их – да так и встала, растерянно озираясь, завороженная отнюдь не красотою летней ночи, а внезапно ударившим вопросом: куда идти?

Идти было совершенно некуда.

Стрелки на запястье мягко светились. Ого, половина третьего. Надо где-то затаиться до утра, пересидеть, а потом прошмыгнуть к дому этого местного патриарха, деда Никифора, успеть поговорить с ним, пока злобная Маришка не разнесет по деревне молву о непристойном поведении гостьи.

А при чем тут вообще она?! Совершенно непонятно, с чего Петра разобрало? Павел бросал на нее за ужином куда более горячие взгляды, скорее, ночью можно было ожидать его визита. Петр же был вежлив, очень любезен, но не более того.

Ирина нахмурилась. Куда все-таки податься?

Как всегда перед рассветом, налетел легкий ветерок, и порыв его принес пряный запах сена.

О, сеновал! Вот где можно отсидеться до утра! Там даже поспать можно. Судя по книгам, это ни с чем не сравнимое наслаждение!

Она повернулась и пошла на запах. Ирина ощупью нашарила дверку огромного сарая, распахнула ее, вошла – и тотчас аромат сена обрушился на нее, словно лавина. Он был плотный, словно даже материальный…

Да он и был материальный! Он имел горячие руки, которые схватили Ирину за плечи, он имел губы, которые сначала восторженно выкрикнули:

– Я знал, что ты придешь! – а потом прильнули к ее губам.

Прошлое

– Ах ты тва-арь… ах, тварю-юга! Поганка, дурища! Что ж ты наделала, а? Что ж ты натворила?..

Оксана вздрогнула и привскочила, суматошно оглядываясь. Ох, она и не заметила, как задремала. Прямо в кресле… А что, уже утро? Нет, на небе едва брезжится, часа четыре, не больше.

Что? Уже четыре часа? А Стаса еще нет? Странно. Не случилось ли чего?

Ее бил озноб с недосыпу и от волнения. Она обхватила себя руками, съежилась, пытаясь согреться.

– Ах ты дура, убить тебя мало! Тьфу! Тьфу!

Теперь понятно, что ее разбудило. Раненько сегодня началось… Оксана успела к этим причитаниям привыкнуть, но на свежего человека они действуют, конечно, очень сильно. Когда Катерина впервые услышала бабкину брань, увидела, как плюет Клавдия Ивановна в зеркало на свое отражение, так аж побелела вся. С этого все и началось: со старухиных причитаний, Катерининого испуга и Оксаниных объяснений.

– За что она себя так? – спросила тогда Катерина.

– А она не себя, – усмехнулась Оксана. – То есть себя, но не теперешнюю, а ту, которой она была в сорок втором году.

– Что-о?!

– Честное слово. – Оксана захихикала: тогда ей было только смешно. – Это наши семейные призраки: прабабкины военные воспоминания. Я тебе никогда не рассказывала? Она в войну работала на швейной фабрике в каком-то городишке, а там стоял госпиталь. Ну, фабричные девчонки туда ходили письма за раненых писать, ухаживали за ними. В войну же скукотища была смертная, где еще мужика найдешь, кроме как в госпитале? И вот однажды старуха наша случайно услышала разговор двух раненых земляков. Они тоже были здешние, из Нижнего, в смысле, из Горького, как тогда город назывался. Говорили они про какую-то чепуху, а бабке черт знает что почудилось. Знаешь ведь, как в войну жили? Бедность была страшная! Ну и возомнила она, будто речь идет о каком-то кладе. А где, у кого, по какому адресу – неизвестно. Однако адрес этот должна была знать одна женщина. Ну, бабка Клава быстренько отписала своей мамане, как следует поступить: найти эту женщину и выспросить, куда она носила письмо мужа из госпиталя.

Катерина посмотрела на нее непонимающе и зевнула. Конечно, следовало прекратить эту досужую болтовню. Но Оксану словно подталкивало что-то! Все равно им с Катькой тогда было совершенно нечего делать. Та пришла по старой дружбе поставить бабке капельницу. Она, хоть и не была профессиональным медиком, все же изрядно поднаторела в этом деле, ухаживая за своими родителями, на которых зимой, как нанятые, обрушивались всяческие хвори. И никогда не отказывала в помощи ни соседям, ни бывшей однокласснице Оксане Мальцевой.

Вот и сейчас – физраствор в соседней комнате капал себе и капал, время щло, а Оксане хотелось почесать языком. Но о чем говорить? Про мужиков? Но Катерина не любила разговоров про мужиков, что вполне понятно при ее внешности. Вот Оксана и продолжала трепаться про бабку. И правильно делала, как выяснилось вскоре!

– И тут начались сплошные глюки, – продолжала она. – Во-первых, письмо не дошло. То есть дошло, но не скоро, чуть ли не через полгода. Знаешь ведь, как в войну ходила почта! А к тому времени Клава наша умудрилась потерять память.

– Да ладно! – отмахнулась Катерина.

– Клянусь тебе! Ты что, думаешь, только в «Санта-Барбаре» герои память теряют? От сотрясения мозга такое бывает запросто! – воскликнула Оксана. – Тут что произошло? В письме Клавдия не могла сообщить ничего подробно. И решила вырваться с работы буквально на день, на два домой. Думала, быстренько обернется, все шито-крыто будет. Наверное, подмазала там какое-нибудь начальство. Не знаю, словом! Села на поезд и через сутки должна была приехать в Горький. А тут самолеты немецкие прорвались и дорогу разбомбили. И Клавдин эшелон попал под эту бомбежку. Народу погибло – море, а она была ранена в голову и осталась лежать под обломками вагона. Узелок с вещами не то пропал, не то сгорел, ее подобрали без всяких документов и отвезли в обычную гражданскую больницу. А когда Клавдия очнулась, выяснилось, что она ни черта о себе не помнит.

Катерина недоверчиво вскинула брови.

Видя интерес к своему рассказу, Оксана совсем разошлась:

– И тут за нее взялся Смерш. Потому что она, гражданская, оказалась в воинском эшелоне. Они же не знали, что Клавдия работала на фабрике военного обмундирования и какие-то знакомства среди военных у нее были. А может, через военных медиков на поезд устроилась, этого она до сих пор толком вспомнить не может.

– Смерш – это что, «Смерть шпионам»? – спросила Катерина.

– Ну да, ее приняли за шпионку и начали мотать по тюрьмам и лагерям. А в это время на фабрике сообщили куда следует, что военнообязанная Кособродова дезертировала.

– Как ты сказала? Кособродова?

– Ну да, это бабкина девичья фамилия. Жуть, правда? – стыдливо хмыкнула Оксана.

У Катерины глаза так и полезли на лоб. Конечно, у нее-то фамилия довольно звучная – Старостина! Впрочем, Оксана тут же вспомнила, что у Катерины только и есть достоинств, что фамилия, и успокоилась.

– Ничего не жуть, – сказала Катерина. – Просто я эту фамилию – Кособродова – уже где-то слышала.

– Ну, наверное, есть и еще страдальцы-однофамильцы, – фыркнула она. – Короче, прошло чуть не пять лет, пока к старухе нашей не вернулась память. Да и то не полностью. Она вспомнила, кто такая и как ее зовут, откуда родом, вспомнила, как разбомбило эшелон, даже фабрику свою вспомнила, а больше – ничего. И когда ее в 49-м году наконец-то отпустили за полнейшей безвредностью, она вернулась домой, совершенно ничего не помня о разговоре тех двух земляков, о своем письме и о кладе. Мать ее к тому времени умерла, а брат служил в армии. Потом вернулся, начал ее про письмо спрашивать, а у нее в памяти абсолютный нуль. Ну, а жизнь тем временем шла, шла… Прабабка моя, несмотря на то, что пережила бог знает сколько, была еще очень даже ничего. Между прочим, судя по фотографиям, я – вылитая Клавдия в те годы. Так что посмотри на меня – и увидишь, какой она была.

Оксана потянулась так, что все ее стройное тело заманчиво напряглось. Точеное смуглое лицо, великолепные брови, яркие губы, голубые глаза, смоляные гладкие волосы, убранные в строгий узел на затылке…

– Ну, словом, она быстренько нашла мужа – постарше себя и одноногого, но все остальное у него было на месте, как я понимаю. Жизнь шла… Уже я родилась. Потом, десять лет назад, мои родители и дед с бабушкой погибли в аварии. И на похоронах, это же надо, к прабабке вдруг вернулась память! Про госпиталь, про письмо, про клад. Не представляешь, что было! Натурально после поминок она рысью побежала по тому адресу, где жила та женщина. Это где-то на Черном пруду, возле кинотеатра «Рекорд». Но… поезд уже ушел. Те дома давным-давно снесли, никого и в помине не осталось из старых жильцов. Сколько лет после войны прошло! Потыкалась в адресный стол – тоже облом, никаких Дворецких никто не знает.

– Ну почему, – сказала Катерина. – Я знаю. Например, мой двоюродный дед Владимир Васильевич, тот, что в Питере живет, – он Дворецкий, и все его дети, разумеется. Забавно, правда, что у нас в роду такие «услужательские» фамилии? Дворецкие, Старостины…

– Ага, – рассеянно сказала Оксана, которой было, конечно, наплевать на Катерину и весь ее род. – Бабка тоже нашла каких-то Дворецких, но не тех, которых нужно. А главное, что проку было искать? Поезд, говорю, ушел!

– И что потом?

– Ну, что потом? У бабки снова крыша поехала. Так-то она тихая, но как поглядит в зеркало – видит там не себя, такую развалину, как сейчас, а ту Клавку Кособродову, какой была в 42-м. И начинает себя, в смысле ее, материть почем зря. Это ты слышала еще очень приличные выражения. Не забывай, она ведь лагеря прошла. Иной раз такое завернет – мужики падают. Я так словарь свой пополнила благодаря ей…

– За что ж она себя ругает? Она ж не виновата, что попала под ту бомбежку?

– Да нет, бабка никак не может успокоиться, что по-другому не написала в письме. Более вразумительно. Брат Минька этот, он давно уже помер, он что рассказывал? Дескать, Клавдия просила узнать у Дворецкой адрес тех людей, к которым она ходила с сообщением от мужа. А надо было как написать? Чтобы они выспросили адрес прежней соседки Дворецких, какой-то Анны Ивановны, у которой сына репрессировали!

– А клад был где? – рассеянно спросила Катерина.

– В какой-то черной деревяшке, которую невозможно открыть, не зная секрета. Она была в виде гробика, а хранилась под порогом. Представляешь, гроб под порогом?! Триллер!

Катерина нахмурилась:

– Странно… У тебя не бывает такого ощущения, что с тобой уже когда-то происходило то, что происходит в данный момент? Мне кажется, я все это уже слышала от кого-то. И про гроб под порогом, и про Анну Ивановну, у которой репрессировали сына, и про Клаву, которая писала письмо раненому под его диктовку… Это даже как-то называется, – она пощелкала пальцами, вспоминая, – это ощущение как-то очень красиво называется… Дежавю?

– Привет! – Оксане до смерти надоело сидеть тихо, она вскочила и танцующей походкой прошлась по комнате. – Скажешь тоже! «Дежавю» – это такая туалетная вода. Или парфюм? Хотя нет, что я говорю! Это стиль моды. Знаешь, как говорят: от-кутюр, дежавю…

– Сука, уродина! – простонала за стеной бабка, а потом послышался звук пощечины и горькие старческие рыдания.

Оксана усмехнулась. Да, было время, когда и она так на себя злилась, что тоже готова была сесть перед зеркалом и хлестать себя по щекам! Но, по счастью, та самая судьба, которая лишила в 42-м году Клаву Кособродову шанса на главную удачу в жизни, решила возместить убыток ее правнучке, Оксане Мальцевой.

Не пойти ли к бабкину комнату, не успокоить ли старуху? Нет, еще рано. Вот вернется Стас…

В дверь позвонили.

Он! Наконец-то!

* * *

Ирина едва успела что-то возмущенно выдохнуть в жадно приоткрывшиеся мужские губы, как они отпрянули от ее губ. Разжались руки, и возмущенный голос выкрикнул:

– Опять ты?! Да что же это за напасть?!

Ирину так и передернуло:

– Опять я?! Опять ты!

– Зачем ты за мной пошла?

– Я-а?! За тобой пошла? Да ты же сам ко мне на каждом шагу лезешь! Маришка на меня ведро помоев вылила, но ты-то знаешь, что я тебя не завлекала, не звала!

Темнота фыркнула сердито, потопталась, шурша сеном, потом призналась упавшим голосом:

– Знаю.

– Зачем же лез?

– Зачем, зачем! – Петр тяжело пыхтел, словно не зная ответа. – А ты чего сюда пришла? Я спать хочу.

– Ты знаешь, я тоже! – зло призналась Ирина. – Но по твоей милости мне спать негде! Маришка меня взашей выгнала. Не по деревне же ночью шастать, ночлега искать. Вот я и решила тут переждать. И надо же… Опять ты!

– Маришка выгнала? – переспросил он. – Вот здорово!

Похоже, у Петра вдруг коренным образом улучшилось настроение.

Вот же наглый котяра! Он что, рассчитывает продолжить прерванное Маришкой занятие? Прямо здесь, на сеновале?!

– Знаешь что? – сказала Ирина решительно. – Давай сразу расставим все точки над i. Тебе со мной ловить совершенно нечего. Если вздумаешь приставать, я плюну на свою репутацию и подниму такой крик…

– Ага, так тебе и поверят, что ты ко мне на сеновал пришла просто о погоде поговорить! – хмыкнул Петр. – Нет, уж лучше не кричать. Ладно, успокойся, нечего ловить – значит, нечего! Иди вот сюда, ложись, я тут сена взбил целую гору, знаешь, как мягко! А я наверх полезу.

– Да я не вижу ни зги, – с досадой сказала Ирина, слепо шаря в темноте. – Куда идти-то?

– Давай руку.

Она вытянула руки в разные стороны, наудачу. Левую тотчас поймала шершавая ладонь Петра и потянула вниз:

– Вот сюда, ложись.

Ирина бухнулась на колени, засмеявшись от щекочущего прикосновения сухой травы, и в это время огнем ударило по сеновалу – огнем и криком:

– Вот вы где валандаетесь?!

Прижав ладони к глазам, Ирина обреченно подумала, что ее жизнь необычайно горазда на повторы…

Она села, угрюмо сгорбившись, и молча принялась слушать новые и старые упреки, которые обрушила на них с Петром Маришка.

Петр тоже не оправдывался, тоже сидел сгорбившись, обхватив руками голову и раскачиваясь взад-вперед, словно в приступе крайнего отчаяния. А может быть, это только казалось в свете фонаря «летучая мышь», который ходил ходуном в руках разъяренной Маришки.

– Уснуть не могла, – орала она, – пошла воздухом подышать, только спустилась с крыльца – чуть ногу себе гвоздем не пропорола. Гляжу, а это вон что валяется.

Она воздела в воздух что-то несуразное, с ремешками. Ирина вгляделась – и только головой покачала. Да это же ее босоножки, которые она бросила, когда согревалась таежным способом, – да так и забыла. Это же надо, чтобы на всем обширном дворе, в темноте, Маришка наступила именно на них!

Она рухнула лицом в сено, опять не зная, то ли смеяться, то ли плакать от нелепости происходящего и от крайней усталости. Да черт побери! Да неужели так и не удастся поспать нынче ночью?!

– Погоди-ка, – вдруг настороженно проговорил Петр. – Вроде едет кто-то?

– Не заговаривай мне зубы! – визжала Маришка. – А ты чего развалилась, волочайка разукрашенная? Ну-ка, вставай! Мотай отсюда!

– Погоди, говорю! – рявкнул Петр, и Ирина, повернувшись, увидела, что он вскочил и, высоко поднимая ноги в ворохах сена, зашагал к двери, в которую вливался яркий, чуть ли не дневной свет.

Теперь и она расслышала урчание мотора, хлопанье дверей, мужские голоса.

Сердце ухнуло куда-то в желудок, в груди стало пусто и холодно.

Все! Этого надо было ожидать! Виталя и Змей… среди ночи, как самые распоследние разбойники… и никакой надежды, что Маришка снова бросится на ее защиту.

Внезапно глаза залепил поток яркого света и оглушила команда:

– Всем встать, выйти во двор!

В ту же минуту чьи-то руки грубо вздернули Ирину с земли, поволокли. Маришку и Петра тоже вытолкали с сеновала и поставили посреди дворика.

На крыльце затопали чьи-то тяжелые шаги; появился широкоплечий парень, который волок бабу Ксеню за шиворот ночной рубахи:

– Здесь только старуха!

– Давай ее сюда, – велел тот же командный голос, и баба Ксеня, трепыхая рубашонкой, полетела прямо на Ирину, которая еле успела ее подхватить.

– Да что здесь?! – возмущенно вскричали в один голос Петр и Маришка, но из потоков света, источаемых автомобильными фарами, выступила кряжистая фигура и вскинула автомат.

Оба умолкли, словно подавившись, прянули назад. Петр раскинул руки, одной обхватил Маришку, другой – Ирину, к которой жалась дрожащая баба Ксеня.

В стайке тревожно взревела корова.

– Да не переживай, мужик, – довольно миролюбиво сказал кряжистый. – Не тронем мы твой гарем. Нам нужен парень с заимки. Скажи, куда вы его спрятали, – и мы отчалим в две минуты.

Если бы не нужно было поддерживать бабу Ксеню, Ирина, наверное, опять рухнула бы – на сей раз не от страха, а от ошеломляющего чувства облегчения.

– Какой парень? – осторожно спросил Петр. – С чего ты взял, что он здесь?

– С того, что видели, как он чесал в деревню, – все с тем же миролюбием пояснил незнакомец. – Мы буквально по его следу гнали, но на самом подъезде он вильнул куда-то вбок и ушел. А ваш дом, ты понимаешь, крайний. Конечно, нет никаких проблем тут все наизнанку вывернуть, но зачем тратить время зря? К тому же у меня приказ однозначный: очистить заимку, о деревне слова не было сказано. Однако если ты думаешь, что я не перетряхну тут все сверху донизу, коль будет нужно, то ты полный дурак.

Было что-то жуткое в его словоохотливости. У Ирины снова стало пусто в груди, от страха ее даже затошнило.

– Да здесь правда нет никого! – выкрикнула она осипшим голосом. – Ни Змея, ни Витали!

– Ого, какая информированная девочка, – повернул к ней фонарь кряжистый. – Змей – это такой длинный, раскрашенный? В самом деле, очень похож на гада ползучего. Зачем же ты прикрываешь такую пакость? Скажи, где он, – и дело с концом. Потому что если мы начнем спрашивать серьезно…

– Между прочим, уже достаточно светло, – послышался вдруг спокойный голос. – Так что вполне можете погасить ваши фонари-фонарики.

Кряжистый обернулся, будто от удара в спину, и едва жгучий луч оторвался от глаз Ирины, как она сообразила, что и впрямь – уже занимается рассвет. На сеновале-то было, конечно, темно, а на улице ощутимо брезжило, и отчетливо можно было разглядеть мощный автомобиль, протаранивший забор палисада, и горстку вооруженных парней около, одетых в черное. Будто стая воронья опустилась вдруг на деревенскую улицу! Разглядела Ирина и кряжистого парня с тяжелой челюстью, который только что держал на прицеле женщин и Петра, а теперь настороженно следил стволом за каждым движением высокой мужской фигуры, неспешно приближавшейся к дому.

Это был Сергей.

– Стоять!

