Над Тиссой (из пограничной хроники)

Авдеенко Александр Остапович

В настоящее издание включены известные повести А.Авдеенко. Через всю книгу проходят ее главные действующие лица: пограничник-следопыт Андрей Смолярчук, начальник войск пограничного округа генерал Громада, молодой чекист Василий Гойда и его друг и учитель полковник Шатров, человек, умудренный житейским опытом.

Автор с большой любовью к своим героям показывает, как пограничники и чекисты охраняют границу, как они растут и мужают в борьбе с врагами, как разгадывают и предотвращают самые хитроумные попытки иностранной агентуры нарушить наши рубежи.

 

 

ЧАСТЬ I

ПОГРАНИЧНИКИ

I

Тёмной мартовской ночью 1952 года, часа за три до рассвета, наши пограничные наряды засекли над Карпатами неизвестный самолёт, прилетевший с юго-запада, со стороны Венгрии и Австрии. Он несколько минут летел на север над лесистым горным районом, потом повернул на занял и скрылся.

Спустя немного времени о нарушении воздушной границы стало известно начальнику городского отдела Министерства внутренних дел города Явора майору Зубавину.

«Иностранный самолёт, конечно, не зря появился над советской землёй в такую ночь, — сейчас же решил Зубавин. — Вероятно, сброшены парашютисты».

Самолёт углубился на север не менее чем на 40 километров. На каком же именно километре следует искать парашютистов?

Разложив на столе карту, Зубавин задумался. Поразмыслив, он остановился на горных окрестностях Явора. На этот большой город, несомненно, и рассчитывали лазутчики: здесь легче скрыться, отсюда можно выехать на все четыре стороны по железной дороге и по автостраде. Враг, тайно проникший на нашу землю, как хорошо знал Зубавин, чаще всего стремится побыстрее попасть в людской поток, затеряться в нём.

К утру район вероятной выброски парашютистов был оцеплен. Поисковые группы прочёсывали лес и горные ущелья, прилегающие к Явору.

К вечеру были найдены два парашюта: один — в густом кустарнике, заваленный камнями, другой — в стоге прошлогоднего сена на дальних лугах колхоза «Заря над Тиссой».

В тот же день на участке пятой погранзаставы, на виноградниках горы Соняшна, пограничники задержали неизвестного, назвавшегося «агрономом из Москвы». В действительности же он оказался парашютистом. При конвоировании лазутчик пытался бежать и был убит.

Второго парашютиста, несмотря на тщательные поиски, не удалось обнаружить ни в течение ночи, ни на следующий день.

Трудно в обширном районе лесистых гор и ущелий найти человека, который обучен скрывать свои следы. Но можно и должно. Не может же лазутчик бесконечно прятаться? Он обязательно покинет убежище и выйдет. Зубавин рассчитал, что это должно случиться не позднее завтрашнего дня, в воскресенье, утром, когда по всем горным дорогам пойдут и поедут колхозники на яворский праздничный базар.

Помня, что враг мог пристально наблюдать из укрытия за действиями своих преследователей, Зубавин сделал вид, что снимает блокаду. Он демонстративно, стараясь как можно больше нашуметь, посадил поисковые группы на машины и отправил их вниз, в долину.

Ночью он вернулся и приказал своим людям скрытно занять все выходы из якобы разблокированного района. Ранним утром, ещё до восхода солнца, по горным тропинкам и дорогам стали спускаться фуры, запряжённые волами, колхозники и колхозницы с ивовыми на холстяных ремнях корзинами за плечами. Не отставали от молодых крепконогие старики в чёрных шляпах, в расшитых цветной шерстью кожушках, с обкуренными до черноты трубками в зубах и смуглокожие черноглазые старухи в гунях-шубах, вывернутых белой длинной шерстью наружу.

Все людские ручейки сливались в один поток на главной дороге, ведущей в Явор. Здесь, в будке дежурного по переезду, и расположился Зубавин.

