Густая, черная ночь марными покрывалами явившись в Похвыстовские горы, укутала их. Лишь таращилась, где-то слева выплывшая на небесный купол и степенно теряющая формы Луна, еще право молвить круглая, а Месяц и вовсе плотно прикрыли кучные серые облака, только с под их точно посеченных рубежей просматривались блекло-белые лучи света, не ярко освещающие дальние вершины гор и гладь озера. На скамейке в глубинах поместья, огороженные с одной стороны деревьями сада, обнявшись, сидели Липоксай Ягы и Есислава, негромко беседуя.
Прокуй многажды раньше осмотрев девочку, доложил вещуну, что у божества не выявлено какой-либо болезни, а судороги есть нечто иное, как проявление пережитого стресса от нападения и виденной смерти няньки. Кудесник прописал божеству укрепляющие ванны, мази и снадобья, уверив старшего жреца, что данные последствия пережитого, непременно, пройдут при создании спокойной, без волнений жизни. Липоксай Ягы уже не раз слышавший такие рекомендации от Довола и Радея Видящего был достаточно огорчен тем, что Прокуй всего-навсе подтвердил слова лечащих отроковицу и не смог одним каким снадобьем снять мучившие, наверно, не столько ее, сколько его боли. Он даже желал возмутиться повторным тем рекомендациям, но потом услышал властный голос Бога Стыня, повелевшего прислушаться к советам кудесников и не теребить попусту Еси.
Теперь же поздно вечером, оставшись вдвоем, Липоксай Ягы хотел в мягкой форме так, чтобы Есинька не нервничала поговорить с ней о Лихаре и его возвращение в воспитательный дом.
– Ты же моя милая, уже большая девочка, – вкрадчиво протянул вещун, прикрыв выглянувшие с под пухового платка ножки чадо обряженные в шерстяные, белые чулочки. – И понимаешь, если Лихарь не станет учиться и к чему-то стремиться, то далее не сможет иметь работу, дело, а как итог семьи: супруги, детей. Потому как тогда не сможет заработать себе на хлеб, жилище. Для него воспитательный дом, это единственная возможность наладить свою жизнь, приобрести прочное занятие, каковое его будет кормить. Поверь мне, моя душа, у него очень хороший наставник, и быть может, он не так с ним нежен как я с тобой, но желает своему вскормленнику только добра. И по той причине он требует от Лихаря прилежно учиться, упражняться. Запрещает хитрить, врать… Ноне, Есинька, он должен вернуться в жреческий дом, а я… Я ради, тебя, моя радость помогу ему. И назначу его со временем в команду летучего корабля. Поверь, девочка, это очень, очень почетное занятие. И Лихарь когда вырастет, не раз поблагодарит тебя за заступничество… И за то, что благодаря, этой случайной встречи смог приобрести такое прекрасное работное дело.
– Ничего, Ксай, – чуть слышно отозвалась отроковица и притулила голову к груди вещуна. – Ничего не бывает случайного, так говорит Стынь. Все происходит согласно замыслов, либо людей, либо Богов. Согласно поступков, действ, мыслей и тех выборов оные мы свершаем.
– Что ж тогда тем паче, – незамедлительно произнес Липоксай Ягы с теплом подумав о Боге Стыне спасшем в ту страшную ночь от гибели его Есиньку, и нынче так помогшим ему с бунтовщиками. – Тем паче надобно нам с тобой поступить так, чтобы действа наши не навредили мальчику. Раз мы с тобой вмешались в его удел, ему надо помочь. А помочь, значит вернуть в воспитательный дом, где взрослые и нарочно для тех нужд обученные люди будут его обучать и заботиться.
– Да, Ксаечка, конечно, я с тобой согласна, – вздыхая, молвила юница и огладила перстом подарок старшего жреца, который он ей принес после осмотра кудесником.
Прокуй осмотрев девочку, как дотоль осматривал ею Радей Видящий, ощупал каждую частичку ее конечностей, а после ласково успокаивая, вместе с Доволом растер пальчики густой, ярко-желтой мазью, напоминающей жир не только цветом, но и запахом, каковая мгновенно сняла боль. Широкое кольцо, украшенное крупным голубо-синим сапфиром, Липоксай Ягы одел божеству на средний палец левой руки. Четыре тонкие змеевидные золотые цепочки, пролегая по тыльной стороне длани, соединяли меж собой кольцо и массивный браслет на запястье усыпанный более мелкими фиолетовыми сапфирами и голубыми алмазами.
