Рига готовилась к зиме. Горожане закончили уборку овощей на огородах, заготовили дрова на зиму, последние торговые корабли спешили покинуть Ригу до того, как Даугава покроется льдом.
Тимофей Выходец с обозом очень торопился, чтобы попасть в город еще до прекращения навигации. Ведь Рига была лишь перевалочным пунктом на пути его товаров на Запад, и, запоздай купец, пришлось бы продавать лен по дешевке тому рижскому немцу, кто согласился бы заплатить сразу, а товар держать на своем складе до апреля, когда почти через полгода в рижском порту снова появились бы торговые суда.
Лишь тогда, когда усталые русские возчики увидели очертания блокгауза, некогда преграждавшего путь к Риге, Тимофей поверил, что прибудет вовремя. Улыбнулся, представив себе трактирщицу Марию, вкусный ужин. Недавно нанятый купцом кучер Ивашка недовольно шепнул охраннику Михаилу: «Ишь лыбится. А нам до Риги еще, небось, ехать и ехать. И все торопит. У нас уже сил никаких нет, а он радуется».
Услышать его слова, сказанные шепотом, Тимофей никак не мог. Но, словно догадался, о чем речь. Крикнул:
— Наддай! К вечеру будем в Риге. Надо успеть до темноты, тогда заночуем в тепле. А коли окажется, что приедем до того, как последний корабль покинул город, надбавлю каждому к обещанной плате по два алтына.
Сумма была названа не такая уж маленькая: ремесленнику в Пскове, чтобы заработать два алтына, надо было несколько дней работать не покладая рук. Пожалуй, именно последние слова купца, а не напоминание, что лучше заночевать в трактире в тепле, побудило возчиков сильнее щелкать кнутами.
Когда начало темнеть, Тимофей Выходец был уже на постоялом дворе. Фрау Мария встретила любимого, словно расстались они несколько часов назад. На людях ни знаком, ни мимикой не показала, что переполнена счастьем. Спокойно, словно приехали только чужие люди, трактирщица селила возчиков по номерам, велела подавать для гостей еду, не доверяя кулинарным способностям рыжебородого Ганса, сама отправилась готовить жаркое из поросенка.
Тимофею хотелось как можно скорее остаться наедине с отчужденно державшейся на людях Машей, но он вынужден был не торопясь пить пиво вместе с возчиками. Мария невозмутимо подливала пенный напиток из небольшого бочонка в здоровенные деревянные кружки. Время текло незаметно. Одна кружка, вторая, третья… Когда купец встал из-за стола, то понял, что слегка пьян.
Поднялся в комнату трактирщицы с надеждой приятно провести время. Но Мария, как оказалось, не склонна была сразу же приступить к любовным утехам. Она знаком показала Тимофею, чтобы тот сел в мягкое кресло, и приступила к обстоятельному докладу. Говорила по-русски, даже если бы кто-то из ее слуг и услышал бы, то не понял, о чем речь.
— В городе только и судачат о том, что месяц назад наместник польского короля Юрген Фаренсбах с отрядом солдат подходил к Таллинну. Но таллиннцы заперли городские ворота, вооружились, а сил, чтобы штурмовать город, у Фаренсбаха было недостаточно. В Нарве горожане также стали хранить ключи от города у себя, а у ворот выставили часовых. Маленький гарнизон короля сделать ничего не может. Говорят, что польский король собирается созвать Сейм и потребовать предоставить ему армию для войны в Ливонии. Но на воеводских сеймиках шляхта говорит: согласны повысить налоги и выделить средства для войны только в том случае, если Эстляндия будет присоединена к Речи Посполитой.
Тимофей слушал, а про себя любовался и восхищался Марией: не только красива, но и умна. Простая трактирщица, а как разбирается в политике, сразу схватывает главное. И не беда, что в Москве все, что она сейчас сообщает, уже известно. Все равно такое старание надо ценить. Купец поинтересовался:
— Маша, а откуда ты все это знаешь?
— Милый, у меня же не только постоялый двор, но и корчма. А пьяные рижане много о чем болтают. Сама удивляюсь, как много можно узнать, если внимательно прислушиваться к разговорам выпивших.
Тимофея же интересовали события, происходившие непосредственно в Риге. Он решил уточнить:
— Недавно из Риги вернулся Андреас Керклин, что живет в московской слободе в столице Руси. Он слышал, будто в городе были беспорядки, стражники магистрата побили католиков, а кого-то из сторонников Папы Римского даже выгнали из города.
Мария неожиданно сказала:
— Месяц назад в городе был раскрыт заговор.
— Как так?!
Немного нетрезвый Выходец не мог ничего понять. Неужели его рижских друзей разоблачили? Но почему тогда Маша так спокойна и не сразу об этом сказала?
