Поздним вечером, когда шпион иезуитов, «ударившийся в запой» и проводивший в корчме не первый день, уже собирался уходить из этого заведения, а корчмарка — закрывать пивную, наблюдатель вдруг заметил важного господина, торопливо шедшего к дому, за которым ему велено было следить. Визитер явно пытался остаться незамеченным. Но иезуит, несмотря на полутьму и большое количество выпитого пива, узнал рижского патриция Генриха Флягеля и решил продолжить наблюдение. Хозяйка заведения, решившая хоть подзаработать на пьянчуге, не стала закрываться и принесла ему еще пива, не понимая, как в этого худощавого молодого человека влезает столько жидкости. Итак, иезуит мог спокойно наблюдать за рижским патрицием…

Флягель нетерпеливо постучал колотушкой в дверь дома, где жил принц Густав. Ему открыла Катарина Котор. Быстро впустив Флягеля, она тут же поспешно закрыла за ним дверь.

Женщина неприязненно смотрела на рижского купца. Ее гость молчал, глядя на данцигскую красавицу с иронической улыбкой.

— Разве мой муж не предупредил тебя, чтобы ты не шлялся без нужды к его высочеству принцу Густаву?

— Ах, перестань, блудливая Катарина! — отмахнулся Флягель. — Во-первых, ты давно уже не жена моему дальнему родственнику Кристоферу Котору. Во-вторых, я пришел по важному делу. Проводи меня к его высочеству.

На этом унижения Катарины не завершились. Когда принц Густав увидел гостя, то, к неудовольствию своей фаворитки, сказал:

— Мой верный Генрих, думаю, мне лучше выслушать вас наедине.

Его слова не только обидели, но и удивили Катарину: что же такое происходит?! В Данциге ее Густав был совсем другим, тихим и кротким, всегда послушным…

Дождавшись, когда Катарина закроет за собой дверь, Генрих Флягель с поклоном передал принцу Густаву свиток:

— Вот документ, который гарантирует безопасность вашего высочества в Московии.

Принц с волнением прочитал письмо. Затем протянул свиток обратно Генриху Флягелю:

— Пусть это письмо хранится у вас в Риге. Надеюсь, вы не забудете, что делать с ним в случае моей смерти.

— А вы, ваше высочество, надеюсь, не забудете моих услуг.

Прошло еще несколько минут, и принц громко окликнул Катарину. Когда красавица вошла в комнату, сообщил ей:

— Готовься к отъезду. Завтра ранним утром мы покинем Ригу.

Катарина ничего не понимала, но решила немного поучить любовника, чтобы тот не отвык подчиняться ее воле. Не стесняясь присутствия Флягеля, она нравоучительно заявила:

— Уж если нам суждено отправиться в опасный путь, не лучше ли сделать это ночью, под покровом темноты?

Но принц спокойно возразил:

— Во-первых, на ночь стража закрывает городские ворота и мы не смогли бы сегодня или завтра ночью выбраться из города. А во-вторых, мы всего-навсего поедем к моей матери в Эстляндию. Суверен Лифляндии и Эстляндии польский король Сигизмунд разрешил мне поездку. Чего мне бояться?

На прощание Генрих Флягель многозначительно сказал:

— Надеюсь, ваше высочество, скоро вы вновь прибудете в наш прекрасный город.

— О да, мне понравилась Рига. Она может стать алмазом в любой короне.

Услышав этот комплимент родному городу, рижский купец радостно улыбнулся и вежливо откланялся. Ему уже чудилось, как он получит дворянство, станет придворным…

Катарине Котор в тот вечер так и не удалось укротить ставшего вдруг строптивым любовника. Зато ночью принц Густав предался с ней любви и доставил красавице немало приятных минут…

* * *

Тимофей Выходец в тот вечер, как положено, вернулся на постоялый двор. Радовался предстоящей встрече с Марией, но думал почему-то о прекрасной пани из-под Динабурга. Мелькнула мысль: а может, стоит последовать совету пьяного бургомистра, может, попытаться добиться благосклонности не ладящей с мужем шляхтянки, она ведь прекрасна, как сказочная мечта?