Придя в себя от удивления, один из ночных гостей шагнул вперед, вскидывая пистолет, но Сергей ловким движением обогнул его и, прыжком махнув через забор палисада, приблизился к кряжистому, дружески протягивая руку:

– Здорово, тезка. Ты что тут делаешь ни свет ни заря? Зачем людей пугаешь?

Лица кряжистого Ирине не было видно, однако и по его спине можно было понять, что человек впал в крайнюю степень ступора. Он даже автомат опустил и теперь стоял как каменный, только выдыхал ошеломленно:

– То… то…

– Толмачев, он самый, – кивнул Сергей. – Ну, очнись!

– Ста… ста…

– Старый друг, факт! – засмеялся Сергей. – Что, так и не подашь руку?

Кряжистый очнулся, неловко перехватил автомат левой рукой, а правой стиснул руку Сергея.

– Ну, я рад, – пробормотал он. – Сколько лет, То…

– Зови меня просто тезка, – весело сказал Сергей. – А я – тебя. Как раньше. Помнишь?

«Тезка» продолжал мять его руку, громко дыша от полноты чувств.

– Так что ты здесь делаешь? – приветливо спросил Сергей. – Ух, какие у тебя гвардейцы! Делите сферы влияния?

– Да нет, у меня… мне… – начал было заикаться кряжистый, но наконец-то отцепился от Сергея и настороженно спросил: – Ты здесь один?

– Да нет, с товарищами, – беспечно отозвался тот, кивая в сторону Петра.

«Тезка» обернулся, ожег мгновенным взглядом Петра и прильнувших к нему женщин, кивнул угрюмо:

– Понял. И что теперь будет?

– А ничего, – пожал плечами Сергей. – Разлетимся, как в море пароходы.

«Пароходы ведь вроде не летают?» – удивилась Ирина.

– Разлетимся? – напряженно повторил «тезка». – Точно?

– Ну, такая жизнь! – пожал плечами Сергей. – А что, ты хотел посидеть, поболтать, вспомнить былые годы? Увы, не располагаю временем. Да и ты, как я понял, спешишь покинуть место действия?

– Я не могу! У меня приказ пощекотать парочку тел и очистить… – В голосе «тезки» внезапно прорвалась нотка отчаяния, но тотчас он махнул рукой: – Хотя приказ вроде бы выполнили: скит очистили… Ладно, черт с тобой. Не думай, что забываю старых знакомых и старые долги. Но теперь, теперь-то мы квиты?

– Квиты, успокойся, – кивнул Сергей. – Все, чего я прошу, это чтобы ты уехал и не возвращался. А что будешь делать дальше – твое личное дело.

– Тогда пока? – «Тезка» снова протянул ему руку, и Сергей крепко пожал ее:

– Пока. До новых встреч?

– Нет уж, с меня хватит!

«Тезка» ринулся вперед, к машине:

– Отбой, ребята! Всё, уходим!

Черные вороны недоверчиво поглядывали на своего предводителя, но не спорили: погрузились в автомобиль. Тот взревел мотором и ринулся вперед, к выезду из села.

Корова громко мычала, словно трубила вслед отступившему врагу.

– Внучоночек! – Бабка Ксеня выпорхнула из-под Ирининой руки и повисла на шее у Сергея. – Да какой же ты герой оказался! Какой молодец!

– Ге-рой? – негромко спросил кто-то из-за спины Ирины, и она обернулась, как ужаленная.

Павел! В отличие от Сергея, который выглядел так, словно и не ложился, Павел был босиком, в одних шортах. Плечи широченные: когда в рубашке, даже и не скажешь, что он столь атлетически сложен, – лицо хищное, волосы взъерошены. В руках двустволка, палец окаменел на курках. Глаз не оторвать!

Однако насмешливый голос Сергея мгновенно разрушил очарование:

– Павел, где вы откопали такой антиквариат? Это же «тулка» образца, не соврать, начала века. Хотя… – Он подошел вплотную к Павлу, как бы не замечая, что оба ствола уперлись ему в грудь. – Да ведь это дважды антиквариат. Черт побери, какая великолепная имитация! Она же деревянная! Она же из дерева выточенная!

– Это тебе Ольгуша ее дала? – обратилась к Павлу баба Ксеня, на диво быстро пришедшая в себя. – Ну, так и есть. Ее мужик покойный всю жизнь резкой дерева баловался.

– Очень красиво, – кивнул Сергей. – Просто потрясающе. Но ведь это просто палка. Если кто тут из нас герой, так это Павел: с палкой против автоматов броситься!

– Во-первых, когда надо, и палка выстрелить может, не только ваша зажигалочка, – огрызнулся взъерошенный Павел, плечи которого от утреннего ветерка покрылись пупырышками гусиной кожи. – А во-вторых, вы нам тут зубы не заговаривайте, уважаемый фольклорист!

– А что, я действительно знаю много заговоров против зубной боли, – хохотнул Сергей и вдруг завел причетом, да таким тонким, надтреснутым, что Ирина невольно повела глазами, высматривая, не бормочет ли рядом какая старушка-знахарка: – На море, на Окияне, на острове Буяне стоит Дуб Дубович, на нем сидит Ворон Воронович, держит во рту ларец, в том ларце зубная скорбь…

– Оставьте! – Павел вскинул стволы своего бутафорского ружьишка так угрожающе, словно это и впрямь было грозное оружие. – Немедленно объясните, что значила вся эта сцена. Что у вас общего с этими типами? Вы что, думаете, никто ничего не понял? Мы угодили в эпицентр какой-то крупной мафиозной разборки. В таких случаях вокруг только клочки идут по закоулочкам, эти негодяи никого не щадят, оставляют за собой горы трупов. И вдруг они отказываются выполнить приказ, уезжают восвояси по одному вашему слову, будто по взмаху волшебной палочки. Как это можно объяснить? Это, знаете ли, наводит на определенные размышления…

– Наводит, – согласился Сергей. – Например, на такие, что вы неважно знаете преступный мир. Убивают всех без разбора только изощренно жестокие люди, маньяки. Стреляют ни с того ни сего только психи! А Бридзе я сто лет знаю. Мы в одном дворе жили и учились в одном классе, в восьмой школе. Я слышал, что он пошел по кривой дорожке, и узнал его с первого взгляда. Ему потребовалось немного больше времени, но, как вы могли видеть, он меня тоже узнал, наконец, и понял, что глупо бороться со старым другом. Особенно если кое-чем ему обязан.

– Чем же, интересно знать, вам обязан этот Бридзе? – подозрительно спросил Павел. – Прятали его от погони? Или краденое хранили в своем подвале?

– У вас, Павел, явный стресс, – дружелюбно сказал Сергей. – Вы сами не понимаете, чего несете. Я же говорю – мы старинные знакомые. Я когда-то тезку спас. Его затянуло в глубокий омут, он уже с ручками и ножками ушел, а я… Понятно, что он по жизни чувствует себя обязанным мне.

– Бридзе, говорите? – прервал его излияния Павел, который все еще не опустил «ружья» и смотрел на Сергея недоверчиво. – Не похож он что-то на грузина…

– А он никакой и не грузин. Какие-то очень далекие предки по отцу – возможно. Но с тех времен только фамилия сохранилась.

– Да хватит вам, чего пристали к человеку, – нетвердым голосом заговорила, наконец, Маришка. – Главное, что все спаслись. Отделались легким испугом. Неизвестно, каких бы они тут дел натворили, если б не Сергей. Запросто сожгли бы деревню, как фашисты, чтоб выкурить этого Змея.

– Типун тебе на язык! – всплеснула руками баба Ксеня, негодующе уставившись на внучку. – Куда нам тогда?! Тут хоть развалины, да свои, родимые!

– Да я сто раз говорила, что готова тебя в город забрать по первому твоему согласию, – безнадежно сказала Маришка. – Но тебя ведь не переломишь!

– Ох, да что я ж тут с вами лясы точу?! – всплеснула руками баба Ксеня, пропустив слова внучки мимо ушей. – Я ж сегодня мирской пастух, мой черед коровку и козочек на луговину гнать. Маришка! Собери позавтракать людям, верещагу на сальце зажарь, да на большой сковороде, да яиц побольше возьми. А мне пора. Сейчас подою Ласточку, вон как она растревожилась, да и…

Она улетела в избу, словно осенний листок, подхваченный ветром, а через мгновение, никто и слова сказать не успел, выпорхнула оттуда уже в платье, повязанная платком и с подойником в руках.

– Сейчас, моя неженка! Сейчас, моя ласковая!

Любовно причитая, баба Ксеня шмыгнула в сарайчик, откуда слышалось сердитое мычание, но в ту же минуту раздался визг, металлический грохот, корова взревела, как рассерженная медведица, а потом дверца распахнулась, и на двор вывалилась какая-то странная фигура, отдаленно напоминающая очень худого человека с бесформенной железной головой.

Человек шатаясь побежал по траве, и Ирина разглядела, что его голова очень похожа на шлем пса-рыцаря из кинофильма «Александр Невский», только шлем оказался безрогий.

– Отдай подойник, изверг рода человеческого!

Баба Ксеня выскочила из стайка и, потрясая деревянной лопатой, словно боевым штандартом, ринулась вслед за железноголовым. Он слепо метался по двору, не переставая делать при этом какие-то странные движения руками, будто задался целью непременно, вот прямо сейчас оторвать себе голову. Баба Ксеня носилась за ним следом, словно фурия, и один раз достала-таки лопатой по башке. Металлический гул смешался со страдальческим стоном, а ноги странного существа заплелись, словно лишенные костей.

Все стояли, окаменев от изумления, только Петр выступил вперед и, подхватив падающего, с силой сдернул с его головы шлем. В руках Петра оказался подойник с вмятиной на боку, там, где на него обрушилась лопата бабы Ксени, а перед ним, согнувшись в три погибели, пошатывался длиннотелый человек с маленькой, черноволосой, прилизанной головой.

– Змей! – взвизгнула Ирина, отшатываясь, и наткнулась на Павла.

Тот с готовностью обхватил ее за плечи и прижал к себе.

Змей тупо поворачивал туда-сюда голову на длинной шее. Глаза у него были совершенно очумелые.

– Мужики, это не корова, а гомосексуалист какой-то, – пробормотал он, еле шевеля языком. – Затрахала меня своими рогами в задницу!

– Я тебе покажу гомоглиста! – вскричала баба Ксеня, снова занося лопату.

Змей грянулся плашмя, прикрывая руками голову и стеная:

– Лежачего не бьют!

Словно не слыша, все дружно шагнули к нему – и так же дружно остановились. Маришка ахнула, Павел цокнул языком. Стиснутые кулаки разжались, и даже баба Ксеня опустила воздетый штандарт, он же лопата, он же орудие боя.

Да… Змею досталось и в самом деле крепко. Нежная, ласковая Ласточка только что не запорола его насмерть! Татуированная спина была исполосована кровавыми рубцами, кожаные штаны спасли нижнюю часть тела от проникающих ранений, однако висели клочьями.

– Ну, гад же ты! – с чувством сказал Петр, не трогая, однако, поверженного врага. – Нас тут на прицеле всех из-за тебя держали, а ты в это время под коровьими сиськами отсиживался?!

– Поглядел бы я на тебя, где бы ты отсиживался, храбрый такой! – неразборчиво пробухтел Змей, по-прежнему утыкаясь лицом в траву. – Они как налетели среди ночи, я еле успел через забор чесануть, а Виталю небось убили. Там такая стрельба стояла, ужас один!

– Похоже, там не только стреляли, но и жгли что-то, – вдруг сказал Сергей, вскинув голову и принюхиваясь. – Слушайте! Мне кажется, или…

Все замерли, воздев головы и тревожно раздувая ноздри, внезапно сделавшись до смешного похожими друг на друга: и Маришка с Ириной, и мужчины, и баба Ксеня, и даже Змей, который принюхивался лежа.

– Горит… – пролепетала баба Ксеня. – Точно, дымком наносит…

– Подожгли заимку! – ахнул Змей, вскакивая. – А ведь там… там…

Он взвился с травы и перемахнул через забор, забыв про свои боевые раны и не видя распахнутой калитки.

Все бросились за ним – правда, через забор лезть не стали.

– Погодите! – крикнул Петр. – Давайте в машину!

Он метнулся за дом, где на лужайке стоял старенький «УАЗ». Первым туда влетел Змей и устроился на переднем сиденье, нетерпеливо ерзая и болезненно поохивая. Сзади, толкаясь, набились Ирина, Сергей и Павел – как был, в одних шортах, но успевший заботливо прислонить деревянную «тулку» к забору. Сергей уже начал было закрывать дверцу, как из сенника вылетела Маришка, размахивая связкой чего-то непонятного, вроде бы копытцами какими-то. Заскочила на заднее сиденье, и «УАЗ» тяжело осел на задние колеса.

– Ну, а тебя куда несет? – безнадежно спросил Петр. – Сейчас бы еще гайцов на дороге…

– Нет тут никого, разве что лось пробежит, – успокоила его Маришка и швырнула свою ношу на колени Ирине: – Держи обувку. Походи-ка по нашим борам необутая – живо обезножешь.

Ирина с изумлением узнала свои босоножки. Шевельнулось тепло в груди – какая она все-таки добрая, какая заботливая, эта внешне сердитая Маришка! Однако та бросила, словно плюнула:

– Носи тебя потом на руках! Хотя тебе небось только того и надо!

– А что, я готов! – радостно сказал Павел.

– Ну, вы угомонились там? – сердито спросил Петр и рванул с места.

Всех так и швырнуло друг на друга. Ирина ощутила, как сильные руки Павла подхватили ее, а в следующий миг она оказалась сидящей у него на коленях.

Смущенно встрепенулась, однако лицо Павла выражало такое неприкрытое удовольствие, что Ирина как-то засовестилась ему мешать.

Сидящий рядом Сергей похлопал по своим худым коленям, обтянутым джинсами.

– Прошу! – весело сказал он, адресуясь к Маришке.

– Да что вы! – кокетливо повела она глазами. – Я же вас раздавлю!

– Да я совсем не против! – галантно отозвался Сергей.

– Хватит вам возиться, – прикрикнул Петр. – Все рессоры мне поломаете!

– Забавно, – сказал Сергей. – Я же совсем забыл, что у меня тоже есть автомобиль.

– Да и у меня, если на то пошло, – усмехнулся Павел. – Видимо, судьба нам ездить всем вместе, что на бой, что на пожар. Но ведь так гораздо веселее, правда?

Никто ему не возразил – может быть, потому, что Петр врубил предельную скорость, и «УАЗ» поскакал по проселочным ухабам так, что вести светские беседы стало опасно для зубов и языка.

Ирина покосилась на Сергея с Маришкой, которые продолжали, как нанятые, обмениваться улыбками, и обняла Павла за шею. У того блеснули глаза, и, воспользовавшись очередным скачком, он поцеловал девушку в губы.

Прошлое

Ему и раньше приходилось убивать, и одно он знал наверняка: никакая душа из человека в это мгновение не вылетает. Все это писатели сочиняют: мол, в глазах меркнет жизнь и отлетает душа. Крик, кровь, судорога мышечная – вот и все. Только что был живой человек, потом он трепыхнулся – и сделался неживой.

Очень просто!

Он не считал себя жестоким человеком и всегда стрелял быстро, чтобы жертва не успела испугаться. Оксана тоже не успела…

«Поздно, – сказал он ей. – А вот если бы ты сразу сказала мне про подушку, все могло быть иначе».

Выстрелил. Оксана упала, и он сразу прошел в комнаты.

Прабабка ее, старая ворона, пташка ранняя, уже не спала: сидела, как всегда, перед зеркалом: нечесаная со сна, неряшливая, опухшая вся.

Увидев его, вскинулась:

– Ты? Принес письмо?

– Ждите ответа, – сказал он, приятно улыбаясь, и израсходовал свой последний патрон.

Бабка опрокинулась вместе со стулом, и он потратил мгновение или два, чтобы посмотреть на эту бесформенную тушу в линялом халате.

Как ни странно, ему было жаль старуху. Не красотку Оксану, которая все-таки доставляла ему немало удовольствия, а главное, рассказала про письмо. Сучка! Если бы она еще тогда, днем, сказала, где именно нужно искать, может, жива осталась бы. И сейчас он уже ехал бы в Вышние Осьмаки… Нет, затаила самую важную информацию. Он зря тратил время, перетряхивая пожитки, а в это время из отдела охраны мчались менты. Уйти удалось, но после этого все пошло наперекосяк.

Оксана клялась, что ничего не утаивала, а просто забыла про подушку, но он видел в ее глазах ложь. Она оставляла для себя какой-то запасной ход, она, может, и сама не знала, для чего это делает, просто так, из врожденной хитрости и потребности привирать. В результате она перехитрила сама себя.

Нет, Оксану он не жалел. Он жалел именно старуху, которая ненавидела и его, и всех на свете, и даже себя. Ей, бедолаге, с самого начала не повезло. Даже если бы не попала в 42-м под ту бомбежку и не потеряла на десять лет память, все равно ее дело было бы швах. Сразу, еще в войну, попалась бы на этом ограблении. Можно себе представить, как они с братишкой Минькой и этой их мамашей завалились бы в дом тех людей, как перевернули бы там все на свете, прихватив не только то, что искали, но и все, что плохо лежало! По этому барахлишку их бы вычислили и взяли. Но до этого они передрались бы из-за клада, еще небось начали бы травить друг друга крысиным ядом, как это водится у примитивных хапков. Да, Клава Кособродова была обречена на неудачу с самого начала, с той минуты, когда подслушала в военном госпитале разговор двух дружков, один из которых вскоре умер на ее руках, а другой написал невразумительное письмо.

Письмо, все дело в этом письме…

«Собственно, зачем мне это письмо? – подумал он, осторожно перешагивая через кровавый ручеек, набежавший из старухиной головы, и направляясь к выходу. – Я и так знаю все или почти все».

Вот именно – почти! В этом слове и была вся закавыка. По складу характера своего он не любил недоговоренностей и в каждом деле все заранее раскладывал по полочкам, видел результат в своем воображении еще до того, как получал его. Ничто не должно остаться на волю случая, этому правилу он следовал всю жизнь. Вот за последние сутки дважды отступил от него – и получил то, что получил: исчезнувшее письмо – и исчезнувшую хозяйку письма, которая казалась такой простушкой, а оказалась хитрей любой лисы.

Придется уехать без письма. Придется в очередной раз положиться на удачу…

Он нервно хихикнул. В этом выражении ему всегда чудился явный оттенок непристойности. Положиться на удачу – то есть лечь на нее, что ли? Как на женщину?

Улыбка слиняла с его лица. Не больно-то везет ему сегодня – что с женщинами, что с удачей. Облом за обломом. Хотя, если порассудить, все могло быть еще хуже. Например, его запросто сцапали бы в подвале, не найди он пролома в стене. Что характерно, именно в сарае под цифрой 5! То есть интуиция вела его буквально следом за этой хитрой лисой, которая сейчас уже небось несется в Вышние Осьмаки, заметая хвостом след…

Ничего у нее не выйдет! Скоро они там встретятся, скоро. Какое счастье, что он был так предусмотрителен и не дал ей увидеть своего лица! Хотя тогда ему самому казалось, что напрасно перестраховывается: все равно ведь она должна была словить пульку. Но интуиция не подвела! Те пьянчуги, которых он нанимал в напарники, разумеется, не смогут его описать. В худшем случае – рост, сложение, цвет волос и глаз. Под эти общие приметы подпадают сотни тысяч людей. Так что беспокоиться совершенно не о чем. Прямо сейчас домой, взять машину и…

Он пошел напрямик, через газон, то и дело брезгливо перешагивая многочисленные следы собачьих прогулок и думая, что не бывает правил без исключений. Когда эта девка будет умирать, он с удовольствием заглянет в ее тусклые глаза. Авось и высмотрит в них что-нибудь этакое, о чем сочиняют писатели. А впрочем, ему будет вполне достаточно страха. Последнего в ее жизни страха!