Видя, что мужчина напрягся, трактирщица ласково, как ребенка, успокаивающе погладила его по голове, после чего пояснила:
— Иезуиты и их сторонники пытались провести в город оружие. Городская стража обнаружила его в телегах с сеном. Уж больно странно это сено позвякивало! Слуг Божьих схватили, отвезли в башню Мук и посадили под замок. Тут же кликнули городского палача Мартина Гуклевена. О, этот человек умеет пытать! Напрасно псы Господни надеялись, быстро лишившись сознания от адской боли, долго не мучиться! Они испытывали страшные страдания, но при этом разум их оставался ясен. В тот же день два иезуита во всем сознались. Причем не только в том, что в город пытались провести оружие. Они рассказали, что из принадлежавшего им в Риге монастыря рыли подземный ход за городские укрепления. По этому ходу в город должны были вползти ратники польского наместника Ливонии Юргена Фаренсбаха. Очевидно, наместник хотел окончательно захватить город по приказу своего господина — короля Сигизмунда. С иезуитами как организацией Никлаус Экк окончательно ссориться не стал и иезуитскую коллегию в городе оставил, ведь изгнать ее — значит бросить открытый вызов королю Сигизмунду, вызвать его гнев. А вот тех горожан-католиков, которым везли оружие, арестовали и изгнали из города, конфисковав их имущество. Пусть король гневается, он сам виноват: нам не нужны польские войска в городе.
Сейчас Мария говорила не как сторонница русского царя, а как потомственная рижанка. Но Тимофей готов был без колебаний согласиться со своей проницательной подругой: появление в Риге польских войск никак не входило в планы Москвы.
— Но почему Сигизмунд стал враждовать с рижанами? Ведь у него и так множество врагов?
— Именно потому он и хочет крепче удерживать Ригу. Скоро может начаться война в Эстляндии. Наверняка Юрген Фаренсбах хотел использовать Ригу как свою базу для наступления на Дерпт, Пернов, Таллинн…
Тимофей Выходец слушал и лишь поражался тому, сколь разумно и дальновидно влюбленная в него рижанка рассказывала о планах короля и его наместника. Незаурядный ум Марии очаровал его, и Тимофею показалось, что он любит эту русскую немку сильнее, чем прежде.
— Да откуда ты и это знаешь, краса ненаглядная?
— Слышала, не только от пьяных в своем трактире, слышала, что в городе говорят. А когда этого показалось мало, я зашла к Генриху Флягелю узнать, о чем думают рижские патриции.
— Да это же опасно!
Тимофей снова встревожился за эту женщину, которая рисковала ради него. Захотелось ласково обнять ее и попросить больше так никогда не делать, но Тимофей, хоть и был нетрезв, сообразил: Маша обидится, но сделает все равно по своему.
— Отчего же? Никто не обратил внимания, что я заходила к достопочтенному купцу, а Флягель был только рад меня видеть. Всё спрашивал, нет ли вестей.
— Вести есть. Но к Флягелю я пойду сам. Не надобно, чтобы тебя слишком часто видели у его дома.
— Как скажешь, милый.
Поняв, что всё необходимое уже сообщено, Мария повернулась на постели к стоявшему у кровати комоду и одним дуновением погасила три свечи…
Тимофей сбросил в темноте одежду лег на постель, усталый и нетрезвый, и вдруг почувствовал, что у него слипаются глаза. Собрался с силами, пробормотал:
— Сейчас, сейчас, — намереваясь ласкать манящее женское тело, но Маша снова погладила его по голове:
— Спи сейчас. Успеешь еще натешиться.
Тимофей собрался возразить ей, но заснул. Рядом с Марией ему спалось хорошо и спокойно. Снилось, будто попали они с Машей в Кремль и царь Борис Годунов хочет наградить ливонку золотым кольцом с изумрудом, но кольцо почему-то упало, стало катиться по полу, и ни царь, ни Тимофей никак не могли его поймать. Кто-то держал его руку и не давал схватить кольцо. Тимофей напрягся… и обнаружил, что лежит на кровати — наступило раннее утро, а Мария осторожно гладит его по руке. Он тут же в ответ погладил женщину, но не по руке, а по обнаженной груди. Ощутил, как призывно твердеет ее сосок, услышал учащенное женское дыхание и без промедления повалил любовницу на спину…
Одним разом Тимофей не ограничился. После вторых объятий решил немного полежать спокойно и вновь заснул. Проснулся от того, что уже одетая Мария трясла его за плечо. Озорно сказала по-русски:
— Вставай, засоня! Завтракать пора!
Вместе с возчиками Тимофей подкрепился приготовленной самой хозяйкой огромной яичницей с салом (такой гигантской, что хватило на всех), выпил кружку доброго рижского пива и сделал то, что собирался сделать еще вчера, если бы ни был таким усталым и ни выпил так много хмельного напитка.
