Исчезнувший мир (Рисунки З. Буриана)

Аугуста Йозеф

Автор — известный чешский ученый, профессор, доктор наук, знакомит читателей с животным и растительным миром давно прошедших геологических эпох, отдаленных от нашего времени многими миллионами лет. Рассказано также о жизни первобытных людей, их каждодневной борьбе с трудностями и опасностями существования в те далекие времена.

 

 

ИСЧЕЗНУВШИЙ МИР

Из области палеонтологии

Написал эту книгу профессор университета, доктор природоведения Иозеф Аугуста, награжденный орденом Труда и медалью «За заслуги в строительстве». Первоначальные реконструкции животного и растительного мира выполнил согласно указаниям автора член Академии художеств Зденек Буриан. Издано как научно-популярные материалы для чтения, дополняющие палеонтологические сведения учебников ботаники, зоологии и биологии человека для общеобразовательных школ.

Есть среди нас люди, которые каждый день меняют дневной свет на тьму подземелья, покидают наш наземный мир и спускаются в глубины мира исчезнувшего, в мир, погребенный неисчислимыми, давно минувшими веками. Они не обращают внимания на опасности и трудности, с радостью выполняя свою задачу — добыть из этих веками скрытых миров природные богатства — уголь и руды,- чтоб маховики наших фабрик неустанно вращались, и мы все могли жить так, как живем и хотим жить. Поэтому эту книгу я посвящаю детям горняков — наших славных тружеников.

Пусть они узнают, как когда-то выглядели хотя бы некоторые из этих исчезнувших миров, в глубины которых их отцы ежедневно спускаются, чтобы сделать общим достоянием спрятанные там клады.

 

ВВЕДЕНИЕ

Из глубоких бездн бесконечного прошлого, в котором столетия были не чем иным, как ничтожными песчинками гигантских песочных часов вечности, и в котором красота и ужас былых миров закутаны тысячами густых покрывал тьмы забвения, появятся перед тобой, дорогой читатель, безыскусственно нарисованные картины из времен таких далеких, что считать их годами и столетиями было бы лишь смешным занятием.

Пытливый человеческий разум как магическая палочка превращает неживые камни в ожившие снова страны, которые в далекие времена светились искрящейся зеленью с серебряными лентами рек, ручьев, горных потоков, в страны, которые были покрыты обширными древними лесами, широкими озерами, бездонными болотами, однообразной песчаной пустыней или бесконечными морскими гладями.

Словно волшебной палочкой, раскрывает человек темные глубины неизвестного прошлого, и первобытные страны возникают перед ним в солнечном сиянии при свете дня, в сумерках тихого вечера и в темноте ночи, при спокойной погоде и при свисте ветра и грохоте бури.

Перед пытливым взором человека не осталась скрытой и жизнь первобытных созданий, которые, как бы избавленные от заклятия, покидают свои каменные могилы и снова переносят трудности каждодневной жизни.

И знай, дорогой читатель, что история каждой такой волшебной страны с удивительными существами является лишь незначительным происшествием, мелким событием богатой и удивительной древнейшей истории развития Земли и ее жизни.

 

ИСЧЕЗНУВШИЙ МИР

Над затемненной спящей страной висел черный купол небосвода, искрящийся тысячами точек горящих звезд.

Ночь ступала неслышными шагами и понемногу терялась вдали. С ней исчезали в глубинах Вселенной и рои мерцающих звезд, как раскаленный песок в гигантских песочных часах. Непроницаемая темнота ночи повсюду сменялась серым рассветом, и при зарождении дня начинали вырисовываться первые неясные контуры древней страны палеозойской эры в эпоху позднего карбона.

Прошло немного времени, и сквозь серебристые испарения утренней мглы понемногу стало просвечивать яркое солнце. Золотыми стержнями своих лучей оно разгоняло хлопья мглы в самые густые заросли удивительных растений, которые буйно росли на иле обширных болот.

Прекрасная страна предстала в свете рождающегося дня!

Это была бесчисленная россыпь островов и изломанных скал, соединенных лабиринтом проливов, проток и заливов; область представляла собой смешение мелких озер, болот и участков суши.

Воздух был наполнен испарениями болот. К облакам поднимались удивительные кроны громадных древовидных плаунов лепидодендров, зонтики которых распростерлись высоко над землей. Они образовывали однообразные рощи среди болот, зеленой поросли мхов, печеночников и низких папоротников.

Здесь росли также родственные им плауны сигиллярии, высокие стволы которых в безветренные дни оцепенело воздымались ввысь. Стволы были покрыты рубцами — следами опавших листьев и выглядели, как громадные столбы с вихрастыми вершинами.

На берегах обширных болот вырастали заросли огромных хвощей каламитов, могучие и высокие стволы которых с бесчисленными переплетениями ветвей и узких листьев удерживались сильными корнями, разросшимися во все стороны в жидком иле.

Все эти лепидодендроны, сигиллярии и каламиты образовывали первобытный лес с непроходимыми густыми зарослями молодой поросли, быстро выраставшей там, где неистовые вихри ломали и выворачивали громадных древовидных великанов. Вверх по их стволам, как большие зеленые змеи, ползли различные лиановидные папоротники, крупные веера листьев которых развевались во влажном воздухе, как прекрасные вытканные ленты зеленых кружев.

В местах, где почва была суше, вырастали лесочки стройных кордаитов; это были уже голосеменные растения, которые имели тонкие высокие стволы и многократно и неправильно разветвляющиеся кроны из длинных листьев, собранных на концах ветвей. Эти листья простого строения были кожистыми и имели вытянутую травообразную или поясообразную форму; они поднимались в свете солнечного дня, как зеленые штыки, и защищали желтоватые соцветия, состоящие из шести частей.

Между кордаитами вырастали также бесчисленные древовидные папоротники, которые раскидывали свои громадные кроны красивых перистых листьев широко во все стороны и жадно вбирали поток живительных солнечных лучей.

Из почвы, постоянно пропитанной влагой, по краям болот прорывались к солнцу удивительные птеридоспермиды — растения, похожие на папоротники, мелкие, древовидные или напоминающие лианы. Низкие разновидности существовали вблизи поверхности земли в тени, тогда как древовидные тянулись кронами вверх, к солнцу, а похожие на лианы — змееподобно скручивались и обвивались вокруг стволов древовидных плаунов и хвощей, облепляли их ветви или пробивались через переплетения крон только для того, чтобы поймать своими зелеными веерами как можно больше золотых солнечных лучей. В отличие от папоротников они, однако, не имели на нижней части листьев споровых утолщений. Вместо них образовывалось уже что-то вроде семян, которыми растения размножались и сохраняли свой род. Это были достопримечательные типы, представлявшие собой переход между споровыми папоротникообразными и голосеменными растениями. Они указывают нам, что эволюция растений не останавливалась на достигнутом уровне, а непрерывно продолжалась. Тяжелая тишина стояла над всей этой болотистой областью. Не было здесь еще существ, которые своими голосами нарушили бы тишину. Лишь в дни, когда над областью проносились вихри, первобытные леса наполнялись звуками. Но это не был приятный шум или внушительный рокот наших лесов, а скорее лишь резкое звяканье, которое со скрипом разносилось по каламитовым, лепидодендровым и сигилляриевым лесам.

Однако тишина, которая царила в этой природе карбонового времени палеозойской геологической эры, еще не означала отсутствия жизни.

Воды маленьких озер были домом для множества рыб, в первую очередь для тонких палеонисков, для древних примитивных первобытных хищников плевракантов с длинными затылочными шипами, для всевозможных первобытных земноводных или стегоцефалов, а местами и для первых чудовищных первобытных пресмыкающихся.

В донном иле зарывались мелкие моллюски и различные предки современного мечехвоста. Между зелеными пучками растений плавали мелкие ракообразные — мизиды, остракоды и другие, а с ними также несчетные личинки разных первобытных насекомых; жизнь их всюду находилась в опасности, так как за ними постоянно следили рыбы и личинки стегоцефалов.

По берегам водоемов среди густой поросли низких папоротников мелких первобытных насекомых подстерегали ядовитые скорпионы и другие пауки с членистыми головогрудью и задней частью тела.

Через зеленые веера низких папоротников и стелющихся плаунов прыгали удивительные, похожие на саранчу, оешиды и стенароподы; при падении они шелестом пугали не только себя, но и несчетных тараканов, сороконожек и многоножек, скрытых под истлевающими растительными остатками.

В воздухе временами пролетали стрекозы, гоняющиеся за добычей, в большинстве случаев над водой, где в крутящихся роях танцевали похожие на поденки триплособы, мишоптеры, коридалоиды и другие. Они летали быстро, но бесшумно; только тогда, когда проносилась гигантская меганевра, свист в воздухе был резче и пронзительнее.

На покрытом рубцами стволе огромного лепидодендрона, который был выворочен бурей и упал вершиной в болото, лежал как будто без признаков жизни представитель стегоцефалов — урокордилус. Но его маленькие глазки на передней части трехгранной головы внимательно подстерегали какое-нибудь живое существо. Взгляд урокордилуса блуждал с места на место до тех пор, пока не остановился на длинной пестро-окрашенной сороконожке, которая протягивала свое тонкое тело через сплетение корней и мелких корешков вывороченного плауна.

Урокордилус не спускал с нее глаз. Однако он был слишком далеко, чтобы схватить ее одним быстрым движением. Поэтому он терпеливо ждал, пока сороконожка приблизится сама. Но не дождался — она вдруг исчезла между корней и больше уже не появилась.

Урокордилус подождал еще немного. Поскольку по-прежнему никто не появлялся, он начал осторожно ползти по упавшему стволу до тех пор, пока не достиг места, откуда ствол был вывернут. Но и здесь он не остановился, влез на один из основных корней и оттуда внимательно высматривал, не появится ли где-нибудь исчезнувшая сороконожка. Когда и оттуда он ее не увидел, то вернулся и, как бы раздосадованный неудачной охотой, бесшумно сполз со ствола в воду, заработал могучим сплющенным с боков хвостом и поплыл куда-то к середине болота.

Но вдруг он направился обратно и вскоре уже снова неподвижно лежал на толстой ветви вывороченного лепидодендрона, которая выступала из воды как зеленый островок. Лежал на самом краю ветви, повернув голову вниз, и следил за стаей мелких, но проворных рыбок амблиптеров. Наблюдал, как они заботливо просматривали кустики водных растений, не найдется ли в них чего-нибудь съедобного, и как внимательно исследовали илистое дно, где бывает скрыто много разных червей. Однако наблюдение ему вскоре надоело. Он прополз выше по ветви, прижался к ней и стал стеречь добычу.

Лежал оцепенело, без малейшего движения. Вдруг в воздухе раздался тихий шелест и на веточку перед урокордилусом село удивительное насекомое. Оно имело членистое туловище и две лары одинаковых крупных крыльев, перед которыми были еще маленькие крыловидные выросты тела. На круглой голове с длинными нитевидными щупальцами из одинаковых члеников располагались крупные сложные глаза, а между ними на темени три простых глазка. Мощная членистая задняя часть тела расширялась в обе стороны, а на конце виднелись похожие на щупальца выросты. Это была стенодиктия — один из многих типов представителей древнейших крылатых насекомых, которые впервые появились в болотах позднего карбона. Она обладала многими примитивными чертами своих предков.

Стенодиктия опустилась на веточку, чтобы немного отдохнуть. В свете солнечных лучей у нее красивыми серебристыми отблесками сверкали горизонтально растянутые крылья, которые она не могла сложить.

У урокордилуса загорелись глаза. Мгновенно, одним быстрым движением своего подобного ящерице тела, бросился он на стенодиктию и вонзил в ее туловище острые зубки. Когда он заглатывал ее, одно из крыльев, как большая серебряная чешуя, упало на водную гладь. Со временем оно попало на дно болота, исчезло в темном осадке и лежало в нем долго, так долго, что определить это время годами невозможно. Ведь над этим местом миновали безгранично долгие века исчезнувших миров до того, как это крылышко было найдено человеком и вынесено из глубин угольных шахт снова на свет солнечного дня. И здесь уже было установлено, что это остатки одного из первобытных предков сегодняшних насекомых.

Между тем горящий солнечный диск взошел уже высоко над восточной стороной горизонта, и его теплые лучи прогнали урокордилуса с утренней охоты. Потихоньку он лез по покрытому рубцами стволу назад к берегу и там исчез в зеленой гуще низких папоротников, чтобы удобно расположиться в их тени.

Только при ярком солнечном свете стала явной красота края.

Это уже не была голая суша предыдущего девонского периода, неприветливая, мрачная и только местами окрашенная зеленью небольших островков растений простого облика. Вокруг раскинулись первые по-настоящему обширные первобытные леса, отличавшиеся красотой и богатством форм. Здесь произрастали разнообразные растения — от светло-зеленых стелющихся печеночников и подушечек темно-зеленых мхов до великолепных перистых вееров листьев папоротников, разворошенных султанов сигиллярий, развесистых крон лепидодендронов и переплетенных покрытых листьями ветвей столбообразных каламитов.

Это была картина из прекрасной волшебной сказки, действие которой происходило в столь отдаленном прошлом, что его невозможно себе представить. При необычайно благоприятных условиях жизнь буйно развивалась и в своей неистощимой изобретательности создавала много новых типов, поразительных, неожиданных и всегда одаренных новой, до сих пор невиданной красотой. Это была одна из захватывающих сцен вечного и непрерывного развития всего живого, чудо, которое человеческий глаз не увидел, но которое человек, благодаря своему уму и воображению, смог себе представить.

Среди немой и холодной красоты, застывшего великолепия одинокой зелени, буйной природы без пестрых цветов и их одурманивающего аромата еще не зазвучал ни один голос. Из тогдашнего животного мира наиболее развитыми существами были немые и не очень быстрые покрытоголовые — стегоцефалы — хвостатые первобытные земноводные, напоминающие саламандр, ящериц, крокодилов, а иногда и змей. Они имели форму самых древних четвероногих позвоночных самой низкой ступени развития, а скелеты несли еще много черт их древнейших предков — рыб. Брюшную сторону тела покрывали крепкие панцири, состоящие из чешуи или стерженьков, которые были соединены различными способами и составляли разнообразные узоры. Их черепа, как правило расширенной трехгранной формы, были в отличие от черепов современных земноводных сверху целиком закрыты костями. Посередине теменной кости имелось круглое отверстие для третьего глаза, который хотя и был покрыт кожей, но выполнял еще некоторую зрительную функцию.

Покрытоголовые были разной величины- от нескольких сантиметров и до настоящих исполинов, головы которых имели размер более одного метра; эти гиганты, однако, не жили в болотах позднего карбона. Домом для более мелких покрытоголовых служили болота и топи. В их водах самки откладывали яички, из которых со временем вылуплялись личинки; они дышали внешними жабрами, украшавшими наподобие вееров или бахромчатых выростов конец их головы. Взрослые покрытоголовые жили и на суше, потому что по мере роста сменяли жаберное дыхание на легочное; однако никогда они не расставались с водой надолго и от нее не удалялись.

Поэтому и наш покрытоголовый — урокордилус придерживался края омута и пробирался через прибрежное сплетение растений. Тщательно он осматривал каждую щель между камнями, каждую кучку гниющих листьев, так как там всегда можно было поймать какого-нибудь зазевавшегося таракана, хрупкую сороконожку или большого червя.

Успешно охотился урокордилус в зеленом полумраке под веерами папертников. Когда он насытился, ему захотелось отдохнуть. Поэтому он пробирался через сплетения зеленой поросли к берегу лениво текущей реки, воды которой вливались в обширный омут, соединенный проливами с другими омутами и болотами, благодаря чему вся эта область была удивительным лабиринтом и необозримым чередованием участков воды и болотистой суши.

На берегу реки лежал большой плоский валун. Он немного высовывался из воды и находился в тени огромных вееров прекрасных семенных папоротников невроптерисов и большого пня вывороченной сигиллярии. Пень был покрыт хлопьями светло-зеленых сфенофилл, удивительных тайнобрачных растений, из стеблевых узлов которых на тонких стебельках вырастали мутовки клиновидных листьев. Из илистого дна на мели росли густые заросли диковинных негератиопсисов, каких-то загадочных растений, скорее всего водных папоротников, веера просто устроенных перистых листьев которых, состоящих из больших, широких и кожистых листиков, имели густую сеть жилок.

Заросли окаймляли берег реки по обеим сторонам плоского валуна. К этому валуну и направился урокордилус. Когда достиг его края, то стал высматривать наиболее удобное место, где бы мог на него влезть.

Он осторожно взобрался на валун, остановился, осмотрелся вокруг и тогда увидел, что здесь уже отдыхает после охоты похожий на ящерицу кератерпетон, вооруженный двумя острыми шипами на задней части черепа, а недалеко от него находится несколько саламандровидных бранхиозавров. Урокордилус обошел их стороной и направился на свободную сторону валуна, который в этом месте нависал над водой.

Осторожно полз урокордилус по краю валуна, как будто на его похожем на ящерицу теле лежала безмерная тяжесть всех минувших веков. В одном месте он остановился, чтобы отдохнуть, и спокойно устроился в приятном холодке. Он прижался к валуну и свесил голову через его край.

Но прежде чем смог он сомкнуть глаза, взгляд его остановился на мертвом теле одного бранхиозавра, которое лежало на берегу реки между камнями. Оно было повернуто брюхом вверх, и около него копошилась стая маленьких силей — самых малых из известных покрытоголовых, не превышающих двух-трех сантиметров. Слабенькими зубками жадно вгрызались они в тело бранхиозавра, но только в его бока, так как все брюхо было покрыто рядами чешуи, которые создавали крепкий панцирь, охраняющий тело покрытоголового. Урокордилус, как будто бы ему мешал рой силей около мертвого бранхиозавра, прервал отдых и ленивыми шагами двинулся по краю валуна. Только когда он достиг места, наиболее удаленного от берега, он снова остановился и лег отдыхать.

Склонив голову над водой, он некоторое время с любопытством наблюдал, что делается внизу. Между растениями вместе с личинками разных первобытных насекомых пробирались примерно двухсантиметровой длины ракообразные палеоорхестии с длинными щупальцами и узким вытянутым членистым телом, на конце которого имелся веер широких кожных чешуек, а вместе с ними здесь двигалась и стая похожих на них газокарисов. Веселый рой личинок первобытных насекомых и мелких ракообразных быстро надоел урокордилусу. Он был сыт, жаждал отдохнуть, и что ему было до жизни вокруг?

Но до того, как сомкнул он свои безразличные глаза и погрузился в дремоту, заметил еще, как в растительную поросль вторглась стая молодых рыбок амблиптеров и как все они жадно набросились на личинок и ракообразных, чтобы наполнить свои голодные желудки.

Урокордилус уже погрузился в глубокий сон, когда неожиданно из темного укрытия под камнем появился безногий покрытоголовый долихосома, очень похожий на змею. Как стрела бросился он в центр стаи и прежде, чем ошеломленные рыбки смогли скрыться, вонзил в одну из них острые зубки и сразу же с помощью волнистых движений своего длинного тела поплыл назад в темное укрытие, чтобы там спокойно съесть пойманную добычу.

Солнце уже было высоко над горизонтом и поднималось все выше и выше по синему небосводу. Оно неустанно испускало поток золотых лучей на всю страну, на серебристые блестящие глади вод, на их болотистые берега и на бесконечное море зеленых первобытных лесов, которые вырастали здесь под действием теплых лучей, развиваясь от убогих простых форм до удивительно прекрасных зеленых кружев папоротниковых вееров и пушистых султанов сигиллярий, от стелющихся побегов первых невзрачных растений до стройных и изящных стволов древовидных хвощей, плаунов и папоротников, возносящих свои кроны высоко над землей, ближе к золотому, сияющему солнцу. И эти зеленые первобытные леса, которые после несчетных тысячелетий заполнили пустынные пространства этого мира, были первым предвестником будущих красот, стояли немые, как огромные зеленые природные храмы бесконечной тишины и молчания.