* * *

Никакого пожара не было. Это стало ясно еще на подъезде к скиту, но когда его подновленный забор забелел сквозь красноватые сосновые стволы, все испустили радостный крик. Ирина подумала: довольно странно, что в одном отдельно взятом «УАЗе» собралось столько ревнителей старообрядческой старины. Ну, с ней все ясно, она ради этого скита сюда и приехала. Жаль, не смогла воспользоваться случаем, оказавшись там в первый раз, но, может быть, теперь повезет? Хотя вряд ли, она ведь представления не имеет, где искать, а главное – что искать!

«УАЗ» резко затормозил, чуть не клюнув ворота, и Павел с явным сожалением разжал руки, выпуская Ирину из объятий.

Змей первым выскользнул из машины. Пока выбирались остальные, он ввинтился в калитку, и в следующее мгновение послышался его отчаянный вопль.

«Все, нашел Виталю», – поняла Ирина.

Все осторожно вошли во двор. Посреди громоздилась смятая груда серебристого металла. Только при большом напряге воображения можно было узнать тот шикарный автомобиль, на котором Виталя вчера доставил из Арени свою нечаянную пассажирку.

– Варвары! – прошептал Павел со смесью отвращения и восхищения. – Как же это им удалось, интересно?!

– Старались ребята, – согласился Сергей. – Часом, не вакуумные бомбы тут бросали? А что, от моего друга детства всего можно ожидать!

Лицо Павла помрачнело, в глазах мелькнула неприязнь.

«Он что, нас всех дураками считает? – подумала Ирина, исподтишка поглядывая на Сергея. – Друг детства, видите ли! Хотя… небось и у преступников бывает какое-нибудь детство, хотя бы в эмбриональном состоянии. Нет, ну где же я его все-таки видела, этого Сергея?!»

– Трупа в машине нет, – объявил между тем Сергей, тщательно исследуя покореженный металл. – Если они все-таки добрались до рыжего, то не здесь. Пошли в дом, что ли?

Все разбежались по холлу, слышались изумленные восклицания. На столе валялись остатки вчерашнего ужина вперемешку с битым стеклом. Да и все вокруг было изрядно изрешечено пулями. Вряд ли Виталя выжил, конечно…

Змей метался из комнаты в комнату, сопровождая свой очередной заход воплями:

– Нет! Не нашел!

Ирина его просто не узнавала. Куда девалось отвратительное пресмыкающееся, которое так напугало ее вчера вечером? Чтобы наводить страх, Змею нужна была гора мышц, именуемая Виталей, а без этой поддержки он стал просто ничем. Распался на составные части!

Однако Павел, судя по всему, не доверял мгновенным превращениям и с подозрительным видом следовал за Змеем как тень, наблюдая за каждым его шагом.

Сергей с восторженным видом рассматривал плотно проконопаченные стены скита, тяжелые засовы, громоздкие пороги, изредка что-то чиркая в крошечном блокнотике, который достал из кармана. Очевидно, архитектура тоже имела какое-то отношение к фольклору.

Петр куда-то запропастился.

Маришка со скучающим видом стояла посреди холла, бросая на Ирину странные, неприязненные взгляды, потом, зевнув, включилась в общий поиск.

Ирина присела на остатки кресла, напряженно размышляя. Это только в Нижнем все казалось просто… Не справится она одна, нет, не справится! Может быть, посвятить в обстоятельства дела кого-то из мужчин?

Глупости. Во-первых, ей никто не поверит, во-вторых…

– Эй, Ира, а ну, иди сюда, посмотри, что здесь, – прервал ее мысли негромкий голос Маришки, заглянувшей из боковой дверки.

Ирина обернулась:

– Что?

– Иди, иди сюда.

Маришка приглашающе махнула рукой.

Да уж, посмотреть было на что! Оказывается, к холлу примыкала великолепная сауна. Вернее, некий вариант ее, под который приспособили просторную комнату. Вместо бассейна в пол была вмонтирована разрезанная вдоль железнодорожная цистерна, уложенная поверху диким камнем. Тут же была сляпана каменка-новодел.

– Ну, что? – настороженно спросила Ирина.

Маришка обезоруживающе улыбнулась:

– Да ладно тебе злиться. Чего не бывает в жизни? Я все-таки выросла в староверской деревне, распутства не переношу. Тем более в бабкином доме…

Вдруг она осеклась и, нагнувшись над бассейном, всматривалась в темную воду.

– Что такое?

– Ой, не могу… – простонала Маришка. – Посмотри… мерещится мне, что ли? Вроде бы вон он… там…

Ирина на подгибающихся ногах подскочила к ней и стала рядом на осклизлых камнях, с ужасом пытаясь разглядеть хоть что-то в темной глубине – и отчаянно не желая ничего видеть.

– Где?! Ничего там нет.

– Да ты не туда смотришь, – с досадой сказала Маришка, – вон, правее. И ниже наклонись.

Она положила свою тяжелую длань на плечо Ирине, чуть нажала… острые каблуки скользнули по неровному камню, Ирина взмахнула руками – и полетела в бассейн ногами вперед.

Плеск оглушил ее, а ледяная вода отняла дыхание. Ноги почти сразу встретились с дном – не так уж тут было глубоко, но вынырнуть Ирине удалось только чудом. Знать, что там, на дне, лежит мертвый Виталя… о боже!

Она рванулась на поверхность и от страха выскочила из воды чуть не до пояса, однако зацепиться за край не удалось.

Маришка и не думала вылавливать ее, стояла, театрально всплескивая руками и громко декламируя:

– Ах, какой ужас. Какой кошмар. Бедная Ирочка. Она тонет. Страх, страх! – И гораздо тише: – На помощь! Помогите! – И уже совсем чуть слышно, так, что Ирина разобрала эти слова лишь потому, что все чувства в ней сейчас были необычайно обострены: – Ничего, умойся маленько!

«Она нарочно!..»

Догадка тяжело ударила по голове, а снизу уже тянул мертвые руки Виталя-утопленник, они были длинные, как водоросли, вязкие, мертвенно-бледные…

Тело Ирины вдруг налилось каменной тяжестью, и вода снова сомкнулась над головой. В то же мгновение что-то тяжело ухнуло в воду рядом с ней, схватило и поволокло на поверхность. Она попыталась рвануться, но не смогла. Мелькнуло ощущение, что эти тиски, сжавшие ее талию, чем-то знакомы. В то же мгновение голова Ирины показалась над поверхностью, и воздух прорвался к почти задохнувшимся легким.

Она слепо открыла глаза, отмахнула с лица воду и налипшие волосы. И не ушла опять на дно только потому, что ее удержал плавающий рядом… негр.

Натуральный негр! У него было черное лицо, а глаза почему-то голубые, словно полиняли в воде. Впрочем, в этом бассейне была, очевидно, налита не вода, а какой-нибудь пятновыводитель, потому что чернота сыпалась с негра клочьями и плавала на поверхности бассейна, а под ней оставалась довольно белая кожа, знакомо поросшая рыжей шерстью.

Виталя! Утопленник Виталя!

– Давай вылазь, – сказал он сердито. – Вода вон как лед! Я в печке-то нагрелся, как бы пневмонию на фиг с тобой тут не выловить.

– Живой! – взвизгнула Маришка, доселе стоявшая с разинутым ртом. – Так ты, значит, в печке прятался? Твое счастье, что эти гады ее не затопили.

– Я тебя щас затоплю, в натуре, если мужиков не крикнешь, – выстукал зубами грозную дробь Виталя. – Мне самому не выбраться, тем более, видишь, Ирка в обмороке.

– Ничего, очухается, – равнодушно сказала Маришка, ловя протянутую руку Витали и без видимых усилий, одним мощным рывком вытягивая «на берег» и его, и висящую у него под мышкой Ирину.

Судя по тому, что та слышала каждое слово и воспринимала все происходящее, она не была ни в каком обмороке: просто крайняя степень ошеломления и ледяная вода привели ее в некий ступор. Впрочем, стоило почувствовать под ногами твердую землю, как ей резко полегчало.

– Змей! Ты где? Ты жив? – Убедившись, что Ирина способна стоять самостоятельно, Виталя ринулся из баньки. Вода лила с него потоками, вдобавок осыпались последние хлопья сажи, которой он изрядно-таки понабрал на себя, пока отсиживался в глубинах русской печи.

Ирина обхватила себя за плечи, выбивая зубами дробь и сознавая, что выглядит не лучше. Ну, может, сажи на ней и не было, однако количеством воды, слившейся с ее тела, вполне можно было наполнить небольшое озерко.

Маришка стояла, руки в боки, и злорадно всматривалась в ее озябшее и, наверное, посиневшее от холода лицо.

Это же надо – так ненавидеть человека! И за что?!

Нервы не выдержали.

Громко всхлипнув, Ирина выскочила из сауны, пробежала пустой холл, в который откуда-то доносились беспорядочные, счастливые вопли Витали и Змея, потом скатилась с крылечка, перебежала двор и, подламываясь на каблуках, со всех ног бросилась по лесной дороге куда глаза глядят.

Казалось, так худо никогда не было на душе. Хотя наоборот, радоваться надо! Ведь раньше никакой Маришке и в голову не пришло бы ревниво топить соперницу. Да никто и не увидел бы соперницы в…

– Эй, куда летишь, ничего не видя?

Ирина с разбегу ударилась обо что-то. Сердито вытерла глаза – и обреченно покачала головой.

Сказать, что мир тесен, – это ничего не сказать. Опять Петр!

– В жизни не видел, чтобы женщина так промокла от слез, – пробормотал Петр, с изумлением оглядывая Ирину, с которой беспрестанно капало.

Она невольно прыснула:

– Да какие слезы! Это меня твоя Маришка чуть не утопила.

Он вытаращил глаза:

– Где, господи помилуй?! В ведре? В кастрюле?

– Ну почему? – невольно обиделась Ирина. – В очень приличном корыте, вернее, цистерне. Мы на заимке сауну нашли, там цистерна в пол вделана – вместо бассейна. Кстати, Виталю мы тоже нашли в той сауне. Он в печке спрятался, там и спасся от ночных налетчиков.

– И куда ты теперь бежишь, такая красивая? – хохотнул Петр.

– Куда угодно, лишь бы подальше от этой сумасшедшей! – рявкнула Ирина. – И вообще, мне надо с дедом Никифором поговорить. О старых книгах. Чем скорее, тем лучше.

– То есть ты думаешь, что бежишь в деревню? – уточнил Петр.

– Ну да, а куда еще?

– Прямо в противоположном направлении, увы.

Ирина недоверчиво оглянулась:

– Как это?

– Легко! От ворот повернула не направо, а налево.

– О, злодейство какое! А лесом тут в деревню не пройти?

– Отчего же? Только дорогой короче будет.

– Ладно, придется возвращаться. – Ирина решительно повернула назад.

– Эй, погоди. – Петр схватил ее за руку.

– Опять?!

Ее даже в жар от злости бросило. Да что за напасть, что за липучка такая?! В следующий раз Маришка зарежет Ирину из-за этого придурка, ну просто зарежет – и все.

– Да нужна ты мне! – обиделся Петр, когда она с ненавистью вырвала руку. – Охота простудиться – на здоровье! Только сегодня день жаркий, конечно, а ветерок все равно вон как забирает. Надень мою рубаху, а платье твое выжмем хорошенько – и оно в два счета высохнет. А мы пока по лесу погуляем.

Ирина посмотрела на него подозрительно:

– Рубаху давай, так и быть, но гулять я с тобой не буду. Надоело мне с твоей Маришкой отношения выяснять. Она от ревности просто на стенку лезет!

– Маришка? От ревности на стенку? – хохотнул Петр, но Ирина заметила, что хохоток получился невеселый. – У нее вон с другим намечается…

Ирина с любопытством уставилась на Петра. Он что, ослеп?! Конечно, Маришка так откровенно кокетничает с Сергеем, что встречает с его стороны самое горячее одобрение, однако дураку ясно: Петра она ревнует, как кошка! Впрочем, очень может быть, местная Брунгильда – из тех женщин, которые считают, что внимание всех мужчин на свете должно быть обращено только на них. Знала, знала Ирина таких женщин, даже дружила когда-то с одной из них… У нее вдруг снова поползли из глаз слезы.

– Ладно, хватит реветь, – нетерпеливо сдернул с себя рубаху Петр. – Иди вон за кустики, переоденься. И по-быстрому давай.

Когда Ирина, не без труда отлепившая от тела мокрый ситчик и переодевшаяся, снова выбралась на дорогу, она от души желала, чтобы Петр не дождался ее и ушел, предоставив ей самой решать свои проблемы. Проблемы же состояли в том, что рубаха Петра, бывшая Ирине очень широкой, едва прикрывала бедра, а стоило чуть нагнуться… Трусишки же ее не прибавились со вчерашнего дня ни в объеме, ни в плотности ткани, оставаясь по-прежнему двумя чисто символическими треугольничками.

Однако Петр не обратил ни малейшего внимания на этот рискованный туалет. Взял из ее рук платье, свернул таким жгутом, что на дорогу полился целый ушат воды, встряхнул и отдал Ирине:

– Подержи его на ветру. Просохнет моментом. Ну, пока.

И зашагал по дороге – почему-то в ту сторону, которая заканчивалась тупиком.

– Эй, а как же рубашка? – закричала вслед Ирина. – Подожди уж, высохнет платье, снова переоденусь – тогда и пойдешь по своим делам.

– Да черт с ней, с рубашкой, – не оборачиваясь, отмахнулся Петр. – Потом отдашь.

И свернул с дороги в лес.

Ирина оглянулась.

Все-таки далеко она отмахала, в слезах-то! Заимки даже не видно. Хотя скит не может быть далеко – ощутимо наносит дымком. Наверное, там растопили печь, а может, камин. На печи жарится яичница, а в камине играет огонь. Хорошо бы сейчас поесть, сесть поближе к огню… Ирина мечтательно вздохнула, облизнувшись, но тут же задумчиво нахмурилась.

Странно. Петр сказал ей идти направо. Заимка там. А дымом пахнет почему-то слева. Или Петр что-то перепутал?

Ирина вскинула голову, пытаясь определиться по солнцу, да так и замерла, удивленно уставившись в небо. Она еще никогда не видела, чтобы облака бежали с такой быстротой! Ветерок, который пронизывал ее здесь, внизу, был просто легким трепетанием по сравнению с тем штормом, который играл в небесах. Грозу наносит, что ли? А дымом почему-то пахнет все сильнее. Не озоном, как перед грозой, а именно дымом.

В это мгновение из леса рядом с ней с треском выломился Петр.

На его голой груди алела свежая царапина, и Ирину пронзило мгновенное раскаяние: ведь рубаха-то на ней! Вообще Петр выглядел дико: всклокоченный, потный, в глазах тревога.

Ирину он заметил, только налетев на нее. Взглянул с некоторым удивлением, как бы не узнавая, потом схватил за руку и заработал ногами с такой скоростью, что она повлеклась следом, словно сухой листок в шлейфе вихря.

– Да ты что? – взвизгнула возмущенно.

– Пожар идет! – выкрикнул Петр, не оборачиваясь. – Верховой пожар!

Ирина на бегу задрала голову. Значит, это не облака, а дым? Но разве бывает, чтобы пожар подступил так быстро? Конечно, по телевизору что-то такое передавали, на севере области, мол, горят леса, но в Осьмаках же все было нормально…

– Может, просто костер? – выкрикнула, задыхаясь и размахивая платьем, будто канатоходец – веером, чтобы не упасть.

– Сосна горит, я по запаху понял! – крикнул Петр. – И с дерева видел…

Махнул рукой и поддал скорости.

Когда они добежали до забора скита и ворвались в калитку, Ирине казалось, что ноги ее теперь так и будут мелькать, словно спицы велосипедного колеса, не в силах остановиться!

Петр ринулся в дом, а она медленно побрела следом, ловя ртом воздух и прижимая руки к груди.

В сенях остановилась, наслаждаясь прохладой, и вдруг услышала:

– Это не Камикадзе, точно тебе говорю.

Голос Змея. Рука Ирины, нашаривавшая ручку, замерла.

– Камикадзе нашему бугру такой подлянки не сделает.

– Но кто тогда? – угрюмо отозвался Виталя. – Не Камикадзе, не Сжигатель жира, не Конь-в-пальто. Может, они отвязные, в свободном полете?

– А чем ты дорогу кому перешел, чтоб на тебя такую армию спускать? Я тоже вроде давно чист… И вдобавок своими ушами слышал, как этот Бридзе, или кто он там, талдычил: у меня, мол, приказ. Приказ, понял? Это был не просто налет, а конкретное задание.

Как интере-есно!.. Голоса слышны совершенно отчетливо, будто Змей с Виталей стояли рядом. Ирина читала, что в скитах иногда устраивали особые слуховые трубы – голосники, усиливавшие акустику в молельне, где происходили радения, однако благодаря им звук в стенах так резонировал, что большак, глава братства, мог слушать самые тайные беседы, оставаясь при этом незамеченным. Может быть, она ненароком оказалась именно в таком местечке, где сходятся голосники? Не стоит спешить уходить отсюда. Вдруг да Виталя со Змеем ляпнут что-нибудь о…

– Знаешь, что я тебе скажу? – снова зазвучал угрюмый голос Змея. – Это может быть только Псих.

– Псих! – недоверчиво присвистнул Виталя. – Да он же окраску сменил, говорят. В легальный бизнес подался.

– Это кто тебе такое наплел? Плюнь ему в глаза! Психу легально только к стенке стать можно, а все остальное время ему судьба быть в маске, как в песенке поется. Конечно, я тоже слышал, что он больше по норам не отсиживается, выправил себе ксиву липовую и нахаванные бабки отмывает в приличном месте, только думал, он куда-нибудь в столицу перебрался, а то и за океан. Но на нас наехать мог только Псих. Ему ведь причина не нужна, он без тормозов: взбрело в голову – стреляет. Я от старого кореша слышал, а он раньше под Психом ходил, все про него знает. Он мне по пьяной лавочке даже знаешь что сболтнул? Как Психа зовут! Как его настоящее имя!

– Иди-и… – недоверчиво протянул Виталя. – Западло тебе врать-то!

– Сукой буду! Век свободы не видать! – азартно побожился Змей. – Его зовут Стас Торопов. Погоди! Что за базар?

Голоса Витали и Змея стихли, и Ирина поняла, что они обратили внимание на шум, поднятый Петром. Постояла около заветного местечка еще минутку и поняла, что ничего интересного больше не узнает. Строго говоря, и то, что услышала, было ей совершенно не нужно и не важно. Ну с чего она взяла, что эти два бандита будут обсуждать между собой секретные захоронки староверов? Нет, в городе, когда ее план еще только рождался, Ирине почему-то казалось, что все будет гораздо проще. Что самое главное – найти скит.