Подойдя к своему походному сундуку, ухарь-купец достал из своего дорожного сундука соболью шубу и накинул ее на плечи Марии. Та только охнула от изумления. Надо сказать, что Тимофей потратил всю прибыль, полученную от недавней поездки в Нарву, чтобы сделать любимой такой подарок. И рижанка поняла цену дара:
— Тимотеус, я не могу, мне не пристало носить такое дорогое одеяние!
Чтобы пресечь споры, русский разведчик многозначительно сказал:
— Государь Всея Руси щедро награждает слуг своих.
Мария охнула второй раз. Тимофей подумал про себя: невелика ложь. Знал бы Его Царское Величество, как заботливо собирала сведения эта женщина, может, еще не так бы ее наградил:
— Право же, когда ты будешь выходить на улицу в праздник, не будет горожанки краше тебя.
И по тому, с какой гордостью сказал это купец, проницательная Мария догадалась: а ведь не царская это шуба. Без раздумий она ответила:
— Каждый раз, надевая ее, буду вспоминать тебя, Тимотеус.
Рижанка, конечно, понимала: не придется ей щеголять в соболях. Хоть и не раз бывал в Риге купец Выходец, а не разобрался: в городе существовали строгие правила, кто какую одежду вправе надевать. Многие латышки не имели в городе прав гражданства и, как негражданки, не могли носить даже простенькие шубы. Немецкая трактирщица Мария (никто не помнил, что она — русская) имела больше прав. Но не настолько, чтобы щеголять в собольей шубе. Это могли позволить себе только супруги рижских патрициев. Но зачем говорить о таких неприятных вещах милому Тимотеусу? А шубка в сундуке полежит, целее будет.
Вскоре купец поспешил по делам. Тимофей Выходец здраво рассудил: Генрих Флягель может подождать, а вот река Даугава ждать не будет: покроется льдом — и продавай лен за бесценок. Поэтому, первым делом, русский купец приступил к поискам Франца Ниенштедта. Пожилой немецкий купец укорил его:
— Как вы рисковали, Тимотеус! Буквально завтра из Риги собирается отплывать мой знакомый голландский шкипер. Если бы он был уже в пути, я не согласился бы покупать лен по обычной цене. Кроме того, на обратном пути вы можете замерзнуть и заболеть горячкой. Даже в молодости следует быть рассудительнее и не пускаться в столь опасный путь.
«Так ведь не по своей воле я отправился в немецкую землю, а по царскому повелению», — мысленно возразил ему Тимофей. Но объяснять истинную причину своего позднего появления в Риге, конечно же, не стал.
Впрочем, Выходец был благодарен пожилому немцу за заботу о своем здоровье и польщен, что его назвали молодым человеком. Сам Тимофей, увы, давно уже не считал себя таковым.
Продав лен, Тимофей вернулся в трактир и с аппетитом принялся за обед. Мария расстаралась пуще прежнего: угощала его жарким из рябчиков, копченой олениной, бужениной и отменным ежевичным пирогом. Нет, нигде на всем белом свете Тимофея так вкусно не кормили, как в Риге!
Пока Тимофей ел, он рассказывал о том, как удачно заключил сделку с бургомистром Ниенштедтом. Только Тимофей отобедал, как тут же пришел приказчик Франца Ниенштедта. Купец вышел с ним во двор и велел возчикам отвезти лен к дому бургомистра. Приказчик, знавший русский, взялся показывать дорогу.
— Раз так, езжайте без меня, — громко сказал Выходец. — Захотелось вздремнуть после сытного обеда.
Приказчик не воспринял как должное, необычное для рижан желание господина купца поспать в середине дня. Но остался невозмутим — у богатых свои причуды.
Тимофей поднялся в свою комнату на втором этаже и занялся привычным для себя делом. Ловко состриг отросшую после летнего приезда бороду, побрился и переоделся в немецкое платье.
Собрался уже уйти, но тут вошла Мария.
— Ой, Тимотеус, какой ты необычный! Но таким ты мне тоже нравишься!
Она крепко поцеловала своего мужчину. После чего вдруг спросила с тревогой:
— Ты к Генриху Флягелю?
Тимофей не стал бы ей ничего объяснять, ибо придерживался простого принципа: в его деле, чем меньше человек знает, тем лучше Выходцу спится. Но Мария была в тот момент так хороша, а ее поцелуй столь многообещающ, что Тимофей признался:
Маша, я не к нему. Сейчас в Риге находится один московский немчин, Андреас Витт. Он хорошо знает Генриха Флягеля по торговым делам. Вот ему-то я и должен передать сведения, а он, как человек вызывающий у рижского патриция полное доверие, должен сообщить их Флягелю. Речь идет о том, чтобы Генрих Флягель поехал в Псков на переговоры. Естественно, не от своего имени, а от имени всех связанных с ним патрициев.
— Значит, к Флягелю не пойдешь?
— Таков приказ из Москвы — пойти к Андреасу Витту.