Урокордилус по-прежнему спокойно дремал, а с ним на другой стороне валуна — и рогатый кератерпетон и саламандровидные бранхиозавры. Воздух, насыщенный испарениями болот, нагревался даже в густой тени и наполнялся тяжелым затхлым запахом, который неустанно выделяли огромные массы гниющих растительных остатков. Все живое было погружено в эту жаркую и влажную атмосферу. В этой обстановке были необходимые условия для буйного роста, развития и появления новых форм живых организмов.

В жарком душном воздухе все время стояла гнетущая тишина.

Где-то недалеко от плоского валуна, на котором отдыхали покрытоголовые, из переплетения корней сигилляриевого пня вылезла гигантская артроплевра длиной более метра, по своему внешнему виду очень похожая на сороконожку, с узким вытянутым, членистым и выпуклым телом. Каждый членик тела, несущий одну пару двойных ножек, был составлен из центрального осевого кольца, к которому прилегали два боковых трехсторонних выроста. Все ее тело было украшено различными шипами и бугорками.

Артроплевра старательно пролезла через вороха тлеющих растений, пустоты дуплистых стволов, пней и валежника, разыскивая всюду насекомых, главным образом, тараканов, которые там были в изобилии. Она выслеживала также и безобразных первобытных пауков с членистым туловищем — артроликоса, промигале, раковница и других, разыскивала многочисленных сороконожек — архискудерию, антракоюлуса, гломеропсиса и других, из которых многие были с шипами, пестроокрашенные и значительной величины. Избегала она только скорпионов из родов циклофтальмус и изобутус, а если и встречалась с ними в охотничьих скитаниях, пренебрегала ими: возможно, они ей были не по вкусу, а возможно, она и побаивалась их острых шипов с ядовитыми железами.

Артроплевра, увлеченная охотой, неустанно протягивала свое длинное членистое тело через переплетение корней вывороченных стволов плаунов — сигиллярий и лепидодендронов, пролезала через груды тлеющих растений, сваленных на землю не только порывистыми бурями, но и старением. Если в спешке она вдруг оказывалась там, где через щель в зеленом куполе первобытного леса проникал узкий пучок солнечных лучей до самой земли, то быстро меняла направление и исчезала под густыми веерами низких папоротников.

Хотя и казалось, что ее путь не имел определенной цели, она неуклонно направлялась к берегу реки, к плоскому валуну, на котором отдыхали покрытоголовые.

Каменноугольный первобытный лес палеозойской эры — реконструкция папоротниковых и голосеменных растений: 1 и 2 — плауны из рода лепидодендрон, 3 — пень лепидодендрона, 4 — лианообразный папоротник рода мариоптерис, 5 — хвощи рода каламитов, 6 — древовидный папоротник рода хагиофитон, 7 — голосеменное дерево рода кордаитов

Однако туда она не дошла.

Большая и тяжелая шишка, с треском упавшая с двадцатиметрового лепидодендрона на серебристую водную гладь, так ее напугала, что она мгновенно исчезла в густом сплетении низких папоротников и больше уж не появлялась.

Но шумное падение шишки испугало и покрытоголовых. Быстро соскользнули они с валуна и скрылись под камнями или в пустотах между корнями.

Шишка переполошила в воде и стаю маленьких акантодов. Это были рыбки, с веретенообразными телами, покрытыми мелкими, но толстыми чешуйками квадратной формы. Все их плавники, исключая хвостовые, имели впереди длинный острый шип. Они сразу же прекратили охоту и проворно помчались с мелководья в мутную воду.

Их поспешное бегство испугало мечехвоста пролимула, который на мгновение совсем оцепенел; лишь через некоторое время он снова с трудом волочил свое тело по илистому дну между мелкими моллюсками палеоанодонтами и их сородичами.

От места, где упала на речную гладь тяжелая шишка лепидодендрона, разбегались круговые волны, пока, наконец, не исчезли у берега в зелени растений. И еще раньше, чем исчез последний круг, всюду снова воцарилась тишина. Долго весь край был опять безжизненным.

Однако вдруг между высокими стволами лепидодендронов, которые росли на болотистом берегу реки, показался большой и безобразный ящер. Это был эдафозавр, один из первых первобытных пресмыкающихся, которые когда-то появились на нашей Земле. Наиболее удивительным у него был гребень из стержнеподобных костей с шипами, тянущийся вдоль всей спины; эта костяная спинная ограда, обтянутая кожей, была не чем иным, как необычным продолжением спинных отростков позвонков. Несмотря на то, что выглядел этот большой первобытный ящер страшным, для остальных живых существ он не был опасен. Это было травоядное животное, лакомством для которого служили в первую очередь разные сочные растения.

Эдафозавр направился к берегу реки. Его путь теперь проходил через молодую и низкую поросль хвощей каламитов,застывшую красоту которых он сокрушал своим телом и оставлял за собой широкую борозду переломанных стволов и ветвей.

Наконец он достиг берега реки, которая образовывала большую и мелкую излучину. На илистом дне здесь отдыхало и грелось несколько двоякодышащих рыб ктенодов. Их плавательный пузырь был расположен во вспомогательном дыхательном аппарате, способном при необходимости обогащать кровь кислородом из воздуха. Челюсти этих рыбок состояли из зубов, превращенных в широкие трехсторонние пластинки с многочисленными зубчатыми щетками. Рыбки лежали без движения в прогретой воде, как будто неживые. Однако, когда они увидели вблизи страшного эдафозавра, заспешили так, что вода стала темной от взмученного ила, и исчезли в глубине.

Бегство ктенодов не сбило эдафозавра с его пути. Он двигался по берегу реки с топкими и поросшими буйными зарослями гигантских хвощей и плаунов берегами. По некоторым стволам каламитов и лепидодендронов устремлялись в высоту похожие на лианы папоротники, веера их весело развевались в вышине, как обрывки зеленых кружев.

По середине реки двигалась стая плевракантов — первобытных акул длиной примерно в три четверти метра. Сзади головы у них имелось пять жаберных щелей и мощный пилообразный шип. Сразу же за ним начинался спинной плавник, тянущийся до самого хвоста. В пасти у них были многочисленные зубы с двумя расходящимися остриями, которые они вонзали в жертвы, нанося им смертельные раны.

Сегодня, однако, плевраканты не охотились. Они направлялись куда-то в спокойные уголки реки, чтобы там позаботиться о сохранении своего рода: искали какой-нибудь тихий залив с мелкой, хорошо просвечиваемой и прогретой солнцем водой, с богатой растительностью и многочисленными мелкими живыми существами, так как все это было необходимым условием для отложения крупных яиц, связанных широкими перепончатыми лентами, и для здорового развития вылупившихся мальков. Плевраканты быстро исчезли из поля зрения эдафозавра, свернув в какой-то приток.

Эдафозавр по-прежнему двигался ничего не замечая вперед, не уклоняясь от берега реки. Но вскоре его путь преградили лежащие друг на друге переломанные стволы-великаны.

При падении они зарывались в мягкий торфяник и погружались в него тем глубже, чем больше стволов нагромождалось. Вес нагроможденных стволов увеличивался, давил вниз и прессовал их в единую податливую массу — скопище бесчисленного множества погибших от старости гигантских хвощей каламитов, плаунов лепидодендронов и сигиллярий и длинных стройных древовидных папоротников птеридосперм.

Из этой сырой могилы растений в болоте, временами покрывавшейся мощными наносами ила и песка, которые приносились дождевыми потоками, вырастали новые леса громадных хвощей и плаунов, древовидных папоротников и удивительных птеридосперм. Эти наносы были благоприятной средой для семян голосеменных и нежного налета спор тайнобрачных растений. И едва только в этих новых первобытных лесах падал от старости какой-нибудь великан, сразу же на свободном месте вырастала новая буйная поросль.

Хуже было, когда над страной бушевали дикие вихри. Тогда в вечно тихих, молчаливых лесах звучал особый режущий и свистящий звук, треск застывших столбообразных каламитов и скрип лепидодендроновых ветвей, разметанных вихрем и трущихся друг о друга. И когда на них налетали резкие порывы сильного ветра, под его ударами кренились и выворачивались стволы высоких хвощей и плаунов. Так возникали высокие пирамиды переломанных деревьев, наполовину погруженных в ил и мутные воды топей.

В тех местах, где вихрь закручивался в страшный, все уничтожающий смерч, лесные гиганты были вырваны из болотистой почвы с корнями, а образовавшиеся глубокие ямы быстро заполнялись черным илом, стекающим со всех сторон. Воздушные смерчи с огромной силой поднимали могучие стволы в высоту, но вскоре снова с треском бросали их, нагромождая друг на друга, создавая ужасную картину хаоса и разрушения.

Когда же из черных туч, принесенных бурей, начинался сильный ливень, это довершало гибель леса. Струи ливня хлестали по переломанным деревьям, к громким плескам воды примешивались глухие удары, сопровождавшие падение последних лесных великанов, которые дольше всех сопротивлялись разыгравшейся стихии, но все же наконец были побеждены и оказались в хаотической смеси погибших растений, взмученного ила и грязной воды. И над всей картиной гигантского разрушения, над уничтоженным первобытным лесом, в котором не уцелело ни одно дерево, при непрестанных раскатах грома продолжала неистовствовать буря.

На таком опустошенном месте как раз и остановился эдафозавр.

С трудом пробирался он между переплетениями переломанных стволов, часто вынужден был обходить кругом высокие пирамиды раздробленных растений, несколько раз увязал в мутной трясине топей. Коврики мхов, которые еще несколько дней назад светились свежей заленью, были покрыты нанесенной грязью так же, как и зеленое кружево низких папоротников. Исчезла глубокая и тихая задумчивость старого леса, исчезла его стародавняя застывшая красота. Там, где были раньше тенистые уголки, полные зеленого полумрака, — чернели теперь лужи воды; где раньше кипела жизнь — снова на время воцарилась пустота.

Эдафозавр, несмотря на все препятствия, продвигался вперед против течения реки, разлившиеся воды которой возвращались обратно в широкое русло.

Солнце уже понемногу клонилось к закату, когда эдафозавр достиг места, где русло сужалось между крутыми откосами. Здесь всюду лежало много крупных камней, упавших со скалистых склонов холмов.

И здесь путь эдафозавра неожиданно окончился.

Перед ним воздымалась стена из поломанных стволов, беспорядочно нагроможденных друг на друга. Они были крепко заклинены между камнями и переплетены несчетными клубками корней и толстыми стеблями лианоподобных папоротников. В невообразимой мешанине переломанных стволов, огромных камней и пластов обвалившейся земли повсюду лежали трупы больших и малых животных, настигнутых бурей, сокрушенных и раздавленных падающими деревьями или захваченных сильным ливнем и потоками низвергающейся мутной воды.

За этой стеной стволов и камней, перегородившей русло реки в теснине между холмов, поднялся уровень воды, которая с огромной силой давила на преграду. Сначала она не могла ее одолеть, но вода постепенно прибывала и начала проникать через запруду тысячью ручейков. Стена долго сопротивлялась. Лишь когда выпали новые дожди и количество водной массы в несколько раз возросло, естественная плотина под растущим напором начала дрожать. Но, даже когда отверстия в плотине увеличились и значительно ослабла прочность ее основания, она все еще стояла.

Однако следующие ливни, которых выпадало здесь очень много и которые наполнили естественное водохранилище до самого края, понемногу разрушали стену. Под напором воды она начала все сильнее дрожать, распадаться, и вода по бесчисленным расщелинам стала прорываться через нее большими струями-водопадами.

Эдафозавр стоял не двигаясь и в оцепенении рассматривал простиравшуюся перед ним стену. Он выглядел как окаменевшее сказочное чудовище, ищущее вход в заколдованную долину.

Между тем солнечный диск коснулся на западе горизонта, и он загорелся золотом и багрянцем. Чудесными цветами заката засветилась гладь вод, на ее красноватой поверхности всюду, куда еще падали солнечные лучи, отражались желтоватые полосы, похожие на расплавленное золото.

И тут в немой красоте наступающего вечера вдруг раздался страшный треск. Еще раньше, чем он замер, в теле плотины появилась большая брешь. Она быстро разрасталась под напором мощного потока воды, который сносил все, что стояло у него на пути. К гулу вод примешивался треск ломаемых стволов, которые в страшном беспорядке ринулись вперед.

Русло реки быстро наполнялось пенящейся водой, вскоре река вышла из берегов и разлилась далеко вширь. Пока река оставалась бурной, она разбрасывала всюду стволы деревьев развороченного леса и массы осевшего ила.

Потоки воды стремительно уносили поломанные стволы, били их друг о друга и нагромождали в кучи, которые потом опять разваливали и снова в бешеном темпе относили дальше. Все вбирали они в свои широкие объятия и уносили до обширных мелководий затопленной равнины, где течение ослабевало, обломки деревьев опускались на дно и покрывались оседающим илом.

Когда эдафозавр опомнился наконец от первого испуга и попытался уйти от опасности, было уже поздно. Бурлящий поток, несущий массу стволов, стремительно налетел на него. В одно мгновение поток сбил его и помчался дальше с неудержимой яростью.

Волны швыряли эдафозавра, оглушая его страшными ударами стволов и толстых ветвей. Лишь несколько минут эдафозавр сопротивлялся и пытался еще выбраться из потока. Но вскоре он поддался натиску воды, и неистовый поток унес его разбитое тело.

Золотой солнечный круг исчез за горизонтом. Темнота укрыла своими черными покрывалами опустошенный край и место гибели эдафозавра.

Гул воды понемногу замирал и, наконец, утих совсем. Вся болотистая местность была покрыта древовидными хвощами и плаунами, древовидными папоротниками и тонкими стройными стволами кордаитов.

Вблизи древесных стволов, которые сами погибли от старости, лежали стволы, вывороченные вихрем и бурей. Все они понемногу погружались в мягкую кашицеобразную массу и наполняли топь, которая казалась бездонной. Новые бури и ливни, такие же сильные и частые, покрыли эту большую могилу деревьев наносами глины и песка.

Там, где раньше кипела жизнь и громадные деревья поднимали вверх свои ветви, как высоко взметнувшиеся языки зеленого пламени, теперь была пустынная равнина без зелени и жизни.

Между тем проходили дни и ночи в круговороте лет, и пустынная равнина начала зеленеть снова. Опять здесь выросли густые первобытные леса, в них возродилась кипучая жизнь. Но через некоторое время все снова было уничтожено. Миновали столетия и тысячелетия, миновали эпохи в круговороте вечного времени. Погребенные первобытные леса, придавленные огромными массами глинистых и песчанистых наносов, сначала превратились в мягкую черную торфяную массу, а она в конце концов затвердела и стала черным камнем — современными черными каменными углями…

Над спящей в ночной темноте страной простирается черный купол небосвода с тысячами точек горящих звезд.

Высоко в небо поднимается железная конструкция шахтного копра, и к нему спешат неясные во тьме фигуры шахтеров с зажженными светильниками в руках. Они направляются к копру, входят в клеть и спускаются во мрак шахты глубоко под землю, чтобы на несколько часов сменить наземный мир на мир подземный — исчезнувший.

Сегодня этот исчезнувший мир — мир тьмы и черного золота. Но раньше это был реальный мир, мир солнечного света и прекрасной зелени. Однако это было очень давно. Так давно, что человеку почти невозможно представить те прошедшие 250 миллионов лет.

 

ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ

Над широкой полосой пустыни во время позднего триаса мезозойской эры возвышалось холмистое горное плато. Кое-где крутые склоны холмов резко выступали над ровной поверхностью красноватой пыли, покрывавшей пустыню, в других местах холмы переходили в пустыню постепенно, широкими и пологими долинами. Возвышенное плато встало на пути пустыни, как могучая и несокрушимая стена, а с другой стороны в нее врезался широкой зеленой каймой морской берег.

Были дни, когда пустыня была спокойной, совершенно тихой и на ее просторах нельзя было заметить каких-либо признаков жизни. В это время она представляла собой высохшую полосу земли с необозримыми длинными рядами мелких борозд в раскаленной красноватой пыли — уединенное пустое место, стиснутое горами и морем.

Но были дни, когда пустыня приходила в движение. Это случалось после длительного затишья, когда дули неистовые ветры и приносили с собой массы красноватой пыли, которая возникала при разрушении глины, песка и обломков, покрывающих донные части и склоны протяженных горных долин. Поверхность пустыни постоянно менялась, тонкая пыль нагромождалась в холмы, засыпала окраины пологих и широких долин или зеленые оазисы морского берега.

Несмотря на это, площадь пустыни не увеличивалась. Она не могла освободиться из тесных объятий гор и моря, хотя скалистые склоны холмов и долин постоянно разрушались под действием больших температурных перепадов от жарких дней к морозным ночам, как будто разбивались могучими клиньями. Даже утесы из крепкого гранита при быстрых переменах температуры распадались на мелкие обломки, которые в конце концов превращались в песок и глину, окрашенные окислами железа в красноватый цвет; и эта тонкая пыль уносилась потом ветрами в необъятные пространства пустыни.

Как горящие стрелы, накаляли без устали солнечные лучи пыль пустыни и превращали ее в огромный раскаленный горн, адский зной которого высушивал воздух, нагревал и приводил его в колебание. Нигде не видно было следов жизни, всюду только раскаленная пыль и тяжелая, умерщвляющая духота.

Но в круговороте лет регулярно наступали и периоды больших ливней, которые захватывали пустыню и превращали тонкую пыль в мелких котловинах в липкую глину, покрытую тонким слоем воды. Таких мелких озер в период дождей было в пустыне множество, но они не существовали долго. Как только дожди ослабевали, озерца сохли и уменьшались; и когда заканчивался период дождей, от них не оставалось даже следов, потому что их донные части, сложенные липкой глиной, засыпались навеянной пылью. Поэтому после дождей пустыня выглядела так же, как и перед ними…

Но это только казалось, в действительности было иначе!

На холмистом горном плато, поднимающемся местами над пустыней, древняя флора позднего триаса была в самом расцвете. Она буйно разрасталась под сияющим солнцем, когда после долгого сухого периода обильные дожди воскрешали ее к новой жизни.

В блестящих водных гладях озер отражались похожие на пальмы кроны высокоствольных цикадовых, а под ними вырастали дебри папоротников. Между их зелеными веерообразными листьями как бы через кружево проникали солнечные лучи и создавали на коричневой земле великолепную мозаику света и тени.

Склоны низких пригорков украшали рощи похожих на гинкговых байерий или игольчатых вольций в живописном смешении несчетных разновидностей.

Старые великаны с развесистыми кронами стояли неподвижно, словно каменные столбы, а между ними устремлялись вверх молодые деревца, кроны которых раскачивались даже от легкого дуновения, и тихо шелестели, жадно раскрываясь навстречу солнцу.

Сырые берега озер, омутов и топей, возникших в период дождей почти в каждом углублении поверхности, заросли коврами зеленых мхов или чешуйчатыми слоевищами печеночников, которые рыхлыми подушками покрывали и валуны, выступающие из воды.

Из илистого дна прибрежных вод поднимались красивые водные папоротники рода сагеноптерис; тонкими корневищами расползались они в иле под водой во всех направлениях, а над водной гладью выставляли разделенные на четыре доли листья с длинными черенками.

За ними из ила более глубоких частей водоема вырастали могучие хвощи рода эквизетитес, достигающие десятиметровой высоты. Из членистых корней, пробивающихся через ил почти горизонтально, вырастали пустотелые членистые стебли, у которых в нижней части появлялось лишь несколько ветвей. Эти ветви удалялись от главного стебля только в результате постепенного их искривления, но затем, однако, выпрямлялись и росли параллельно ему вертикально вверх. Каждый членик их стеблей был украшен венцом многочисленных узких и заостренных листочков, сросшихся внизу пояском. Под вершинами главных и ближайших к ним стеблей располагались споровые шишки, негнущиеся, похожие на тяжелые и твердые початки, сопротивляющиеся ветрам и бурям. Не только в воде, но и в трясинах на сырой почве тенистых ложбин вырастали обширные рощи этих древовидных хвощей, которые образовывали как бы огромные, мертво торчащие столбы.