Нашла. А толку? С другой стороны, она не могла ожидать, конечно, что в скиту обоснуются какие-то отморозки, а в безлюдье аренских лесов ей шагу нельзя будет ступить без того, чтобы не наткнуться на ревнивую девку-богатырку, либо на загадочного фольклориста, у которого в друзьях бандиты и убийцы, либо на винодела – любителя целоваться в автомобиле, либо на… Кстати, она до сих пор не знает, кто такой Петр.

– Да я пожарный по профессии, парашютист-пожарный! – раздался в этот миг его отчаянный выкрик, и Ирина обнаружила, что в задумчивости уже прошла сени и оказалась в холле, где за поднятым и заново накрытым столом сидели Маришка, Павел и Сергей, а напротив топтался Петр, бия себя в голую грудь: – Маришка, да скажи ты им! Я такие вещи знаю, за версту беду чую. Сильный ветер, сухая погода – опасность номер четыре!

– Ну да, он пожарный, они с моим братом вместе работают, – подтвердила Маришка, но как-то рассеянно, не отрывая глаз от мускулистого торса Петра. – Ой, Петька, ты где так порвался? А рубашку потерял, что ли?

– Да вон она, рубашка, – рассеянно махнул Петр на вошедшую Ирину. – Вы что, оглохли все? Не слышали, чего я вам сказал? Уезжать надо в деревню. Ветер к полудню усилится, накроет заимку – чихнуть не успеем, а уже…

– Ах ты блядешка! – громко, словно бы удивленно, перебила его Маришка. – Жаль, я тебя совсем не утопила.

– Ира! – воскликнул Павел, бросаясь к ней. – А я тебя искал, искал! Что все это значит? Сергей сказал, ты убежала вся в слезах…

Ирина метнула на Сергея недобрый взгляд и обиженно поджала губы. Видеть, что женщина плачет, – и не сказать ни слова утешения? Да он просто глыба льда, этот Сергей! Вот Павел – совсем другое дело… Ирина охотно повиновалась нажиму его сильной руки, которая уже как-то совершенно по-хозяйски чувствовала себя на ее плече, и прильнула к нему.

– Ой, да ну ее, эту дуру деревенскую, – пробормотала в горячий изгиб его шеи. – Спихнула меня в воду, ты представляешь? Наверное, хотела, чтобы с меня косметика потекла, а ведь я совершенно не накрашена, ну совершенно!

Павел взял ее за подбородок и внимательно, словно исследуя, осмотрел лицо. Ирина засмеялась:

– А что, ты тоже думал, будто на мне полпуда грима? Честное слово, у меня все свое!

– Кажется, да, – со странным выражением пробормотал Павел, и руки его еще крепче обвились вокруг Ирины. – Господи, какая же ты тоненькая, одним движением переломить можно, как хворостиночку…

– Да здесь остался кто-нибудь нормальный?! – отчаянно возопил Петр. – Кто-нибудь способен понять, о чем я говорю?! Надо уезжать, и поскорее! Если ветер усилится, через несколько часов здесь будет один сплошной костер!

– Где горит, какой пожар? – ворвались в холл Виталя и Змей.

– Дымом тянет, у вас что, носы заложило? – буркнул Петр.

– Э, нашелся пес нюхастый, дымом уже вторую неделю непрерывно тянет, – перебил Виталя.

– Слушайте, – явно теряя терпение, процедил Петр. – Я двенадцать лет в лесной охране работаю, это вам что-нибудь говорит? Я на пожары чаще прыгал, чем вы на баб! Дым далекого пожара и дым близкого – это разные вещи. Разные! К тому же на севере горели торфяники, а у них и у сосны запахи совершенно разные. У каждого пожара свой запах! Сейчас отчетливо пахнет смолкой – это значит, что горит сосна. А она знаете как вспыхивает? Как бумага! А клочья огня? А искры и горящие ветки, которые летят на сто-двести метров при хорошем ветре?

– Рассказывай! – хмыкнул Виталя. – Сосна – вон какая громадина! Даже когда полешки кладем в камин, они долго разгораются, а дерево?! Нет, ты нам тут зубы не заговаривай.

Петр обвел всех безнадежным взглядом, и Ирина вдруг заметила, как осунулось за эти несколько минут его лицо. Он как бы усох мгновенно, черты обострились, глаза впали…

– Вы послушайте меня еще минуту, а потом говорите что хотите, делайте что хотите, – негромко сказал Петр. – Я залез на дерево и увидел дымовую завесу на горизонте с севера, но она захватывает и восточную сторону, дорогу на Арень, причем все активнее. А день сегодня ветреный, более того – верховик набирает скорость. К полудню ветер всегда усиливается. И если ты, Виталя, хочешь, мы можем поспорить, что самое большее – через четыре часа здесь разгорится такой камин… Понимаешь, верховому пожару совсем не нужно ждать, когда сгорит все сверху донизу, чтобы следовать дальше. Он потому и называется верховым, что идет по верхушкам, выбрасывая искры на десятки метров, оставляя нижнему, спокойному огню все, чего коснулся. Это как бы передовой отряд пожара, ты понимаешь? Карательный отряд, который не щадит ничего на своем пути. Оставайся, Виталя, если не веришь! А я потом приеду посмотреть, что от тебя осталось.

– То есть ты предлагаешь отступить в деревню, я так понял? – спросил Сергей. – Думаешь, ее стороной обойдет?

У Петра в глазах мелькнула растерянность.

– Если ветер не переменится, деревню накроет к вечеру, – глухо сказал он.

– Слушай, – мягко сказал Павел, – ну сколько тут до деревни? Километров семь? Это же не самое маленькое расстояние.

– По дороге – семь, а прямиком и трех не будет, – вмешалась Маришка. – Тропки есть через лес. Правда, на пути речка…

– Какая еще речка?

– Никакая. Просто Безымянка. Метров пять шириной, а кое-где и до двух сужается.

– Эту речку верховому пожару перескочить все равно что мне сделать один шаг, – невесело усмехнулся Петр. – Ребята, поверьте, дела очень серьезные. Семь километров, Бог ты мой! Да ведь это ничто. Вот мы были на Дальнем Востоке, там леса валом горели. Послали нас обследовать путь возможного продвижения пожара. Сопки поросли кедрачом, подлесок густой, продираемся. Все задымлено кругом, и мы не сразу обратили внимание, как что-то начало потрескивать неподалеку. Вышли из чащи, и вдруг наш первый увидел пламя! Идет двумя углами снизу, с нарастающей скоростью, выпрыгивает на десять, двадцать метров с воем, с грохотом. «Бегом!» – кричит наш первый. Мы рванули наискосок вниз… Я тогда еще молодой был, неопытный, дернулся было наверх, да спасибо Маришкиному брату Кольке: поймал меня за штаны. Если по сопке бежать вверх, от пожара не убежишь, он ведь идет со скоростью курьерского поезда, а сопка крутая. Человек задохнется, а огонь поднимается на нее с бешеной скоростью! Короче говоря, бежали мы так, как никогда не бегали. Надо было пересечь дорогу первому языку пламени, опередить его. Один наш парень отстал. Может, ногу подвернул? Мы услышали крик, оглянулись – и увидели, как передний огонь его отрезал, а следующий поток накрыл. И все это было на наших глазах, в какую-то минуту! И мы не могли вернуться, мы должны были бежать дальше, иначе сгорели бы все. В какую-то минуту! – повторил Петр устало. – А ты, Виталя, говоришь…

Он осекся, вскинул голову.

Витали не было. Не было и Змея.

Рядом застыли в напряженном внимании Павел, обнимавший Ирину, и Сергей, к которому жалась Маришка, как бы ставшая меньше ростом. Петр растерянно огляделся, и в то же мгновение послышался шум мотора.

Тревожно переглянулись. Всех поразила одна и та же мысль.

Толкаясь, бросились в сени, потом на крыльцо, выбежали через калитку на дорогу – как раз вовремя, чтобы увидеть пыль, взвихрившуюся по следу «уазика».

Единственный автомобиль, на котором можно было вернуться в деревню, исчез.

* * *

Из старых писем

Здравствуй, дорогая сестра, дорогая Тонечка!

Писать тебе перед сном стало уже привычкой, с которой трудно расстаться. День с самого утра проходит в таком мраке, словно солнышко с небес от веку и не глядело, зато к вечеру, стоит упасть на нары, распрямить ноющую спину и разместить поудобнее гудящие руки и ноги, возникает в памяти твое лицо с веснушками на носу, твои всегда удивленные глазенки – и я не могу удержаться от соблазна, чтобы не начать этот разговор с тобой.

Хотя что я? Какие веснушки, какие глазенки? Прошло три года, и ты, конечно, уже взрослая девушка, вдобавок красавица, вся в мать. Но вот удивительно: думая о тебе, я вспоминаю именно ту перепуганную девчонку, какой ты была, когда уводили странника. Значит, ты все видела и все знаешь… Понять не могу, как у тебя хватило сил никому об этом не рассказать, даже матери. Наверное, сразу поняла, что дело смертью пахнет. Хотя… хотя кто мог бы догадаться о секрете? Никто, нигде и никогда не видел небось такой хитрой вещи! Чего я только не делал, чтобы открыть шкатулку! Но теперь я знаю, в чем штука. Помнишь, странник пришел в сараюшку, где лежал в своей домовине дед? Мы с тобой бежали тогда за ним, будто прикованные, сколько ни кудахтала от страха мама. А помнишь, как поднял он крышку дедова гроба? Вот в этом все и дело.

Но ты не думай, что я сам такой догадливый. Да я и думать забыл про эту шкатулку. Тут ведь не до старых тайн. Живешь одним днем и вообще не знаешь, будешь ли жив завтра. «Иль чума меня подцепит, иль мороз окостенит, или в лоб мне пулю влепит злой собака конвоир…» Как видишь, я не оставил дурацкой привычки коверкать чужие стихи. Это меня и погубило в свое время.

Вот же глупость, а? Ну разве мог я тогда ожидать, что невинная шутка… И им же всем было смешно, они же все смеялись вместе со мной, когда пели: «Броня крепка, и танцы наши быстры!» И еще: «Пусть знает врач, укрывшись в зоосаде: он будет брит повсюду и везде, когда ударим спереди и сзади…» И особенно: «Когда нас в бой пошлет товарищ Пупкин и Козолупкин в бой нас поведет!» Они животики со смеху надрывали в тот вечер. Они подпевали мне! А наутро, проспавшись, каждый из них спохватился – и настрочил донос.

«Бог их накажет, – было сказано мне вчера. – Они не уйдут от вышней кары!» Не знаю, верю ли я в божью милость. Так уж воспитали меня, дурака, что никогда не верил, и, что бы ни говорил дед, это на меня не действовало. Но теперь молю его сделать так, чтобы власти приняли мое заявление дать кровью искупить вину перед Родиной.

Да какую же вину собрался я искупать своею молодой кровью? Чем виновен был я, мальчишка семнадцати лет, который перебрал на вечеринке, в кругу самых близких друзей, домашней наливочки и запел глупую песенку? Следователь меня, помню, спрашивал: «Как вы могли назвать Пупкиным и Козолупкиным нашего любимого вождя и первого маршала?» Да у меня и в мыслях такого не было, что я оскорбляю кого-то. Я ж не про них пел, а просто веселился. Ну вот и…

Лучше б я был шпион английской разведки, честное слово. Или саботажник. Или диверсант, или кулак, сгноивший народный хлеб. Или прихвостень белогвардейский. Или сын врага народа. Или, к примеру сказать, обломок прошлого, прислужник царских сатрапов! Хоть бы за дело страдал, а так… Да уж, навидался я тут всякой твари по паре. А еще я встретил здесь – знаешь кого? Ты не поверишь, сестра, ты никогда не поверишь! Того самого человека, который однажды, десять лет тому назад, жарким летним вечером, стал на пороге нашего дома и спросил деда. А когда мать, плача, ответила ему, что старик лег умирать, он твердым шагом прошел в сараюшку и крестом повернул крышку домовины, возгласив при этом: «Есть ли кому аминь отдать?» И дед открыл глаза и встал со словами: «Мир тебе Божий, странник!» Никогда этого не забуду…

Меня дед не слушал, на мои мольбы не откликался, а этого, незнакомого, произнесшего несколько непонятных слов, послушал сразу. Конечно, я был виноват перед ним, что все-таки вступил в пионеры. Для него это было страшным преступлением: ведь я присягнул на верность власти антихристов, как называл он большевиков. Именно поэтому он и решил сойти во гроб до времени. И как мы ни плакали, как ни просили его встать, вернуться к нам, он оставался непреклонен до тех пор, пока не встал на пороге странник, не повернул крышку гроба крестом и не сказал ему заветные слова.

Помнишь, каким был тот человек? В простой крестьянской одежде, в разбитых сапогах, с измученным лицом. Один из многих, которые тянулись из деревни в город. И только глаза отличали его от прочих: потерявших надежду, изверившихся.

Я узнал его сразу.

Его пригнали несколько дней назад по этапу и определили в наш барак, на освободившиеся за смертью постояльца нары. Или место это было такое несчастливое, или застудился он в пути, однако уже к вечеру его начала бить лихорадка. Я наклонился над ним подать воды – а он вдруг сказал: «Федор! Помнишь ли ты меня?» Я поглядел в его запавшие глаза, обметанные уже смертными тенями, – и чудо свершилось. Я узнал его! Но видел теперь не лицо умирающего, а словно бы себя самого, мальчишку с еще не высохшими слезами.

Помнишь? Мать позвала его выпить чаю с дороги. Она не знала, куда его посадить, чем угостить, коли он вернул к жизни деда. Странник согласился. Мы все сели за стол, а мать вышла зачем-то в сени и вдруг вбежала белее полотна.

«Идут! – шепнула она, теряя голос от страха. – Идут солдаты, милиция!»

Странник поднялся. «Это за мной, – сказал он спокойно. – Ничего не бойтесь, Господь да охранит вас. Уйдите отсюда все».

Мать вытащила нас в соседнюю комнату, но я вырвался и прильнул к дверной щелке. «Прощай, брат, – сказал странник деду. – Странствуй же с миром! Теперь ты все знаешь. Храни великую тайну свою, а уж я свою сохраню как надо». Он перекрестил деда, помог ему поднять крышку подпола и спуститься туда. А сам встал на пороге, чтобы встретить вооруженных людей, которые ворвались в дом.

«Вот он я, – промолвил очень спокойно. – Вы пришли за мной, так возьмите меня. Но не троньте этих людей, они виновны только в том, что накормили нищего». И нас не тронули…

А его увели.

Он уходил, не оглядываясь на дом, которому доверил ту самую тайну, которую должен был хранить. Да, за минуту перед тем, как отворить дверь своим преследователям, странник с невероятной силой поднял доску порога, сунул туда какой-то темный, продолговатый предмет и опустил доску на место так, что гвозди точно вошли в пазы. Никто и никогда не догадался бы, что под порогом тайник! Он ведь не знал, что я смотрел в щелку и видел все это…

Его увели, он сгинул бесследно, и дед с тех пор тоже исчез. В подполе был потайной ход в соседний двор – им дед и ушел, конечно.

Уже под утро, когда мать, наконец, уснула, измученная слезами, я взял стамеску и поднял порожек. Что же увидел я там? Ты это знаешь, ведь ты подсматривала тогда за мной при тусклом свете занимающегося утра. В моих руках был маленький гробик из почерневшего, словно обугленного дерева. На крышке едва можно было разобрать крест. Это был, конечно, ларец, ковчег. Я видел стык крышки, видел металлический засовчик. Но бесполезно было даже и пытаться поднять крышку, сдвинуть засовчик. Они не поддавались никаким усилиям, а ведь чего я только не делал! В конце концов я оставил все попытки, решив, что это никакой не ларец, а просто некий знак этих странников, к числу которых принадлежал и мой дед. И только вчера я услышал тайну. Как я был глуп! Ведь секрет замка был все время перед глазами у меня и, уж конечно, в моей памяти!

Странник открыл мне его, умирая, призывая на мою голову Божье благословение. Он заклинал прийти на смену деду, рассказал, где его искать, он завещал сменить старика на его священном посту… если я останусь жив, конечно. Если меня пощадит та самая десница, которая не пощадила его.

Не знаю, ничего не знаю! Завтра может прийти ответ на мою просьбу отправить на фронт.

Тонечка, моя маленькая сестренка! Бог даст, я когда-нибудь напишу тебе настоящее письмо, на бумаге, чернилами или хотя бы карандашом, и ты сможешь прочесть его… а не это, написанное только моим усталым воображением, моей тоской и надеждой. Письмо, которое так и останется неотправленным.

Прощай! Твой брат Федор.

* * *

Бежали напрямик через лес, по какой-то едва заметной тропочке, проламываясь сквозь густой, бьющий по лицам ветвями подлесок.

Ветер усиливался, и запах дыма становился с каждой минутой все ощутимее, все плотнее. Уже реяли в низинках над землей серые волокна, напоминавшие обычные осенние туманы, однако на дворе стояла не сырая осень, а начало сухого июля, и пахнул этот «туман» не лесной прелостью и грибами, а дымом.

Дымом он и был.

Теперь уже все верили Петру. Собственно, самым первым доказательством опасности послужило бегство Змея с Виталей. Татуированный бандит обладал поистине змеиным чутьем на беду и неподражаемым умением спасать свою жизнь. Виталя тоже зарекомендовал себя в этом деле на «отлично». Ну что ж, остальным надо было всего лишь последовать их примеру.

Жаль только, что не на машине, а бегом.

Ну, кто бежал, а кто и ковылял!

Ирина не сомневалась, что все ее спутники думают сейчас об одном и том же: «Почему бог не дал ума красивым женщинам?» Ведь все думали, что Ирина сама была настолько глупа, что отправилась в лесную глушь в модельных босоножках на шпильке! Но, во-первых, ей просто ничего больше не оставалось, а во-вторых, когда она садилась в электричку, чтобы ехать в Арень, кросс по пересеченной местности как-то не планировался.

– Ну отломи ты их совсем! – крикнула бегущая впереди Маришка, отмахнув со лба пот.

– А что, может, и правда? – раздался голос замыкающего Петра. – Я видел в какой-то рекламе…

– Эту рекламу придумал мужчина! – пропыхтела Ирина. – Походил бы сам с отломанными каблуками! Такое впечатление, что у тебя ноги коленками назад!

Сергей громко прыснул. Павел сердито покосился на него и подхватил Ирину под локоть:

– Давай я тебя понесу, а?

– Не стоит надрываться, – обернулась Маришка. – Сейчас речка! – И громко взвизгнула, когда под ногами раздался плеск: вбежала в воду, не заметив ее в серой дымной завесе.

Маришка клялась, что здесь воробью по колено, но Петр все же заставил всех раздеться, обмотать одежду вокруг головы, а обувь нести в руках.

Маришка оказалась девушкой без комплексов. Одним махом содрала с себя платьишко, расшлепанные босоножки – и врезалась в серые мелкие волны по колено, изредка тихонько взвизгивая, когда вода поднималась выше. Мышцы ног плавно переливались под нежной кожей, чуть тронутой загаром, однако спина оказалась черная, спаленная солнцем: так называемый огородный загар.

– Ничего себе, воробью по колено… – пробурчала Ирина, расстегивая орудия пытки, которые носила на ногах, и неприязненно наблюдая, как вода все ближе подбирается к роскошным Маришкиным бедрам, туго обтянутым голубыми трусиками.

– Так ведь это смотря какому воробью… – пробормотал Сергей, чей восхищенный взгляд был устремлен в том же направлении.

Петр тоже стоял как заколдованный, и только Павел остался равнодушен в изобилию Маришкиных выпуклостей и вогнутостей: он подвернул повыше штанины шортов и улыбнулся Ирине:

– А нам практически и раздеваться не нужно, правда?