— Ох, мудрят там в Москве! Лучше бы ты сам пошел к Флягелю. И знаешь что? Ты иди к Витту, а к Флягелю схожу я. Скажу, что помнит о нем московский царь, что люди царские хотят переговоров и скоро придет к нему Витт. Флягель доволен будет, что ему так доверяют, что предупреждают о визите Витта.
— Никуда ты не пойдешь!
Маша обиделась:
— Раз так, спи один!
Трактирщица повернулась к нему спиной. Тимофей понимал, что сейчас совершит ошибку, но чувствовал то, чего не ощущал раньше никогда в жизни: он просто не мог спорить с Машей. «Сказано же в умной книге «Домострое»: «Люби жену, как душу, тряси ее как грушу», попробовал он настроить себя. Увидел, как решительно Мария подошла к двери и покорно согласился:
— Будь по-твоему.
Мария остановилась. Тимофей подошел к любимой, поцеловал ее и сказал:
— Но, быть может, Флягель часик подождет?
— За тем я и пришла, — сказала Мария, расстегивая свое платье. — Странно, что раньше не догадался.
— Подожди! — встревожился купец. — Дверь хоть закрой.
Тут только трактирщица обнаружила, что входя она не закрыла дверь, а лишь прикрыла. Женщина исправила свою ошибку, но с опозданием. Если бы Мария хотя бы говорила с Выходцем по-русски! Но увидев мужчину в немецком платье, Маша а и начала разговор на привычном для нее немецком языке. Ни Тимофей, ни Мария, предаваясь радостям любви не знали, к каким последствиям приведет неплотно закрытая дверь. Как сформулируют через сотни лет, разведчики проваливаются на мелочах…
Только через полтора часа Тимофей Выходец вышел, наконец, с постоялого двора и двинулся к центру города по предместью Ластадия. Прошел мимо огородов, где рижане выращивали для себя огурцы и капусту, быстрым шагом преодолел так называемую запретную милю перед первой линией городских укреплений и оказался у городских ворот. Стражникам, как обычно, он представился купеческим приказчиком Карлом из Вендена и спокойно вошел в город через Песчаные ворота. И надо же тому случиться, прямо у городских ворот русский лазутчик наткнулся на купца Ниенштедта, с которым виделся утром!
Тимофей тут же сосредоточился, стал аккуратно смотреть на мостовую, чтобы не встретиться взглядом с одним из рижских бургомистров. Ощущение было необычным: старый рижский купец смотрел на него, но не узнавал в безбородом человеке в парике, одетом в немецкое платье, русского купца. Ниенштедт никак не мог взять в толк, почему это столь настороженно глядел на него незнакомый мужчина в одежде приказчика. Впрочем, это отвлекло одного из четырех рижских бургомистров лишь на мгновенье. Франц Ниенштедт торопился: надо было успеть продать голландцу приобретенный у купца Тимотеуса лен, и какое ему было в такой хлопотливый день дело до чужих приказчиков! Поясним: в то время в Риге торговля гостя с гостем была запрещена, приезжий мог совершать сделки лишь с рижскими гражданами, и русский купец Выходец был не вправе продать свой лен голландскому шкиперу без посредников. Оттого и обратился он к бургомистру, а не непосредственно к голландцу. Рижские купцы же жили в то время по принципу: «мы не сеем, не пашем, не строим, мы гордимся нашим городским строем». Ведь буквально за день рижанин мог приобрести товар у одного иностранца, продать другому и получить большую прибыль.
Тимофей, вроде бы не торопясь, но целеустремленно, начал отходить в сторону от бургомистра. Через несколько секунд он был уже на соседней узкой улочке и кружным путем (прямой путь остался там, где так некстати находился бургомистр) направился к корчме, в которой должен был встретиться с Андреасом Виттом.
Московский купец Витт находился в кругу слушателей. Энергично размахивая пивной кружкой, Андреас рассказывал завсегдатаям пивной:
— Итак, царь признал всех живущих в Москве немецких купцов членами Гостиной сотни и освободил от пошлин, которые платят в Москве иностранные торговцы из Англии и Голландии.
— Говоришь, что русский царь добр? А ты знаешь, что во время Ливонской войны он использовал против нас татар? А это такие звери, что хватали женщин, и ладно бы просто насиловали, как поступил бы нормальный ландскнехт, так изнасиловав, потом привязывали к дереву с обнаженной грудью и соревновались, кто попадет стрелой точно в сосок груди! Так погибла моя мать!
Казалось, что говоривший был готов наброситься на Витта с кулаками. Корчмарка (а события происходили в той корчме, откуда несколько месяцев назад молодой иезуит наблюдал за домом, где жил принц Густав) встревожилась. Но Андреас Витт примирияюще произнес:
— Во время войны мои родители жили в Саксонии. Но я сам слышал, как немало русских поминают царя Ивана, прозванного Грозным, недобрым словом. При нем и на Руси погибло много людей. Новый царь — Борис Годунов — полная противоположность ему. Если у Ивана было семь жен, то у нового монарха — только одна. А его дети… Царевна Ксения — прекрасная девушка, сын Федор — не по годам умен и образован. Иван любил войны, а царь Борис ценит мир. Он старается развивать торговлю и дал нам, живущим в Москве немецким купцам, пять тысяч рублей, чтобы у нас стало больше возможностей для заключения сделок.