Мария словно читала его мысли. С порога сообщила ему:

— На постоялом дворе, кроме тебя и твоих людей, никого больше нет. Пани Комарская продала товар, купила в подарок сестре какие-то драгоценности и после обеда уехала. Напрасно. Вот шальная баба! Ведь на ночь останавливаться ей придется в лесу. Но тщетно я уговаривала ее подождать до утра, чтобы назавтра ехать весь день и к вечеру достигнуть Кирхгольма.

«А ведь уговаривала моя Маша эту пани остаться, хоть и ревнует ее ко мне», — с нежностью подумал Тимофей. Всё встало на свои места, и он был даже рад, что не надо мучиться, выбирая между попыткой соблазнить прекрасную, как мечта, дворянку и верностью прежней любовнице. Тем более что, видя беспокойство фрау Марии за судьбу пани Комарской, Тимофей окончательно решил, что нельзя ему было бы обманывать трактирщицу. «От добра добра не ищут, — рассердился он на себя. — Выдумываешь непонятно что, а Господь тебе, дураку, такую подругу послал!»

Неожиданно мысли его приняли иное направление. Почему-то вновь вспомнился ночной кошмар, и хотя это был лишь нелепый сон, Тимофею Выходцу стало жаль Ванду.

— Ты чем-то озабочен, милый? — спросила Мария. — Что будешь делать раньше, мыться или ужинать?

— Мыться.

— А я тебе спинку потру, — озорно сказала любовница.

Понятное дело, мылся Выходец очень долго, до того момента, когда Мария призналась, что больше у нее нет никаких сил терпеть и его дальнейшие ласки излишни…

Потом был необычайно поздний ужин. Мария щедро угощала дорогого гостя и копченой лососиной, и жареными рябчиками, и первосортной ветчиной. Запивал эти яства русский разведчик не дешевым рижским пивом, а дорогим — из Любека.

Хорошо было Тимофею: заключил выгодную сделку, сытно поел, рядом — любящая женщина, ждущая, пока он отдохнет, после чего соизволит ласкать ее, податливую, красивую и страстную… Можно было бы предаться приятному времяпрепровождению, но разведчик, находясь за границей, ни на минуту не забывал о государевом деле. Поэтому, наевшись до отвала, он поинтересовался вроде бы небрежно, между делом: отнесла ли Мария письмо купца из Пскова патрицию Генриху Флягелю?

— Как ты мог сомневаться, милый? Твое тайное послание попало по назначению.

Тимофей чуть было не подскочил на лавке.

— Почему тайное послание? Всего лишь письмо от псковского купца.

Мария и сама поняла, что, расслабившись рядом с любовником, сболтнула лишнее и теперь надо объясниться. Спокойно произнесла:

— Тимотеус, женское сердце не обманешь. Еще в прошлый твой приезд я поняла: не только выгода от торговли интересует тебя. Не бойся, милый, я была очень осторожна, даже в дом Флягеля постучалась лишь в тот момент, когда на улице никого не было, и никто посторонний не обратил внимания на мой визит. Имей в виду, я и дальше могу помогать тебе — мне ведь легче ходить по городу, не вызывая никаких подозрений.

Красивая трактирщица говорила спокойно, сочувственно и ласково, не удержавшись, чуть покачала своими бедрами: милый, мол, не пора ли заняться делом более приятным, чем разговор, пусть даже столь важный. Между тем Тимофея Выходца, несмотря на ее ласковый тон и ободряющую улыбку, пробрал холодный пот. Он подумал: как легко и быстро его разоблачили! Тимофей прекрасно понимал, сколь опасна его служба. Хоть и жаловало его государство особыми преимуществами, к примеру, порой разрешало вывозить с Руси хлеб, что запрещалось обычным купцам, Выходец никогда не стал бы заниматься разведкой, не будь он российским патриотом. Не стоила выгода от продажи хлеба такого риска: каждый вояж разведчика за границу мог закончиться провалом и мучительной смертью. Тимофей обычно успокаивал себя тем, что мало кто может знать о его истинных целях, а нередко во время зарубежных поездок он ничего противозаконного и не делает. И вот слова Марии напомнили, что ходит он по чужой земле, словно по тонкой кромке льда перед прорубью.