Ирина кивнула и подала ему руку, отворачиваясь от Сергея и Петра, которые меланхолично снимали штаны, не отводя взоров от удаляющейся Маришкиной спины, перечеркнутой лямками кружевного (и очень дорогого, судя по виду!) бюстгальтера. Кто бы мог подумать, что у этой пейзанки окажутся такие изысканные потребности, с отвращением подумала Ирина.

Наконец речку перешли.

Пока мужчины натягивали брюки, Ирина улучила момент забежать за куст и переодеться: платье совершенно высохло.

Продрогший Петр обрадовался возвращению рубашки и расплылся в улыбке, надевая ее:

– Тепленькая!

Маришкино лицо сразу вытянулось, а Ирина почувствовала, что в садизме, пожалуй, можно найти много привлекательного для чувствительной натуры.

И вот деревня. «Может, Виталя со Змеем предупредили старух и все уже ушли отсюда?» – мелькнуло в голове у Ирины, но тотчас она увидела козу, которая задумчиво жевала траву у самой околицы, и поняла, что деревня вряд ли опустела. Чтобы хозяйки стронулись с места без своей живности?!

Узенькой тропкой меж огородов выбежали на главную и единственную улочку.

– Баба Ксеня! – завопила Маришка, бросаясь к своему дому.

Петр огляделся и выцарапал из травы какую-то проржавевшую железяку вроде засова от ставня. Подскочил к рельсине, висевшей рядом с заколоченным домом, на котором еще можно было разглядеть обломки древней вывески «Сельпо», и принялся колотить по ней железякой. Ирина поняла, что для таких целей и висело здесь это примитивное било. Бог знает, конечно, когда в последний раз с его помощью подавали тревогу, однако звук набата не был забыт: из-за своего забора высунулась баба Ксеня, на улице показались еще четыре-пять старух. Одна была так же мала ростом, как баба Ксеня, а остальные уродились как на подбор: дородные, высокие, крепкие.

– Слышите, девчонки, чего Маришка говорит: пожар, дескать, идет, – сообщила баба Ксеня.

– Это правда, – кивнул Петр. – Идет прямо на деревню.

– А, так вон что кричали те ребята из машины! – всплеснула руками бабулька в красном платочке, из-под которого выбивались вьющиеся седые прядки-пружинки. – Промчались сломя голову, будто сам черт за ними гнался, вопят не разбери поймешь чего. Это они про пожар, значит, вопили!

– Ну да, а ты думала, Ольга, они тебя покататься зовут, – подала голос востроносенькая, до черноты загорелая старушечка и громко, с ехидцей рассмеялась. – В город, на дискотеку!

– А чего, я еще девушка что надо! И спеть, и сплясать, и за ручку подержать! – задорно кивнула Ольга и без всякой обиды засмеялась вместе с остальными соседками.

Ирина растерянно огляделась. Она думала, при словах Петра здесь такое поднимется… Заранее приходила в ужас, прикидывая, как будут распихиваться по двум оставшимся машинам. Их пятеро, да пять старух, да дед еще. Десять человек, для джипа и «Мерседеса» это не так много. А узлы с барахлишком? А скотина? Ее что, к бамперу привязывать на веревке? Кошмар! А главный кошмар – прощание бедных бабок со своими домами, этим их последним пристанищем…

И вот пожалуйста: ни слез, ни воплей похоронных. Смешки да шуточки! Наверное, они не верят в случившееся.

– Баба Ксеня, – стараясь говорить спокойно, произнесла Маришка. – Дело серьезное. Низинки в лесу уже довольно плотно затянуты дымком, а Петр ведь в таких вещах не ошибется. Ты сама знаешь, он специалист…

– Да знаю, – кивнула баба Ксеня. – Что дело серьезное – кто спорит? Но ведь мы уже которые года норовим сгореть, да никак не сгораем, внученька. Ты еще с детства должна помнить: сколько раз к деревне огонь подступал, бывало-живало, что и эвакуацию объявляли, будто в войну. А Вышние Осьмаки стоят, как стояли. А все почему? Потому что тут святое место. И человек святой живет. Вдобавок у нас свои специалисты есть на случай всякого такого ЧС.

Баба Ксеня обернулась к соседкам:

– Оборонимся, девоньки?

– Оборонимся, а чего ж, – ответила баба Вера.

Ольга, правда, нахмурилась:

– Только взялась масло сбивать… – но тут же махнула рукой: – А, ладно. Подождет масло, никуда не денется. Сейчас, сметанку в погреб уберу и тоже прибегу. Выносите иконы! Печи топите!

– Что-о? – возмущенно вскрикнул Павел вслед старушкам, которых точно ветром сдуло, однако Сергей сердито шикнул на него:

– Погодите! Если не ошибаюсь, сейчас мы увидим редкостный обряд…

Лицо его сияло от удовольствия.

«Правда, что ли, фольклорист? – недоверчиво подумала Ирина, вглядываясь в насмешливые светлые глаза. – Точно, я его раньше видела!» Что-то проплыло в голове, подобно клочку дыма… проплыло и растаяло, не оформившись воспоминанием.

Бабки снова собрались на дороге. Теперь у каждой в руках была икона и крашеное яйцо. Вытянувшись цепочкой, они двинулись к околице.

– Христос воскресе? – хмыкнул Павел. – А целоваться будем? Хотя вроде бы не Пасха.

– Если через огонь перекинуть яйцо, которым первым на Пасху христосовались, пожар уймется, – сказал Сергей. – А эти иконы – Неопалимая Купина. Это что-то вроде феникса. Так называется терновый куст, который горел, не сгорая. В Библии сказано, будто в пламени этого куста Моисею явился посланник Божий: «И явился ему ангел Господень в пламени огня из среды тернового куста. И увидел он, что терновый куст горит огнем, но куст не сгорает». 16 сентября – день Пресвятой Богородицы – Неопалимой Купины. Но в любом случае деревню обносят этими иконами, охраняя от пожара. Еще полезно белого голубя через огонь перебросить. Правда, с голубями тут напряженка, как я погляжу. Есть еще некоторые средства… интимные, так сказать.

– Какие? – оживилась Маришка, придвигаясь к нему роскошной грудью. – Расскажите, Сережа, вы столько всего знаете… Я тут, можно сказать, выросла, в этих местах, про иконы знаю, конечно, а про яйца и про голубей первый раз слышу. Какие же это интимные средства?

Глаза Сергея растерянно забегали, а Ирина почувствовала, что краснеет. Эта дура Маришка ставит всех в неловкое положение! Ну не может же Сергей во всеуслышание ляпнуть, что пожар должна трижды обежать женщина, у которой в это время происходят регулы, то есть месячное очищение! Огонь – происки дьявола, а нечистые женские крови препятствуют ему переносить пламя с места на место. Вот такие маленькие хитрости больших суеверий…

– Люди добрые, а вы не спятили, часом? – послышался голос Петра, в котором звучала полная безнадежность. – О чем вы? Что с вами? Тут действовать надо, а не лясы точить!

– Радикальным средством считается растопить во время пожара печи, – сообщил Сергей. – Домашний огонь не пускает пожар к себе.

– Нет, знаете, я больше верю во встречный пал, – поджал губы Петр. – Вот это и впрямь радикальное средство.

– Надеюсь, вы не собираетесь пускать этот самый встречный пал? – насторожился Сергей.

– А что, есть другие предложения? – угрюмо спросил Петр. – Пожарную команду мы не вызовем – здесь нет мобильной связи, а обычные телефонные провода перерезали давным-давно.

– Нет, а если серьезно… – растерялся Сергей. – Какими вы предполагали наши дальнейшие действия?

– А вы? – резко обернулся к нему Петр. – Погрузиться в машину и драпать?

Лицо Сергея вспыхнуло. Ирина поглядела на него без всякого сочувствия. А не фиг было с Маришкой обжиматься чуть ли не на глазах у всех!

– Почему сразу драпать? – неприязненно промолвил Сергей. – Просто я не вижу, что мы сможем сделать.

– Деревню спасти, вот что! – выкрикнул Петр. – Хотя бы попытаться!

– Да ради бога! – пожал Сергей плечами. – Я, конечно, ничего не понимаю в лесных пожарах, но…

– Вот и помолчи, если не понимаешь, – окрысился Петр. – Зато я все в них понимаю и знаю о них столько, что тебе и во сне не снилось.

– Командовать парадом буду я? – надменно вздернул брови Сергей. – Вернее, пожаром? Ну-ну. Дай бог нашему теляти волка заломати!

Они стояли лицом к лицу. Сергей поигрывал опасной ухмылочкой, Петр чуть оскалился, но это не было улыбкой.

– Ох, видел я таких, как ты, – пробормотал Петр. – Видел и имел пачками!

– А вот это вряд ли, – быстро ответил Сергей.

Они помолчали, как бы набираясь сил для новой пикировки. Воздух между ними, чудилось, вибрирует, слоится, как раскаленный, вернее, накаленный.

– Сережа… – пролепетала Маришка, подлив масла в огонь.

Петр так и рванулся вперед с этим своим волчьим оскалом, но Павел ловко вклинился на его пути.

– Может быть, стоит вспомнить, что во время лесного пожара даже лев не заедает лань, оказавшуюся с ним на одном островке безопасности! – насмешливо воскликнул он.

– Ой, знаю чудный анекдот про львов! – вмешалась Ирина, которую почему-то до дрожи в коленках напугали эти синие, каленые искорки в Сергеевых глазах. – Разговаривают два льва в саванне: «Как надоели эти новые русские! Ездят на джипах, матерятся, пьянствуют…» – «И сотовый потом в животе звонит…»

Петр фыркнул.

– Умная женщина – это сокровище, – ласково сказал Павел. – Подарок судьбы! Награда за особые заслуги! Так что, господа, давайте дружно посмеемся и оставим ваши счеты на потом.

– Ладно, командор, – сказал Сергей, почти дружелюбно глядя на Петра. – Руководите. Нам по росту построиться или как?

– Ничего такого особенного я руководить не буду, – пробормотал Петр. – Но элементарные вещи надо бы сделать. Вырыть минерализованную полосу, это как минимум, а потом, если ветер не утихнет…

– А что, есть шанс, что он утихнет? – перебил Павел.

– Ну, к вечеру всегда меньше дует, вы, наверное, и сами замечали.

– То есть огонь может остановиться сам?

Петр вскинул голову и оглядел всех с выражением странной ярости в глазах:

– Этого зверя теперь никакая сила не остановит. Только такой же зверь, как он сам.

– Значит, все-таки встречный пал, – кивнул Павел. – Нервных и женщин просят удалиться. Каковы наши дальнейшие действия?

– Ищем лопаты, на расстоянии метров двести от деревни по периметру копаем землю, – сказал Петр.

– Траншея или вал? – деловито уточнил Павел.

– Никаких валов и траншей – просто снимаем дернину по ширине полтора-два метра.

– Это какое же примерно расстояние? – поинтересовался Сергей как бы у окружающего пространства. – Километра два, три? Всю деревню окопать? А пупки не развяжутся?

Петр опять рванулся было к нему, но сдержался и ответил предельно спокойно:

– Не так уж и много, какой-то километр. С одной стороны подходит болото, не забывайте. Оттуда опасности нет. Зато налицо участок сосняка, который вдается чуть ли не в улицу, и вот тут-то нам придется изрядно попотеть.

Маришка взвизгнула.

Все посмотрели на нее. Маришка стояла, вытаращив глаза, и тыкала пальцем куда-то вперед.

Оглянулись.

По деревенской улице шатко брела какая-то бесформенная фигура. Остановилась в нескольких шагах, свесив руки и опустив голову.

– Виталя?! – недоверчиво молвила Ирина. – Откуда ты взялся? А где Змей?

– А где мой «УАЗ»? – подал голос Петр.

– Что, твой кореш выкинул тебя, да? – усмехнулся Сергей. – Боливар не вывезет двоих?

Виталя с трудом поднял голову и посмотрел на всех усталыми голубыми глазами в покрасневших, распухших веках. И только теперь Ирина заметила, что он весь в ссадинах и синяках, одежда изорвана, перепачкана и опалена.

– Мы в дыму в лося врезались! Лось от пожара бежал, зенки вылупив. Меня от удара из машины выкинуло, а потом она взорвалась. И Змей погиб! – выдавил Виталя и сгорбился, глуша всхлипывания, от которых вдруг задрожали его могучие плечи.

Прошлое

– Девушка, хотите коренным образом измениться? – жизнерадостно заорал кто-то над самым ухом, и Катерина испуганно отшатнулась.

Тут же ее подхватило под локоть очаровательное создание в желтой каскетке, желтой майке и желтых шортах.

«Аллюр» – было написано на футболке и каскетке, а также на большой зеленой сумке, висевшей через плечо. И это славненькое, беззаботное существо было еще и добрым, великодушным. Потому что оно снисходительно называло девушкой зачуханную, измотанную, невыспавшуюся тетку, кое-как одетую и причесанную, вдобавок ко всему перепуганную до такой степени, что шарахается от людей.

– Измениться? – ничего не соображая, пробормотала Катерина, подбирая рассыпавшиеся волосы и запихивая их в бесформенный кукиш на затылке. – Что вы говорите?

– Компания «Аллюр» проводит рекламную акцию своей сети косметических салонов-парикмахерских, – счастливым голосом заявило создание. – Мы хотим, чтобы все женщины стали нашими клиентками! У нас вы найдете все, о чем можете мечтать: массаж лица и тела, маникюр, педикюр, окраска ресниц и коррекция бровей, уроки макияжа у профессионального визажиста, консультации модельера как по современным течениям большой моды, так и по вашему конкретно стилю одежды. А какие у нас работают парикмахеры! Если же вам надоело собственное лицо, вы можете изменить его полностью. Раньше это могли себе позволить только самые богатые звезды эстрады или голливудские дивы, но после того, как на межпланетной станции «Мир» наши космонавты вырастили культуру селеностероидов, с ее помощью одним движением руки даже самые невзрачные женщины превращаются в…

– Вы сначала скажите, сколько это будет стоить! – взвизгнул кто-то над ухом, и Катерина снова шарахнулась в сторону, но наткнулась на стену людей.

Оказывается, вокруг собралось немалое количество женщин, которые зачарованно внимали «рекламной акции». Однако низенькая коренастая особа, стриженная «под бокс», с лицом боксера-профессионала, своим ехидным выкриком разрушила колдовство.

– Для кого вы все эти байки травите? – продолжала она. – Сколько, ну сколько стоит стрижка в вашем са-ло-не?! – Она не произнесла, а как бы провыла это слово, сопроводив его соответствующей гримасой.

– Ну, это зависит от сложности… – пожала плечами рекламная девушка, покачнувшись от этого бурного вихря классовой ненависти. – Например, самая такая простая… пять тысяч рублей.

– Всего пять тысяч рублей?! – завопила женщина-боксер. – Да у меня пенсия десять, это что, я два раза подстригусь – а потом зубы на полку?!

– Да вам вообще стричь нечего, что вы переживаете, женщина? – рассердилось очаровательное создание. – Тем более два раза подряд! Что касается участников нашей рекламной акции, они могут пройти полное обслуживание бесплатно вот по такому талончику. Даже с использованием селеностероидов! Погодите, девушка, куда же вы уходите?

И желтенькое создание, протолкавшись сквозь толпу за Катериной, сунуло ей в руку что-то глянцевое, плотное, вроде телефонной карты:

– Вот. Приходите по этому адресу сегодня к одиннадцати часам – и после этого вы сами себя не узнаете! Вся ваша жизнь изменится, как по волшебству!

– Уже… – прошептала Катерина, изо всех сил стискивая зубы, но было поздно. Последнее, что она успела увидеть перед тем, как пелена слез скрыла мир вокруг, было растерянное личико рекламной девушки, к которому со всех сторон тянулись руки жаждущих волшебного преображения женщин.

И ближе всех оказалась рука боксерши.

* * *

– Иришка, – простонал Виталя, – жалко Змея! Он мне стал как братан. Сколько лет вместе на одного бугра пахали! А как он стрелял! После него контрольного выстрела не требовалось.

Ирина подумала, что эта эпитафия не хуже прочих, и сочувственно погладила Виталю по плечу.

– Я только не понял, зачем ты вернулся? – ревниво блеснул глазами Павел. – Драпал бы до станции.

– У вас все же машины есть, – признался Виталя. – Может, еще прорвемся!

– Есть, да не про твою честь, – буркнул Петр. – Еще одну тебе дать, чтоб ты и ее рассадил об дерево, как мой «УАЗ»? Спасибо за него, кстати. Большое человеческое спасибо!

– Да ладно тебе, брателла, – искательно поглядел на него Виталя. – Это ж не я был за рулем, а Змей. И я так тебе скажу: «УАЗ» твой был чисто старье, не разовьешь на нем хорошей скорости. Пора новый заводить, теперь на таких уже никто не ездит.

– Теперь-то уж точно заведу, с вашей помощью, – проворчал Петр. – Кстати, хочу сразу отбить у тебя охоту угнать другую машину. Не исключено, что мы окружены огнем. Обратной дороги нет, как в кино! Будем деревню окапывать.

– А если через болото рванем?! – с надеждой спросил Виталя. – Через него огонь факт не пройдет.

– Огонь-то не пройдет, – послышался надтреснутый голос. – Но ведь и ты не лапчатый гусь – не переплывешь, не перепелица – не перелетишь!

Все разом обернулись, ощутив одно и то же: будто в этот жаркий, угарный день вдруг повеяло стужей.

Ирина покачнулась, и Павел с Виталей подхватили ее с обеих сторон.

Да уж, было от чего покачнуться! Встреться она один на один с этим стариком, неведомо откуда взявшимся посреди деревенской улицы, – наверное, с криком бросилась бы прочь, словно увидела выходца из могилы.

Волосы его, расчесанные на прямой пробор и спускавшиеся чуть ли не до плеч, давно уже утратили серебристый оттенок седины и стали просто белыми, как бумага. Такими же были и кустистые брови, и борода, доходившая старику до середины груди. Лицо казалось выточенным из слоновой кости – таким бледным оно было, так туго обтянуло кожей черты. Белую рубаху навыпуск и просторные холщовые портки Ирина видела только на картинах девятнадцатого века. Он был высок ростом и невероятно худ, однако держался очень прямо, словно груз прожитых лет не давил на плечи, не гнул спину.

– Здравствуйте, дедушка Никифор Иваныч, – пропищала Маришка, на миг превратившись в маленькую испуганную девочку. – Вот… мы тут…

– Вижу, – кивнул старик. – Беду отвести решили от деревни? Благое дело.

Он медленно повел глазами по лицам, и Ирине показалось, будто бледно-голубые, словно выцветшие от времени, глаза улыбнулись ей.

Нет, почудилось, конечно.

Старик равно внимательно оглядел Петра, Павла, Виталю, секундой дольше задержал взгляд на Сергее, и Ирина обратила внимание, как тот вызывающе вскинул голову под этим взглядом.

Потом старческие глаза снова скользнули к Витале:

– Дороги через болото нет, вот какая беда, дитятко. Делать нечего – придется обороняться. Вишь вон, как мирские стараются! – И он с ласковой усмешкой указал в сторону бабок, маленький крестный ход которых уже возвращался из-за околицы.

– Как это – нет дороги? – неровным голосом воскликнул строптивый Виталя. – Не может такого быть, чтоб не было! Там же другая деревня. Я знаю! У вас же должно быть какое-то сообщение! Вдобавок дождей не было чуть не месяц, там небось все повысохло!