— А под какой процент? — спросил рижанин, сидевший справо от спорщика, мать которого убили татары. — В Риге ростовщики, давая в долг, обдирают купца, как липку.
— Государь, царь и великий князь всея Руси не предоставлял нам кредит. Он подарил нам деньги из своей казны. Я получил от него 300 рублей и благодаря тому могу в Риге заключать немалые сделки.
Любители попить пиво почтительно притихли. Подарок в 300 полновесных серебряных монет вызывал у рижских торговцев большое уважение. Ведь государь всея Руси, как выяснилось, запросто дарил немецким купцам по пуду с лишком денег. А часть посетителей пивной такого богатства не зарабатывали и за год.
Тимофей Выходец специально подождал, пока московский пропагандист закончит свою речь:
— Нам, московским немцам, под властью русского царя живется хорошо.
И не в чем было упрекнуть Андреаса Витта, ни в чем он не соврал. Только не сказал он, что царь Борис специально подарил московским немцам деньги, чтобы те славили его имя в Риге и Нарве — городах, которые он хотел в скором будущем видеть своими. Впрочем, об этой своей цели Борис Годунов ведь и не говорил немецким торговцам, когда щедро одаривал их серебром, так что Андреас вполне мог быть искренен в своих похвалах.
Когда иноземец изложил все аргументы, сколь хорош русский царь и как замечательно живется немцам под его властью, Тимофей Выходец подошел к купцу Витту, вежливо поклонился и почтительно сообщил:
— Я — Карл, приказчик из Вендена.
Внешне все выглядело так: приказчик постеснялся перебить купца и ждал, пока тот закончит длинную речь. Андреас Витт властно велел:
— Идем смотреть товар. Следуй за мной.
Из корчмы вышли молча: о чем говорить богатому купцу с каким-то чужим приказчиком, кроме торговых дел? Витт шагал в сторону нескольких нежилых домов, где богатейшие рижские купцы держали склады. Он даже не смотрел, идет за ним приказчик или нет. Узкая улочка была пустынна: почти все рижане в светлое время дня работали, а не шатались по переулкам.
Лишь когда они оказались одни на пустой улочке возле нежилых складов, Выходец нагнал Витта и тихо по-русски сообщил одной фразой:
— Вот письмо от Его Царского Величества для патриция Генриха Флягеля.
После чего передал ему маленький, запечатанный сургучом конверт. Немец взял его, положил в карман и лаконично произнес:
Сегодня же эта бумага будет передана Генриху Флягелю.
Собеседники, не сговариваясь, зашагали в разные стороны…
Тем временем, хозяйка постоялого двора Мария подходила к дому Генриха Флягеля. Рижский патриций как раз сидел в конторе на первом этаже своего дома и давал указания приказчику:
— В этом году мы закупили у купцов из Белой Руси недостаточно пеньки. Тебе надо отправиться в польские Инфлянты и произвести там закупки.
Мария осторожно постучалась в дверь дома и попросила старого Мартина, слугу Генриха Флягеля, доложить о ней. Мартин окинул женщину каким-то странным взглядом. Фрау Мария не поняла смысла этого разглядывания. А слуга просто бестактно любовался ею. Немолодая уже женщина просто не замечала, как мгновенно похорошела с приездом Тимофея. В наши дни о такой даме сказали бы — смотрится очень сексапильно. И слуга стал гадать, что за красотка пришла к женатому мужчине — его господину? Еще больше он удивился, когда рижский патриций, сразу же прервал разговор с приказчиком:
— Сиди и жди, хоть до темноты!
Молодой приказчик не обиделся: за те деньги, что платил ему Флягель, он согласен был сидеть в конторке и ждать хоть целыми днями.
Купец торопливо велел слуге:
— Мартин, я приму даму в гостиной, быстро неси туда французское вино и конфеты, испанские апельсины, итальянский виноград. После того, как накроешь стол, иди вон из комнаты и не смей туда больше входить! Стой неподалеку от дверей, никого не пускай, а станешь подслушивать, выпорю так, что неделю сможешь только стоять!
Выслушав эту темпераментную тираду, слуга уверился в своих подозрениях: «И чего это господам неймется? У самого несколько детей, красивая жена из почтенного рижского рода. Так нет же, надо завести интрижку с этой трактирщицей из предместья. А вдовушка-то! Как похорошела от ласк Флягеля. Хозяин-то, оказывается, настоящий мужчина». О том, что интриги могут быть не только любовными, пожилой латыш, естественно, не догадывался. Ведь город Рига столько лет жил спокойной, размеренной мирной жизнью.