Однообразные поросли этих столбообразных хвощей сменялись чащами других хвощей, неокаламитов, которые были в пять раз меньше, но зато имели древовидные разветвления; их ветви были унизаны узкими травообразными листочками в мутовках. Неокаламиты росли в безграничном множестве. Их корни расползались во всех направлениях, взаимно переплетались и вытягивали из почвы питательные вещества, чтоб подкрепить ими свои стволы и развесистые кроны со споровыми шишками. Ветер разносил далеко по округе целые облачка коричневатой пыли спор.

Красиво было утро в этом древнем краю вечной тишины. Восходящее солнце разливало свой свет и тепло по зеленым растениям, зажигало алмазным блеском капли росы, и вскоре его жаркий золотой дождь проникал даже в кроны деревьев и высветлял темные глади озер и омутов. Солнечные лучи золотыми стрелами пронзали даже темные уголки глубоких оврагов, вытесняя из них сумерки и холод.

Перед одним оврагом, который тянулся, извиваясь как змея, далеко вдаль, простирался большой омут, блестящий в свете восходящего солнца как серебристая поверхность зеркала, окруженного зеленой рамой буйной растительности.

Крутые склоны оврага представляли собой зазубренные утесы, разбитые тысячами трещин. Крупные валуны лежали на дне оврага, словно руины разрушенного замка, а между ними пробивался маленький ручеек, обтекал валуны и переливался через них маленькими водопадами. Не обращая внимания на преграды, с веселым журчанием он спешил неустанно вперед, как будто не мог дождаться, когда его кристальные воды соединятся с мутной водой омута.

В том месте, где ручеек покидал овраг и после короткого пути через песчаную равнину вливался в омут, лежало несколько крупных валунов. Два из них располагались совсем близко друг от друга, а третий, находившийся на склоне оврага, опирался на них как мощная плоская крыша. Благодаря этому возникла небольшая пещера. У входа в нее росли красивые похожие на лиру веера папоротников из рода диктиофиллум. Над валунами, поросшими желто-зелеными лишайниками, поднимали свои прекрасные кроны древовидные папоротники из рода анотоптерис, зеленые веера которых жадно тянулись к солнцу; солнечные лучи в них задерживались, ломались и дробились на бесчисленные светлые пятна.

В пещере между валунами близко друг к другу лежали два ящера. Лежали без движения, окоченев от холода прошедшей ночи. Но вот на их зеленых спинах заплясал солнечный луч, потом другой, третий и холодная кровь ящеров начала постепенно разогреваться. Однако прошло еще довольно много времени, прежде чем теплые солнечные лучи вывели их из оцепенения; ящеры подняли голову и открыли зеленые глаза, встали на ноги, короткие передние лапы прижали к телу и замерли как каменные статуи в ослепительном свете солнечных лучей. Они грелись, прикрыв глаза буроватой мигательной перепонкой.

Неожиданно один из ящеров хлестнул несколько раз длинным хвостом и защелкал зубастыми челюстями. Мелкими прыжками он направился к недалекому омуту, где ему всегда удавалось быстрее всего утолить голод. За ним бежал его такой же голодный сородич.

Это были два прокомпсогната, но они были так до смешного малы, что по сравнению со своими гигантскими соплеменниками выглядели настоящими карликами. В длину они имели не более восьмидесяти сантиметров, а в высоту примерно полметра. Однако это были хищники. Горе было червям или жукам, которые пересекли им дорогу, горе было покрытоголовому, которого они могли повстречать при своих странствиях; в одно мгновение они захватывали пастью жертву, челюсти защелкивались, и острые зубы вонзались в бьющееся тело.

Прокомпсогнаты добежали до омута и стали бродить около берега. Они пробирались через густые папоротники и искали, не блеснет ли под их густыми веерами во влажной почве тело какого-нибудь червя или не мелькнет ли в хаосе тлеющих листьев крупный таракан или длинная сороконожка. Осмотрев чащу папоротников, где им удалось поймать только несколько крупных червей и тараканов, они побежали дальше вокруг омута, непрестанно глядя по сторонам в надежде увидеть хоть какую-нибудь добычу.

Так достигли они места, где воды большого омута омывали песчаную отмель, на которой в удалении от берега росли низкоствольные цикадовые. На отмели пировала большая черепаха триасохелис, лакомилась большой дохлой рыбой, которую нашла на берегу.

У прокомпсогнатов глаза загорелись от жадности, и они поспешили к пирующей черепахе. Черепаха, отвлеченная от еды, уставилась стеклянными глазами на обоих незванных гостей; но быстро успокоилась и продолжала пиршество, так как знала, что ящеры не отважутся на нее напасть. Она была сильной и чувствовала себя в безопасности, потому что тело ее было защищено крепким панцирем из толстых костяных пластинок, которыми была покрыта и ее голова. Недоразвитыми зубами понемногу отрывала она куски тела найденной рыбы и волнообразными движениями шероховатого языка спокойно отправляла их в желудок.

Прокомпсогнаты возбужденно прыгали вокруг черепахи, хлопали зубастыми челюстями, хлестали длинными хвостами, но отобрать у черепахи ее пищу не отваживались. Они никогда не нападали на черепаху, но сейчас не оставляли надежду полакомиться и поэтому не удалялись.

Вдруг черепаха перестала есть. Видимо, ей уже надоела холодная рыба и она захотела сочных растений, которые всюду росли на сырой прибрежной почве. Маленькими шагами уходила она прочь. Шла тяжело и натужно, так как тяжелый панцирь, защищающий ее от врагов, своей огромной тяжестью мешал ей при ходьбе.

Прокомпсогнаты незамедлительно набросились на остатки рыбы. Резкими рывками головы вырывали куски и с жадностью их заглатывали, каждый хотел ухватить кусок побольше. Когда одному это удалось, другой прокомпсогнат, как бы завидуя, быстро подскочил к нему, чтобы завладеть его куском; но так как первый не мог быстро проглотить кусок, то выпустил его из пасти, хотя готов был за него сражаться. Ящеры встали друг против друга с раскрытыми пастями, яростно хлопая длинными хвостами. Но до схватки дело не дошло. Вскоре оба вернулись к добыче и снова вцепились в остатки рыбы, рвали ее на части и глотали с невиданной поспешностью.

Ничто не нарушало пиршества прокомпсогнатов. Всюду было спокойно. Только палило солнце, а через густые кроны низкорослых цикадовых просвечивала синева небосвода.

Неожиданно тишина была нарушена шумом похожих на пальмы листьев цикадовых. Над прокомпсогнатами внезапно появилось огромное чудовище из отряда гигантских ящеров. Это был хищный халтикозавр высотой более трех метров и длиной более пяти метров, который выбрал себе место для ночлега среди цикадовых. Пробудившись после оцепенения, он выпрямился, держа свое могучее тело только на длинных и сильных задних ногах. Его голова, качающаяся на длинной шее, торчала высоко над кронами цикадовых, пасть была полна острых зубов, а зеленоватые глаза зловеще блестели.

Когда вчера халтикозавр укладывался спать, он и не подозревал, что при пробуждении его будет ожидать вкусный завтрак прямо под носом. Чтобы не упустить такую редкую возможность, он бросился на ничего не подозревающих прокомпсогнатов, которые беззаботно пировали на отмели перед цикадовым лесом.

Достаточно было нескольких длинных прыжков, и зубастая пасть халтикозавра сомкнулась на теле одного из прокомпсогнатов. Он резко рванулся от испуга и боли, неистово задергал задними ногами, стараясь достать и растерзать когтями брюхо напавшего. Халтикозавр, однако, крепко держал свою добычу и огромной силой постоянно двигающихся челюстей дробил ее кости. Он совсем не обращал внимания на удары, которые ему неустанно наносил ногами прокомпсогнат; он даже их не чувствовал, потому что все они скользили по его толстой коже, которую все равно прокомпсогнат никогда бы не смог пробить.

Это был бой неравный и уже предрешенный.

Второй прокомпсогнат изумленно наблюдал неожиданное нападение халтикозавра и смертельную схватку своего несчастного сородича. Но он лишь на мгновение оцепенел от испуга. Потом сразу же с ужасом бросился прочь, спасая свою жизнь.

Прежде чем он исчез вдали, трагедия была окончена. Тело прокомпсогната в пасти халтикозавра еще несколько раз затрепетало, а ноги ударили в пустоту. Хвост неподвижно повис, голова свесилась, как будто бы переломилась длинная шея, и с последней судорогой погасла жизнь. Он был мертв.

Когда халтикозавр понял, что его жертва не двигается, он раскрыл пасть, и прокомпсогнат с глухим стуком упал на землю. Халтикозавр поворачивал голову из стороны в сторону и зеленоватыми глазами внимательно наблюдал, не двинется ли его жертва. Он был готов при малейшем движении снова вонзить в нее свои острые зубы и продолжать сокрушать ее мышцы и кости. Но тело прокомпсогната не шевельнулось.

Вскоре халтикозавр наклонил голову к мертвому прокомпсогнату, лизнул его несколько раз своим длинным черным языком и снова поднял голову. Он хотел осмотреться вокруг, не грозит ли ему какая-либо опасность.

Правда, он мог не бояться никаких врагов, так как сам был тогда самым могучим существом всего края. Тем не менее он хотел убедиться, что вокруг не бродит какой-нибудь его сородич, с которым он должен был бы вступить в тяжелую схватку за добычу, если бы пришелец захотел поживиться ею.

Осмотревшись кругом и не заметив никакой опасности, он наклонил голову к пойманной добыче и вонзил в нее зубы.

Однако долго халтикозавру не пришлось попировать спокойно. Из близлежащего оврага неожиданно вышло несколько огромных платеозавров — гигантских ящеров восьмиметровой длины. Они смешно раскачивались на своих длинных и сильных задних ногах и острыми когтями, которые были твердыми как сталь. Маленькая голова платеозавров сидела на длинной шее, а короткие передние ноги с торчащими когтями ритмично качались взад и вперед, как маленькие руки.

Они двигались к омуту, и их ноги, несущие тяжелые пестро окрашенные тела, зарывались в зеленые шапки буйно растущих мхов. Они растаптывали поросль красивых папоротников хироптерисов, небольшие веера листьев которых, растущие поодиночке прямо из земли, несли до пяти рядов листьев свежего зеленого цвета.

Платеозавры шли медленно, на каждом шагу вертя головой направо и налево и маленькими желто-зелеными глазами выискивая, что бы проглотить. Они искали главным образом растения с хрупкими листьями, стволами и ветвями, но выслеживали, однако, и всех мелких живых существ, которых могли бы поймать. Поэтому каждый из них время от времени останавливался и низко наклонялся к земле, чтобы пастью схватить лакомство, которое только что заметил. Даже при сильно наклоненных туловищах они надежно стояли на сильных столбообразных ногах, так как вес их мощного тела был уравновешен сильным и тяжелым хвостом.

Платеозавры не были хищниками, хотя кроме растительности- главной составной части их пищи- с аппетитом пожирали и мелких живых существ, крупных червей, раков и мелких покрытоголовых, которых неожиданно настигали в топких местах тенистых ложбин и оврагов или на берегах многочисленных озер и омутов. Не пренебрегали они ни дохлой рыбой, выброшенной волнами на берег, ни остатками пиршеств хищных халтикозавров.

На более крупных животных платеозавры никогда не обращали внимания, так как не смогли бы их одолеть. Они не имели таких крупных и острых зубов, которыми могли бы убивать и разрывать другое существо. Их челюсти несли лишь слабые, почти незаостренные зубы.

Медленно приближались платеозавры к пирующему халтикозавру.

Прошло немного времени, и халтикозавр, склоненный над своей добычей, заметил платеозавров. Его тело резко выпрямилось, как будто подброшенное с земли сильным толчком, и безобразный ящер пристально уставился своими желтыми возбужденно горящими глазами на приближающихся платеозавров.

Он стоял без движения на месте, лишь тонким длинным хвостом неистово хлестал вокруг себя. Выглядело это так, как будто какая-то огромная змея неустанно бросалась на него и обвивалась вокруг его туловища и ног.

Халтикозавр не спускал глаз с платеозавров и тщательно следил за каждым их шагом, наблюдал за их действиями, ежеминутно готовый отстоять свою добычу.

Платеозавры между тем прошли мимо не замечая его. Лишь один из них с любопытством приблизился и поглядел на кучку мяса и костей. Оскаленная пасть халтикозавра над ней, однако, так его напугала, что он быстро повернулся и поспешил за своими сородичами, скрывшимися уже в лесочке древовидных папоротников, которые росли не только на илистом дне омута, но и на сыром грунте песчаного берега.

Несколько широких полос поломанных стволов хвощей указывали ему дорогу, по которой он должен был догонять своих сородичей. Вскоре и он исчез между стволами высоких столбообразных хвощей, которые под его шагами сгибались и ломались с шумом и грохотом. Там, где он пробирался через чащу хвощей, повсюду во все стороны разбегались мелкие покрытоголовые, испуганные его топотом и треском ломаемых им растений, а крупные тараканы и длинные сороконожки быстро залезали в темные укрытия под камнями или под гниющими остатками растений.

Платеозавр уже исчез среди столбов неподвижного хвощевого леса, а халтикозавр все еще стоял не двигаясь. Он смотрел на лес, как будто опасался, что противник вернется и ему все-таки придется сражаться за свою добычу. И только, когда все замерло, его голова, высоко поднятая на длинной шее, начала поворачиваться из стороны в сторону, а взгляд — тщательно осматривать далекие окрестности. Только после того, как халтикозавр нигде ничего подозрительного не увидел и ни один подозрительный звук не потревожил его чуткий слух, он наклонился, уверенный в полной безопасности, над кучей мяса и продолжил прерванный пир.

Свое пиршество он закончил только тогда, когда последний кусок мяса исчез в его ненасытной глотке. Затем он выпрямил туловище, несколько раз плотоядно облизнулся длинным черным языком и двинулся медленными шагами. Но вдруг внезапно повернулся и, смешно размахивая перед собой короткими передними конечностями, поспешил обратно к оставленной куче костей. Стал обходить ее кругами, осматривать со всех сторон, наклоняться над ней, как будто хотел убедиться, что на какой-нибудь из костей не остался еще кусок мяса. Однако ничего не нашел и поэтому снова потихоньку двинулся прочь, чтобы уже не возвращаться.

Между тем солнце стояло уже высоко на глубоком небосводе, и воздух дрожал от пышущего жара солнечных лучей.

Вокруг обглоданных костей прокомпсогната было пусто, стояла поразительная тишина. Не было еще на свете птиц, которые бы пели здесь свои песни, не было еще и млекопитающих, победный рев или тихое мычание которых разносилось бы по болотистой равнине и терялось в тихих лесах. Во всем мире тогда царила немая красота.

Лес хвощей, похожий в своей однообразной неподвижности на громадное скопище дубин сказочных исполинов, был совершенно уничтожен там, где по нему проложили дорогу платеозавры. Высокие полые стволы были поломаны мощными телами ящеров. Всюду, где ступала нога ящера, стволы под тяжестью его тела были раздроблены и превращены в желто-зеленую кашу, перемешанную с мягкой песчанистой землей. И это разрушение, этот хаос переломанных стволов протянулся на всю ширину леса.

Платеозавры не задерживались в лесу, они знали, что гул и неприятный скрип ломаемых стволов распугивают все живые существа, которые поспешно убегают или залезают в надежные укрытия. Поэтому они только быстро прошли через лес, направляясь к лучшим местам охоты.

Но сегодня им не понадобилось их искать. Едва они покинули лес, как под скалой, омываемой зеленоватой водой омута, увидели скопление мяса и костей.

С удивлением смотрели они на богатое и заманчивое угощение. Потом осторожно подвинулись на несколько шагов вперед, потому что им было странно, что такая привлекательная добыча была брошена, что столько еды никто не охранял и ее можно было получить без борьбы.

Их маленькие головы вертелись во все стороны. Убедившись, что поблизости никого нет, они двинулись не останавливаясь к трупу капитозавра. Это был огромный, почти двухметровой длины покрытоголовый, похожий на лягушку. И так как никто не встал у них на пути, чтоб защитить оставленную добычу, они обступили жирный кусок и начали насыщать свой желудок.

Пока они пировали, из глубины под скалой выплыл труп огромного, похожего на крокодила, ящера мистриозуха. Вчера в вечерних сумерках он напал на капитозавра, но сам также был убит в неравном бою. Случилось это так.

Глубокое место под скалой уже долгое время было обиталищем мистриозуха. Днем, когда солнечные лучи заливали песчаную отмель под скалой, он лежал как шестиметровое бревно на берегу и грелся, а к вечеру выходил на разбой. Он предпочитал ловить рыб, которых было много в омуте. Как выпущенная из лука стрела, мчался за высмотренной рыбой и едва настигнув ее, хватал и зажимал в зубастых челюстях как в клещах. Если она была особенно крупной, быстро плыл с ней к берегу, если небольшой — бросал ее в воздух, ловил пастью и пожирал.

Когда мистриозух охотился в узких рукавах омута, врезающихся в скалистые берега, он разгонял воду пружинистыми ударами своего уплощенного хвоста так сильно, что испуганные рыбы выскакивали из воды, чтобы скрыться от своего преследователя. Но коварный ящер пользовался этим, он легче мог поймать их на лету.

В другой раз на мелком месте у берега он подстерегал молодых, еще неопытных покрытоголовых метопиасов; старых же представителей этого рода он, однако, избегал, так как они были такими же хищниками, как и он сам, и схватка с ними была тяжелой и опасной.

Так в глубине под скалой крокодилообразный мистриозух жил долгое время в безмятежном покое.

Однажды появился здесь незваный гость.Это был тоже мистриозух, но огромный и старый, который превосходил первого по длине на добрых два метра.

Он появился неожиданно в глубоком месте под скалой. Болото, в котором он раньше жил, стало понемногу высыхать, а в долгие сухие периоды сокращаться в размерах. Уменьшалось и количество рыбы, и теперь проходило много времени, пока мистриозух вылавливал ее столько, чтобы утолить голод. Когда же, наконец, солнечный зной уменьшил площадь болота настолько, что лишь изредка можно было отдохнуть сытым, он двинулся в путь, чтобы найти новое более богатое рыбой пристанище. Так однажды он очутился у большого омута под скалой. Подойдя к берегу, тихонько вполз в воду, проплавал по омуту во всех направлениях, проверил даже узкие протоки между камней. Омут ему понравился, и он здесь поселился. Только позднее он узнал, что в своем новом доме он не один, и что здесь уже живет один его сородич. Но это ему не мешало. Ведь в старом болоте он долго спокойно жил вместе с такими же, как он, большими сородичами. Этот же был намного меньше и слабее, и мистриозух решил, что не будет иметь соперника и легко обеспечит себе наибольшую долю при добыче пищи в омуте и на его берегах. Поэтому уже несколько дней он спокойно здесь охотился или лениво грелся на солнце.

Зато мистриозух, который жил здесь уже долго, обходил незваного гостя стороной. С одного взгляда он оценил мощь и силу пришельца, которые гарантировали ему превосходство. Он понял, что уже не сможет охотиться где и когда захочет и не будет здесь больше владыкой. Все это приводило его в какое-то беспокойство, и он раздражался тем сильнее, чем больше мешал ему страх вступить в схватку с пришельцем, так как не было уверенности, что эта схватка закончится его победой. Поэтому он наблюдал за ним лишь издали.

Но наступил момент, когда они все-таки схватились в смертельном поединке.

Это было однажды вечером, на закате солнца, когда на весь край опускались вечерние сумерки. Около скалы залег в засаде мистриозух. Голова и передняя часть туловища его лежали на отлогом берегу, длинный хвост был погружен в воду.

Вдруг он увидел, как через чащу лировидных папоротников диктиофилл потихоньку пробирается пузатый капитозавр. Он не пошел к воде, а стал подниматься по узкой тропе на плоский выступ скалы, как будто оттуда хотел посмотреть на красивый ландшафт и водную гладь, матово блестевшую в свете заходящего солнца. Когда он туда взобрался, то понял, что дорога здесь кончается. Лишь крутые скалистые склоны возвышались над ними высоко вверху или исчезали внизу в потемневшем омуте. Не имея возможности двигаться вперед, он остановился на самом краю скалы и выпученными глазами смотрел вниз на воду омута и на его зеленые берега.