– Хватит! – прикрикнул Петр. – Завязнешь, а больше нам делать нечего, только с тобой возиться! Там же мшава сплошная, даже кочек нет, ногу поставить некуда, одна зелень. Мы как-то раз прыгали там, так один друг принял зеленую мшаву за обычную полянку и спланировал прямо на нее. Сразу по плечи ушел и стал без движения. Еще хорошо, что сразу с головой не ухнул! Мы его впятером выдергивали, вытянули без сапог, черт знает сколько времени потеряли.

– Не поминай врага рода человеческого всуе, сынок, – приветливо посоветовал старик. – А ты, – обратил он бледный взор к Витале, – иди, если хочешь. Испытай свою судьбу.

Виталя качнулся и схватился за Ирину, чтобы не упасть, когда глаза старика встретились с его глазами.

– Да ладно, – пролепетал ломким голосом. – Вы чо, мужики? Я уж как все. Давайте лопату. Надо копать, значит, будем копать.

– А ведь лопатами мы много не накопаем, – задумчиво проговорил Павел. – Сюда бы технику какую ни есть…

– Из техники у нас две машины, что само по себе богатство, а в наших условиях – тем паче, – сказал Сергей. – И если бы к одной из них привязать плуг или еще чего-то железного, чтобы дерн сдирать, толку было бы куда больше.

– Старый плуг у меня в сарае поглядите, – сказал дед Никифор и приветливо махнул рукой бабулькам, которые летели к нему, словно голубицы к голубю. – Тише, тише, родимые, не уроните меня, старика. Дайте лучше сыночкам лопаты поострее да кто-нито отворите им мой сарай, помогите в плуг коня железного запрячь, чтоб деренье снимать способнее.

– Я слышал, он старовер? – шепнул Павел Ирине. – Странно, что готов помогать нам сражаться, так сказать, с огнем. Они же все самосожженцы, им огненная смерть – милое дело!

– Не всем, – тихонько ответила Ирина. – Гари устраивали филипповцы, а бегуны – никогда. Они при жизни новое крещение получали, а сожжения осуждали – как и большинство старообрядцев, между прочим. Просто это уже стало расхожим штампом: как заговорят о раскольниках, так гари вспоминают.

– Гари и скопцов, – кивнул Павел. – Эти, как их, белые голуби, в здешних местах вроде бы селились?

– Они больше на Керженце… – начала было Ирина и вздрогнула, когда медлительный, чуть надтреснутый голос перебил ее:

– Самоискажение облика Божьего – это для малых душою. Что за победа над врагом, когда он умерщвлен? Невелика доблесть бороться с врагом зарезанным – ты поборись с живым.

– Дельный совет, – сухо сказал Павел и отошел к сараю, из которого Виталя под руководством гомонящей стайки старух уже тащил плуг… вообще говоря, то самое рало, облик которого навеки запечатлен в иллюстрациях к русским былинам. Именно таким ралом мирно орал свое поле Микула Селянинович, когда к нему подъехал со своей дружинушкой храброй высокомерный Вольга Святославич и начал выяснять, кто по жизни круче, пахарь или воин.

Выяснилось, что могучий джип более охотно готов примерять свою скорость к скорости пахаря, чем проворный «Мерседес». Сергей сел за руль. Пахарем вызвалась быть дородная и сильная баба Вера, поскольку у прочих плуг так и выворачивался из рук. Этим прочим, а также старухам были розданы лопаты и тяпки, а потом Петр повел свою разношерстную команду расширять «минерализованную полосу», начатую медленно ползущим железным конем. Тут же невесомо бродил и дед Никифор, и сначала Ирина не могла толком приняться за работу, потому что словно бы непрестанно чувствовала на себе его взгляд.

Поднимет голову, отмахнет со вспотевшего лба непослушную прядь – дед смотрит в другую сторону. Только начнет копать – эти глаза снова сверлят ее, и чудится, будто видит старик не просто взопревшую красотку с безукоризненной, несмотря на все передряги, прической, а ту, кого Ирина скрывала, тщательно скрывала даже от себя самой.

Вдобавок лопата вертелась в руках, как живая, то бестолково расшвыривая сухую землю, то скользя по траве, но никак не желая легко и просто срезать верхний слой дерна. А у остальных, даже не говоря о Павле с Виталей, которые сразу вышли в число передовиков сельхозтруда, все получалось запросто. Маришкины загорелые локти так и мелькали где-то впереди, почти на подступах к стахановцам. Старушонки тоже играючи отворачивали пласты дерна, и только Ирина бестолково горбатилась на своем участке полосы, все чаще распрямляя ноющую спину и покачиваясь на каблуках, как былинка…

Словом, она почувствовала нечто сходное со счастьем, когда вдруг прибежал Петр и устроил что-то вроде военного совета.

Оказалось, что в одном месте лес вдавался прямо в улицу, примыкая к зданию клуба, пусть ныне и заколоченного и полуразвалившегося. Некогда, еще в советские времена, здесь было нечто вроде естественного парка. Чтобы отжечь полосой безопасности деревню с этой стороны, надо было срубить как минимум пятнадцать вековых сосен. Работа на день для бригады лесорубов, оснащенных по последнему слову техники. Но для четверых мужиков, пусть и молодых, и крепких, но в арсенале у которых только два топора и одна неправленная пила, а времени в запасе и того меньше…

Надо ведь еще и землю копать, и траву на подступах к деревне косить! Резво начавшие старушки уже порядком повыдохлись и одна за другой брали тайм-аут, тревожно поглядывая на небо, приобретшее мутно-серый, с черными полосами облаков цвет.

Из времени, отведенного Петром на оборонительные работы, прошло уже полтора часа.

– Да, рубить мы их будем долгонько! – присвистнул Сергей, для участия в военном совете оставивший железного коня.

Изнемогшая баба Вера свалилась рядом с плугом прямо на землю и тяжело вздымала свою все еще пышную грудь.

Деревья и впрямь выглядели впечатляюще.

– А ведь потом еще и оттаскивать их в лес… – простонал Виталя, беспрестанно вытирая лицо краем футболки, давно уже утратившей первоначальный цвет и насквозь промокшей от пота.

– Ну, это ерунда, – махнул рукой Сергей, – это к джипу моему можно прицепить и оттащить. А вот свалить…

– Хочу ковер-самолет, – вдруг проскулил Виталя, с тоской глядя в мутное небо.

– И я хочу самолет – со звеном моих ребят! – скрежетнул зубами Петр. – И еще «боевку» вместо этой рубашонки. И грунтомет – огонь засыпать. А заодно бульдозер – минерализованную полосу рыть!

– Неплохо бы также иметь «Ил» с резервуаром воды на борту, ну, знаете, который тушит пожары сверху, – подхватил Павел.

Посмеялись. Не слишком весело, правда.

– Рвануть бы их, – задумчиво пробормотал Петр. – Взять бы на каждое по парочке гранат, привязать одну выше, одну ниже…

– А чеки как выдергивать? – с мальчишеским любопытством спросил Сергей.

– Лески привязать, в пучок собрать, потом вон там в ложбинку упасть – и дернуть. Сначала одно дерево, потом другое, и так далее. Работы на полчаса, строго говоря.

– Дело за малым, – буркнул Павел. – Тут ни у кого в подполе ящичек с гранатами не завалялся? Еще с Отечественной?

– Вы имеете в виду Отечественную войну 1812 года? – с невинным видом уточнил Сергей. – Ведь немцы сюда, насколько мне известно, не дошли?

– Да и французы не дошли, – не отказала себе Ирина в удовольствии поспорить. – Кроме того, ручными гранатами в той войне вряд ли пользовались.

– Да на что нам их французские гранаты? – спросил дед Никифор, подойдя, по своему обыкновению, неслышно. – Свои, русские есть в скиту.

Да… прозвучало это лихо, очень лихо! У Витали просто челюсть отвисла.

– Бог ты мой, – пробормотал Сергей. – Да неужели раскольники от правительственных войск гранатами отбивались?

Дед Никифор, перебирая лестовку с кистью кожаных лепестков, смотрел на него чуть исподлобья, пристально, словно бы видел не просто взлохмаченного высокого парня, а также все, что Сергей тщательно скрывает от остальных, маскируя балагурством, и навязчивой эрудицией, и ненужной задиристостью…

Что же это, интересно знать?!

– Да ты чо, деда? – с некоторым усилием вернув на место отпавшую челюсть, пробормотал Виталя. – Какие гранаты?! Я скит как свои пять пальцев знаю, где ж они?..

– Там, куда вы их спрятали, – перебил старик, словно решив как можно скорее спасти душу лгуна от дальнейшего грехопадения. – Ты же сам ящики таскал, вспомни, внучек.

Взор его был невинен, голос мягок.

«Внучек» попятился, беззвучно шевеля губами.

– Ох, коротка же нынче память у молодых! – покачал седой головой дед Никифор, и в его надтреснутом голосе отчетливо зазвенели ехидные нотки. – Я, старик, и то помню, как вы нашли в подвале заваленную землею крышку и спустились в нижнее подземелье.

– Дедуль… – наконец выбулькал из себя Виталя. – Да где ж ты прятался, а? Чего-то я тебя не видал! Или через стены видеть обучен?

Старик усмехнулся и скромно потупился.

– Подземелье! – возбужденно ахнул Сергей. – Подземелье, которое находится еще ниже подполья! Как же я сразу об этом не подумал… Во время гарей в таких подземельях спасались большаки раскольников и уходили живыми и невредимыми, пока все остальные принимали мученическую смерть!

Дед Никифор какое-то время вприщур смотрел на него, потом кивнул, словно через силу:

– Случалось и такое. Ход в такие подземелья знал лишь один, много – два человека из братии. Найти его можно было только случаем – вот как нашли эти… – он пожевал губами, глядя на Виталю, словно пытаясь найти определение ему и остальным новым обитателям скита, – эти…

– Отморозки, – на голубом глазу подсказала Ирина.

У деда Никифора в усах мелькнула улыбка, но выразился он деликатнее:

– Твари дикообразные.

– Ах, я тварь? – вскричал Виталя яростно, но тут же сник, махнул рукой: – Ну ладно, пускай я тварь, но если отдам вам гранаты, меня наш бугор повесит за… – Он взглянул на Ирину и осекся. – Ну, за что надо, за то и повесит.

– Голубочек… – простонал кто-то рядом, и все увидели бабу Ксеню, подошедшую незаметно и, наверное, слышавшую весь разговор. – Голубочек, будь милосерд, пожалей нас, старух! Сгорит деревня – и мы, считай, сгорим. Неужто нам в домостарицы идти либо побираться чужими милостями? Лучше уж помереть тут же, на пепелище. Зароете нас в уголья да и пойдете своей дорогой. А не то соберемся все вместе в одной избе да и сожжемся, как встарь прадеды наши сжигались…

– Ой, бли-ин… – страдальчески простонал Виталя. – Ну, достали вы меня! Достали! Только знайте: если меня потом на ножи поставят, это на вашей совести будет, ясно? Ладно, дайте мне машину. Привезу вам гранат. Сколько нужно? Ящик, два?

– Штук тридцать хватит, – мгновенно прикинув в уме, сказал Петр. – Ну, тридцать пять возьми. Только, прости, машину я тебе дать не могу. Джип у нас при деле, а в «мерсе», я посмотрел, бак только на четверть полон. Бензин же нам еще понадобится – отжиг делать. Эх, мужики, что ж вы не заправились под завязку, когда сюда ехали? – с упреком спросил он Павла и Сергея.

– Да я спешил… – виновато ответили они в один голос, словно первоклашки, которые бубнят, стоя у доски: «Да я учил…»

– Зато у тебя бак был полон, – не преминул съехидничать Виталя, радуясь возможности хоть на ком-нибудь отыграться. – Знал бы ты, как рвануло!.. Получается, мне придется на себе эти гранаты волочь? Да я полдня буду путешествовать!

– Невелик груз, – мстительно ответил Петр. – И здесь есть короткая дорога, для такого лося, как ты, – полчаса туда и обратно.

– Не знаю я никакой дороги.

– А мы тебе провожатого дадим, не тушуйся. Ну, кто с ним пойдет, ребята?

Сергей и Павел разом шагнули вперед.

– Я с тобой не пойду, понял?! – вдруг заблажил Виталя, тыча пальцем в Сергея. – Не пойду! Хватит того, что ты мне в морду вчера ногой вмазал, каратист бродячий! Вон, синяк еще! – Он пальцем ткнул себя в лоб, где и впрямь красовалось синюшное пятно. – Черт тебя знает, что тебе в голову взбредет! Нет уж! Я лучше с ним пойду, с Пашкой, он хоть смирный, а ты псих!

– Что-о? – тихо протянул Сергей. – Кто я?!

– Ну вот, я же говорю! – завопил Виталя. – Слова ему не скажи! Всё! Или я иду с Пашкой, или вообще не иду, и гори оно все огнем!

– Ладно, угомонитесь, – раздался голос деда Никифора. – Иди с ним ты, – взглянул он на Павла. – Что ищешь, то обрящешь. Иди.

Павел мгновение смотрел на него расширенными глазами, потом провел ладонью по лицу, словно смахивая паутину.

– Хватит время терять, – заговорил нетвердым голосом, стараясь не смотреть на деда. – Пошли, Виталя. Иринка, ты…

Вдруг схватил ее в объятия, быстро поцеловал в губы, а потом зашагал, не оборачиваясь, к околице.

– Везет же некоторым! – буркнул Виталя, косясь на ошеломленную Ирину. – Ну, чао, братва. – И поспешил вслед за Павлом.

Сергей мгновение исподлобья смотрел на старика, потом вдруг резко отвернулся, схватил лопату и, размахнувшись, будто копьем, запустил ее вперед с такой силой, что она пролетела несколько метров и врезалась в стену чуть ли не на середину лезвия, угодив точнехонько меж проконопаченными паклей пазами.

– Ты, часом, не олимпийский чемпион? – угрюмо спросил Петр. – Иди вытащи, да смотри древка не переломи. Вот уж точно… псих!

И торопливо зашагал к недокопанной полосе.

Сергей какое-то время смотрел ему вслед. Ирине было видно, как стиснул он зубы, но мускул бился, бился на побелевшей щеке, выдавая огромное душевное напряжение.

– Сережа! – осторожно окликнула Маришка, косясь то на Ирину, то на замершего деда Никифора, который тоже не сводил глаз с Сергея.

– Хо-ро-шо… – словно очнувшись, выдохнул Сергей, и в лицо его вернулась краска. – Ну, по коням, ребята?

И как ни в чем не бывало пошел к джипу.

* * *

Прошлое

Раздался звонок. Человек взял лежащий на автомобильном сиденье телефон:

– Алло?

– Привет, это я! – послышался взволнованный, запыхавшийся голос. – Слушай, у нас проблемы!

– В чем дело, говори быстро. Я в дороге.

– Ладно, приезжай, на месте обсудим.

– Я не приезжаю, а уезжаю.

– Что-о?! Надолго?

– По обстоятельствам. Но не больше чем на неделю. А скорее, вернусь раньше.

– Мог бы предупредить!!!

– Вот предупреждаю. Говори, что случилось?

– То и случилось! Наша рекламщица на Покровке отдала карточку на элитное обслуживание не тому, кому надо!

– То есть? Мы ведь там нарочно эту, как ее, поставили, самую надежную из всех этих дур! Чтоб мэршу, которая как бы прогуливалась, не пропустила.

– Да ты понимаешь… Там вокруг девочки вдруг начался стихийный митинг. Она в этой толпе растерялась. И говорит вдобавок, ей стало жалко ту, которой она отдала карту. Говорит, тетка была такая несчастненькая, зачуханная, даже зарыдала от счастья, получив талон. Кретинизм, конечно. Словом, я ее уже уволил.

– Ну и дурак, что уволил. Она же нас ославит на весь город, круглыми идиотами выставит. И отца нашего мэра опозорит. Найди и извинись, скажи, что она снова в штате. Потом мы, конечно, от нее избавимся, но под приличным предлогом.

– Ну ты что, мы ведь хотели первого клиента обслужить бесплатно по полной программе… В придачу одежду в фирменном пакете, обувь, все такое… Теперь псу под хвост? Нарочно готовили по размеру мэрши, а теперь что делать? Эта, новая клиентка, говорят, шкидла шкидлой!

– Значит, так. Во-первых, успокойся. Во-вторых, мэршин пакет отправь с нарочным к ней на квартиру, в подарок от фирмы. В-третьих, пообещай ей селеностероиды в любой день, когда захочет. В-четвертых, пока шкидла будет у мастера, прикинь ее размеры и пошли кого-нибудь по бутикам, пусть справят ей самое выпендрежное платьишко и туфли. Но первым делом позвони на телевидение, понял? Пусть фиксируют каждый шаг обслуживания этой несчастненькой. С первой до последней минуты. И договорись не только с сегодняшними новостями по всем программам, но и с воскресным «Шоу недели». Знаешь, которое в одиннадцать утра по пятому местному каналу идет. Его все смотрят. Надо уметь превращать свои ошибки в достижения! Мы из этого сделаем грандиозную рекламную акцию, к нам клиентки будут с ночи очередь занимать!

– Да у нас же в салонах все по записи.

– Значит, будут с ночи занимать очередь, чтобы записаться на год вперед. Но скажи всем мастерам: они должны сделать из этой замухрышки красавицу. Такую, чтоб ее родная мать не узнала! Чтоб любовник, которому она надоела, захотел с ней изменить ей же самой! Понял меня?

– Все понял. А ты точно не можешь приехать?

– Совершенно точно.

– Ну хоть новости посмотри сегодня!

– Посмотрю, если найду в этой глуши телевизор, в чем сильно сомневаюсь. Но до воскресенья или вернусь, или доберусь до какого-нибудь ящика, «Шоу недели» обязательно гляну. И пока лучше мне не звони. Надо будет – я сам тебя вызову. Не исключено, мне потребуется помощь. Все, до связи!

– Да куда ж ты едешь-то?!

Но только гудки были ответом на этот крик души…

* * *

– Эй, братан, шевели ногами, а? – раздраженно прикрикнул Павел. – Ну что ты как не живой? Время поджимает, а нам же еще обратно переть, да и пока найдем гранаты…

– А чего их искать? – удивился Виталя. – Пришли да взяли, большое дело.

– Я так понял, там огромное подземелье?

– Огромаднейшее! – кивнул Виталя. – Даже представить невозможно какое.

– Но ведь вы его обследовали все досконально?

– Хренушки его обследуешь! – хмыкнул Виталя. – Там можно год бродить, по тем ходам и переходам.

– Ходам и переходам?

– Ну да, я же говорил. Ты что, решил, там один такой подвал, вроде как комната? Ну нет, это настоящие кротовые норы, а от них ведут еще ходы в разные стороны. Душно, темно, как у черта в заднице. А может, это и есть она самая, чертова задница, потому что, во-первых, воняет там совершенно страшно, так, что я тебе и передать не могу. Как в могильном склепе!

– А во-вторых?

– А во-вторых, жутко.

– Ну… – присвистнул Павел недоверчиво.

– Я тебе говорю! – стукнул себя в грудь Виталя. – Сам увидишь. Мы ведь почему захоронку сделали сразу возле хода из первого подвала? Почему не потащились в глубину? Не смогли. Такое ощущение, что там затаились упыри какие-то и только и ждут, чтобы на тебя наброситься. Уж на что покойный Змей был хладнокровен, а и то весь взопрел со страху.