Снизу, от Тиссы и Явора, медленно приближался товарный поезд. Дежурный, седоусый с молодыми глазами человек, закрыл железнодорожный переезд. Перед полосатым шлагбаумом начали накапливаться люди. Зубавин вглядывался в их лица.

Беспечно облокотившись о шлагбаум, стояли счастливые молодожёны. На кудрявой голове юного мужа, верховинского лесоруба или отважного плотосплавщика, — яркозелёная шляпа, окантованная чёрным шнурком и увенчанная радужным пером. Тонкая талия парня затянута широким поясом с медным набором блях, гвоздиков, ромбиков и квадратиков. На сильные плечи небрежно накинут белый, мягчайшей выделки, почти замшевый киптар — безрукавный кожушок, расшитый цветной шерстью, с пышными кистями у ворота. Грудь полотняной рубашки вышита шелковым и бисерным узором.

Нарядна и его русоволосая подруга. На ней бордовая грубой шерсти панёва, вишнёвого атласа кофта, ожерелье из старинных серебряных монет и сирдак — белоснежная куртка с двумя бортовыми полосами цветной вышивки.

Куда и зачем они идут? Наверное, просто так, никуда и ни за чем. Не сидится им сейчас дома. Вышли, чтобы похвастаться своим счастьем, чтобы подивились на их красоту добрые, независтливые люди.

Зубавин оторвал взгляд от молодых верховинцев и сейчас же обратил внимание на курносого с небритым и сильно опухшим, как бы обмороженным, лицом парня. Одет и обут он был буднично, даже бедновато: старая свитка, переделанная, как видно, из отцовской, поношенные постолы, островерхая с вытертой мерлушкой шапка. На спине парня прилажена новая корзина, и поверх неё видна красноносая голова чубатого гусака. Выделялся этот человек из толпы ещё одной деталью: воротник его свитки был поднят. Зачем? Ведь нет ни дождя, ни ветра.

— Интересный хлопец! Часто он мимо вас на базар шагает? — спросил майор Зубавин железнодорожника.

— Первый раз вижу. Он не здешний: нашим ветром и солнцем не продублен, белокожий. И снаряжение тоже незнакомое.

— Какое снаряжение? — заинтересовался Зубавин…

— Постолы, свитка и шапка. Я всех наших, что живут вверху и внизу, знаю, не было среди них такого.

Нащупав в кармане рубчатую рукоятку пистолета, Зубавин распахнул дверь будки и подошёл к шлагбауму.

— Гражданин, ваши документы! — тихо, но твёрдо сказал он.

— Пожалста!…

Но Зубавину уже не понадобилось заглядывать в паспорт. Это «пожалста», механически, помимо воли, сорвавшееся с языка, окончательно убедило Зубавина, что он не ошибся.

В будке парашютист был подвергнут обыску. Из его карманов извлекли скорострельный пистолет, две гранаты, тугую пачку сторублёвок, схему главной карпатской железнодорожной магистрали. В корзине оказались портативная радиостанция и две коробки с запасными патронами к пистолету. Обыск завершился тем, что Зубавин вытащил ампулу с цианистым калием, вшитую в воротник рубашки парашютиста.

— Террорист?

Парашютист испуганно и протестующе замотал головой:

— Нет, нет! — Помолчав, он добавил: — Только диверсант.

— Только… — Зубавин усмехнулся одними глазами. — Это тоже немало. Один шёл?

— Один. Пан майор, я всё расскажу. Я имел задание…

Зубавин остановил «кающегося» диверсанта:

— Потом, расскажете, в более подходящей обстановке…

— Ничего, я могу и сейчас. Я имел задание…

Не слушая диверсанта, Зубавин подошёл к нему, решительным жестом опустил воротник домотканной свитки, посмотрел на заросший рыжеватыми волосами затылок.

— Зачем поднимал?