Однако долго он там не пробыл. Когда заметил в недалекой низине место для ночного отдыха, повернулся и по крутой тропке стал потихоньку спускаться обратно, а затем пошел вдоль берега омута.

Но путь его был недолог. Внезапно, словно молния, выскочил ему навстречу подстерегавший его мистриозух, вонзил ему в горло острые зубы и крепко их стиснул. Капитозавр был так поражен неожиданным нападением, что даже не пытался сопротивляться. Одного мгновения было достаточно, чтобы при новом нападении мистриозух перегрыз ему горло. Капитозавр быстро терял силы и в тот момент, когда его сознание начало гаснуть, мистриозух резко перевернулся на другой бок, его громадный хвост просвистел в воздухе, как тяжелая дубина, и добил жертву.

Казалось, заходящее солнце было единственным свидетелем этого кровавого события. Но это было не так.

На узкой песчаной косе, которая выступала из воды, в полумраке поросли хвощей-новокаламитов неподвижно лежал второй мистриозух и внимательно наблюдал за нападением своего младшего сородича на капитозавра. Хотя он был уже сыт, но вид убитого покрытоголового был очень заманчив. Поэтому он не смог преодолеть страстного желания принять участие в новом угощении и добавить, хотя бы немного, иной пищи, может быть, более вкусной, чем рыба. Чувствуя большое превосходство над своим сородичем и уверенный в своей огромной силе, без колебаний, медленными шагами шел он к месту, где хотел поживиться за чужой счет.

Прежде чем он приблизился, хозяин добычи заметил его.

Хотя оба они были из одного и того же рода ящеров, тем не менее меньший смотрел на своего огромного сородича как на опасного соперника. По позиции, которую он занял, было видно, что он не намерен отказаться от своей добычи и что он даже не будет делиться ею с гигантом. Он был готов вступить в схватку не только за капитозавра, но и за возвращение всего охотничьего угодья, которое потерял при появлении более сильного сородича.

Едва исполин подошел к мертвому капитозавру, мистриозух бросился на него как стрела. Зубастыми челюстями своей вытянутой пасти он стиснул ему кожу на передней ноге и сразу пронзил ткани так, что острые зубы заскрипели о кость. Потом он немного ослабил челюсти и вцепился снова, чтобы разодрать ужасную рану противника и раздробить ему кость. Со страшной силой он сжимал и сжимал челюсти,однако кости врага были как из стали. Когда мистриозух почувствовал, что раздробить кость противника у него не хватит силы, сразу же отскочил. Он понял, что вступил в схватку, которую никогда не сможет выиграть и в которой может потерять все. Поэтому, чтобы сохранить свою жизнь, он обратился в бегство, стрелой влетел в омут и, вспенивая воду, помчался на середину болота.

За ним быстро скатился в воду и подвергшийся нападению исполин. Высоко взлетели брызги воды, и по спокойной поверхности пошли крутые волны. Взбешенный дерзостью, с которой меньший сородич отважился на него напасть, и разъяренный от боли, которую вызывала кровавая рана, он стремительно бросился за ним, не выпуская его ни на мгновение из виду, и тотчас его догнал.

Преследуемый повернулся и, неистово хлеща хвостом по воде, приготовился защищаться, так как теперь уже бегство не могло спасти его. Если бы он и далее пытался плыть, смертоносные зубы преследователя вонзились бы в его тело сзади, в наиболее уязвимые места, и вскоре наступил бы конец.

Поэтому он проворно увернулся, когда исполин бросился на него с раскрытой пастью. При новом броске снова увернулся, потом опять, пока внезапно не кинулся молниеносно вперед, чтобы самому стиснуть острые зубы на горле громадного чудовища. Но и тот увернулся, и таким образом избежал коварной встречной атаки. По большой дуге он стал возвращаться к противнику, который мчался на него, как будто снова хотел напасть. Когда они были уже близко друг от друга, меньший мистриозух быстро свернул в сторону, и пока исполин неудержимо мчался вперед, молниеносно повернулся и, не подвергаясь опасности быть задетым ни зубами, ни хвостом исполина, бросился проворно вперед и вцепился зубами в его горло.

Исполин моментально остановился, резко дернувшись передней частью тела, поднялся высоко над вспенившейся водной поверхностью и стряхнул с себя нападающего. Раньше, чем тот опомнился, гигант ринулся в контратаку. Сильный удар хвоста огромного чудовища обрушился на голову противника. Он лишил его сознания, а острые конические зубы уже вонзились в его оглушенное тело. После этого ярость победителя начала понемногу проходить. Не только потому, что противник был уже мертв, и лежал перед ним растерзанный с раздробленными костями, но и потому, что его собственные тяжелые раны все сильнее давали о себе знать. Еще несколько раз проплыл он вокруг побежденного, сильно ударяя его хвостом, но потом поплыл прочь к берегу болота, чтобы там в укрытии среди буйной растительности спокойно отдохнуть. Его уже не прельщал убитый капитозавр, который после победной схватки всецело принадлежал ему.

Растерзанное и окровавленное тело побежденного ящера неподвижно покачивалось на поверхности покрасневшей воды. Вскоре оно начало понемногу погружаться на дно.

Кончился бой мистриозухов.Исчез побежденный, затерялся и победитель. Только на берегу под скалой в густеющей тьме вырисовывалось тело мертвого капитозавра, которое одно осталось на поле боя.

На другой день стадо платеозавров нашло на берегу груду мяса, которая никому не принадлежала.

Они набросились на нее и долго наполняли голодные желудки. Их опавшие животы раздулись как надутые бурдюки, но им все еще было мало. Как в бездонной пропасти, исчезали в их утробах большие куски мяса и в царящей вокруг тишине беспрестанно раздавался стук челюстей.

Когда они закончили пиршество, перед ними осталась лишь куча костей.

Насытившись, они, наконец, покинули место своего неожиданного и непривычного пира и лениво побрели между голых скал, пока не исчезли в каком-то овраге, поросшем зелеными папоротниками, с черными отверстиями пещер и расщелин.

Много красивых розовых рассветов прошло в этой древней стране. Каждый из них был предвестником дня, когда солнце жгло сильнее, чем в предыдущий день, восходящий огненный шар затоплял обширную область все более жарким потоком тепла. Над иссушенным краем наступал период с рассветами без росы.

Буйная флора постепенно увядала, сохла и наконец была сожжена солнцем до самых корней. Болота и топи высыхали, а их дно под пышущими жаром солнечными лучами сжималось так, что возникала удивительная неправильная сеть крупных щелей и трещин, покрытая трупами рыб и мелких водных животных. И чем дальше, тем было хуже, так как солнце палило все сильней.

Большим ящерам стало трудно добывать корм и,главным образом, платеозаврам, которые привыкли ежедневно набивать животы сочными растениями. Теперь они долго блуждали по округе, чтобы немного насытиться, и хотя бы на короткое время избавиться от мучительного чувства голода.

Платеозавры вскоре стали проявлять беспокойство. Инстинкт гнал их стада все ближе к границам плато. Когда же, наконец, они их достигали, то по пологим склонам спускались вниз к самой границе пустыни, где зарывались в красноватую пыль и ждали прихода ночи.

В одном из таких стад находился и крупный старый самец. Он был тощ и слаб от старости. Сам он с трудом находил пищу, так как время его силы и ловкости уже давно миновало. Хорошую добычу он мог поймать лишь с трудом. Чаще же пристраивался к добыче других или довольствовался найденной падалью. Лежал он, зарывшись в пыль, но часто поднимал высоко вверх голову на длинной шее, и его глаза глядели куда-то вдаль через пустыню. Он не двигался, а только смотрел и смотрел…

По чистому без единого облачка небосводу солнечный диск постепенно склонялся к западу. Прежде чем скрыться в бесконечной глубине, за линией горизонта, он последний раз озарил своими лучами пустынную равнину и вершины гор, поднимавшиеся над ней. Когда исчез последний луч, в том месте, где зашло солнце, над горизонтом зажглось зарево, свет которого золотыми и пурпурными полосами расходился далеко по по темневшему небосводу. Вечерняя тишина понемногу опускалась на весь край.

Тогда платеозавры выкарабкались из пыли и беспокойно забегали с места на место. Они не готовились к ночному отдыху, как делали каждый день на горном плато. Скорее казалось, что платеозавры ждали ночи, чтобы отправиться в далекий путь.

В начале сухого периода они покидали горное плато и преодолевали пустыню, чтобы достичь морского побережья с богатыми охотничьими угодьями. Только когда снова начинался период дождей, стада возвращались опять назад. Первый путь через пустыню был путем за пищей; второй, обратный, — путем домой.

Между тем над горизонтом поднялась луна. И лишь едва серебряный лунный свет разлился по обширной пустыне, стадо платеозавров двинулось вперед. Быстрыми шагами удалялось оно от подножия плато и вскоре затерялось в красноватой пыли. Только маленькое облачко пыли выдавало их движение к далекой цели. И потому, что таких маленьких облачков катилось по пустыне много, стало ясно, что в путь к далекому побережью внутриконтинентального моря двинулось уже много групп.

Всю ночь шли платеозавры без отдыха к своей далекой цели. Когда взошло солнце, они остановились, зарылись в красноватую пыль и целый день отдыхали. Усталые и голодные лежали они без движения, в то время как над ними трепетал воздух, накаленный безмерным солнечным жаром, который вызывал слабость и лишал их жизненной энергии.

Только в сумерках, когда из бесконечных просторов Вселенной повеяло освежающим холодком, стада платеозавров продолжили путешествие.

Группа, в которой был и тот большой и очень старый платеозавр, также собиралась выступить в дорогу. Сначала ящеры высоко подняли головы, огляделись вокруг, и, когда увидели, что остальные стада уже движутся вдали, быстро вскочили и пустились в путь.

Пыль,которая облаками поднималась вверх и клубами вилась вокруг их огромных тел, закрывала их со всех сторон красноватой пеленой все гуще и гуще, так что, наконец, резкие очертания тел ящеров расплылись в ней в неясные черные тени. В этих густых тучах пыли исчезала одна тень, другая, третья, а потом и все остальные. Поднятая пыль понемногу опускалась на землю и было видно, как группы платеозавров спешат по пологому склону длинного хребта к желанной цели. Достигнув вершины хребта, стада снова сбегали по пологому склону в большую плоскую котловину. Ее дно было покрыто непроницаемым илом, мешающим иссохшей земле впитывать воду. В период дождей здесь было большое мелкое озеро, которое, однако, существовало не долго, потому что солнечный зной сухого периода его всегда быстро высушивал.

И в этот раз от озера не осталось почти никакого следа. Лишь на середине котловины была еще небольшая зловонная лужа, но и ту постепенно высушивали жгучие лучи солнца. Вязкое илистое дно этого исчезнувшего озера было покрыто тонким слоем мельчайшей пыли и песка, нанесенных сюда ветром, так что его нельзя было отличить от сухих участков пустыни.

Все было одинаковым, однообразным и пустынным. Лишь груда побелевших на солнце костей, наполовину засыпанных пылью пустыни, предостерегающе светилась среди безжизненных просторов, предупреждая об опасности.

Когда стадо платеозавров сбежало на дно котловины, то вскоре очутилось на окраине узкого длинного залива. Пройдя несколько шагов, платеозавры стали увязать в мягком иле.

Это неожиданное препятствие сильно испугало путешествующих ящеров. Каждую минуту какой-нибудь из них поднимал вверх ногу и резким взмахом старался стряхнуть тяжелые комья. Едва он избавлялся от них, как при новом шаге нарастали новые, еще более крупные и тяжелые. Поэтому лишь с большим трудом продвигались ящеры вперед.

Старый ослабевший платеозавр вскоре не мог двинуться с места. С трудом вытаскивал он ноги из вязкого ила и чем дальше, тем тяжелее было ему избавляться от налипшей грязи. Уже не мог он ступать крепко и ровно, а только качался из стороны в сторону и наконец увяз совсем.

Он упал на землю и застывшими глазами глядел на убегающее стадо, которое между тем уже миновало опасное место высохшего озера и постепенно исчезало вдали.

Старый платеозавр, однако, был не один. Недалеко от него боролся за жизнь его сородич — рослый зверь в расцвете исполинских сил. Он немного отстал от группы и, чтобы догнать стадо, должен был пересечь более широкую полосу вязкого ила. Он упал в ил, но вскоре опять поднялся и попытался идти вперед.

Неистовая жажда жизни и сильный молодой организм помогли преодолеть коварную опасность. Когда он наконец снова вышел на твердую почву, стадо уже давно потерялось вдали. Он был один со старым умирающим сородичем, но он был спасен.

Платеозавр быстро пошел вперед и прежде, чем взошло солнце, он был уже у цели, на побережье моря с многочисленными лагунами, с лесами цикадовых и хвойных деревьев, с буйными зарослями различных папоротников, а главное — с богатыми охотничьими угодьями.

Пришел конец голоду и лишениям. Целый день и две ночи он ничего не ел, и пустой желудок уже давно давал о себе знать. Поэтому не мешкая стал охотиться, так же как и остальные его сородичи, которые пришли сюда раньше.

А между тем как он насыщался, а потом отдыхал в приятной тени цикадовых на берегу синей лагуны, из тела старого платеозавра, увязшего в иле высохшего озера, уже улетучивалась жизнь. Он погиб так же, как до него погибли многие его сородичи.

Старый платеозавр хотел и на этот раз переждать на морском берегу время, когда на горном плато, где он родился, опять наступит благодатная пора.

Он всегда благополучно добирался туда и возвращался обратно. На этот раз, однако, не дошел. Это был его последний путь…

 

БУХТА ДРАКОНОВ

Морская гладь в триасовый период мезозойской эры простиралась в ширину и длину на многие километры. В одном месте она вдалась далеко в сушу и образовала там полукруглую бухту. С одной стороны бухта была ограничена скалами с бесчисленными расщелинами, трещинами и гротами, а с другой — ровной песчаной отмелью, унылое однообразие которой было нарушено только несколькими небольшими и мелкими лагунами.

Вокруг этих лагун произрастали узколистные травы, виднелись заросли трескучих хвощей, стелющиеся корневища которых проникали в серый ил лагун, откуда потом поднимались новые густые поросли хвощей.

Низкие цикадовые с султанами красивых длинных перистых листьев образовывали живые зеленые оазисы среди однообразной желтой песчаной равнины: они жались к берегам лагун, где своими корнями высасывали из бесплодной почвы, хотя бы то небольшое количество воды, которое им было необходимо для скромного существования в этой пустынной части морского побережья.

Тихая ночь стояла над всем краем…

Вода морской бухты потемнела и слилась с темнотой ночи.

Перед рассветом вдруг где-то далеко в восточной части неба появился слабый проблеск. Едва он погас, как появился новый, более светлый и золотистый, который вместе с другими разгорелся в желто-красную лавину света нового дня.

В этой лавине вскоре промелькнула золотая стрела, за ней другая, третья, потом тысячи и тысячи новых, которые светом и теплом залили весь край. Вода посветлела, скалы стали менее мрачными, а песчаная равнина засветилась желтизной песка и изумрудной зеленью растений.

Весело подул слабый ветерок. Он взволновал водную гладь и погнал широкие, широкие волны, которые или выкатывались на низкий песчаный берег, или с резким шипением дробились о темные утесы, разбиваясь при этом на многие тысячи серебряных капелек, падающих на хлопья снежно-белой пены.

Волна за волной накатывались на сушу, где затухали и исчезали, оставляя на песчаном берегу все, что захватили по пути и принесли с собой. Это были или комки водорослей с различными животными, или погибшие рыбы и пустые раковины бесчисленных двустворчатых моллюсков и четырехжаберных головоногих из отряда аммоноидей. Все это волны беспорядочно выбрасывали на ровный песчаный берег, не отделяя живого от мертвого.

В штормовые дни было хуже. Ужас овладевал всем. По поверхности бухты под ударами неистового шквального ветра неслись на берег мощные потоки воды. По широкой водной глади катились вперед все новые и все более высокие волны, они заливали песчаную часть берега или стремительно налетали на прибрежные утесы, где дробились в тонкую водную пыль, которая носилась над пенящимся и неистово шумящим прибоем. Все, что захватывали волны, было выброшено далеко на песчаную отмель и сразу же занесено слоем песка и ила или разбито о твердые обрывы утесов.

Такой сильный шторм оставлял неизгладимые следы на всем побережье. Уничтожалось не только все живое, что не скрылось и не отступило вовремя, но разрушению подвергались и крепкие утесы. Гигантские волны со страшной силой обрушивались на скалы и проникали все глубже и глубже в их трещины. Бесконечно повторяющимися ударами расширяли их, отламывая куски пород, которые обрушивались в пенистую воду, взметая тысячи брызг. Таким образом из трещин возникали извилистые черные пещеры, низкие или высокие туннели, которые затем стали домом для диковинных чудовищ — драконов.

Лучи восходящего солнца проникли и в темноту скальной пещеры, вход в которую чернел невысоко над блестящей водной гладью бухты.

В густой и холодной тьме большой пещеры, как заколдованный злой дух из страшной сказки, лежал огромный ящер. Его застывшее большое тело с длинной шеей и длинным хвостом лежало на дне пещеры, подобно стволу могучего дерева. Короткие ноги были поджаты к телу, а когтистые пальцы, соединенные между собой плавательными перепонками, были погружены в илистые наносы, которые покрывали дно. Грубая голая кожа не была защищена ни чешуей, ни костными пластинками, ни шипами. На спине и боках кожа ящера была зеленоватая, как будто обросла зеленым мхом, тогда как на брюхе она была серебристая, словно поросшая серым лишайником.

Это был нотозавр — наиболее опасный хищный ящер триасового моря мезозойской эры, лежащий неподвижно, как окаменевший сказочный дракон. Он не очнулся еще от ночного сна, который был подобен мертвому оцепенению. Такое состояние объяснялось низкой температурой его крови, которая изменялась в зависимости от температуры окружающей среды. В холодные ночи кровь в жилах застывала и разогревалась только теплом ранних солнечных лучей.

Первый луч солнца, который проник в пещеру, где отдыхал нотозавр, осветил тьму и упал на голову спящего ящера. Один за другим множество солнечных лучей пронизывало все длинное тело и постепенно разогрело своим теплом застывшую кровь ящера.

Н есколько лучей осторожно коснулось век ящера. Сначала они лишь тихонько затрепетали, но поскольку поток лучей не прекращался, веки открылись, и в свете розового утра засветились зеленые глаза очнувшегося ящера.

Некоторое время он лениво лежал в теплой лавине солнечных лучей, неподвижно и безвольно, как будто ночной холод парализовал его короткие конечности. Потом все-таки поднялся и медленными шагами покинул сырую пещеру.

Он встал на широком скальном выступе, круто уходящем глубоко в воду, высоко поднял голову на длинной шее и зелеными глазами осмотрел просторы моря, которое было местом его охоты. В длину ящер достигал более трех метров, но, несмотря на это, совсем не был великаном среди своих сородичей: многие из них имели такие гигантские размеры, что только одна голова была длиной более метра.

Так стоял он не шевелясь, только зорко рассматривал водную поверхность, которая покрылась легкой зыбью от дуновения ветерка и поблескивала в лучах утреннего солнца. Осмотрел он и скалистые берега, и ровные песчаные отмели, светящиеся желтизной. Вокруг была мертвая тишина.

Ни один звук не возникал в накаляющемся воздухе, ни одна птичья песня до сих пор не приветствовала новый день. Насекомые тогда были очень редки, а птиц вообще не было.

Еще должно было пройти бесконечное множество веков, прежде чем восходящее солнце могло быть встречено пронзительным криком первой первобытной птицы археоптерикса, жившего в юрский период мезозойской эры; его пронзительный и грубый голос с шумом вырывался из горла через ряды острых зубов крепкого клюва.