– Ты меня, конечно, извини, – насмешливо сказал Павел, – я от всего этого далекий человек, но книжки все-таки читаю и сериалы иногда смотрю, поэтому я вашего брата, криминальный элемент, себе несколько иначе представлял. Думал, это такие столбы, намертво вкопанные, не шевельнуть. А тут вы со Змеем… извини, конечно, я не хочу никого обидеть, но уж больно вы… мягкотелые, что ли, как бы это помягче изречь? А этот Бридзе, которого я ночью зрел, – это вообще нечто! Только увидел Сергея – и сразу с копыт!

– Слушай, а правда, что Серега ему буквально два слова сказал – и Бридзе сразу осадил назад?

– Натурально!

– Странновато, – задумчиво сказал Виталя. – С виду Серега человек абсолютно цивильный, к нашей братве отношения не имеет.

– Ты что, хочешь сказать… – изумленно покосился Павел. – Да ну, брось. Фольклорист, крыса библиотечная. Что там ловить криминалу, в нашей-то научке?

– Ну, не скажи, – задумчиво покачал головой Виталя. – Вон, Иринка, к примеру, работает в ценном фонде. А если фонд ценный, то и книжки там небось ценные есть.

– А ты откуда знаешь, где Иринка работает? – резко обернулся Павел, и Витале сделалось слегка не по себе от волчьего, диковатого блеска его светлых глаз.

– Да она ж про это сама говорила, еще вчера, когда я ее со станции вез… – пробормотал растерянно.

Павел остановился.

– Слушай, парень, у вас вчера было что-нибудь с ней или нет? – спросил, в задумчивости глядя на ближний куст, но Витале почему-то показалось, что Павел смотрит именно на него и более того – видит его насквозь.

Желание хвастливо ляпнуть что-нибудь разудалое мгновенно перегорело без следа, и он сказал искренне:

– Да я бы очень не прочь, но она, как кошка дикая, дралась. Хитрая девка, ушла прямо из рук! А тебе какая печаль?

– А такая, – ответил Павел, поворачиваясь к Витале и беря его за горловину пропотевшей майки. – Такая, что у меня насчет этой барышни очень серьезные планы, и ты, пожалуйста, к ней грабки не протягивай.

– По фене ботаешь? – хмыкнул Виталя, пытаясь перевести в шутку и эти вроде бы обычные слова, под которыми крылось что-то опасное, и этот напряженный взгляд Павла, и собственную, черт бы ее побрал, неведомо откуда взявшуюся дрожь в коленках… Хотя, с другой стороны, после такого кросса, какой он давал сегодня с утра, после такого потогонного труда и у слона задрожали бы коленки!

– Да сейчас по вашей фене полстраны ботает, к сожалению, – усмехнулся Павел. – Сам не знаю, откуда набрался.

– Это уж точно, – кивнул Виталя, постепенно приводя дыхание в норму. – Вот такусенькая пацанва, – он повел ладонью на вершок от земли, – а уже закурить просит и так матом кроет, когда откажешь, что даже я таких слов не знаю.

– И не говори, – сокрушенно вздохнул Павел, снова становясь тем же симпатичным, сдержанным парнем, которым был всегда, однако Виталя прекрасно помнил, каким он был минуту назад, и не смог удержаться от того, чтобы не перевести стрелки возможного Павлова гнева с себя на кого-нибудь другого: – Кстати, насчет Иринки… Ты что, всех так предупреждаешь?

– Всех? – насторожился Павел. – В смысле?

– В смысле Петра с Серегой, – невинно пояснил Виталя, радуясь возможности отомстить что одному, что другому: Петру – за вчерашний удар под дых, а Сергею – за тот знаменитый финт с разворотом, результатом которого явилась встреча его правой кроссовки с Виталиным лбом. – Разве не видел, как они на девочку поглядывают?

– Видел… – пробормотал Павел. – Ну, Петр – он прост, как правда, вряд ли Иринку такой пинжак заинтересует, она девочка утонченная, а вот Серега, конечно, еще тот фрукт и овощ. Уж не знаю, каким это надо быть другом детства этому Бридзе, чтобы бандюга при виде него обо всем на свете забыл! Темная история!

– И не говори, – поддакнул Виталя. – Змей рассказывал, он буквально заикаться начал со страху.

– Истинный факт. Ста-ста-ста… То-то-то… – передразнил Павел с отвращением.

– А что такое «Ста-ста-ста, то-то-то»? – полюбопытствовал Виталя.

– А это Бридзе заблажил, когда Серегу увидел. «Ста-ста-ста, – говорит, – то-то-то…» А Серега ему: старый, мол, друг, Толмачев…

Виталя споткнулся. Мысль, вдруг вспыхнувшая в голове, была такой жуткой, что у него заплелись ноги.

– Ста-рый друг? То-лмачев? – повторил он, не слыша себя. – Ё-моё! Так вон оно что?! А я-то голову ломал, как ему этих киллеров удалось завернуть с полдороги… Слушай, слушай! – схватил он Павла за плечо. – Вот если бы ты, к примеру, был боевик и тебя послали на дело… А у нас, в нашем бизнесе, чтоб ты знал, приказы, как в армии, не обсуждают, но выполняют их от и до, иначе… – Он закатил глаза и резанул по горлу ребром ладони. – И вот тебе какое-то чмо говорит: поворачивай оглобли. Ты что, повернешь, если знаешь, что у тебя за спиной смерть стоит и в затылок дышит? Повернешь, ну скажи?

– Ни за что! – решительно ответил Павел. – Если, конечно, это самое чмо не будет моим прямым и непосредственным начальником.

– Вот! Вот! – вскричал Виталя – и вдруг осекся. Сглотнул нервно, потом прошептал, с трудом обретя голос: – Так ведь это значит… значит… Стас Торопов! Вот что это значит! Стас Торопов, а не старый, мол, друг, Толмачев!

– Стас Торопов? – удивленно повторил Павел. – А это что еще за фрукт?

– Да есть один такой, – буркнул Виталя, остывая и начиная постепенно соображать, что излишне распустил язык перед совершенно посторонним человеком. Разболтать первому, можно сказать, встречному такое о Психе… это ж натуральное самоубийство! А если Павел начнет трепаться? О черт, как бы заставить его замолчать?..

– Слушай, – задумчиво сказал Павел, – я как-то не очень понял, что ты имел в виду, но лучше помалкивай обо всем этом, а? Это ж только наши домыслы, Серегу мы совершенно не знаем. Пусть живет! Кончится вся эта катавасия – и разбежимся по своим дорогам. Меньше знаешь – лучше спишь, верно?

– Верно, – угрюмо буркнул Виталя. Несмотря на мудрые слова Павла, легче на душе не становилось.

– Эй, вроде пришли! – радостно вскрикнул Павел. – Ну, давай, веди в свой могильный склеп.

«В свой могильный склеп…» – повторил про себя Виталя, и дрожь прошла по его спине.

* * *

Прошлое

– Ты представляешь? – возбужденно сказала бабушка, едва войдя в квартиру. – Встретила в «Спаре» Валентину Владимировну, она говорит, что на нашей старой улице еще ни один дом не снесли.

– Да ты что?! – поразился внук. – А зачем же они нас так торопили?

Бабушка только плечами пожала, вспомнив, какая нервотрепка была, как представители застройщика надоедливо ходили по старым домам и уговаривали людей поспешить с переездом, чтобы не задерживать сооружение нового жилого комплекса. А оказывается, можно было на прежнем месте еще жить да жить…

После ужина родители сели перед телевизором, а бабушка вдруг сказала:

– Ну что, вечерний моцион?

Внук кивнул. Его бабушка Антонина Васильевна любила гулять по вечерам, и он всегда с удовольствием ее сопровождал.

Однако сейчас она сразу пошла к трамвайной остановке. Внук покосился изумленно, но тотчас догадался, куда направляется его неугомонная бабуля.

Восемнадцатый трамвай ходил плохо, однако сейчас подошел, как по заказу. Проехали до Средного рынка, миновали Бугровское кладбище, потом трамвай повернул в овраги. Здесь они вышли и знакомыми тропками сквозь старые сады прошли на свою бывшую улицу.

Улица стояла словно вымершая. Дома тонули в зелени. За заборами палисадников – заросшие одуванчиками огородики: в эту весну никто ничего не сажал, зная, что все равно придется бросить и дома, и землицу.

Дошли до своего дома и встали у калитки, глядя на знакомый дворик как бы с испугом. Тропинка от калитки уже заросла муравой: двор обиженно забывал бросивших его хозяев.

– Как тут классно, – пробормотал мальчик, глядя на огромную березу посреди двора, его собственную спортплощадку. На этих развесистых ветвях прошла, можно сказать, вся его жизнь. А еще раньше – жизнь отца и его братьев.

– Зайдем? – спросил он, несмело берясь за щеколду калитки.

Бабушка только кивнула, зябко кутаясь в плащ.

Они прошли по тропке след в след, и мальчик криво усмехнулся, подумав, что они похожи на воришек, которые заявились в чужой дом.

Замок на дверях висел только для блезиру, издалека казался закрытым, а посмотришь ближе – и видно, что дужка даже не засунута в паз. Вынуть его удалось с некоторым трудом: все-таки дожди шли почти месяц.

Брезгливо отирая пальцы от ржавчины клочком бумажки, валявшимся в коридорчике, Антонина Васильевна медленно пошла по комнатам, а внук застыл на пороге кухни, дивясь, какая же она, оказывается, была огромная. Не то что в новой квартире!

Только когда же это успели так покоситься стены, просесть доски пола, пошатнуться порожек, когда углы затянулись паутиной?

Он сел прямо на порог, почувствовав, что сейчас заплачет.

Уныло опустил голову.

Ему не нравился новый дом, не нравилась новая школа, не нравилась новая улица. Он хотел вернуться сюда! Хотел жить здесь!

Бабушка вошла – и вдруг громко ахнула. Мальчик вскинул голову и поглядел испуганно: не крысу ли увидела? Говорят, крысы обживают брошенные людьми дома.

Но Антонина Васильевна смотрела не в угол, а прямо на него: с таким странным, испуганным выражением, словно ее родной внук, посидев на покосившемся, старом порожке, сделался вдруг совсем другим человеком.

– Боже мой, Феденька… – прошептала она, прижимая руки к сердцу.

Мальчик удивился. Он никакой не Феденька. Федором звали его дядьку, старшего брата отца. Дядька жил во Владивостоке. Как могла бабушка их перепутать?

И тут Антонина Васильевна столкнула его с порожка, а сама начала отрывать брусок от пола.

Он шатался и ходуном ходил, но все-таки держался еще крепко.

– Баба, ты что? – испуганно спросил мальчик, трогая ее за плечо.

Антонина Васильевна отвела со лба разлохматившуюся седую прядку и села прямо на пол.

– Слушай, пошарь в сараюшке, не оставили мы какую-нибудь железяку, которой можно поддеть порог?

Мальчик часто моргал, глядя на нее и ничего не понимая.

– Там было кое-что спрятано, под порогом, – объяснила бабушка, и мальчик увидел, что у нее дрожат губы. – Давно… еще до войны. А я совершенно забыла об этом! И давай скорее, а то смеркается.

Мальчик вылетел из дома как на крыльях. Клад! Под порогом спрятан, конечно, клад! Да он как минимум сто книжек прочитал о таких случаях!

Что же там? Сокровища? И кто их зарыл? Пираты, будто у Стивенсона? Хотя пираты в Нижнем Новгороде – это вряд ли… Тогда это может быть клад Стеньки Разина!

Он вбежал в сараюшку и сразу ринулся к кучке угольной пыли – все, что осталось от солидного запаса топлива. Одно хорошо в новой квартире – топить печку не надо, а значит, не надо в мороз разбивать смерзшиеся угольные комья тяжелой кочергой. Ее, эту кочергу, так все ненавидели, что не взяли с собой в новое жилье. Даже отец, который подобрал все старье и нашел ему место в гараже, не польстился на кочергу. И вот сейчас старушка пригодится.

Мальчик вырыл ее из-под старого, заплесневелого матраса и, размахивая, словно штандартом, ринулся обратно в дом.

Бабушка улыбнулась при виде него и молодо вскочила:

– Ну, приступай!

Мальчик неумело толкал кочергу в зазор между порогом и полом.

– Дай-ка я, – сказала Антонина Васильевна.

Они поочередно орудовали кочергой, и вот наконец-то порог со скрипом отвалился, а из пола вылезли два длинных, толстых гвоздя.

– Вот это да! – с уважением сказал мальчик. – Вот это гвоздищи! Это костыли, а не гвозди.

Бабушка засмеялась странным, всхлипывающим смехом.

– Ну, Федька… – сказала она непонятно. – Ах ты, милый мой, родненький…

И, склонившись над темным, пахнущим сыростью провалом, извлекла оттуда что-то заплесневелое, черное, бесформенное. Толстый дождевой червяк тяжело шлепнулся на пол и тотчас заюлил к обжитому местечку. Разбежалась парочка мокриц.

Мальчик брезгливо передернулся, но тотчас вспомнил о кладе и решительно приблизился к бабушке, которая орудовала кочергой, разворачивая заплесневелую обертку.

Это была старая-престарая клеенка, вся потрескавшаяся, узор ее обратился в крошево, но вот в складках мелькнуло что-то темное, и мальчик затаил дыхание.

Шкатулка с драгоценностями!

Казалось, в комнате стало еще темнее, когда Антонина Васильевна, наконец, развернула клеенку и достала черный ящичек, похожий на гроб.

Потом выхватила из кармана носовой платок и заботливо обтерла шкатулку.

– Как странно, – пробормотала изменившимся голосом. – Прошло столько лет, столько лет… а она даже не отсырела, не заплесневела. Что же это за дерево, интересно знать? Может, лиственница?

– А разве бывает черная лиственница? Это, наверное, сандал. Черный сандал, его же так и называли – черное дерево, – прошептал мальчик, осторожно, одним пальцем прикасаясь к заветному ларцу.

Конечно, размеры шкатулки его разочаровали. Ну сколько сокровищ можно упрятать в деревянном ящичке, который вполне умещается в кармане? Хотя, с другой стороны, горстка алмазов или изумрудов сюда как раз войдет.

– Открой, – попросил зачарованно, проводя пальцем по граням крышки.

– Попробуй сам, – сказала Антонина Васильевна, чуть улыбаясь.

Странно… Он видел линию, где крышка смыкалась с основанием шкатулки, он видел маленький замочек, но, как ни старался, не мог поднять крышку.

Замок с секретом! Классно!

– Ну скажи, как открыть? – наконец сдался внук.

Бабушка медленно покачала головой:

– Не знаю. И Федя тоже не знал… Так и не узнал никогда.

– Так это дядя Федя ее сюда спрятал? – спросил мальчик.

– Нет, – сказала Антонина Васильевна, и он увидел слезы, вскипевшие в ее глазах. – Это был мой старший брат Федор…

Мальчик сразу вспомнил блеклое фото из семейного альбома. Маленькое, примерно три на четыре, с уголком, словно на документ. Худое лицо, прямые брови, темные волосы зачесаны назад. В глазах застыли блики от вспышки, и кажется, будто юноша в вельветке и рубашке с отложным воротничком смотрит на солнце.

Когда-то давным-давно мальчик спросил Антонину Васильевну:

– Это кто?

– Мой брат, – ответила она неохотно. – Он давно умер. – И сразу закрыла альбом, ушла на кухню…

– А что в этой шкатулке? – нетерпеливо спросил мальчик. – Сокровища?

Антонина Васильевна прикусила губу, и мальчик испугался, что она сейчас рассмеется. Пиратский корабль отплывал на всех своих черных парусах. За ним резво махали веслами гребцы на челне Стеньки Разина.

– Не знаю и этого, – ответила бабушка, и мальчик понял, что она не смеется, а снова пытается сдержать слезы. – Никто не знает. Собственно, это спрятал даже не Федор, а один человек… Он тоже давно умер. Ведь с того дня прошло больше полувека, а он уже и тогда был немолод. Он спрятал, а Федя нашел. Я видела это… Подсматривала за ним. Такая страшная была ночь, я помню все, как сейчас. – Она зябко поежилась. – Федор никогда не говорил со мной об этой шкатулке, только однажды, в тот день, когда за ним пришли…

Антонина Васильевна взялась рукой за горло и горестно покачала головой.

– Ладно, пойдем отсюда, уже поздно.

– Мы возьмем это с собой? – спросил мальчик, который мало что понял из ее рассказа, поскольку думал только о том, как открыть шкатулку.

– Конечно. Ведь это все, что осталось от моего брата. Странно, как я могла забыть? Как я могла забыть?!

Сокрушенно бормоча, она вышла на крыльцо. Мальчик шагал следом, ничего не видя, кроме узкой черной шкатулки, которую держал в руках.

На крышке было что-то выпуклое, словно бы узор. Потер его пальцем, поскоблил ногтем, потом нашарил в кармане платок и, послюнив краешек, начал сильно тереть. Тускло блеснул серебряный восьмиконечный крест: одна полоска наискосок.

Мальчика словно ударило в сердце! Крепко держа левой рукой за основание шкатулки, правой взялся за крышку и сильно повернул.

Он сам не знал, что и почему делает; не представлял, что сейчас произойдет, однако ничуть не удивился, когда крышка неохотно подалась и пошла наискосок.

Задыхаясь, взглянул в образовавшуюся щелку.

Там еще одна крышка – плоская, тоже черная. А до нее как добраться?

– Что ты делаешь? – вскрикнула, обернувшись, Антонина Васильевна. – Не надо, сломаешь! – Потом громко ахнула: – Открыл?! – И тут же замолчала, словно онемела.

Зажмурившись от непонятного страха, мальчик дрожащими руками все резче и резче поворачивал верхнюю крышку. Она шла, послушно шла – и вдруг встала.

Он открыл глаза и увидел, что крышка и основание образовали правильный крест. В это самое мгновение раздался чуть слышный щелчок, и плоская нижняя крышка раздвинулась, открыв взору…

Нет, его не ослепило сверканье драгоценных каменьев. Впрочем, мальчик о них и не думал в эту минуту.

– Баба, смотри, что я нашел! – закричал он, срывая голос, и выхватил со дна шкатулки что-то шуршащее, похожее на полупрозрачную бумагу, в которую в магазине заворачивают масло.

Бабушка замотала головой, глядя со страхом:

– Убери! Положи на место!

Но он, зажав шкатулку под мышкой, осторожно развернул свиток.

В сенях было слишком темно, ничего не видно. Шагнул на крыльцо, всмотрелся…

Это пергамент, конечно же, это пергамент. А на нем… Буквы, что ли? «Н, рд, рiв, рк, рмд…» Буквы! По две, по три вместе, странные, кривенькие какие-то… Старинные буквы! Конечно, это шифр – путь к кладу. У Эдгара По в рассказе «Золотой жук» цифровое кодирование, у Конан-Дойля в «Пляшущих человечках» – знаковое, а здесь – буквенное. Лучше бы цифровое, конечно, тогда он бы запросто разгадал шифр, ведь учителя говорят, что у него острый, как бритва, математический ум. Но ничего, разгадает и буквы!

– Боже мой! – тихо сказала бабушка, осторожно беря у него пергамент и вглядываясь в переплетение значков. – Ничего невозможно понять!

Мальчик прижал к груди пустую шкатулку и снова зажмурился, не в силах вынести этого ощущения счастья, этой вспышки восторга, этого аромата тайны, который вдруг овеял его с головы до ног…

Он еще не знал, что будет дышать этим ароматом почти пятнадцать лет. Именно столько времени ему потребуется, чтобы прочесть шифрованное письмо.