«Ишь, вел себя словно в Пскове!» — корил себя купец за то, что сблизился с чужеземкой. Вспомнился псковский батюшка, которому он исповедовался в церкви, его укоризненный взгляд. Мудрый поп внушал: «Ты Тимофей в Ливонии и в Выборге не греши. Пойми, женки тамошние в страсти неразумны. Раз-два и отцом станешь, сам того не зная. Коли наша псковитянка немецкому купцу отдастся, то и не грех вовсе — иноземные купцы оттого на Русь охотнее ездить будут, а коли тяжела станет — государству прибыток. А ты сыном обзаведешься, его немка в ереси воспитает, он потом, чего доброго, на нас же войной пойдет и православных убивать будет». Не прислушался тогда к словам мудрого батюшки Тимофей, оправдывал себя тем, что раз он ради Руси православной жизнью рискует, то мелкие грешки простительны, да и нельзя всё время в одном напряжении жить! Грешил. Но не в связи с рождением ребенка, а совсем с другой стороны пришла беда. И что теперь делать? А непонятно что! Неясно даже, что на самом деле нужно от него этой женщине — красивой, хладнокровной, страстной и столь проницательной?

Тимофей Выходец решил рискнуть и попытаться договориться со своей любовницей:

— Можешь не сомневаться, московский царь щедро платит верным слугам своим.

Неожиданно у женщины вырвалось:

— Мне не нужны его деньги! Разве ради денег я, русская, готова помогать русским людям?!

Глядя на очаровательную, взволнованную рижанку, чья грудь вздымалась под изящным корсажем, Тимофей перестал что-либо понимать. О чем это она?! Что это значит и чего она хочет на самом деле?! Вдруг давно служит бургграфу Никлаусу Экку и специально открыла подворье, где останавливаются русские торговцы, чтобы следить за ними?

— О чем ты говоришь, немка?

И вновь любовница ошарашила Тимофея Выходца:

— Нет, Тимотеус, я не немка. Я последняя русская в этом городе!

— Как так?

— Когда-то в Риге жило немало русских, Тимофей, — неожиданно перешла на русский красивая рижанка.

Говорила она с трудом, с сильным акцентом, но Тимофей все же мог понять ее. Впрочем, он понимал слова, но не понимал пока их смысла. А то, что Мария знает русский, еще больше встревожило его — именно такую женщину, красивую и знающую язык, могли приставить следить за русскими купцами.

Видя недоумение любимого мужчины, Мария стала торопливо объяснять по-русски, почему считает себя его соотечественницей. Тимофей не совсем вежливо прервал ее:

— Говори лучше по-немецки. Ведь тебе, немке, так легче.

— Пойми, Тимотеус, русские жили в этом городе сотни лет. Ты не можешь этого знать, а мой отец рассказывал мне, что здесь была православная церковь, названная в честь святого Николая. Мой прадед был одним из создателей цеха русских розничных торговцев — тогда в городе существовал даже русский цех! Если бы ты, Тимотеус, приехал в Ригу лет шестьдесят назад, тебя непременно встретил бы у ворот русский торговец и предложил бы квас со льдом!

— Про то, что в Риге была православная церковь, мне ведомо, — возразил Выходец. — Но я думал, что ее построили для нужд приезжавших в Ригу русских купцов.

— Нет, Тимофей, она нужна была для русских рижан. Католики терпимо относились к ее существованию. Но вот рижские немцы стали лютеранами. И после этого они не захотели терпеть в городе русскую церковь. Ее закрыли. Через несколько лет царь Иван Грозный начал войну с Ливонией. Русским в Риге стало еще хуже. Некоторые из них покинули город, а некоторые стали… немцами. Они ведь и раньше говорили по-немецки уже даже лучше, чем по-русски, большинство имели немецкие имена. Ведь не одно поколение жило среди немцев. Так что достаточно было всего лишь забыть, что ты русский, и человек превращался в немца.

Мои отец и мать умерли во время мора от болезни, когда я была еще девочкой. Меня воспитывала сестра моей матери и ее муж — немец. Они никогда не называли меня Машей, а только Марией. Я выросла, вышла замуж за немца… Он тоже умер. Мой отец давно забыт, все считают меня немкой, и я никогда никому не раскрываю своей тайны. Много лет я ни с кем не говорила по-русски, чтобы в Риге меня не считали чужой. Со временем я поняла, что моя родина здесь: я не могу отречься от лютеранской веры, веду себя как немка, и в Московии все будут считать меня чужой. Но я не забыла, кто я. Именно потому меня так тянуло к тебе, Тимотеус, потому я позволила себе всё, что ты желал. И я готова помогать тебе, Тимотеус!