Этот край унылой и немой красоты был бы еще однообразнее и печальнее, если бы на песчаном берегу не было нескольких лагун, окаймленных скудной зеленью, если бы здесь не было гряды разбросанных угрюмых утесов, ступенчатыми выступами спускающихся к водам бухты. Несколько удаленных от берега островков, поросших низкими и древовидными цикадовыми, делало эту область живописнее и скрашивало ее однообразие и скудную красоту.

Хотя нотозавр довольно долго наблюдал за берегами и простирающейся в необозримую даль водной гладью, он не заметил ничего, что могло бы привлечь его внимание и стать его добычей.

Он недовольно открыл свою длинную пасть. В ней угрожающе заблестели ряды крупных заостренных зубов, которые сжимаясь легко могли раздробить кости противника.

Потихоньку он стал спускаться со скального выступа, направляясь к близлежащей отмели.

В друг нотозавр повернул голову, и его зеленые глаза уставились на дно бухты под скалой, через которую он в этот момент пробирался. Между валунами и кустиками шаровидных известковистых водорослей заметил он остаток цератода,- двоякодышащей рыбы, которую поймал вчера и спокойно сожрал на скале. Когда он насытился, остатки рыбы упали в воду и застряли между валунами. Сейчас же вокруг них скопилось много пемфиксов, десятиногих ракообразных, очень похожих на наших раков. Они лакомились остатками его вчерашней добычи, смешно выпячивались, становясь в угрожающую позу, когда один хотел вырвать у другого большой или более аппетитный кусочек.

Нотозавр недолго с любопытством рассматривал копошащихся раков, потом снова продолжил свой путь. Они для него не были сколько-нибудь стоящей добычей. Раки были маленькие, имели крепкий панцирь и очень мало мяса. Он их ловил лишь тогда, когда бывал сильно голоден и, когда ему долго не удавалось поймать ничего более существенного. Но это случалось редко.

Когда нотозавр спустился на песчаную отмель, он внезапно остановился и стал пристально смотреть на одну из лагун. Высоко подняв голову, он напряженно наблюдал за тонким почти пятиметровой длины ящером, маленькая голова которого сидела на очень длинной, как у жирафа, шее. Его тонкое туловище поддерживалось короткими ножками, из которых задние были больше передних. Туловище постепенно переходило в длинный хвост, который тянулся как толстый бич.

Это был танистрофеус, который также пришел к лагунам поохотиться. Он осторожно ступал по берегу лагуны до тех пор, пока не остановился под зеленым балдахином листьев низких цикадовых, напоминающих пальмы и какое-то время внимательно наблюдал за дном лагуны, покрытым сплетением водных растений.

Вдруг он подошел к самому берегу, погрузил длинную шею вместе с головой в воду — и когда голова снова высунулась из воды, в маленькой зубастой пасти трепетала рыбка. В свете солнечных лучей поблескивали ее мелкие чешуйки как жемчужинки, а маленькие плавники горели ярким красным цветом.

Танистрофеус выгнул шею в виде большой дуги,и маленькая голова с пойманной рыбкой очутилась над песчаным берегом лагуны. Серебристое тело рыбки, проткнутое острыми зубами, еще резко дергалось, но несколько новых сжатий зубастой пасти ящера погасило в рыбке последнюю искорку жизни. Когда она перестала двигаться, танистрофеус развернул ее в пасти и проглотил ее.

Когда рыбка исчезла, он несколько раз облизнулся длинным черным языком. Затем снова вытянул шею и с головой погрузил ее в воду.

В этот момент нотозавр бросился в атаку. Хотя он не был на суше таким же ловким, как в воде, тем не менее довольно быстро настиг охотящегося и ничего не подозревающего танистрофеуса и вонзил похожие на пилы ряды острых конических зубов в его шею.

Как большая пятнистая змея, выскочила из воды длинная шея танистрофеуса, и желтые фосфоресцирующие глаза уставились на нотозавра. Маленькая пасть широко раскрылась, и ее острые зубы впились в шею нападающего. Однако они были слишком слабыми, чтобы серьезно повредить нотозавру. Несмотря на это, танистрофеус снова и снова кусал его, раздирая все сильнее кровоточащую шею, а длинным, как бич, хвостом без устали наносил по телу нотозавра резкие и сильные удары.

Но нотозавр не обращал на это внимания, все глубже и глубже вонзал свои длинные острые зубы в танистрофеуса и с неистощимой силой разгрызая его длинный шейный позвонок.

Ящер, подвергшийся нападению, защищался изо всех сил. Его длинное змееподобное тело изгибалось и снова выпрямлялось. Высоко взметалась его продолговатая голова с раскрытой зубастой пастью, и ящер вгрызался ею, куда только мог. Длинный хвост свистел в воздухе, нанося глухие гулкие удары по телу нотозавра.

Но он держался спокойно и не обращал внимания на ответные броски своей жертвы, а лишь крепко удерживал ее на месте. Почувствовав, что сопротивление танистрофеуса сломлено, неожиданно ослабил челюсти, молниеносно продвинул пасть по его шее к самой голове и там снова сжал их. В этом месте шея была наиболее тонкой. Как стальные тиски с острыми зубами, пасть нотозавра сдавила снова свою жертву. Какое-то время танистрофеус неистово дергался во все стороны, его длинный хвост взметался и падал, вертелся и хлестал вокруг, но как только раздался треск раздробленного шейного позвонка, сразу же все его тело безвольно рухнуло на землю.

Нотозавр сидел неподвижно над своей добычей. Зеленые глаза дико блестели, а длинный хвост, нервно раскачивающийся из стороны в сторону, вырывал в песке глубокую борозду. Некоторое время он рассматривал тело мертвого ящера, затем несколько раз обошел вокруг него, как бы ища, с чего лучше начать пиршество. Было самое подходящее время набить свой голодный желудок.

Ящер наклонил голову к добыче, вцепился зубами и начал с жадностью ее пожирать.

Прошло довольно много времени, пока нотозавр насытился. От целого танистрофеуса остались наконец лишь куски кожи и раздробленные кости, среди которых обращали на себя внимание своей необычной длиной вытянутые шейные позвонки.

Нотозавр очень медленно переступал с одного выступа скалы на другой и часто останавливался, как будто бы смертельно устал. Однако виной всему было его полное брюхо, которое мешало ему идти и волочилось по земле.

На широком выступе скалы перед своей пещерой он лег отдыхать. Спокойно грелся на солнце и от удовольствия пощелкивал длинными челюстями, в которых светились большие зубы. Тихо дремал, и ничто его не беспокоило. Он ни на кого не обращал внимания, даже на своего сородича, который после ловли рыб без движения грелся на жарком солнцепеке рядом с ним…

Вдалеке от скал этих сказочных драконов, за пределами бухты, на поверхности моря лениво лежало несколько удивительных ящеров.

Это были тонкие ящеры с короткой шеей, но с длинным хвостом. Треугольное сечение их тела было обусловлено тем, что на брюшной стороне туловища они имели толстый и прочный панцирь, который был образован удивительным образом устроенными и изогнутыми под прямым углом брюшными ребрами.

Этот необычный тип брюшного панциря был у пресмыкающихся явлением совершенно новым и нигде не встречавшимся. Он делал брюшную сторону совершенно плоской, как, например, у современных черепах.

Туловище этих ящеров не было гибким. Это обусловливалось тем, что позвонки имели особые отростки, которые точно входили в соответствующие углубления, благодаря чему были прочно соединены друг с другом. Шейные и особенно хвостовые позвонки не имели такого строения и поэтому эти части тела, и главным образом хвост, были гибкими.

Между пальцев обеих конечностей имелись плавательные перепонки.

На небольшом, но массивном черепе кроме двух боковых глаз имелся еще третий глаз, расположенный на темени. Маленькая, но широкая пасть была вооружена удивительными челюстями. В передней части пасти находились зубы цилиндрической формы; они были направлены из пасти почти перпендикулярно вперед. На задних частях челюстей и на нёбе располагались крупные и плоские зубы, похожие на пуговицы или плитки для мощения улиц, без каких-либо бугров, зато на них был очень толстый слой зубной эмали, которая защищала зубы от любых повреждений или даже от разламывания при сильном сжатии челюстей. Такие зубы позволяли питаться необычными животными: двустворчатыми раковинами, улитками, плеченогими и головоногими, они были приспособлены к дроблению твердых скорлуп и раковин, потому что лишь таким путем можно было добраться до скользких телец своих жертв.

Носовые отверстия у них были выдвинуты над пастью. Это давало двойную выгоду: не мешало при сборе пищи и позволяло при вдохе высовывать из воды лишь самую верхнюю часть головы. Для данного типа ящеров — плакодонтов это было очень важно, так как их трудно было заметить нотозаврам, которые относились к ним отнюдь не дружелюбно.

Постоянная угроза со стороны нотозавров привела к тому, что плакодонты вынуждены были переселиться из бухты, в которой раньше жили и где они были в постоянной опасности. Они не могли спокойно охотиться, отдыхать, а все время должны были быть настороже, чтобы не очутиться поблизости от нотозавра, потому что такие встречи обычно кончались гибелью плакодонтов.

Они давно уже покинули скалы с их темными пещерами и песчаными отмелями и нашли себе новое прибежище далеко от бухты. Здесь не было столько вкусной и разнообразной пищи, а в местных скалах столько укрытий, но зато плакодонты были здесь в безопасности. Только изредка сюда забредал какой-нибудь нотозавр и то лишь тогда, когда преследовал стаю испуганных рыб.

Но приходило время, наступавшее всегда с неотвратимой регулярностью, когда некоторые плакодонты покидали свое новое жилище и плыли на старые знакомые места в бухте.

Это бывало всегда в тот период, когда самки стаями уплывали ненадолго, чтобы в подводящем месте отложить яйца; из них через некоторое время вылуплялись маленькие ящеры, которые должны были сохранить их род. Песчаная отмель на берегу залива была для них единственным пригодным местом. В мелкие ямки, которые они с трудом вырывали лапками, откладывали самки несколько яиц и осторожно засыпали их тонким слоем песка. Это было все, что они делали для сохранения своего рода. После этого они быстро покидали песчаную отмель и спешили опять к воде, которая была их настоящей жизненной средой и где они чувствовали себя в безопасности.

Когда, однако, самки плакодонтов прожили на новом месте долгое время, то обнаружили, что и здесь есть песчаная отмель, подходящая для кладки яиц. Поэтому они перестали плавать через всю бухту и стали класть яйца на новой отмели. Только несколько старых самок, гонимые каким-то инстинктивным упорством, оставались верными старым местам на берегу бухты.

В иных случаях суша плакодонтам была не нужна. В щели на скалах они забирались только по ночам. Конечно, и в бурные дни, когда по поверхности моря бешено мчались огромные волны, уносящие с собой все, что им попадалось на пути, плакодонты покидали разбушевавшуюся стихию и в разрушающихся скалах искали углубления и ходы, в которых пережидали, пока утихнет буря.

Больше всего они любили после охоты покачаться на волнах, закрыв глаза, спокойно подремывая. Их коричневые тела, длиной около двух с половиной метров, лениво переворачивались в лучах палящего солнца и поблескивали мокрыми участками кожи.

Именно так они отдыхали и сейчас.

Вдруг один из плакодонтов очнулся от дремоты. Еще несколько раз он лениво перевернулся на поверхности воды, а потом глубоким вздохом набрал воздух и быстро погрузился.

Он направился к подножию утеса, который круто поднимался со дна и уходил куда-то далеко ввысь.

Плакодонт плыл низко, над самым дном, внимательно наблюдая вокруг. Ничего от него не ускользало.

Он видел, как между камнями и шарообразными кустиками известковых водорослей сидели в засаде раки и крабы- маленькие разбойники с крепкими панцирями и стебельчатыми глазами, которые отважно бросались из своих укрытий на мелкую добычу, плывущую мимо; как только они завладевали

ею, то моментально исчезали в темных укрытиях и там ее с аппетитом пожирали.

Видел, как красные морские звезды потихоньку ползли к ничего не подозревающим двустворкам или улиткам и, неожиданно обхватив их своими щупальцами, вытаскивали их скользкие тела.

Видел, как из щелей в скалах или из каменных гнезд выплывали коварные осьминоги и своими щупальцами, усеянными присосками, хватали мелких рыбок.

Видел усеянных иголками ежей, которые нападали на моллюсков; после удачного нападения разрывали их мягкие тела кусающим органом, состоящим из пяти крепких известковых пирамид, заканчивающихся острым зубом.

Все это видел плакодонт, который медленно плыл над самым дном.

Но все увиденное не привлекло его внимания.

Он плыл без остановки к своей цели, к недалеким утесам, крутые склоны которых и прилегающие части дна были покрыты бессчетным множеством плеченогих. По форме они очень напоминали моллюсков, но отличались от них тем, что их двустворчатые раковины состоят из спинной и брюшной створок, а не из правой и левой, как у моллюсков, и что они имеют два длинных спирально скрученных щупальца, обросших многочисленными усиками.

Плеченогие нескольких родов (в основном, из родов теребратула и ценотирис, уже давно вымерших) в неисчислимом множестве покрывали дно, валуны и склоны скал; некоторые крепко прирастали к основанию мускулистым стеблем, который в виде длинных прочных ворсинок высовывался из брюшной створки.

Среди огромного множества раковин теребратул и ценотирисов за клочок жизненного пространства боролись бесчисленные двустворчатые моллюски.

Маленькие моллюски плакунопсисы заселяли дно и склоны скал, к которым прирастали одной из створок. Когда они умирали, неприросшая створка падала на дно, а к приросшей прилеплялся новый живой моллюск. Однако он должен был спешить, иначе свободное место быстро занималось другим.

Среди плеченогих и двустворчатых моллюсков медленно ползали различные улитки, как будто их безмерно тяготили раковины в виде башенок или плоских спиралей.

Лучи сверкающего солнца через прозрачную толщу воды проникали до самого дна, и там в синеватой глубине раковины начинали искриться всеми цветами радуги. Над скользкими тельцами бесчисленных плеченогих, двустворок и улиток, которых из раковин выгнал голод или инстинкт сохранения рода, высоко поднимались розоватые или бледно-лиловые чаши красивых лилий, прикрепленных к илистому дну длинными тонкими стеблями. Раскрытые чаши, прекрасные как огромные многолучевые звезды, протягивали свои лучи-щупальца навстречу слабому свету, струившемуся сверху через толщу воды. Они были подобны прекрасным цветам, обреченным на вечное пребывание в полумраке неглубоких вод.

Плакодонт потихоньку подплывал к своей цели.Лапы, ранее прижатые к туловищу, которыми он лишь иногда слегка подгребал,теперь он широко расставил и замедлил движения длинного хвоста- главного двигательного органа в воде.

Потом осторожно опустился на дно, где всюду вокруг были рассеяны бесчисленные раковины, либо свободно лежащие в песчанистом иле, либо крепко приросшие к валунам и склонам скал; они раскрывали свои крепкие защитные створки и высовывали мягкие тела из жемчужных укрытий.

Как только плакодонт коснулся дна, он не мешкая стал насыщаться. Передними цилиндрическими зубами он собирал или отрывал от дна густые скопления раковин плеченогих. Языком заталкивал их глубже и дробил своими плоскими, похожими на пуговицы, зубами для того, чтоб высвободить их мягкие тела, которые с аппетитом проглатывал.

Вдруг он перестал есть и прижался ко дну. Его глаз, расположенный на темени, заметил темную тень, перемещавшуюся наклонно ко дну. Сразу же за ней появилась другая тень, двигавшаяся в том же направлении.

Плакодонт лежал совершенно неподвижно.

Только когда тени прошли над ним, он осторожно повернул голову в ту сторону, куда они направились, и желто-зеленым глазом стал следить за происходящим.

Ждать пришлось недолго.

Поблизости на дно опустился его сородич, а вслед за ним другой. Едва достигнув дна,они огляделись кругом и, выбрав каждый наиболее привлекательное и наиболее удобное место, жадно набросились на беспомощных плеченогих и двустворчатых раковин.

Плакодонт, которого они отвлекли от еды, понял, что ему ничто не грозит, и поэтому продолжал трапезу.

Чем больше склонялось солнце к западу, тем сильнее сгущались сумерки на глубине, где плакодонты оставляли после себя страшное опустошение. И когда горящий солнечный круг коснулся где-то далеко на горизонте поверхности моря, по бесконечной водной равнине разлился широкий золотой поток, светящийся и искрящийся каплями расплавленного золота среди множества темных пятен.

В это время плакодонты вынырнули из глубины.

Потихоньку они поплыли к прибрежным скалам и, когда добрались до них, стали неуклюже взбираться по неровным каменным выступам к молчаливым пещерам, в темноте которых исчезли один за другим.

Как обычно, они хотели переждать в них ночь, расползлись по темным углам, прижались к сырым скалам и погрузились в тяжелый сон. Они лежали без малейшего движения, постепенно впадая в оцепенение.

Широкий золотой поток, который лился оттуда, откуда заходило солнце, бежал по взволновавшейся поверхности моря и бухты, постепенно сужался и угасал, пока от него не осталась лишь тоненькая горящая и постепенно уменьшающаяся полоса.

В это время в ту же темную пещеру в скалах проник и страшный нотозавр. Едва он в ней скрылся, горящая полоса превратилась в искрящуюся точку, которая на мгновение ярко вспыхнула, а затем потемнела и внезапно исчезла, как будто какой-то злой дух сбросил ее в темную, глубокую пропасть заката.

Сумерки позднего вечера тихо опустились на весь край… Так текло время в равномерном ритме в бесконечном пространстве.

День исчезал за днем, и каждый из них был маленьким звеном в бесконечной цепи минувших и исчезнувших веков. Ночь проходила за ночью, и каждая становилась забытым эпизодом вечности.

И все эти прошедшие дни и ночи без перемен шла жизнь плакодонтов и нотозавров.

Однажды разразилась буря, которую уже заранее предвещал кровавый восход солнца.

Раскаленный солнечный диск поднимался все выше и выше и заливал светом и теплом весь край. Осветил он и темные пещеры в диких изрезанных прибрежных скалах, выгнал оттуда страшную тьму и холодную сырость и пробудил застывших ящеров к жизни.

Из одной скальной пещеры медленно и грузно вышел нотозавр. Остановился невдалеке и пристальным взглядом своих зеленоватых глаз надолго уставился на широкую водную гладь морской бухты. Стоял неподвижно, как будто внезапно окаменел. Тишину розового утра нарушал легкий шум моря.

Прошло много времени, прежде чем нотозавр нерешительно начал слезать с утеса, чтобы достичь каменного выступа, с которого обычно спускался в воду. Казалось, что сегодня теплая солнечная ванна была ему желаннее, чем охота, которой он начинал каждый свой день.

Солнце стояло уже довольно высоко над горизонтом, когда нотозавр, наконец, влез в воду. Вода лишь слегка вспенилась, принимая в свои объятия его страшное тело, пронизанное и разгоряченное солнечным теплом. С головой, высоко поднятой на длинной шее, нотозавр отправился в открытое море.

Плыл быстро, оставляя за собой широкий долго не пропадающий след.

Над ним светило солнце, горячими лучами раскаляющее воздух, который слабо трепетал над широкой морской равниной. С поверхности моря солнце жадно вытягивало столбы водяных паров, а те легкой, едва заметной дымкой поднимались в раскаленный воздух, рассеивались в нем и на большой высоте сгущались в зловещие тучи.

Какое-то тягостное чувство овладело всем краем.

Не стал слышен даже тихий шум моря.

Все вокруг застыло в величественной, все подавляющей тишине.

Черные тучи громоздились в необыкновенно причудливые растущие замки, занимающие все большую часть синего неба. Рыб, которые несметными стаями плыли вблизи поверхности, весело играя или усердно охотясь, начало охватывать какое-то беспокойство. Как только черная туча, словно крыло огромной птицы, закрыла солнце, рыбы сбились в кучу, а едва первый проблеск света как сказочный меч рассек черные тучи, они исчезли в глубинах вод.