– Просто мне хотелось бы, чтоб он тут еще побыл, – протянула девонька, останавливая перст на крупном с ровными краями сапфире, словно венчающим средину браслета.
– Нет, моя душа, – и вовсе полюбовно трепетно молвил Липоксай Ягы, стараясь скрыть истинное положение дел от любезного ему чадо.
Скрыть то, что потолковав один-на-один с мальцом и вовсе проникся к нему брезгливостью, ибо приметил в нем лживость и хитрость, качества, каковые ненавидел в людях. А посему в тайне, от дорогой Есиньки, под охраной наставника и наратников уже отправил Лихаря в воспитательный дом, повелев в словесном распоряжении выдрать мальца за побег и ложь. Вообще-то в воспитательных домах очень редко как-либо телесно наказывали детей, ведь сами жрецы прошли их и испытывали на себе все тяготы и радости в нем. Потому наказывали детей только определенным занятием, во всем ином, стараясь разрешить ситуацию беседой. Но вельми редко, в случае побега или еще какого-либо серьезного проступка мальчика могли высечь розгой… Розгой, на площади при других воспитанниках, как общее устрашающее наказание. Вот именно это и повелел сделать Липоксай Ягы, высечь розгой, на площади, чтоб более, неповадно было убегать и лгать.
Ложь, особенно вызывала неприятие в вещуне, стоило ему лишь ее уловить… узреть… а малец по малолетству того недостатка и не приметил. И сказывая… сызнова сказывая старшему жрецу от куда и куда шел, по присущей ему лживости, забывшись, молвил, что направился на море искать родителей, и, чтоб вышло и вовсе жалостливей, добавил, ибо родился и жил на берегу Белого моря до десятилетнего возраста. Естественно, старший жрец на ту жалостливую ложь никак не откликнулся, он просто велел Таиславу вызвать наставника Лихаря, Моислава.
Наставник мальчика, придя к скамейке, где восседал Липоксай Ягы, ожидающий когда кудесники дозволят ему вернуться к божеству и успокоить ее, сердито глянул на обоих. Так, что ноги не только задрожавшего при виде пестуна отрока, но и самого Моислава подкосились, а вместе с тем согнулись у обоих выи.
– Итак… Моислав, – мрачно произнес старший жрец, кивая на стоящего обок чародея мальчика. – Забирай своего ученика и увози в воспитательный дом. До чего же он неприятный мальчишка… Не представляю, как его эти дни могла слушать ее ясность… Да по прибытии непременным образом накажи, чтоб более не желалось сбегать и особлива врать. А наратники, – и вещун легохонько качнул головой, тем движением давая указание Туряку, стоящему немного правее дорожки. – Проводят вас до воспитательного дома, дабы мне было спокойней… Мне и божеству… Ну, а тебе, мальчик я скажу одно… Благодари Богов за то, что они свели тебя с божеством. Учись хорошо и более не лги и тогда в благодарность, что все эти дни ты снимал тоску с ее ясности я, к пятнадцати твоим годам, пристрою тебя в команду летучего корабля.
– Благодари. Благодари его святость за доброту и щедрость, – торопливо молвил Моислав и пихнул отрока в спину, повелевая склониться от той благодушности вещуна еще ниже.
Лихарь тотчас согнулся как можно ниже, свесив свою голову, похоже, к самим ногам и чего-то невнятное забормотал. Неспешно между тем к скамейке подошел Таислав, принеся в руках маханький ларчик обитый красным бархатом и подавая его старшему жрецу, произнес:
– Ваша святость, повозка для отправки мальчишки в воспитательный дом готова. – Он на миг прервался, на всякий случай склонился, и дрогнувшим голосом добавил, – одначе как же ее ясность?
– Ну, раз готова, – не терпящим возражения тоном отметил Липоксай Ягы, – то и отправляйтесь Моислав. – Теперь и наставник Лихаря, вторя своему ученику, согнул спину как можно сильнее, понеже никогда даже не помышлял об оказанной ему чести, увидеть, да еще и говорить со старшим жрецом. – А я отвлеку наше божество, – дополнил Липоксай Ягы, и, сняв золотой крючок с заглушки на ларчике, приоткрыл крышечку, с теплотой воззрившись на столь красивый золотой браслет и кольцо. – Ее ясности и вовсе не надобно общаться с этой чернью.