В гостиной Мария улыбнулась Генриху Флягелю:
— У меня для вас есть известия.
— Какие же? — Генрих Флягель сам налил трактирщице красного анжуйского вина в бокал.
Маша без жеманства выпила дорогого вина, закусила конфетами — экзотическим для Ливонии лакомством из Франции. После чего невозмутимо сказала:
— Скоро вам предстоит дальняя дорога.
Генрих Флягель чуть не поперхнулся, какая-то трактирщица из предместья разговаривала с рижским патрицием почти как с подчиненным. А Маша, сама не ожидавшая от себя такого, продолжала интриговать хозяина дома. Тихим голосом женщина произнесла:
— Мне стало известно о том, что вскоре произойдет. И мое решение было таково: чем раньше вы обо всем узнаете, тем лучше. Так вот. Скоро к вам придет московский немец Андреас Витт и принесет письмо от русского царя. После этого вам придется поехать на Русь.
Патриция Генриха Флягеля обуревали противоречивые чувства. Не скроем, рижский немец боялся, так как понимал, во что ввязался. Но он испытывал не только страх и волнение, но и какое-то возбуждение. Атмосфера таинственности, легкомыслие Марии, заставила его по-иному взглянуть на гостью. Он увидел, что Мария загадочна, обаятельна и, как уже говорилось, весьма сексапильна. Отнюдь не юный уже, всегда хранивший верность супруге Генрих Флягель вдруг поймал себя на грешных мыслях. Он представил Марию целующей его, отдающейся ему. «Она нужна мне для того, чтобы узнать о заговоре побольше», — оправдывал сам перед собой собственное вожделение купец. Он даже не задумывался о том, а надо ли ему знать больше, — так привлекательна и романтична была в этот момент Мария.
Женщина сидела неподвижно, она не знала, что творится в душе Флягеля, но его красноречивый взгляд подсказывал, что он испытывает к ней интерес. Однако, фрау Мария не собиралась вступать в любовную связь с одним из самых влиятельных людей города, ей был мил только ее Тимотеус. Мария ведь не призналась ему, что, быть может, и не взыграл бы в ней русский патриотизм, не влюбись она в Тимофея по уши.
Генрих Флягель подумал: «Посмотрим, что получится». Он осторожно взял Марию за руку, поднес ее пальцы к своему рту. Дама, однако, восприняла то, что рижский патриций поцеловал ей руку, словно дворянке, как сигнал к окончанию аудиенции. Встала: стройная, гордая, холодная, как лед, молча, даже не попрощавшись, направилась к двери. Хозяин дома бросился вслед за ней, зачастил:
— Подождите! Я собрал сведения. Их надо передать в Москву.
— Говори! — словно слуге, бросила богатейшему горожанину женщина из предместья.
Роли определились: Генрих Флягель признал в ней начальницу. Он уже и думать не смел о том, чтобы взять ее на руки и отнести на уютный кожаный диван, стоявший в углу гостиной. Патриций угодливо очистил для Маши испанский апельсин и довольно долго рассказывал о своих впечатлениях от недавней встречи со всесильным бургомистром Никлаусом Экком, говорил и о том, что думают другие члены магистрата.
Мария с наслаждением съела диковинный фрукт — апельсин, выслушала Генриха Флягеля и снова встала: гордая и загадочная.
— Прощай! Меня не ищи, понадобится, сама найду. И жди Андреаса Витта. Все понял?
— Так точно! — по-военному отчеканил Флягель.
Он проводил Марию до входных дверей в дом.
«Хозяин-то влюбился не на шутку», — подумал слуга Мартин, распахнувший перед Марией дверь. Слуга Генриха Флягеля был встревожен: мало ли к каким переменам для обитателей дома приведет эта связь. А Мартин был стар и уже не хотел больше никаких перемен.
Генрих Флягель вошел в контору, где его терпеливо дожидался молодой приказчик. Начал с того, на чем закончили разговор:
— Итак, ты отправишься в Инфлянты закупать пеньку. Рекомендую заглянуть в имение пана Комарского. Его жена, Ванда Комарская очень хороша собой и, говорят, давно уже в ссоре с мужем, — пошутил он.
Приказчик насупился. С пани Комарской он был незнаком, но прекрасно понимал, что не для приказчика гордая польская шляхтянка, которая, скорее всего, и на рижского патриция глядит как на пустое место — не ровня ей лица из низших сословий.
Хмурый взгляд подчиненного рассердил Флягеля. «Он на меня из-за моей шутки еще и гневается», — недовольно подумал Генрих и велел:
— Выедешь завтра же поутру! Когда купишь товар, возчиков наймешь в Инфлянтах. И непременно заедешь в имение к Комарским. А цену…
Тут в контору снова вошел слуга Мартин. Увидев вопросительный взгляд хозяина, сообщил:
— Господин, к вам купец Андреас Витт из Московии.
— Жди здесь! — вновь велел Флягель приказчику.