Тимофей Выходец был потрясен этой исповедью красивой и умной женщины. Подумал с грустью, как должно быть непросто ей в Риге. Почему-то стало зябко, показалось, что на улице холодно, будто осень. А Машу ему захотелось крепко обнять и прижать к себе. Словно угадывая его потаенные желания, хозяйка постоялого двора сказала:

— Я разожгу очаг, а потом постелю нам постель… А ты пока выпей доброго немецкого шнапса.

В ту ночь Тимофей нежно ласкал Марию, до самого утра утоляя все её потаенные желания, и впервые назвал ее в постели Машей. Сказочно прекрасная пани Комарская полностью вылетела у него из головы, так же как и мысль о том, что его любовница может служить бургграфу Экку. Мария же в ту ночь самозабвенно, с доселе еще невиданной страстью отдавалась приезжему молодцу, нисколько не думая о последствиях их любви…

Когда Тимотеус еще спал, женщина тихонько встала, проворно оделась и вышла из комнаты…

* * *

— До чего же холодно стало! — пожаловался бургомистр Никлаус Экк своей собеседнице и шпионке.

Он громко кликнул слугу, подождал, пока тот примчится, и повелел ему затопить камин. Пока тот старательно укладывал дрова, разжигал огонь, самый могущественный человек Риги сидел в молчании. Слуга попытался угадать желание своего хозяина:

— Не принести ли рюмку шнапса, она поможет согреться в такую холодную погоду.

— Ты же знаешь, я нечасто пью этот напиток. Лучше надень на меня мои теплые сапоги, чтобы не мерзли ноги.

Лишь только после того, как камин стал согревать гостиную, на ногах пожилого бургомистра вместо летних башмаков оказалась зимняя обувь, а слуга удалился, хозяин дома вновь обратил внимание на свою посетительницу. Улыбнулся, поощрительно хлопнув ее по полноватому бедру.

— Ты сегодня хороша, — польстил женщине бургомистр. — Это приятно, мои осведомительницы должны быть не только умны, но и красивы. В этом городе ко мне должно иметь отношение все самое лучшее в нем.

Женщина кокетливо улыбнулась. Она знала, что Никлаус Экк, повелевший ей следить за клиентами, особенно, когда они выпьют и станут болтливы, сам хоть и был весьма пожилым человеком, но еще не утратил интереса к женщинам. Она встала так, чтобы отсвет от камина падал на нее и самый богатый рижанин мог разглядеть ее получше. Вдова подумала, вдруг эта холодная ночь принесет ей счастье.

Никлаус Экк оставался невозмутим. Он спокойно встал и не торопясь передвинул свое кресло к камину. Экк понимал, что сейчас ему достаточно намекнуть и осведомительница проявит готовность услаждать его хоть прямо на лежавшим посреди этой гостиной дорогом персидском ковре. Но Никлаус Экк хотел в ту ночь просто погреться у камина. Кроме того, мудрый бургомистр прекрасно понимал, что пятнадцатитысячная Рига маленький город, где все знают все обо всем. Он не желал прослыть развратником. А главное, опытный человек понимал: глупо смешивать деловое и личное, вовсе незачем превращать отличную осведомительницу в отнюдь не самую красивую любовницу. А польстил он вдове, которую на самом деле вовсе не считал прекрасной, лишь потому, что комплимент ему ничего не стоил. Толковый руководитель знал, когда надо запугать подчиненного, а когда, наоборот, похвалить без серьезной на то причины. Он дал собеседнице слабую надежду на роман с собой, богатым и влиятельным, показал, что оценил ее как женщину, и теперь получившая надежду и почувствовавшая уважение к себе вдова станет значительно лучше служить ему.

Он посмотрел на свою собеседницу и ласково улыбнулся:

— Итак, мы остановились на роли в этом деле моего родственника Генриха Флягеля.

— Да, да, — торопливо подтвердила женщина то, что было и так очевидно.