* * *

– Что-то задерживаются ребята!

Ирина суматошно вскинула голову, с усилием разлепив глаза. Ой, да она, кажется, уснула! Только присела на обочине отрытой полосы передохнуть, потом откинулась на спину, чтобы распрямить ноющие плечи, нечаянно закрыла глаза – и уснула, будто умерла на месте. Конечно, вторые сутки практически без сна, это кому выдержать?

И сколько она так спала, интересно знать? Наверное, долго. Неподалеку, прямо на траве, полулежат Петр, Сергей, Маришка, бабки. Дед Никифор перебирает лестовки, задумчиво поглядывая в сторону леса. Тут же, на траве, раскинуто несколько белых скатертей, на них кринки, хлеб, стаканы и даже заткнутая газетной пробкой бутылка с темно-коричневой слюдянистой жидкостью: видимо, старухи выставили для поднятия боевого духа настойку, как наркомовские сто граммов. Правда, в стаканах белеет молоко, а не эта огненная вода. Тут же стоит большая кастрюля, из которой поднимается пахнущий картошкой парок. Шмат сала располосован на аккуратные ломтики, копченая колбаса, банки с тушенкой – провианта на целый полк! Но разве мыслимо притронуться к еде в минуты и часы такого напряжения, который переживает каждый из них?

Ирина с болью зажмурилась снова, только теперь совершенно осознав одну простую истину: взяв за себя ответственность за деревню, за всех этих старух с их коровами и козами, за этого странноватого и, чего греха таить, порою страшноватого столетнего деда, они обрекли себя на общую с ними со всеми судьбу. Уже нельзя устало свесить руки и простонать: все, мол, не могу больше, я хочу домой и пропади все оно тут пропадом! Нельзя и невозможно. Позади болото, впереди пожар. А там, дальше, за пожаром?.. У Ирины вдруг возникло чувство, будто вся земля, и родимый Нижний Новгород, и все, что за ним, Москва, Россия, вообще весь мир, странным образом съежились, словно шагреневая кожа, уменьшились до размеров этих несчастных Вышних Осьмаков, а в каждом из сидящих здесь невероятным образом воплощены сущности десятков и сотен миллионов людей. Они – словно персонажи какого-то фантастического рассказа, все, что осталось от землян, и именно им предстоит вновь освоить и заселить выжженную планету.

У Ирины с детства проявлялось иногда это опасное свойство: вдруг поддаться чарам воображения, полностью подчиниться минутному вымыслу и какой-то миг жить по законам мира, существующего только в ее мозгу. Вот и сейчас…

«Старухи и дед Никифор не в счет, – подумала она на полном серьезе – да, значит, нам с Маришкой придется отдуваться. Мы двое, а парней четверо. Она, конечно, вцепится в Сергея и, судя по всему, в Петра. А мне достанутся Павел с Виталей?»

И в то же мгновение все вскипело в душе, яростно взбунтовалось этой фантастической, но реально жуткой перспективе, этой роли праматери нового человечества от двух навязанных судьбою праотцев…

Нет, ну что за чушь лезет в голову, что за бредятина такая!

Ирина резко села. Может, она просто спятила от переутомления?

– А, проснулась, – буркнула Маришка, вкусно жуя белую разварную картофелину и запивая молоком. – Присаживайся, поешь. А вы, дедушка Никифор Иваныч, почему ничего не кушаете? Давайте я вам картошечку облуплю.

– Спаси Бог, только не в обычае у нас Антиев хлеб, чертовы яблоки есть, – выставил старик сухую, пергаментную ладонь. – Я уж лучше оржанухи, как прадеды. – Он взял со скатерти пышную скибку, густо посыпал солью и начал медленно жевать.

– Ну, тогда ты поешь, Ир. – Маришка протянула ей картофелину, налила в стакан молока. – Давай, ты же без завтрака бегаешь.

Голос ее, против обыкновения, звучал миролюбиво, даже сочувственно. Да и остальные поглядывали на Ирину как-то особенно – жалостливо, что ли? С чего бы это?

Она взялась за стакан, начала медленно, с невероятным, как бы никогда не испытанным ощущением наслаждения, пить молоко, – и вдруг до нее дошло.

Павел! Здесь нет Павла. И Витали нет. Они еще не вернулись. А поскольку они оба оказывали, мягко говоря, весьма недвусмысленные знаки внимания Ирине, все вокруг считают, что она должна сейчас ужасно переживать.

Ирина опустила голову, пытаясь понять, что чувствует.

Ничего. Только непреходящую усталость и страх, за последние дни настолько глубоко въевшийся в ее существо, что он стал как бы второй натурой. Именно поэтому она не так уж испугалась пожара. Это был просто довесок, не более.

Довесок к ее бурному, даже можно сказать, боевому прошлому!

– Сколько времени прошло? – спросила, исподлобья взглянув на Маришку.

– Ровно час с четвертью.

– Ну так это еще ничего, – взбодрилась Ирина. – Туда полчаса, да обратно, да там искать… Обратно, конечно, дольше, потому что с грузом.

– Да какой это груз – по пятнадцать лимонок на брата? – с досадой прервал Петр. – Они уже давно должны быть здесь, если только…

Он не договорил, да в том и надобности не было: и без слов понятно, что скит могло уже накрыть огнем.

– Вряд ли, – покачал головой Сергей. – Ветер совершенно утих. Уже почти полтора часа даже листочек не шелохнет. Может, в лесу заблудились?

– Ходить в лесу – видеть смерть на носу: либо деревом убьет, либо медведь задерет, – пробормотал вдруг дед Никифор, но эта жутковатая сентенция была отнесена всеми на счет старческого бреда, лишь Сергей, по долгу фольклориста, заинтересованно блеснул глазами.

– Да какие тут медведи! – махнула рукой Маришка. – Они все глубже в чаще, севернее.

– А почему ж? – спокойно возразил старик. – Снялись с мест, бегут от огня куда ни попадя. Еще странно, что мы ни одного до сей поры не видели.

– Э-э!.. – раздался вдруг всполошенный вскрик, и баба Ксеня вскочила, бестолково размахивая подхваченной с земли веткой: – Эй ты, буйло! Куда прешь?! А ну, повороти!

Буйло, а иначе говоря, огромный лось, вдруг вымахнувший из дыма и огромными скачками помчавшийся прямиком по картофельным посадкам, чудилось, услышал ее призыв. Заплелся голенастыми ногами, на миг оборотил назад удлиненную голову в короне ветвистых рогов, обиженно дернул замшевой верхней губой – и поворотил на тропиночку меж огородами. Тряской рысцой потрусил к улице, перемахнул ее в два прыжка – и скрылся из виду за противолежащим забором.

– Ласточка твоя заперта? – спросила баба Ольга, убирая под косынку свои непослушные седые кудряшки. – А то, не ровен час, принесет потом в подоле сохатого теленочка.

– Ну нет, сейчас им не до любострастия, – устало усмехнулась баба Ксеня. – Дело на жизнь и смерть стало, надо ноги поскорее уносить, а покохаться и потом успеется.

– Может, это тот самый лось, из-за которого погиб Змей? – испуганно спросила Ирина.

– Может быть, – кивнул Петр. – Или какой-нибудь из тех пяти, которые мимо нас маханули, пока ты спала.

– Лисы бежали, – с торжеством сказала Маришка. – Видела б ты! Стая лисиц, представляешь? А потом зайцы – ну десяток, не меньше, правда, Сережа?

– Не меньше. Такое впечатление было, что здешний леший их в карты продул лешему заболотному и перегонял туда свой проигрыш.

Ирина покосилась на него. Или в самом деле фольклорист? Ну какой нормальный человек в наше время знает, что лешие иногда играют меж собой в карты и проигравший гонит выигравшему из своего леса всю живность?

– А может, их отрезало огнем? – внезапно посерьезнела Маришка. – Тогда не выйти.

– Нет, вряд ли, – покачал головой Петр. – Ветер-то стих, сами видите. Дымом все заволокло, это точно, а огонь… все-таки не торф горит, а сосняк. – Он покосился на Ирину, и та поняла, что Петр говорит именно для нее, только ее утешая. – Для сосняка ветер нужен.

– Вообще все это очень странно, – задумчиво произнес Сергей, и Ирина почувствовала на себе его взгляд.

Ее тут же бросило в жар: что, что кажется ему странным? Как она сидит, тщетно пытаясь выжать из себя хоть слезинку, – и не в силах сделать этого? Наверное, считает ее бесчувственной куклой? Но что он может знать о ней, что может понимать?!

– Странно, что еще вчера и даже ночью мы не ощущали никаких признаков пожара. Слегка запахло дымком только за полночь. И вдруг нанесло тако-ое… Я, конечно, по сравнению с тобой, Петр, в пожарах абсолютный нуль, однако прекрасно помню, что это такое, когда вокруг горят леса. Мне тоже приходилось бывать на Дальнем Востоке. Э-э… в фольклорной экспедиции. Как-то раз мы прочно застряли в одном селе, потому что начались лесные пожары. Был момент, даже думал, не выберемся! Тогда горело из-за суши, из-за молний…

– Из-за молний? – перебил Петр. – Это дикие пожары! Мы как-то в Забайкалье работали по молниям. Идет грозовой фронт, а следом мы летим на своем самолете. Только куда молния ударит – сразу пожар. Ну а мы тут как тут!

– Вроде бы никаких молний в непосредственной близости от нас вчера не ударяло, разве нет? – спросил Сергей.

– Ты что хочешь сказать? – насторожился Петр.

– Да ты и сам понимаешь, что я хочу сказать. Не мог, ну не мог пожар с севера так быстро к нам перелететь! Даже при самом сильном ветре.

– Думаешь, поджог?

– Вроде того.

– Гос-по-ди… – Маришка беспомощно оглянулась на старух. – Но кто?

– Грибники, туристы, да какая разница? – дернул Сергей плечом.

– Ну, если так!.. – возмущенно прошипел Петр. – Я бы очень хотел, чтобы нам попался тот, кто устроил всю эту катавасию!

– Это из области фантастики, – усмехнулся Сергей. – Он небось давно отсюда пятки смазал, сделав свое черное дело. И нам никогда не узнать, произошло это случайно или умышленно.

– Христос с тобой! – быстро перекрестилась баба Ксеня. – Это каким же нелюдем надо быть, чтобы умышленно… даже думать об этом не хочется!

– Не хлопочите вы о парнях, – пробормотал дед Никифор, доселе сидевший тихо, как тень, только исподлобья переводивший взгляд с лица на лицо. Когда его глаза встречались с глазами Ирины, у нее возникало странное ощущение: будто кто-то успокаивающе гладит по голове. – Выберутся – я это нюхом чую. Вот-вот появятся. Что один, что другой такие колья и мялья прошли… Оба выберутся!

– Пока я вижу только одного, – пробормотал Сергей, вдруг вскочив и метнувшись вперед, к тяжелому дымному занавесу, закрывавшему лес.

Петр, ахнув, ринулся следом, и только тогда Ирина разглядела высокую согбенную фигуру, неловким, заплетающимся шагом тащившуюся навстречу.

Маришка испуганно прихлопнула рот ладонью.

– Виталя… – выдавила сквозь растопыренные пальцы. – Один. А где же…

– Где Пашка? – спросил Петр, снимая с плеча Витали плоский, убористый деревянный ящичек. – Отстал, что ли?

– Ох, попить дайте! – прохрипел Виталя пересохшим горлом. – Все в горле прокоптилось.

– Что ж ты не напился, когда через речку шел? – спросил Петр, в то время как проворная баба Ксеня уже летела со стаканом и кринкой.

– Сдурел? – поглядел на него красными, воспаленными глазами Виталя. – Сырая вода, течет невесть откуда. Откуда я знаю, кто какие отходы промышленности в эту речку спустил?

– Да милый ты мой, ну какие тут отходы, какая промышленность? – ласково покачала головой баба Ксеня. – Тут у нас зайцы белкам лапти плетут, а медведь медовуху варит – вот и вся промышленность. Ничего, попей вот молочка холодненького, враз полегчает.

– А молоко кипяченое? – заботливо спросил Виталя, дрожащей рукою принимая стакан. – Потому что сырого я не пью, у меня кореш от сальмонеллеза чуть не помер, сырого напившись.

– Сдурел, внучоночек? – поинтересовалась баба Ксеня. – Кому сейчас время есть тебе молока кипятить? Да и не в обычае у нас. В погреб спустили – из погреба достали. Не хочешь – не пей. – И она потянула стакан из его руки.

– Впрочем, ладно. – Виталя припал к стакану. – Ох, холодненькое, как бы ангины не было… – пробормотал между жадными, громкими глотками. – И с чего оно такое ледяное, как из морозилки? По крайней мере, лягушек туда не напускали? А то на Украине, я знаю…

– Окстись, – брезгливо передернулась баба Ксеня. – Еще налить?

– Давайте! – кивнул Виталя, осушив стакан.

– Еще?

– Ага…

Все молча стояли вокруг и смотрели, как он пьет да пьет. Когда из кринки потекла последняя тоненькая струйка, а Виталя оглянулся в поисках добавки, Сергей положил ему руку на плечо:

– Хватит, а то пузо вспучит. Или вовсе лопнешь. Где Павел?

Виталя исподлобья повел глазами. У него были набрякшие веки, а белки покраснели и вспухли.

– Не знаю, – буркнул неохотно.

– Что, в дыму заблудился?

– Может быть. Не знаю.

– Ну ты, отморозок, – угрожающе прищурился Сергей и шагнул на Виталю, который отшатнулся и едва не упал, наступив на брошенную лопату. – Где бросил парня?

– Да он сам меня бросил! – Виталя испуганно выставил вперед ладони. – Сукой буду!

– Придержи язык, – осуждающе буркнул дед Никифор. – Тут бабы кругом. Лучше уж забожись, только зряхово не крой по матери.

– Чего? – непонимающе оглянулся Виталя.

– Скажи: развались утроба, лопни мои глаза, ежели вру, – подсказал старик. – Или: провалиться мне на этом самом месте.

– Ну, это, как его… провалиться мне на этом месте, если вру, – неуклюже выдавил Виталя и на миг испуганно покосился под ноги: не разверзлась ли земля? Нет, все оставалось по-прежнему, и голос его зазвучал чуточку увереннее. – Я тут ни при чем! Вот слушайте. Когда мы в подполье спустились, еще в первое, Пашка ногу подвернул. Да так сильно! Скатился с лестницы – помнишь, какие там скользкие ступеньки, да, Иринка?

Ирина кивнула, нервно тиская пальцы.

– Порвал рубаху, ногу перетянул, чтоб не пухла, но все равно – от боли шагу шагнуть не мог. В результате я сам в подпол слазил, сам гранаты вытягал. Потом вроде как двинулись. Ну, вы видите – ящичек не так чтобы очень маленький, да ведь я еще и Пашку тащил. Потом уже совсем из сил выбился, выломал ему костыль, он сам пошел, да это только слово одно, что пошел. До полёгу тащились! Он чеки сперва в карманы положил, потом говорит мне: слушай, возьми их себе, потому что карманы дырявые, боюсь, потеряю, тогда ведь эти гранаты все равно что камушки.

Виталя беспомощно шоркнул рукою по лицу, пытаясь отереть пот, но на красном, распаренном лбу снова выступили крупные капли.

– И еще говорит: время уходит. Ты двигай вперед, не жди меня, я уж как-нибудь вслед потащусь. Я ему: нет, Пашка, это не дело, упадешь – а я и не увижу. Пошли рядом. Но я все равно невольно вырывался вперед, потому что он волокся в час по чайной ложке. И вот вдруг как-то раз оглядываюсь – а его нет. Я заблажил: Пашка, Пашка! Тихо. Я туда, сюда – никого. Главное, вот только что, вот сейчас рядом был – и исчез. Фантастика какая-то! Я заметался в разные стороны, кричал, аж горло сорвал, дыму нахлебался допьяна, а его нету. Потом смотрю – солнца уже не видно, а главное, я тропу потерял. Чуть не сдох от страха, пока снова на нее вышел. Как раз у речки. Ну что, думаю, делать? Возвращаться? Так ведь это сколько времени пропадет? А тут вы ждете. А я все равно не знаю, где его искать… Ну вот, пошел. Вот, принес гранаты.

Он умолк, беспомощно озираясь по сторонам.

Ирина смотрела на него, часто моргая. Вот сейчас, только сейчас до нее наконец-то дошло, что Павел может никогда не вернуться. Павел… такой добрый к ней, такой ласковый, с такими теплыми, надежными руками, которые так и норовили обвиться вокруг Ирины, прижать ее к себе, защитить. Он чувствовал, что ей нужна защита! А теперь его нет. Неужели его нет и никогда не будет? И какая страшная, какая безысходная смерть… Она прикусила губу.

– Вы к той поре, как он пропал, далеко от заимки отошли? – спросил дед Никифор.

– Да черт его разберет, в дыму, – пробормотал Виталя, нервно елозя ладонью по мокрому от пота лбу.

– Врага рода человеческого поминать всуе… – начал было дед Никифор, но Виталя не дал ему договорить, а поправился с поспешностью прилежного ученика:

– Да там же ни фига не видно, время дымом растекается. А на часы я не смотрел. Но вроде минут десять шли, может, пятнадцать.

– Ага, – кивнул задумчиво дед. – Это еще ничего. Тогда он вполне мог бы воротиться в скит и схорониться там. Догадается спуститься в нижнее подполье – жив останется. Темно там, конечно, страшно, иной раз летучий пес пролетит либо крот прошуршит в своей норе, но ни дым, ни огонь его не затронут. Кому за тыном коченеть, того до поры и обухом не перешибешь!

– Если он догадается вернуться в скит… – пробормотала Маришка. – А нам что делать теперь?

– Да уж не слезы лить, – развел руками дед Никифор. – Выживать всем миром надо!

– Вот что, – хмуро сказал Петр. – Женщинам объявляю перерыв. Отдыхайте, вы уже с ног валитесь. Наверное, коров доить пора, то да се. Вы свое дело сделали, полосу отрыли, какую надо. Теперь наша с Сергеем и Виталей забота положить те деревья. А это, самое малое, на час работы. Потом поглядим, какой ветер будет, – и либо ночь переждем, либо начнем отжиг. Тогда опять все понадобитесь. Идите.

Никто не двинулся с места.

– Да идите! Ну хоть вы им скажите, дедушка! – беспомощно воскликнул Петр.

– Слушайте командира, – усмехнулся старик в усы. – К тому ж никому знать не дано: может, Пашка еще выйдет в деревню. Может, он просто отстал, а тут вдруг как появится…

Это были те самые слова, которые и требовались, чтобы вернуть к жизни помертвевшую «пожарную гвардию». Еле передвигая ноги, потянулись к домам смертельно уставшие старухи, прихватив свои кринки да горшки. Осунувшаяся Маришка собирала остатки немудреной «сервировки», стряхивала крошки со скатертей.

Ирина пыталась помочь, но все валилось из рук.

– Я сама, – несердито буркнула Маришка. – Какой с тебя сейчас прок? Иди, постой в летнем душе. Видела будочку за сараем? Вода там теплая. Полотенце у бабки спроси.

Ирина молча кивнула и побрела в деревню, думая только об одном: заметил ли кто-нибудь, кроме нее, как содрогнулся Виталя, когда дед Никифор предположил, что Павел все-таки сумеет выйти в деревню?..

*