У Мартина хозяин дома спросил:
— Ты не убрал в гостиной?
— Не успел, — сокрушенно ответил слуга.
— И хорошо. Я приму гостя в гостиной, только смени бокалы, принеси чистые и выбрось апельсиновую кожуру.
Андреас Витт дождался, когда слуга закроет за собой дверь, повернулся к Генриху Флягелю, достал из кармана конверт и сказал старому знакомому:
— Государь всея Руси тебе честь оказал. Почтил тебя письмом.
Слова Витта не оказали такого эффекта, какого ждал москвич. Флягель остался невозмутим, словно получать послания от коронованных особ для него дело привычное. Он протянул руку, взял конверт и указал давнему торговому партнеру на накрытый стол:
— Угощайся, Андреас!
Увидев, что из еды наличествуют только конфеты и фрукты, купец Витт недовольно заметил:
— Стол, словно для дамы.
Не пришедший в себя после встречи с Марией, Флягель сообразил, что ошибся. Открыл дверь, кликнул слугу Мартина и велел:
— Быстро неси ветчину, фаршированную щуку, шнапс!
Пока Флягель вскрывал конверт, Витт налил себе красного анжуйского вина и начал с удовольствием его потягивать. Тем временем, хозяин дома читал письмо коронованной особы. Борис Годунов лично напоминал рижскому патрицию, как 15 лет назад некоторые члены рижского магистрата вели переговоры о переходе Риги под русский протекторат. Царь писал, что ныне поляки хотят сделать рижских лютеран католиками, а в Москве, напротив, лютеран никто не притесняет и у них есть в Немецкой слободе своя церковь. Московский властитель сообщал, что ливонские дворяне жалуются ему на конфискацию поляками имений у немцев и просят о помощи. Борис Годунов обещал, что в случае перехода под русский протекторат имущество рижан не будут подвергать никаким поборам, рижане смогут беспрепятственно и беспошлинно торговать по всей России. Горожанам обещали сохранить все их вольности, все существующие порядки. Царь предлагал слать под видом торговцев депутацию в Россию для переговоров о переходе рижан под русский протекторат.
Прочитав письмо царя Бориса, хозяин дома продолжал сохранять спокойствие. На лице его неожиданно появилась самодовольная улыбка. Андреас Витт сделал вывод: «Что делает с человеком переписка с монархом! Уже возгордился».
А Генрих Флягель подумал совсем о другом. И мысли его были весьма фривольны: «Я поеду на Русь, затем город попадет под протекторат царя, я стану более влиятелен и, быть может, эта гордая красотка Мария окажется тогда более благосклонной ко мне».
— Когда ехать? — поинтересовался он.
— Ровно через месяц отправишься в Псков по торговым делам.
— И с кем я буду говорить в Пскове?
— Там к тебе подойдет твой старый знакомый, которого ты очень хорошо знаешь. И у тебя не будет никакого сомнения в том, что он — представитель царя.
После паузы Андреас Витт заметил:
— Уже довольно поздно. И мне не стоит привлекать к себе внимание вечером, прохаживаясь по рижским улицам, когда большинство рижан уже находятся дома.
Гость поднялся с кресла. Генрих Флягель проводил его до выхода из дома и снова пошел в контору, где его терпеливо ожидал приказчик…
* * *
Вечером трактирщица Мария потчевала Тимофея Выходца таким прекрасным ужином, что он подумал: «Останусь в Риге хоть на месяц — растолстею».
Когда проворный слуга с рыжей бородкой убирал тарелки, расслабившийся Тимофей тихонько спросил у Марии по-русски:
— Как прошла твоя встреча с Генрихом Флягелем, милая?
Разведчику было хорошо: в очаге уютно горел огонь, рядом ласково улыбалась волнующая его чувства блондинка. К тому же Маша рассказала необычные вещи:
— Генрих Флягель подробно рассказал мне о том, что он сделал за последнее время. Флягель привлек на свою сторону многих членов магистрата. Он беседовал с самим Никлаусом Экком и понял — глава города недоволен польской властью. Генрих Флягель советует: пусть русский царь или кто-то из его приближенных напишет бургомистру Экку письмо с прямым предложением стать царским подданным.
— А по мне, лучше бы это письмо зимой привез ты.
Заканчивая есть зажаренную на вертеле баранину, Тимофей удивленно спросил:
— А почему Флягель так подробно тебе обо всем этом рассказал?
Маша озорно улыбнулась и сказала, подражая Тимофею:
— Патриций Флягель сильно уважает верных слуг Его Царского Величества. И не перебивай, я не закончила. Зимой Флягель сам поедет в Псков за этим письмом!
Мария томно вздохнула. Тимофей понял ее намек с полуслова. Купец тут же встал из-за стола.
Любовники, не торопясь, поднялись по лестнице на второй этаж в опочивальню Марии. Увлеченные друг другом, они не обратили внимания на то, что рыжебородый слуга Ганс в это время незаметно покинул трактир.