«А ведь нелегко живут вдовы в этом городе, — подумал вдруг Никлаус Экк. — Мужчины гибнут на войне, в путешествиях, в драках, по разным причинам умирают после обильных возлияний. Их остается меньше, чем женщин. Если у вдовы есть дети, то у нее очень мало шансов вновь выйти замуж — женихи смотрят на более молодых и бездетных. А внебрачные связи лютеранская церковь резко осуждает. И живут вдовы словно монашенки. А ведь находятся люди, желающие ликвидировать привилегию вдов открывать корчмы. Но вот этого я не позволю. Я не святой, порой не раз путал городские деньги и свой карман. Но еще семь лет назад открыл конвент для вдов, где у них есть жилье и питание, когда они не имеют никаких доходов. И не за счет города открыл, а за свои же, прямо скажем, наворованные деньги. Да, забрал их у города себе, но для самой благой цели. Еще неизвестно, на что потратил бы средства магистрат, а я направил их на благородное дело. И лишить вдов права открывать корчму тоже никому не дам».

Женщина смотрела на бургомистра и гадала: а чего он смолк, чего хочет? После паузы, вызванной раздумьями о вдовьих судьбах, Экк продолжил разговор:

— Так, значит, иезуит насторожился, когда увидел Генриха Флягеля?

— Да, и внимательно смотрел, куда он идет.

— А больше в тот дом никто не заходил?

— Нет, но вышел слуга и куда-то поспешил, словно на ночь глядя его вдруг послали по важному делу…

— Какая до странности холодная ночь, — неожиданно пожаловался Никлаус Экк неизвестно кому. — Что же происходит?

— В самом деле, что? — задумчиво произнес третий из собеседников.

Был он флегматичным, вежливым, но когда в упор смотрел на корчмарку своими бесстрастными глазами, та с трудом сдерживала тревогу. Летней, но отнюдь не теплой ночью у Никлауса Экка гостил городской палач Мартин Гуклевен.

— Загадки загадками, а дело делом. Я принес очередной счет.

Никлаус Экк поежился от холода, вздохнул. Сообразил, что есть вещи, которые не стоит слышать вдове-корчмарке.

— Ты можешь идти, — кивнул бургомистр даме.

Подождал, пока слуга отведет ее к выходу. Затем, взяв написанную палачом бумагу, он начал читать:

«Достопочтимый, мудрый и милостивый государь! С Пасхи по сей день 1599 года мне причитается за следующее…»

Не удивляйтесь, читатель, рижские палачи в то время вынуждены были беспокоиться о зарплате. В сохранившемся с XVI столетия и по сей день в рижском архиве подлинном документе Мартин Гуклевен просил одну рижскую марку за выворачивание членов вору, четыре марки — за наказание двух нечестных судебных служителей, шесть рижских марок — за казнь большим мечом опасного преступника. Палач, в сущности, не был жаден и, добросовестно делая преступников и подозреваемых инвалидами или лишая их жизни, потом не просил за свою работу лишнего. За что его и ценил бургомистр — счета палача Мартина Гуклевена можно было не проверять.

— Завтра пойдешь к городскому казначею, получишь деньги, — пообещал он. Взял в руку перо, окунул в чернильницу и написал на бумаге: «Оплатить».

— Но что все-таки происходит? — спросил палач.

— Я, конечно, не знаю всего. Но, думаю, русский царь снова заинтересовался Ригой.

— Так не пора ли передать Генриха Флягеля в мои руки? — невозмутимо спросил палач. — Право же, у меня есть средства, чтобы узнать от него все секреты.

— Пытать Флягеля и поссориться с его хозяином — могущественным русским царем?! Нет, Мартин, если мы неизмеримо слабее русского царя, польского короля или шведского герцога Карла, то мы просто обязаны быть мудрее. Я еще не знаю всего, но чувствую, что Рига может извлечь выгоду из этой ситуации. Что нам, рижским немцам, до интересов германского императора, польского короля или шведского герцога?! Воспетая в поэме Базилием Плинием Рига — вот наше Отечество, о преуспевании которого я готов заботиться неустанно. Рига выиграет только в том случае, если нас будут считать друзьями и русский царь, и польский король. И я уже предполагаю, что надо делать! А вообще, меня больше, чем короли и принцы, беспокоят иезуиты. Эти святоши явно что-то затевают!