Вещун замолчал, поднял глаза и воззрился, словно сквозь склоненного отрока и его наставника, так вроде их и не было пред ним. Он неспешно поднялся со скамьи и направился по дорожке к беседке, потому как увидел, что оттуда наконец вышли беседующие Прокуй и Довол.
Липоксай Ягы само собой разумеется, смог отвлечь свою любимую Есиньку от мыслей о Лихаре. И мальчик желая того или не желая уехал в воспитательный дом так и не решившись убежать али как подать о себе напоминание. Старший жрец, подарив божеству подарок и утешив, погодя унес ее на руках на брег озера, где они вместе кидали камушки в водицу и Есислава кормила его из ларя левашой из малины, выбирая самые, как ей казалось ровные лепешки, рдяно-переливающиеся, приготовленные из толченных и высушенных ягод. Ну, а когда стемнело и они поужинали, пришли к своей любимой скамейке, чтобы вместе… вдвоем встретить приход столь любимой Есиславушкой ночи.
– Мальчик так много пропустил. Почти два месяца бродяжничал, – весьма настойчиво говорил Липоксай Ягы, чтобы окончательно утвердить в разумности своих слов отроковицу. – Ему надобно вернуться, его пестун на том настаивает. Он просит завтра по утренней зорьке разрешить им отбыть в воспитательный дом.
– Как завтра? А я, что даже не попрощаюсь с Лихарем? – взволнованно переспросила Есинька и дернулась, вкладывая в это движение все свое огорчение, что расставание с отроком к коему она так прониклась жалостью, произойдет столь скоро. – Как жаль… А знаешь, Ксай, он такой несчастный этот Лихарь. У него нет отца, матери… как у меня.
– У тебя есть отец, – перебивая воздыхания божества, молвил Липоксай Ягы. – Твой Отец сам Бог Огнь.
– Лучше бы мой отец был ты, – шепнула слышимо лишь для вещуна девонька, и, отодвинувшись от него в свете вышедшего половинчатого Месяца и худеющей Луны, всмотрелась в дорогое ей лицо. – Ты столько для меня делаешь, так любишь. А Бог Огнь, это кого нельзя даже увидеть. Да и потом, Дажба, сказывал, Огнь далеко от Солнечной системы. Он даже не в Млечном Пути. Огнь оставил заботу обо мне на трех младших Богов: Стыня, Дажбу и Круча… и тебя… тебя, мой дорогой, Ксаечка. Давай с тобой Ксаечка больше не будем никогда расставаться. Потому как когда ты уезжаешь, я так тоскую… Та тоска она меня точно съедает… Знаешь, словно я потеряла когда-то, что-то вельми мне дорогое. И не могу увидеть, обнять… А посему когда нет тебя, та грусть много раз становится сильнее и порой даже болит голова.
– Хорошо… хорошо, моя милая Есинька, моя душа… моя доченька, – полюбовно протянул Липоксай Ягы, и, обняв девочку слился с ней в одно-единое целое… нераздельное существо, оным может быть лишь дитя и родитель.
А высоко с небес, с вращающегося спутника Месяц, и сияющей, яркой четвертой планеты, за Есинькой приглядывали, всякий миг, необычные создания более близкие по своему творению и функциям к Творцам Богам, ведающие как важно то, что составляет ее естество. Где-то вдали и это уже на самой планете Земля, населенной всякими удивительными созданиями, может подле раскиданных вблизи гор, покрытых густыми травами, лесами али просто вытесанных из цельного камня подпевали ночной горной прохладе птицы. Они резкими своими окриками инолды вспугивали царящую на планете тишину, али вспять поддерживали раскатистым звучанием парящую благодать. Легкий ветерок едва колыхал травушки, перебирал листву, поигрывал зябью по глади озерной воды и шептал о чудесной, мудрой и величественной природе созданной Зиждителями, старшим из которых был Господь Перший, ошибочно дарицами названный темным.
И с тем же густым дуновением ветра, что перелистывал колебание ветвей… проходили дни, недели, годы… как порой… как и всегда, незамеченные живущими созданиями Земли, неважно люди это… звери… птицы… насекомые… иль даже дерева.