Ослепительная молния и грохочущие раскаты грома, внезапно раздавшиеся в глубокой предвещающей бурю тишине, застигли врасплох и нотозавра. Он остановился, повернул голову и оглядел темное небо.

Чутье подсказывало ему, что лучше немедленно повернуть назад и попытаться уйти от бури, надежным убежищем от которой может служить его логово среди скал в бухте, но голод, который неумолимо сжимал его утробу, заставлял продолжать охоту.

Какое-то время он нерешительно оставался на месте, как бы не зная, что предпринять. Потом снова начал быстро и беспокойно пересекать поверхность моря в разных направлениях. Но море было пустынным, как будто безжизненным, нигде не мелькали даже самая маленькая рыбка, даже какой-нибудь самый отвратительный головоногий, который сегодня был бы для него желанной добычей, несмотря на то, что обычно он ими пренебрегал. Теперь на водной глади не было ни единого живого существа. Все скрылось на глубину, в тихие места, куда никакая буря проникнуть не могла.

Однако нотозавр, подгоняемый голодом, продолжал бороздить водную поверхность во всех направлениях. Временами он нырял, надеясь, что может быть на глубине удастся что-нибудь поймать. Но все было бесполезно.

Когда же молнии изломанными стрелами стали все чаще и чаще пронизывать темные тучи и когда гром загрохотал сильнее, гонимый страхом, голодный нотозавр оставил охоту и направился к отдаленным прибрежным скалам бухты, чтобы в своей пещере переждать приближающуюся бурю. Он быстро

плыл вперед, оставляя за собой широкую борозду вспененной воды, теряющуюся в волнах, которые неистово гнал ветер.

Нотозавр инстинктивно чувствовал, что буря не заставит себя долго ждать. Поэтому он напрягал все силы, чтоб уйти от нее раньше, чем она разразится во всю свою мощь. Он бешено мчался вперед, так что вода высоко взлетала и покрывала его тело пеленой белой пены. Ветер, который начал неистово дуть, резкими порывами бил по его телу, давил на него и гнал все быстрее и быстрее вперед.

Ящер был уже недалеко от прибрежных скал, когда на изборожденную волнами поверхность моря с громким плеском упали первые капли дождя. Напрягая все свои силы, ящер плыл к скале, в темной пещере которой находилось его убежище. Когда наконец он достиг плоского каменного выступа, то быстро на него вскарабкался и поспешил по каменистой тропинке среди изрезанных скал к своему логовищу, в котором чувствовал себя в безопасности.

Едва его поглотила темнота скальной пещеры, как снаружи разыгралась страшная буря.

Ветер превратился в неистовый шквал, который с ноющим завыванием разразился над всем краем. Из черных туч хлынули потоки воды, хлеставшие по поверхности разбушевавшегося моря. На его поверхности с диким гулом поднимались водяные валы, с бешеной яростью ударявшие по каменному частоколу прибрежных скал; разбиваясь о них, они превращались в серую смесь воды и пены. Со стонущим ревом и шипением они проваливались в глубину у подножия скал, где вода кипела и клокотала как в перегретом котле. Все новые волны перекатывались и дробились здесь о каменные утесы. Столбы вспененной воды с гулким плеском падали назад и исчезали среди бушующей воды на глубоких местах у подножия скал.

К вою ветра и шипению воды примешивался грохот грома, и все эти ужасные звуки сливались в оглушающий шум разбушевавшейся стихии.

Глубоко в пещере, в самом ее конце, прижавшись к сырой стене, оцепенело стоял страшный нотозавр. Зелеными глазами неустанно смотрел он на выход из своего безопасного укрытия, как будто был околдован сверканием бесчисленных молний, изломанные стрелы которых пересекали небосвод.

Но не он один- его сородич, укрывшийся в недалеком углублении в скалах, пристально глядел на разбушевавшуюся стихию. Он тоже вовремя вернулся в свое логовище, но также голодный, поскольку и ему буря помешала охотиться.

Зато вдали от голодных нотозавров далеко за бухтой в скальных расщелинах отдыхало несколько плакодонтов с полными желудками. Они были также напуганы сильной бурей, но голод их не мучил. Они насытились задолго перед бурей, и их желудки были в это время набиты массой скользких тел плеченогих, двустворчатых моллюсков и улиток. Но как голодные нотозавры, так и сытые плакодонты нетерпеливо ожидали, когда буря кончится и все утихнет.

Ждать пришлось недолго. Буря как внезапно налетела, так же быстро и прекратилась. Ветер разогнал тучи, небо прояснилось, и солнце озарило все вокруг. Разбушевавшаяся вода успокоилась, вспененные волны исчезли, и грохот грома угас где-то вдали.

Из убежищ в скалах вылезали испуганные ящеры, а из глубины к поверхности поднимались рыбы. На морском дне из укрытий под камнями выползали раки и крабы, звездочки и змеи, колючие ежи и даже осьминоги покидали свои безопасные гнезда среди нагромождений валунов.

Жизнь, течение которой было ненадолго нарушено неистовой бурей, снова закипела.

Едва буря утихла и все вокруг снова залил солнечный свет, одна из самок плакодонтов почувствовала властный зов. Что-то неустанно побуждало ее двинуться в долгий путь через воды бухты, невзирая на опасности, которые грозили ей в случае нападения врагов — нотозавров. Долго она сопротивлялась этому неотступному зову, но наконец все же поддалась ему.

Подошло время, когда нужно было отложить в нагретый песок несколько яиц, чтобы жизнь рода плакодов могла продолжаться. Лишь это должна была она сделать для нового поколения и ничего более, так как появившиеся на свет молодые ящерята умели сами о себе позаботиться с первого момента своего существования.

Самка отправилась в путь совсем одна. Остальные самки искали для кладки яиц только ту песчаную отмель, которая была невдалеке от их обиталища. Но эта самка была очень старой, и все годы, которые она прожила, всегда откладывала яйца на ту же отмель, где когда-то маленькая ямка была колыбелью яичка, из которого вылупилась она сама.

Сюда ежегодно направлялась она, несмотря на опасности далекого пути, лишь бы отложить яйца там, где это было ей привычно. Так и сегодня она двинулась в путь к знакомой отмели и плыла к ней быстро и без остановок…

В то время, как самка-плакодонт двинулась в путь, к новой охоте готовился и голодный нотозавр. Осторожно спустился он из логовища на берег и, как только его достиг, сразу же бросился в воду. Но не помчался как стрела, а плыл потихоньку, настороженно наблюдая за всем происходящим вокруг. Голова, высоко поднятая на длинной шее, неустанно поворачивалась из стороны в сторону, глаза искали добычу.

Вдруг он увидел вдали рыбу, которая неожиданно выскочила из воды и, махая необычно удлиненными грудными плавниками, некоторое время летела над поверхностью, а потом внезапно затерялась в волнах. Едва она исчезла, как в воздух выпрыгнула другая, за ней следующая, и все они взлетали над водой тут и там, как будто играли или выскакивали только из буйного озорства.

Это были летающие рыбы со стекловидной чешуей из рода доллоптерус.

У нотозавра засветились глаза, когда он увидел добычу. Однако он уже знал, что охота на них требует осмотрительности и осторожности, и если увенчается успехом, то затраты сил не будут соответствовать ценности добычи, так как рыбы сравнительно малы — не более четверти метра.

Но жестокий голод, который немилосердно, как острыми щипцами, сжимал утробу нотозавра, заставлял его начать охоту как можно скорее. Поэтому он как стрела помчался по воде за стаей шаловливых рыб.

Одна из них выпрыгнула из воды и, увидев подплывающего ящера, быстро исчезла в волнах, развернулась и поплыла обратно. Даже очутившись в середине стаи, она продолжала быстро плыть дальше и своим поспешным бегством привлекла внимание остальных рыб.

Они сразу же поняли, что что-то не в порядке, что грозит какая-то опасность. Поэтому, когда одна из них выскочила над водой, остальные мгновенно последовали ее примеру, и все быстро полетели, поспешно удаляясь, как стая переполошенных птиц.

За ними несся голодный нотозавр, оставляя на поверхности бухты глубокую борозду, окаймленную по краям широкими полосами серебристой пены.

Он был еще далеко, когда рыбы внезапно упали в воду и потерялись без малейшего следа.

Нотозавр неистово мчался к месту, где исчезли рыбы. Там он остановился так резко, что вода взметнулась высоко вверх. Затем он внезапно нырнул и исчез глубоко под водой…

Пока нотозавр искал в глубине скрывшихся рыб, невдалеке от этого места старая самка-плакодонт в смертельном страхе безумно мчалась прочь от другого нотозавра, с которым она встретилась, направляясь к далекой песчаной отмели. Такой же голодный, как и его сородич, который в это время где-то в глубине ловил рыб, он начал преследовать самку-плакодонта.

Это была неистовая погоня.Самку гнал вперед страх верной смерти, нотозавра — голод и стремление насытиться. Они то мчались среди вспененной воды по поверхности, то погружались и исчезали в глубине. Но едва выныривала самка, сразу же над водой появлялась и голова ящера, и погоня продолжалась.

Старая самка быстро уходила вперед, как будто хорошо знала, что могло ожидать ее, если бы она не напрягала все свои силы. Много раз уже видела она, как некоторые из ее сородичей гибли в зубастой пасти нотозавра, из которой невозможно было высвободиться. Это заставляло ее мчаться вперед до тех пор, пока хватит сил. Единственным ее стремлением теперь было уйти от голодного хищника, избежать его нападения, потому что схватка с ним сулила ей лишь смерть. Против него она была беспомощна и могла стать только его жертвой.

Но случилось нечто, спасшее ей жизнь.

С ужасом мчась от преследовавшего ее ящера, она очутилась в том месте, где недавно погрузился в воду нотозавр, гнавшийся за стаей летающих рыб. Он неожиданно вынырнул прямо перед спасавшейся самкой-плакодонтом. Вода высоко взметнулась, и самка мгновенно остановилась среди пелены белой пены. Испуганными глазами смотрела она на вынырнувшего ящера, в широко раскрытой пасти которого грозно блестели острые белые зубы. Она оцепенела от испуга, когда увидела что путь к спасению ей преградил другой хищный ящер.

Но оцепенение продолжалось лишь долю секунды.

Раньше, чем удивленный ящер опомнился и бросился на нее, самка исчезла под поверхностью вспененной воды. Раскрытая пасть нотозавра захлопнулась пустой, а для преследования уже не было времени, так как в этот момент перед ним появился его сородич. Он был также голоден и кроме того разъярен, что кто-то другой испортил ему охоту. Он решил, что его сородич, видимо, захотел отнять у него добычу. Однако он был не намерен отказаться от нее, и ни с кем он не хотел ее делить.

С дико горящими глазами он бросился на ничего не подозревающего соперника и страшными челюстями яростно вцепился в его тело. Подвергшийся нападению ящер от неожиданности высоко поднял голову, а затем, взбешенный, также вступил в схватку. Нотозавр против нотозавра, равный бой двух сильных хищников — бой не на жизнь, а на смерть.

Зубастые пасти обоих яростно вгрызались в тело противника, а их длинные шеи извивались и раскачивались, отскакивали и увертывались как клубок борющихся змей. Вода вокруг них покраснела от крови, которая лилась из рваных ран. Поверхность воды взволновалась под ударами конечностей и коротких сильных хвостов сражающихся чудовищ.

В яростной схватке оба ящера забыли о самке-плакодонте, которая между тем где-то в отдалении вынырнула из глубины и быстро помчалась прочь от места кровавого боя. Однако она не повернула назад к своему обиталищу, а продолжала двигаться к далекой песчаной отмели, где хотела отложить яйца.

Пока старая самка удалялась от сражающихся ящеров, противники бились чем дольше, тем более свирепо. Их тела были покрыты бесчисленными глубокими ранами. Из открытых ран у обоих ящеров брызгала и лилась кровь, но яростная схватка не утихала.

Самка-плакодонт в это время достигла берега отмели. Осторожно вылезла из воды и некоторое время внимательно осматривалась. Когда убедилась, что нигде нет ничего подозрительного, отправилась дальше в путь. Ступала потихоньку по песку, оставляя за собой широкий след.Вскоре остановилась,огляделась кругом, как бы желая убедиться, что она действительно в нужном месте, и неуклюжими лапами начала рыть неглубокую ямку. Когда она была готова, отложила в нее несколько яиц и слегка присыпала их песком. После того, как таким образом она позаботилась о продолжении рода, двинулась в обратную дорогу. Не оглядываясь назад, поспешила к берегу и быстро соскользнула в воду.

Между тем сражение ящеров достигло апогея. Бешено атаковали они друг друга, а их тела крутились и извивались, поднимались и падали. Казалось, как будто они хотели израсходовать всю свою энергию даже ценой собственной гибели. Брызги окрашенной кровью воды высоко взлетали в воздух, и красные капли падали дождем на сражавшихся нотозавров.

Тяжелые раны, которые оба борющихся наносили друг другу, быстро лишили их сил. Они метались во все стороны, но это были уже не воинственные атаки, а скорее отчаянные попытки предотвратить собственную гибель. Их длинные шеи с окровавленными головами беспомощно раскачивались над поверхностью воды.

Тела ящеров быстро покидала жизнь. Они вздрагивали, погружались и снова выныривали, пока неожиданно, почти одновременно, не исчезли в глубине.

Поверхность воды снова завихрилась, вздулась и покрылась волнами. Большие пузыри стали подниматься из глубины. Но потом вода опять успокоилась, а большие красные пятна на ней понемногу расплывались и исчезали.

Страшный бой ящеров был окончен.Это был бой без победителя и побежденного.

Солнце понемногу клонилось к закату, и красные отблески угасали в спокойной глади бухты. Легкая пелена вечерних сумерек спускалась на землю и неслышно ложилась на обширную водную равнину.

Старая самка-плакодонт быстро плыла к своему пристанищу, преследуемая только страхом и боязнью снова встретиться с ужасными нотозаврами. Она, конечно, не могла знать, что проплывает сейчас над их трупами, что в бухте драконы погубили в схватке друг друга…

 

ПЕРЕОЦЕНЕННЫЕ СИЛЫ

Где-то высоко в горах в гуще зеленых папоротников и низких хвощей из земли выбивался родничок кристальной воды. Озорно перескакивали его серебристые струи через угловатые камни узкого русла и с веселым журчанием спешили с горного склона в широкую котловину, сжатую хребтами высоких гор.

Горные хребты, которые окружали эту котловину, богатую ярко-зеленой буйной растительностью, высоко в небо поднимали свои голые скалистые пики, серые и печальные, неподвижные и мертвые. В унылом молчании стояли они в вышине, как притихшие окаменевшие свидетели минувших веков, исчезнувших в глубоком и бесконечном море вечного забвения. Иногда мимо их голых вершин проносились неистовые бури, гремели раскаты грома и раздавалось пугающее эхо, которое многократно повторялось. Гладкие скальные склоны при сильных ливнях звенели от ударов водяных потоков или стонали под ударами ледяной крупы при сильном граде. В такие периоды нерушимая тишина спокойных дней внезапно сменялась гулом и грохотом ревущих бурь и смерчей.

Над горными хребтами проходили столетия, и частые сотрясения земли коробили их утесы, разрушали и превращали их в валуны, которые падали по крутым склонам в долины. Здесь они образовывали необозримую каменную осыпь — отражение разрушительного действия землетрясений и выветривания, в результате чего по всему подножию гор было разбросано множество огромных валунов и казалось, будто это было покинутое поле битвы каких-то сказочных гигантов, сражавшихся здесь в жестоком бою.

Между голыми вершинами гор в ясную лазурь неба смотрели раскрытые кратеры многочисленных вулканов. Как в огромном котле кипела в них раскаленная лава, которая при страшных извержениях переливалась через края глубоких кратеров и мощными потоками катилась по склонам вулканов, разливалась по округе, проникала между огромными валунами у подножия гор и текла дальше в котловину, где сжигала травянистый покров, зажигала кустарники и поглощала большие участки первобытных лесов. Все, что вставало на ее пути, гибло. Все, чего она касалась и захватывала в свои жгучие объятия, мгновенно превращалось в пепел. Лишь в болотах и топях с шипением, в облаках белого пара останавливались эти смертоносные потоки раскаленной лавы.

Вместе с излияниями раскаленной лавы из глубин вулканов иногда выделялись густые тучи ядовитых газов, которые рассеивались далеко вокруг и удушали все живое. Тогда из вулканических кратеров поднимались и столбы черного дыма, в котором поблескивали красные языки пламени и огромные вихри искр. Со столбами дыма, полыхающими красным заревом, к потемневшему небосводу со скоростью артиллерийских снарядов поднимались тучи раскаленного пепла. Он кружился в воздухе, а затем падал на землю. Своим жаром он уничтожал покрытые травой луга с низкими кустарниками, истребляя мелких животных и нагромождая все более и более мощные пласты.

В эти грозные моменты все что могло, бежало, все живые существа мчались прочь из мест, где во все стороны черными кругами валил дым, где языки пламени необыкновенной длины пронзали дым словно молнии и где раскаленный пепел большими массами покрывал землю. Под пеплом гибло все, потому что он нагромождался в пласт, от которого полыхало таким жаром, что воздух над ним трепетал как над пылающим костром.

Когда разбушевавшиеся вулканы снова затихали, вся область вокруг них была уже одной большой могилой. Под мощным пластом пепла лежала погубленная жизнь. Это были бесчисленные пучки различных трав, мелкие кустики, заросли кустарника, мелкие насекомые и некоторые животные, которые не успели спастись бегством, а также обгорелые стволы деревьев, прожженных насквозь пламенем и рухнувших на землю. Все это навсегда исчезло с поверхности Земли и оставило лишь окаменевшую летопись, написанную нестираемыми буквами в виде различных остатков растений и костей животных в вулканическом пепле.

После таких катастроф из тихих и темных убежищ, из нор и берлог в первобытных лесах вылезали лишь те существа, которых не настигли ни лава, ни вулканический пепел или удушливые газы. Степи с засохшей травой снова покрывались зеленым ковром, и в радостном свете нового утра в чистом, еще насыщенном росой воздухе разносились веселый стрекот, скрип, жужжание и шелест самых различных насекомых. Все эти звуки сливались в оглушительную песнь, в которой каждый голос упорно выводил свою мелодию и стремился заглушить остальные.

Таким образом сразу же на самом краю огромной вулканической могилы у подножия гор опять возродилась бурная жизнь, веселая и беззаботная, как будто никогда и не было ужасов извержения. Снова над краем светило солнце и простиралась лазурь ясного небосвода. Среди зеленой котловины, окруженной горными хребтами, кипела новая жизнь.

Пейзаж здесь был действительно сказочно красив.

Это была чарующая картина тропического ландшафта, где объединились все созидательные и разрушительные силы природы, чтобы создать произведение исключительной красоты и великолепия.

В центре котловины,далеко от гор,как огромное серебряное зеркало, сверкало большое озеро. В его спокойных водах отражались широкие кроны вековых дубов, кленов, орешников, смоковниц и гинкго, а также кроны игольчатых кипарисов, тисов или гигантских секвой, которые достигали головокружительной высоты.

Небольшие рощицы сменялись лесочками коричных деревьев и лавров или зарослями тонких стройных пальм, кроны которых — красивые расходящиеся веерами листья — сияли в вышине в ярком свете ослепительной зеленью и трепетали в потоке золотых солнечных лучей. По красоте они превосходили даже цикадовые, у которых веера перистых листьев развевались высоко в воздухе как чудесные зеленые ленты над морем вербовых, ореховых и олеандровых чащ.

Высокие и мощные стволы старых деревьев обвивали бесчисленные плети лиан, они пробивались между ветвями крон до самых их вершин и в бесконечном море солнечного света распускали свои зеленые листья. На старых ветвях, покрытых мхами и лишайниками, зеленели пучки паразитических растений, главным образом великолепных орхидей, в прекрасных нежных цветах которых соединялась красота розовых восходов и горящих закатов, радуг и молний.