— У вас бреют шеи, а я…

— Понятно. Значит, оплошали ваши маскировщики. Кто вас снаряжал? Впрочем, потом…

В машине парашютист уже не пытался исповедываться. Он молчал, мрачно, но и не без интереса, как заметил Зубавин, разглядывая окрестности Явора и улицы, заполненные народом. «Он здешний», — решил Зубавин.

Машина остановилась перед ажурными литыми воротами горотдела Министерства внутренних дел. Парашютист опять оживился:

— Пан майор, не забудьте, что я не сопротивлялся. Имел оружие, но не применил.

— А разве это имеет какое-нибудь значение? — спросил серьёзно Зубавин.

— Боже мой, а как же! Имеет! Огромное, — убеждённо проговорил парашютист. — Если бы я оказал вооружённое сопротивление, я бы получил одну меру наказания, теперь же — другую! Правда?

Зубавин промолчал. Машина медленно въехала на просторный двор, мощённый крупным булыжником.

— Пан майор, — бубнил парашютист, — я шёл прямо к вам. Сдаться. Поверьте, я давно, когда они меня решили послать сюда, задумал сдаться. Я ненавижу их. Они украли у меня молодость.

Зубавин с интересом взглянул на парашютиста, но опять промолчал. Он открыл заднюю дверцу машины и жестом предложил парашютисту выходить.

Диверсант ловко выскочил на булыжник, между которым пробивалась весенняя травка. Он заискивающе смотрел на своего конвоира, стараясь угадать его новое приказание прежде, чем оно будет высказано. Вместе с тем он воровато косился по сторонам: на высокие дворовые стены, увитые старым плющом, на двухэтажный дом с большими окнами.

— Что, знакомая обстановка? — Зубавин улыбнулся.

Парашютист ответил утвердительным кивком головы.

— Здесь раньше был мадьярский банк, — сказал он.

Поднявшись к себе в кабинет, Зубавин открыл форточку, снял плащ, фуражку, вытер платком мокрый лоб.

— Раздевайтесь, — кивнул он в сторону парашютиста. Тот нерешительно топтался посреди большой комнаты, на краю ковра. — Раздевайтесь, говорю, садитесь.

Парашютист сел. Его чуткое ухо было всё время настороже: когда же, наконец, в голосе советского майора зазвенят повелительные нотки, послышатся превосходство, презрение.

Зубавин молчал, углубившись в свои бумаги, словно забыв о существовании арестованного.

Парашютист робким покашливанием напомнил о себе.

— Курите! — не поднимая головы, сказал Зубавин и предложил ему сигарету.

— Пан майор, я хочу рассказать…

— Куда нам спешить? Особенно вам. Покурите, — и Зубавин опять замолчал, продолжая заниматься бумагами.

Парашютист кивнул головой и печально улыбнулся, давая понять, что до него дошла ирония. Он жадно курил, беспокойно ёрзая на стуле.

Долгое молчание майора нервировало парашютиста. Тщетно пытался он скрыть тревогу, глядя на русского, который был так непохож на того чекиста, какого рисовали американские и германские газеты, журналы и преподаватели школ разведки.

Диверсант думал увидеть на его лице злорадное самодовольство, желание насладиться плодами своей победы, но оно было буднично спокойным.

У майора длинные светлорусые волосы. Чистые и мягкие, они покорно льются от огромного лба к затылку. Глаза синие, удивительно переменчивые: то строгие, то улыбчивые, то грустные, то насмешливые. Движения его замедленные, подчёркнуто аккуратные.

Зубавин угадывал состояние лазутчика. Судя по всему, он не станет запираться, но и не будет откровенным до конца. Он сделает важные признания, но скроет самые важные..Зубавин усмехнулся про себя: «Не ты первый, не ты последний прибегаешь к подобной уловке».

Он сложил бумаги, придавил их тяжёлым прессом и, прямо, в упор взглянув на диверсанта, спросил:

— Фамилия?