Пока Маша и Тимофей искали удовольствия в обществе друг друга, рыжебородый слуга торопливо шагал по Риге. Запретную милю он просто пробежал, чтобы, задыхаясь, пройти через городские ворота за несколько минут до того, как стража запрет их до утра и перестанет пускать за земляной вал жителей пригородов. Попав в город, рыжебородый слуга устало вздохнул и двинулся по центральной улице к дому бургомистра Никлауса Экка.
Слуга бургомистра без слов провел Ганса к хозяину.
Выслушав доклад своего шпиона, бургомистр с иронией заметил:
— Значит, мой приятель Генрих Флягель хочет привезти мне письмо из Пскова. Что же…
Экк не завершил фразу и не высказал своего мнения по поводу планов рижского патриция. Между тем, рыжебородый слуга Ганс воскликнул:
— Их всех надо арестовать — и русского купца, и эту грешницу Марию, и Флягеля!
Лицо Никлауса Экка исказила гримаса гнева:
— И ты осмеливаешься давать мне совет, Ганс?! Еще одна такая выходка — и ты познакомишься с палачом Гуклевеном поближе! Запомни: никто не должен знать о тайнах, пока их не сочту нужным открыть я. Коли нарушишь этот приказ, пожалеешь, что родился на свет! А теперь чистосердечно признайся, за что ты так не любишь свою хозяйку, трактирщицу Марию?
Напуганный грозным тоном бургомистра молодой человек начал путанно, но честно объяснять:
— Я так надеялся, я так мечтал, не спал ночей… А она предпочла мне этого приезжего и грешит с ним!
— Не понимаю, чего ты хочешь? Мария ведь тебе, скорее, в матери годится, чем в жены.
— Ну и что?! Женившись на ней, я бы перестал быть презренным слугой и стал бы уважаемым трактирщиком — хозяином постоялого двора. И уж со мной эта красавица не жила бы во грехе, а честно исполняла бы свой супружеский долг.
Никлаус Экк услышал в интонациях Ганса нечто такое, что позволило сделать вывод:
— А ведь ты не только ради трактира и постоялого двора хочешь жениться на ней. Неужто эта немолодая уже вдовушка так хороша?
— О! Я… А она… — лишь бессвязно высказался совсем растерявшийся Ганс.
— Запомни, тот кто предает любимую женщину, не внушает доверия, — строго сказал бургомистр.
Рыжебородый доносчик сделался красным, как рак.
А бургомистр продолжил выпытывать:
— Кроме того, я теперь не понимаю, чего ты хочешь? Ты ее любишь?
— О, да!
— И хочешь предать ее в руки палача за то, что она предпочла тебе другого мужчину. Так кого же ты любишь: ее или себя? Отвечай!
— И ее и себя, — выкрутился слуга.
— Значит, ты желаешь, чтобы я отдал Марию в руки палача Мартина Гуклевена, а тот бы догола раздел ее, быть может, даже изнасиловал, а затем бы мучил: переломал ей кости, после чего отрубил бы ей голову. После всего этого ты никак уже не сможешь обладать ею, а также лишишься своего места в трактире, и у тебя не будет никаких шансов, женившись на даме, стать хозяином постоялого двора. В результате, ты потеряешь возможность сблизиться с ней, дурачок!
Казалось, стать еще более красным, нежели таким, каким Ганс был минуту назад, невозможно. Но шпиону это удалось. Рыжая бородка, щеки, похожие по цвету на сок свеклы, растерянные бегающие глазки… Ганс уже ничего не отвечал, а только подобострастно молчал, пока Никлаус Экк методично показывал слуге трактирщицы, насколько тот глуп, зол и подл.
— Итак, ты хочешь добиться, чтобы твоя любимая женщина умерла мучительной смертью. Странное желание, конечно, но это дело твое. Однако запомни, известные тебе тайны могут быть открыты только по моей воле. Поэтому еще раз повторяю: всё, что ты рассказал мне, должно оставаться секретом. Я же и эти сведения использую на благо Риги. Ступай, тебя уложат спать в комнате для слуг. Да, вот тебе плата за службу.
Бургомистр протянул доносчику серебряный талер.
После того как рыжебородый Ганс удалился, пожилой бургомистр еще долго не ложился спать. Он сидел в массивном кресле с подлокотниками, смотрел на догоравшую свечу и напряженно думал. Наконец хозяин города загадочно изрек:
— Значит, будет так! Что же, и это тоже хорошо.
Сказав это, бургомистр взял подсвечник со свечей и направился в свою спальню…
На протяжении мили перед крепостной стеной нельзя было строить никаких строений, запрещалось сажать деревья. — Прим. авторов.
Ныне восточная область Латвии — Латгалия.
Так выпячивать свою роль в заговоре было со стороны вдовы совершенно неконспиративно. — Прим. авторов.