Когда над котловиной дули обычные ветры, то стволы столетних деревьев даже не шевелились. Лишь вершины широких крон легонько колебались и трепетали, а их листья издавали слабый шелест, почти неслышный в тишине густых темных лесов.

Когда же по котловине проносились дикие смерчи, крутящиеся вихри с неистовой силой хватали в свои гибельные объятия многих столетних великанов и вырывали их из земли с корнями со страшным и жалобным треском, а потом бросали на землю с такой силой, что падающие тяжелые стволы ломались как тонкие деревяшки. А над местом разрушения со свистом и оглушительным ревом грозно пел свою дикую песню шквальный ветер.

Как только ослабевала разрушительная сила неистового ветра и смерчей, снова в первобытных лесах воцарялось величественное спокойствие. Сраженные лесные великаны понемногу начинали истлевать, на их стволах зеленели покрывала густых мхов, а в сплетении их ветвей и корней находили себе убежища многочисленные животные.

В озеро, лежащее в центре этой большой зеленой котловины, со всех сторон вливались ручьи и реки, в водах которых жило много удивительных, сейчас уже вымерших рыб, черепах и масса водоплавающих птиц. Когда эти птицы парами или большими стаями поднимались над водой, шум птичьих крыльев звучал в стоявшей тишине как шум далеких водопадов.

Около озера и вдоль текущих водных потоков простирались несчетные болота и топи, заросшие поразительным переплетением высоких зеленых мхов и камышей и покрытые большими пучками различных болотных растений, под широкими и мягкими листьями которых прятались зеленые подушечки низких мхов. В других местах высокие торфяные мхи создавали большие ковры, которые окаймлялись различными печоночными мхами с расширенными как листья слоевищами, окрашенными в зеленоватые и желтоватые тона. Буйные заросли зеленых хвощей и нарядных папоротников образовывали дикую непроходимую чащу и возвышались над ковром мхов и торфяных растений как хлопья зеленой мглы, клубящейся низко над землей.

Но и открытые поросшие растениями пространства с твердой сухой землей встречались здесь. На ярко-зеленом ковре низких растений в таких местах можно было видеть цветы самой различной окраски — белой, красной, желтой и синей, и тут же росли островки низших и высоких кустарников, на ветвях и листьях которых устраивали свои концерты бесчисленные цикады даже тогда, когда остальные насекомые в зное палящего полуденного солнца прятались в своих укрытиях.

Таким был этот край, окруженный горными хребтами с дремлющими или огнедышащими вулканами. Сверкающие рассветы вставали над ним, а с наступлением вечера на него опускались сумерки.

И так это было в течение всего среднего эоцена третичного периода…

Из густого переплетения корней вывороченного орехового дерева вынырнула длинная узкая голова какого-то первобытного хищника. Коротенькие уши стояли торчком, а черный влажный нос подрагивал. Он открыл пасть, и из нее, как красная змея, выскользнул длинный язык, которым он несколько раз облизал верхнюю губу и черный нос.

Из горла хищника вырвался резкий звук. Это было скорее раздраженное фырканье, чем короткий рев. Вслед за этим тритемнодон вылез весь из своего логовища и тихо встал перед его темным входом.

Это был удивительно примитивный хищник. Его тело было длинным и хрупким, с тонкими конечностями, причем задние были длиннее передних. Узкая вытянутая голова сидела на длинной шее, которая была такой же ширины, как и череп. Красновато-коричневая шерсть, почти такого же цвета, как окружающие скалы или стволы старых деревьев, была покрыта темными пятнами, переходящими на длинном хвосте в кольцевые полоски. Это был хищник изящного и легкого сложения, проворный, быстрый и кровожадный, но не обладающий большой хитростью и коварством.

Первобытный буроугольный лес неогена — реконструкция хвойных деревьев (1 — Chamaecyparis, 2 — Taxodium, с многочисленными воздушными корнями — 2а) и реконструкция лиственных деревьев (например, напоминающая кизил Nyssa — 3)

Тритемнодон несколько раз лениво потянулся, а потом мягкими крадущимися шагами направился в обход своего логова. Шаг за шагом крался он, ступая осторожно и тихо, так что стебли растений едва шевелились, раскачиваясь не сильнее, чем от слабого ветерка.

Иногда он останавливался и принюхивался. Если не чувствовал никакого приятного или подозрительного запаха, то снова двигался в путь. Из леса он направился к краю степи.

Внезапно он остановился и неподвижно залег в траве. Его зеленоватые глаза пристально смотрели прямо перед собой, а кончик длинного хвоста дергался короткими рывками.

Перед хищником была длинная почти высохшая лужа. Земля вокруг нее была изборождена следами многочисленных животных, которые приходили сюда утолять жажду. Оставшуюся воду, блестевшую на дне лужи, пил маленький первобытный носорог гирахиус, похожий скорее на маленького конька, а не на более поздних потомков носорогов.

О н был очень пуглив, так как не имел никаких средств защиты. Был он маленький, слабый, с тонкой кожей, которую зубы хищников могли легко разорвать. Его голова еще не была вооружена тупыми рогами, которыми он мог бы наносить опасные раны. Единственной защитой от нападения врагов были его стройные ноги, которые позволяли быстро покидать опасное место и не один уже раз спасали ему жизнь.

Поэтому как только он переставал пить, то сразу же поднимал голову и чутко настораживался. Он был таким осторожным, что все время вертел головой и поворачивался во все стороны, лишь бы убедиться, что к нему ни откуда не приближается коварный враг.

Неожиданно, как раз в тот момент, когда он наклонил голову для нового глотка, он замер, услышав шорох, и этого незначительного звука было достаточно, чтобы носорог не остался на месте ждать крадущегося врага. Он отскочил, хлестнул хвостом и исчез.

В сильном возбуждении от неудавшегося нападения тритемнодон все еще стоял на том месте, где его выдал слабый треск веточки, на которую он неосторожно наступил, когда начал приближаться ползком к носорогу- он был вынужден ползти, так как хотел одним мощным прыжком броситься на носорога и свалить его на землю. Теперь же тритемнодон стоял разочарованный и с бешенством смотрел на убегающую добычу, которая уже исчезла вдали, так как безумный страх перед страшной смертью заставлял носорога мчаться с самой большой скоростью, на которую он только был способен.

Внезапно тритемнодон перестал хлестать хвостом, прижался к земле и повернул голову в сторону, откуда услышал какой-то приближающийся шум. Вскоре он увидел, как из чащи между стволами старых деревьев показались двое больших животных. Это были первобытные непарнокопытные- отдаленные предки современных лошадей, носорогов и тапиров, давно уже вымершие.

Это были титанотерии, удивительные непарнокопытные, родовое развитие которых идет от начала палеогена, когда появились маленькие виды, не больше современных овец, а позднее (перед вымиранием) — и огромные животные, крупнее современных носорогов. Головы этих более поздних представителей, живших в олигоцене, были снабжены двумя большими костными выростами, которые как длинные рога торчали из толстых носовых костей. Но у их старших эоценовых предшественников рогоподобные носовые наросты были еще маленькими, а у некоторых даже совсем отсутствовали.

И на этих двух эоценовых титанотериев — палеосиопсов жадно смотрел алчными глазами голодный тритемнодон.

Оба животных потихоньку приближались к полувысохшей луже, чувствуя себя в полной безопасности, так как направление ветра мешало им почуять сидящего в засаде хищника. Они были размером почти с выросших телят, но мощнее и неповоротливее. Их очень широкая и низкая голова по сравнению с мощным телом была небольшой, а маленькие с тупым взглядом глазки были выдвинуты далеко вперед. Над пастью имелись два небольших костных нароста, вроде миниатюрных рожек, покрытых кожей. Кости черепа были тяжелыми и очень толстыми, внутричерепные полости — маленькими, поэтому и мозг у них был маленький, а значит, и сообразительность их была очень слабой. По своему образу жизни это были чрезвычайно миролюбивые создания.

Прежде чем дойти до лужи, каждый из них сорвал несколько молодых листьев и спокойно размельчил их большими коренными зубами. Остановившись у лужи, они несколькими долгими глотками утолили жажду, а потом легли в липкую грязь и с наслаждением стали в ней валяться, так что их серая со складками кожа покрылась грязным илом.

Когда же они пресытились «грязевыми ваннами», выпрямились, задвигали короткими ушами и начали играть — бодали друг друга головами, радостно визжали и фыркали и наконец начали неуклюже бегать вокруг лужи. В этой игре они забыли про все на свете: про осторожность и страх, — и были не способны заметить даже той опасности, которая их подстерегала невдалеке в образе опасного хищника.

Но спрятавшийся хищник не намеревался на них нападать, по опыту зная, что его сил не хватит для того, чтобы одолеть такую большую добычу. Это была бы схватка, которая бы его смертельно утомила и тем не менее не принесла бы победы. Зачем расточать силы на то, что, как известно заранее, будет безрезультатным! Поэтому хищник через некоторое время встал, повернулся и тихо пополз вдоль кустарников дальше в открытую степь.

Он направился к группе больших ореховых деревьев, которые первыми прорвали ограду первобытного леса и проникли в степь. Прежде чем дойти до них, он вспугнул семью гиопсодов, маленьких насекомоядных, пытавшихся найти что-нибудь подходящее для еды. Их тела были покрыты длинными и жесткими волосами, угрожающе торчащими во все стороны; белые кончики их были похожи на острые шипы и превращали все животное в маленький колючий шар.

Около самца и самки ползало несколько детенышей, нетерпеливо ожидающих хорошего кусочка. Они уже и сами умели разыскивать вкусных личинок и больших червей и во весь дух гонялись за быстрыми жуками, которых вспугнули в густых зарослях травы.

Когда же самец увидел ползущего хищника, предупреждающе завыл и мелкими шажками побежал к колючему кусту, чтобы найти защиту в густом переплетении его ветвей.

За ним, озираясь, бежала самка, пугливо семенили детеныши; в середине колючего куста они прижались друг к другу и со страхом ожидали, не попытается ли хищник проникнуть к ним, чтобы безжалостно прервать их спокойную и счастливую жизнь. Пока хищник не прошел мимо, вся семья тихонько сидела, сжавшись в комок, и только их маленькие сердечки неистово бились.

Тритемнодон, не проявив к ним интереса, прошел мимо, так как его внимание привлекло нечто совсем иное. Между ореховыми деревьями, к которым он направлялся, валялось несколько стволов, уже давно сваленных бурей, а их сучья создавали хаотическое переплетение, поросшее мхами и лишайниками.

Это место выбрало для веселой игры вперегонки несколько похожих на белок грызунов из рода парамис. Как пули носились они по стволам вверх и вниз, мелькали между сучьев, проникали в их густое сплетение, исчезали там и появлялись снова. Огромными прыжками перепрыгивали со ствола на ствол, качались на тонких ветвях, и их изящные тела, одетые в красивые серебристые шубки с темными полосами по бокам и на спине и с маленькими темными полосочками под искрящимися глазами, мелькали в воздухе как серебряные стрелы.

И их веселая и беззаботная игра иногда сопровождалась радостным визжанием или удивленным писком, когда в неистовом хороводе серебряные зверьки едва не налетали друг на друга. А над ними светило солнце и простирался зеленый свод могучих ореховых деревьев. Слабый ветерок, который взволновал ветви низких кустарников на широкой равнине, заколебал кустики широколистных растений и зашумел листьями деревьев и кустов, способствовал тому, что к зверькам среди колеблющейся травы и шумящих кустарников смог незаметно и неслышно приблизиться голодный хищник.

Прижавшись к земле как змея полз тритемнодон к ничего не подозревающим грызунам. Зелеными глазами жадно глядел то на одного, то на другого и ожидал удобного мгновения, чтобы мощным прыжком поймать одного из них. Ждать пришлось недолго.

Один из серебристых грызунов, убегая от другого, легко перепрыгнул с одного ствола на соседний, съехал по нему вниз и пропал из вида. Пока преследователь удивленно рассматривал, куда его сородич так внезапно исчез, тот появился на конце вывороченного дерева, встал на задние лапки и тихонько засвистел, как бы смеясь над ним, что так удачно его обманул.

Но ему не суждено было бежать дальше.

Мощным прыжком бросился на него голодный тритемнодон, схватил его своими сильными челюстями, сжал их, и кости молодого грызуна начали трещать, как будто их сжимали железными тисками.

Тритемнодон быстро проглотил молодого грызуна. Однако не утолил свой голод, а скорее только раздразнил пустой желудок. И поэтому жажда по-настоящему насытиться вскоре погнала его дальше.

Он крался по краю леса, минуя берега заросших омутов и болот. Проходил и через обширные участки леса, уничтоженного бурями, где сотни стволов тлели и превращались в измельченную массу, чтобы тысячи новых растений буйно росли и боролись между собой за место и свет. Проникал он и в густые кустарники, где могли укрываться мелкие звери, но тем не менее нигде ничего не выследил.

Терзаемый голодом, направился тритемнодон из лесу, чтобы попытать счастья на поросшей травой степной равнине.

Едва он ее достиг, прижался к земле и осторожно пополз в высокой траве. Временами около кустарников он останавливался и, скрытый их тенью, быстрым взглядом осматривался вокруг, но долго не мог ничего заметить.

Поэтому он продолжал двигаться дальше в надежде, что его настойчивость будет все-таки вознаграждена.

Наконец,он неожиданно увидел, что вдалеке по степи передвигается небольшое стадо первобытных лошадок- орогиппусов. Тритемнодон быстро прижался к земле и не спускал с них глаз. В волнении он бил длинным хвостом, а по всему его стройному телу от нетерпения пробегала дрожь. Спустя минуту начал он подползать к ним с большой осторожностью.

Стадо орогиппусов, во главе с красивым жеребчиком с раздувающимися ноздрями и настороженно глядящими глазами, быстро приближалось.

Эти маленькие, высотой менее полуметра, лошадки стояли в самом начале эволюционной цепочки лошадей. Их передние ноги были еще четырехпалые, а задние — трехпалые, и на всех пальцах были маленькие копытца. Но уже у этих первобытных лошадок кости средних пальцев ног были развиты сильнее, чем боковых.

Этот признак при развитии рода лошадей постепенно все более и более усиливался, пока наконец в четвертичный период у более ранних (плейстоценовых) и современных (голоценовых) лошадей от пальцев обеих пар ног не сохранились лишь средние, которые сильно развились и образовали толстые копыта. Боковые пальцы, наоборот, в ходе эволюции постоянно уменьшались, укорачивались так, что уже не касались земли, хотя еще были хорошо заметны, и в конце концов сохранились лишь в виде маленьких, похожих на стерженьки, косточек прямо под кожей.

Такая перестройка конечностей при эволюции лошади была вызвана тем, что потомки первобытных лошадок чаще и чаще покидали болотистые и топкие леса и начинали жить на твердой почве в сухих степях, поросших травой и кустарниками. Если для самых древних (в геологическом смысле) первобытных лошадей большее число пальцев на конечностях было оправдано, так как обеспечивало им большую безопасность при ходьбе по мягкой болотистой почве, то в измененных условиях жизни для первобытных лошадей стало более выгодным, когда боковые пальцы у них постепенно стали отмирать, а средние развиваться.

В степях почва крепкая, твердая, пригодная не только для безопасной ходьбы, но и для стремительного бега. Быстрое передвижение для этих вымерших степных лошадок было жизненно очень важным, так как служило для них единственной защитой от нападения разных хищников. Однако скорость их бега могла увеличиться только тогда, когда они смогли, по возможности, легче отрывать ноги от земли и бежать только на кончике среднего пальца. Это стало возможным, когда боковые пальцы уменьшились и сдвинулись вверх, чтобы не касаться земли. Одновременно становился сильнее и мощнее средний палец каждой ноги, на который давил теперь вес всего тела и которым лошадь при беге легко отталкивалась от твердой земли.

Одновременно с изменением конечностей произошли изменения и в развитии челюстей лошади. Вызвано это было тем, что с изменением жизненной среды у лошади изменился и пищевой рацион. Первоначально всеядные лошади постепенно превратились в типичных травоядных животных, так как в степи можно было насытиться только жесткими степными травами. Их челюсти отличались длинными призматическими коренными зубами, которые имели плоские со сложным изгибом трущиеся поверхности на высоком основании.

В соответствии с этими изменениями конечностей и челюсти в процессе развития рода существенно удлинялись лицевая часть черепа и шея. Все это сопровождалось и постоянным увеличением размеров тела, которое у наиболее древней первобытной лошади рода эогиппус, жившей в раннем эоцене, было примерно таким же, как у современной кошки или лисы. Только в конце третичного периода у вымерших плезиогиппусов оно достигло размеров некоторых современных лошадей. Потребовались долгие века, прежде чем живое существо в своем удивительном развитии прошло путь от маленького эогиппуса до современного коня — нашего самого благородного животного и верного помощника человека.

Одним из первых представителей этого рода, уже давно исчезнувшего в бесконечном море минувшего, был орогиппус, живший в среднем эоцене третичного периода.

Хрупкие и бойкие животные между тем приближались к голодному тритемнодону. Видя, что они направляются в его сторону, тритемнодон затаился в тени низкого кустарника и терпеливо ждал удобного для нападения момента. Он внимательно следил за движением стада, не спуская с него глаз, в которых понемногу разгорались огоньки охотничьего азарта.

Но вот вожак внезапно остановился, высоко поднял голову и долго принюхивался, втягивая воздух расширенными ноздрями. Затем сильно зафыркал и, обеспокоенный, обежал все стадо. Но нигде ничего не заметил, всюду был мир и покой.

Стадо снова двинулось спокойной рысью. Впереди бежал вожак, а за ним — остальные. Маленькие гривы на их шеях были неподвижны, но зато хвосты, обросшие редкими волосами, развевались в воздухе. Их шерсть буланой окраски, украшенная несколькими малозаметными продольными светлыми полосами, блестела на солнечном свету.

Стадо все приближалось к спрятавшемуся хищнику.

Волнение и охотничий азарт тритемнодона росли тем сильнее, чем ближе было стадо орогиппусов.

Наконец стадо оказалось так близко, что сидящий в засаде хищник приготовился к смертоносному прыжку, выбрав молодого орогиппуса, который трусил ближе всех к нему.

Пригнувшись, хищник крепко оперся на задние ноги, но в тот момент, когда хотел уже прыгнуть на спину выбранной жертве, орогиппус неожиданно изменил направление бега.

Тритемнодон был достаточно опытным хищником, чтобы понять, что теперь это был бы бесполезный прыжок, который сделал бы напрасным все его долгое ожидание. Однако, поскольку он не хотел остаться совсем без добычи, он стремительно выскочил из своего укрытия и влетел в стадо лошадок к своей заранее намеченной жертве. Орогиппус встал на дыбы, испуганно заржал, повернулся и галопом помчался прочь в направлении, совсем противоположном тому, которым убегали остальные. За ним по пятам гнался тритемнодон, но не мог его догнать.

Орогиппус вскоре исчез между низкими кустарниками широкой пологой равнины, он бежал непрерывно, лишь иногда на мгновение останавливался и принюхивался. Он был до смерти напуган и обеспокоен своим одиночеством. С самого раннего возраста привык он к веселому обществу своих сородичей, с которыми бегал по широкой равнине и, разгорячившись, высоко прыгал вверх. Бродил с ними с места на место, открывая все новые места, где растения были особенно вкусными и более сочными, чем в прежних. В знойные часы дня отдыхал с ними в холодке под ветвистыми деревьями или в тени кустарников. Теперь же он был совершенно один, а кроме того не мог забыть о нападении хищника.

Бесцельно блуждая по округе, он переходил временами на рысь, а затем снова двигался спокойным шагом. Всего боялся и испуганно бежал прочь, чтобы вскоре опять остановиться. Шерсть его блестела от пота, а полосатые бока высоко вздымались от частого дыхания. Он наклонял голову то вправо, то влево, долго и усиленно принюхивался. Но не увидел и не почуял ничего опасного, тряхнул головой и спокойной рысью вбежал на невысокий холм.

Оттуда стал смотреть во все стороны, надеясь увидеть свое стадо. Однако никаких его признаков не обнаружил, хотя и осмотрел во всех направлениях широкую равнину. Не было не только стада, но и его преследователя. Орогиппус был действительно один на всем доступном обзору пространстве.

Отчасти успокоившись, он сбежал с невысокого холма к его подножию и начал пастись, соблазненный пучками молодых ярко-зеленых трав, полных сладкого сока. Однако он пасся не так беззаботно, как привык. Будучи стадным животным он все время испытывал тягость одиночества. Ему недоставало стада, которое гарантирует безопасность, одиночество же приносит только страх и трудности, а часто — большие опасности и гибель. И это действительно так и было.

Смерть в образе голодного хищника кралась медленно, но неумолимо за одиноким заблудившимся жеребчиком.

С того момента, когда перед голодной пастью тритемнодона молодой орогиппус обратился в паническое бегство, этот кровожадный зверь все время шел по его следу с неотступным упорством.

Сначала он гнался за жеребчиком большими прыжками, потом, когда тот исчез у него из вида, стал двигаться медленнее, так как должен был разыскивать его следы. Ноздрями втягивал в себя тонкий запах, который четко указывал путь испуганного конька. И чем ближе он к нему подходил, тем осторожнее действовал.

Когда же, наконец, после долгого преследования тритемнодон снова увидел свою жертву, он прижался к земле и постарался осторожно приблизиться к ней ползком. Это было в тот момент, когда первобытный конек спустился с вершины невысокого холма и начал пастись у его подножия.

Тритемнодон, как змея, полз к ничего не подозревающему орогиппусу. Внимательно ставил лапу к лапе и раньше, чем на них опереться всем телом, осторожно пробовал, не наступил ли на какую-нибудь сухую веточку, которая своим треском могла бы выдать его присутствие. Иногда совсем останавливался и прижимался к земле так, что почти сливался с ней, и лежал неподвижно, словно неожиданно окаменев.

Пасущийся жеребчик внезапно поднял голову, принюхался и насторожил короткие уши. Затем зафыркал, наклонил голову и опять начал пастись. Но вскоре опять приподнял голову и снова стал принюхиваться. Его начало тяготить и угнетать какое-то беспокойство. Все сильнее и неотступнее оно заставляло его оставить пастбище и уйти в другое место.

Но прежде, чем он успел это сделать, в воздухе большой дугой пролетело пятнистое тело хищника и упало на его хребет. Зубастая пасть сомкнулась на шее, а толстые когти впились в кожу. В отчаянии конек заржал и, истекая кровью, рухнул на землю. У мертвого тела орогиппуса стоял победивший его тритемнодон, и из его горла вырывалось довольное ворчание. Но голод вскоре взял свое — и тритемнодон улегся около своей добычи и длинным языком стал ловко подхватывать струящуюся теплую кровь. Потом стал кусками жадно заглатывать мясо.

Долго он пировал спокойно, ничем не потревоженный. Казалось, что так и будет продолжаться до самого захода солнца.

Около разрушающегося утеса, который мрачно выделялся среди чарующей красоты тропического ландшафта, ручеек маленьким водопадом сбегал в небольшой водоем. Из него он выливался на изумрудно-зеленый луг, по которому вился как серебряная нить, светившаяся и блестевшая в солнечном свете.

Водоем окружала буйная растительность, которая на влажной почве быстро разрасталась и постоянно захватывала все большую площадь вокруг. Были здесь и заросли больших светло-зеленых лопухов, покрытых каплями падающей и разлетающейся воды, которые радужно светились в потоке огненных солнечных лучей.

В утесе, покрытом бесчисленными трещинами и щелями, в тени низких пальм виднелось темное отверстие.

Это было логовище молодого и свирепого хищника синоплотерия.

Он нашел это удобное убежище после долгих поисков. Соседство водоема под водопадом и близость большого озера, в которое вливался ручеек, было выгодным, так как в эти места на водопой приходило много животных. Поэтому хищнику не нужно было гоняться за добычей, неслышно ползти среди травы и кустарников, а достаточно было, притаившись в засаде, подождать жертву и неожиданно на нее напасть.

На всю округу он наводил страх и ужас.

Животные первобытного леса скрывались от него в самых густых зарослях или искали спасения в болотах и трясинах, где мягкая, зыбкая почва всегда отпугивала хищника от дальнейшего преследования. В поросших травой степях, куда он также иногда выходил на охоту, животные, увидев его еще издали, в невообразимом страхе мчались во весь дух прочь, подальше от коварного и ненасытного хищника.

Из темной щели в скале в свете догоравшего дня показалось темно-коричневое тело синоплотерия.

Хищник лениво потянулся, затем лег на бок, несколько раз облизал переднюю лапу и начал ею тереть голову, чтобы очиститься от грязи; не забыл он и туловище. Когда покончил с туалетом, шерсть его засветилась шелковистым блеском, стали хорошо заметны темные полосы, которые тянулись поперек спины, исчезая на боках и соединяясь в кольца на длинном хвосте. Затем хищник вскочил на большой плоский валун, лежащий невдалеке от его логовища, и оттуда осмотрелся кругом. Однако нигде ничего интересного не увидел и снова лег. Передние лапы свесил через край валуна и, подняв голову, стал рассматривать окрестности.

Солнце стояло еще над вершинами деревьев. Поток золотых лучей проникал в их развесистые кроны и рассыпал желтые блики по листьям и морщинистой коре. Цветы на лугу широко раскрылись и среди изумрудной зелени трав пылали красным, желтым и оранжевым цветами. Крупные красиво окрашенные бабочки летали в благоухающем воздухе, садились на цветы, а когда выпивали их сладкий нектар, опять исчезали вдали, в пестрой палитре красок. Из крон деревьев доносилось приятное пение маленьких певчих птиц. Часто слышался грубый пронзительный скрежет цикад и саранчи, без устали повторявших свою скрипучую песню.

Хищник тихонько встал. Лениво потянулся и своими когтями, которые были сжаты с боков, слабо загнуты и на нижнем конце раздвоены, вырыл несколько канавок в сером лишайнике, которым порос валун. Затем лег на спину и, подняв вверх ноги, стал не спеша перекатываться с боку на бок. Солнечные лучи, проникающие через перистые веера пальмовых листьев, вырисовывали около его изящного тела удлиненные пятна черных теней, которые падали и на его темно-коричневую шубу, сливаясь с ее темными полосами.

Вскоре хищник вскочил на ноги, принюхался и внимательно прислушался. Ветерок донес сюда дразнящий запах, а тонким слухом он уловил шум, причину которого нужно было непременно выяснить.

Он быстро спрыгнул с плоского валуна. Крался от дерева к дереву, от куста к кусту, пока вскоре не остановился на берегу мелкого болота, заросшего высоким густым камышом. Здесь он увидел пару первобытных водных носорогов аминодонтов, присмотревших болото для кормежки и приятного времяпровождения. Широкие полосы поломанного и растоптанного камыша указывали пути, по которым аминодонты вошли в мелкую воду болота.

Алчными глазами смотрел синоплотерий на аминодонтов, жадно насыщавшихся мелкими болотистыми растениями, не обращая внимания на то, что недалеко на берегу внезапно появился кровожадный хищник. Они хорошо знали, что он не станет на них нападать; ведь они были почти целиком под водой — лишь головы и спины их торчали наружу. Кроме того, они не боялись с ним встретиться и на суше, так как были твердо уверены в своей неуязвимости и силе. Они должны были охранять лишь своих беспомощных детенышей.

Вид пасущихся аминодонтов разбудил у хищника чувство голода. С глухим ворчанием покинул он берег болота и отправился на охоту. Легко, ступая, пошел по берегу и направился к далекой чаще. Двигался почти неслышно, бросая быстрые взгляды вокруг.

Когда он достиг чащи, то стал осторожно красться от одного куста к другому. Временами прижимался к земле, внимательно принюхивался, вслушивался и никогда не забывал про направление ветра.

Через некоторое время ему удалось выследить несколько тапиров из ныне вымершего рода гелалетес. Он высмотрел одно животное, которое из всего стада было к нему ближе всего. Оно паслось на маленькой прогалине, где поедало сочные листья какого-то растения, похожего на лопухи.

Синоплотерий подкрадывался, прячась в тени кустарников или за стволами деревьев. Бесшумно полз в высокой траве, ведомый единственным стремлением подобраться поближе, чтобы можно было сразу же прыгнуть на тапира.

Жертва спокойно продолжала пастись, с аппетитом срывая сочные листья и лакомясь ими: ничто не говорило ей о приближающейся опасности.

Между тем хищник продолжал бесшумно двигаться вперед, минуя кустарник за кустарником,дерево за деревом, и подбирался все ближе и ближе к высмотренной добыче. Его глаза были прикованы к ничего не подозревавшей жертве и не отрывались от нее ни на долю секунды.

Так хищник дополз до самого последнего дерева и приготовился к прыжку. Когти воткнулись в землю, мощное тело на мгновение напряглось, а взгляд впился в тело жертвы. Когда, наконец, он оттолкнулся от земли, в воздухе неожиданно раздался предупреждающий писк.

Издала его маленькая обезьянка из рода тетониус. Она качалась на конце ветви, наклонившейся в глубь прогалины, на которой спокойно насыщался тапир гелалетес. И как раз в тот момент, когда хищник оттолкнулся от земли, чтобы одним прыжком повергнуть тапира на землю, на нем остановились вытаращенные глаза обезьянки. От испуга она быстро предупреждающе пискнула, и к ее голосу сразу же присоединились голоса ее сородичей.

Из-за писка обезьяны хищник на долю секунды оторвал глаза от тапира. Тот мгновенно перестал есть, поднял голову и, увидев хищника, отскочил, так как на бегство уже не имел времени. Но и этого незначительного уклоняющего движения было достаточно, чтобы оно спасло животное. Хищник в мощном прыжке упал на уже пустое место и прежде чем опомнился, тапир уже убегал за своими сородичами к недалекому болоту, и вскоре все они исчезли в непроходимых дебрях буйной растительности.

Синоплотерий стоял без движения на месте. Он с силой хлестал длинным хвостом, бил им по бокам, в глазах его была дикая злоба. Убежавшую добычу он не преследовал: раз не настиг ее в прыжке — значит, потерял навсегда.

Недалеко на ветвях деревьев взволнованно прыгали маленькие обезьянки. Все время испуганно вскрикивали писклявыми голосками и не затихли до тех пор, пока хищник не исчез в полумраке леса. Растревоженный неудачей на охоте и мучимый голодом, который давал о себе знать все сильнее, он долго бегал по лесу. Однако нигде не нашел ничего, чем мог бы насытиться.

Покинув лес, он направился в степь, чтобы там испытать охотничье счастье. Но и здесь долго охотился впустую. Голод продолжал терзать его, когда он неожиданно увидел тритемнодона, доедавшего последние куски туши орогиппуса.

Но и эти остатки первобытного конька вызвали у синоплотерия такой приступ голода, что он безрассудно бросился к тритемнодону, собираясь вырвать у него хотя бы небольшой кусок мяса.

Тритемнодон, однако, не намеревался добровольно отказаться от своей добычи. Ведь это была его добыча и поэтому она принадлежала только ему. Он стал сопротивляться синоплотерию и, с дикой яростью бросившись на него, вонзил острые зубы ему в горло. Подвергшийся нападению противник стряхнул его с себя и раньше чем тот вскочил, уперся в него передними ногами и разорвал ему шею. Кровь брызнула из раны и потекла по светлой шерсти побежденного.

Но побежденный не сдавался. Внезапно повернув голову, он начал бешено хватать зубами ноги противника. Тот отскочил, и этой минутной свободы тритемнодону было достаточно, чтобы быстро подняться на ноги и обратиться в бегство.

Синоплотерий не стал преследовать тритемнодона, но скромная добыча не утолила его сильного голода. Поэтому жадно проглотив остатки конька, он снова пошел на охоту.

Однако сегодня его преследовали неудачи.

Он обошел большую часть округи, но ничего не поймал, ничего не увидел. Животные, еще издали завидев его, обращались в бешеное бегство. Мелкие грызуны и насекомоядные поспешно исчезали в густых колючих кустарниках, а белки посматривали на него только с ветвей деревьев.

Раздосадованный неудачной охотой и мучимый голодом, усталый хищник уныло возвращался в свое логовище.

Солнце уже садилось за горы, когда он подошел к своей берлоге. Однако не укрылся в ней, а вскочил на плоский валун, улегся на нем и стал отдыхать.

На потемневший небосвод из глубины Вселенной медленно выплывал серебряный диск луны. Ее белый свет разлился по всему краю.

Под кронами деревьев, в кустарниках и густых зарослях, а также между скоплениями буйных трав появлялись причудливые картины, созданные беспорядочным переплетением темных и серебряных пятен, хаотическим отражением теней ветвей и листьев, через которые проникал лунный свет. Покрытая рябью вода болот и озер выглядела в лунном свете, как жидкая масса из черной краски и расплавленного серебра. Тоненькие нитки маленьких водопадов в тени утесов светились, как ослепительные белые линии.

Замолкло птичье пение, закончились скрипучие концерты саранчи и стрекочущие песни цикад, затихло жужжание мух, ос и шмелей — лишь задумчивый шум текущих вод и старых лесов тихо разносился над засыпающим краем…

Из полумрака зеленых зарослей на поляну, залитую лунным светом, вышли удивительные животные размером с носорогов, но обликом напоминающие скорее слонов. Это были уинтатерии.

Среди млекопитающих было мало чудовищ, подобных уинтатериям. Они относились к давно вымершим копытным.

Самым удивительным и необычным был череп уинтатериев. От задней части к передней он сужался и нес три пары костных наростов в виде коротких тупых рогов, которые у самцов были развиты сильнее, чем у самок. Первая пара росла на носовых костях, вторая — на надчелюстных костях и третья — на теменных костях. Они не были покрыты роговым веществом, а были обтянуты только кожей, как у современных жирафов. Череп- плоский с блюдцевидным углублением. Такая его форма не встречается ни у какого другого животного. Мозговая полость была необычайно маленькой, что явно указывает на небольшую сообразительность этих животных. Стенки мозговой полости были необычайно толстыми, но большая их часть содержала заполненные воздухом пустотки, которые снижали вес костей.

Необычной была и челюсть. Ввиду того, что челюстные кости были недоразвиты, верхние резцы исчезли совсем. Нижние резцы были маленькими. Такого же размера и формы были и нижние клыки. Зато верхние клыки были большими, длинными, саблевидной формы, и на всю их длину передняя часть нижней челюсти расширялась как двойной подбородок.

Эти удлиненные саблевидные клыки уинтатерии использовали не как оружие нападения, а для срезывания и разрывания мягких сочных растений, болотных или водных. Перед тем как проглотить, они не измельчали их, а только раздавливали бугристыми коренными зубами.

В остальном уинтатерии по общему облику напоминали современных слонов. Правда, их передние конечности были крупнее и сильнее задних.

Уинтатерии важно и спокойно шагали по поляне. Впереди шел самец, сбоку от него — самка, а за ними мелкими шажками семенил неповоротливый детеныш. Он родился совсем недавно в зарослях низких пальм, и его мамаша с большой любовью заботилась и ухаживала за ним, не спуская ни на мгновение с него глаз. Сегодня, как обычно, этот детеныш после кормежки и купания направлялся со своими родителями в тихие заросли на ночной отдых.

Уинтатерии прошли по светлой поляне и снова вошли в лес. По узкой тропинке шагали один за другим и не спеша приближались к водоему, около которого в трещиноватом утесе находилось логовище синоплотерия. Он успел уже залезть в свою берлогу, свернулся на ложе из сухих трав и листьев, закрыл глаза и старался уснуть.

Но сон не приходил. Хищник ворочался с боку на бок. Виноват был голод, который не давал ему уснуть.

В то время, как хищник в беспокойной дремоте лежал в берлоге, уинтатерии подошли к водоему.

Однако теперь усталый детеныш семенил в нескольких шагах от матери и сонно покачивал головой из стороны в сторону. Мать, обычно такая заботливая, сегодня этого даже не заметила.

Когда детеныш проходил мимо водоема, его внимание привлекли отчетливые звуки льющейся воды в маленьком водопаде. Он остановился и с удивлением смотрел на серебряную нитку, падающую в лунном свете с темного утеса на блестящую поверхность.

С любопытством подошел ближе и неожиданно увидел, что один из берегов водоема скрыт под большими изумрудно-зелеными листьями, которые как большие облитые лунным светом веера отражались в кристальной воде.

Хотя он еще питался молоком, но уже знал, что на свете есть еще много вкусных вещей. Среди лакомств, которые детеныш уже научился отличать, были и большие сочные листья, которые он как раз нашел около водоема. Поэтому он с аппетитом сорвал маленькой пастью большой лист и спокойно стал его жевать.

Лист был мягкий, сочный и сладковатый. Детеныш сорвал другой, затем третий и при этом забыл обо всем на свете, даже о доброй заботливой маме.

Легкий шум, который детеныш поднял, срывая листья, долетел и до слуха хищника. Он быстро вскочил на ноги и крадущимися шагами вышел из логовища. Потом остановился и внимательно принюхался.

При этом его взгляд обратился к водоему. Он мгновенно прижался к земле и, будто внезапно окаменев, горящими глазами уставился на детеныша. Лишь слабое хлопанье длинного полосатого хвоста и кровожадный блеск глаз выдавал его.

Хищник тихо наблюдал за детенышем, и, казалось, он раздумывает, должен ли он действительно напасть.

Взрослых уинтатериев он всегда избегал, так как убить такую огромную добычу было свыше его сил. Никогда не охотился и на их детенышей, потому что они всегда находились около своих матерей, а с ними не следовало вступать в бой, потому что, защищая свое потомство, они сражались со страстной яростью. Как могла окончиться такая схватка, хищник хорошо понимал. Но теперь было иначе: перед ним был маленький детеныш один, без охраны.

Тем не менее синоплотерий не решался на него напасть. Осторожно оглядывался он по сторонам, ожидая, не появится ли из темных уголков леса мать детеныша. Но нигде ничего подозрительного не заметил.

Это вновь пробудило у него желание к нападению. Однако инстинктивное чувство удерживало его, заставляло оставить безрассудный замысел, который бы мог иметь для него очень плохие последствия.

Не было сомнения, что детеныша он одолеет, но было также ясно, что безусловно потерпит поражение в схватке с его защитниками. Хотя то, что детеныш был один, и соблазняло напасть на него, но одновременно это было и в высшей степени подозрительным. А все подозрительное может оказаться опасным.

Борьбу между опытом и жадностью хищника решил голод, который снова напомнил о себе жгучим болезненным чувством, охватившим все его тело. Хищник стал готовиться к нападению.

Медленно подкрадывался он поближе к водоему, так тихонько и осторожно, что не было слышно даже шелеста стеблей травы. Но место, куда подполз хищник, не было удобным для смертоносного прыжка. Поэтому он решил подняться на плоский выступ скалы, который был достаточной величины, чтобы от него можно было оттолкнуться и одним мощным прыжком упасть на шею беспомощного детеныша.

Но как только он оперся о выступ скалы, на который хотел осторожно взобраться, от него отделился огромный камень и с грохотом упал в омут.

Падение камня испугало детеныша. Со страхом он посмотрел на водоем, на поверхности которого появились серебристые круги, разбегающиеся от места падения камня; круги сначала были маленькими, затем становились более крупными, пока, наконец, самые большие не терялись у зеленых берегов омута. Он с удивлением смотрел на игру маленьких волн, но ужас появился в его глазах, когда детеныш увидел хищника. За свою короткую жизнь он еще никогда не видел синоплотерия. Однако это не помешало ему уже с первого взгляда понять, что этот зверь для него очень опасен, и что угрожает его жизни.

В тот момент, когда упавший валун преждевременно выдал его присутствие, хищник вскочил на плоский скальный выступ и с зеленоватым светом в глазах и со злобным ворчанием стал готовиться к прыжку.

В это же самое время беспомощный детеныш издал испуганный рев и обратился в паническое бегство.

Едва его рев прорезал тишину, оба уинтатери