— Тарута, — с готовностью ответил парашютист. — Иван Павлович Тарута. Родился в тысяча девятьсот…

— Тарута? — переспросил Зубавин. — Хорошо, предположим. Куда направлялся?

— В Киев.

— Когда вам сделали пластическую операцию? — спросил Зубавин, вплотную подойдя к парашютисту и рассматривая его искусственно вздёрнутый нос и следы оспы, разбросанные умелой рукой хирурга по щекам и подбородку.

Парашютист закрыл глаза, долго молчал. Зубавин не мешал ему. Он терпеливо ждал, готовый и к новым уловкам врага и к частичному признанию.

— Три года назад, — ответил парашютист.

— Зачем? Чтобы изменить лицо, которое в Яворе кое-кто хорошо знал? — Зубавин вернулся к столу и положил перед собой стопку чистой бумаги. — Фамилия?.

— Карел Грончак.

— Ну, вот… А говорил, что шел сдаваться. Кличка?

— «Медведь».

— Подготовлен, конечно?

— Окончил специальную школу.

— Какую? Как туда попали? Кому служите?

Грончак незамедлительно ответил на все вопросы. Он рассказал, когда и при каких обстоятельствах стал служить американской разведке. Родом он из окрестностей города Явора, сын владельца обширных виноградников и фруктовых садов, бежал с отцом в Венгрию при вступлении Советской Армии в Закарпатье. Через некоторое время, когда советские войска вошли в предместья Будапешта, Грончаку пришлось удирать вместе с хортистами и салашистами дальше, в Германию. Потом он оказался в американской оккупационной зоне. Здесь, в Мюнхене, он и завербовался. Его определили в школу, созданную в одном из бывших высокогорных санаториев. Жил Грончак в комнате, из которой через окно было видно только небо. Встречался лишь со своими преподавателями. Пищу ему приносила одна и та же неразговорчивая женщина. Дышать свежим воздухом его вывозили в закрытой машине за несколько, километров от санатория. Прогулка обычно совмещалась с упражнением в стрельбе из пистолета, с лазанием по скалам и деревьям.

Зубавин испытывал чувство отвращения, слушая Грончака. Прямой и честный в отношениях с любым человеком, он без труда угадывал самую утончённую, самую замаскированную фальшь и ложь.

Давно и преданно любил свою работу Зубавин. Любил за её высокую ответственность перед народом и партией, за творческую ответственность, воспитывающую ум, волю, мужество. Любил свою работу ещё и за то, что ежедневно, ежечасно боролся с самыми заклятыми врагами Родины. Боролся и побеждал. Побеждая сегодня одного, учился побеждать завтра другого.

Продолжая допрос, Зубавин выяснил, что Карел Грончак за всё время пребывания в школе так и не узнал, кто ещё обучался в ней, чувствовал, догадывался, что под крышей бывшего санатория немало людей подобных ему, но они ни разу не попались ему на глаза.

После общего курса Грончака стали специализировать в железнодорожном деле с учётом горного рельефа. А через некоторое время ему прямо сказали, что он будет направлен в Закарпатье.

Окончив школу, Карел Грончак получил деньги и документы на имя Таруты, паровозного слесаря по профессии. В начале марта его посадили в машину и отвезли на военный аэродром, откуда Грончак совершил последний полёт в своей жизни.

Заключительные слова исповеди Грончак произнёс дрогнувшим голосом, и в его глазах блеснули слёзы, но он сейчас же вытер глаза рукавом свитки, усмехнулся:

— Не думайте, пан майор, что это для вас: Москва слезам не верит.

Зубавин записывал всё, что говорил Карел Грончак, — и то, чему верил, и то, в чём сомневался, и то, что было явной неправдой. Позже, оставшись наедине, он тщательно разберётся в показаниях, отберёт нужное, отбросит лишнее.

Зубавин строго придерживался правила, обязательного для всякого следствия. Допрашивая врага, он не принимал на веру его слова, хотя они и казались на первый взгляд вполне искренними. Но он, однако, не рассматривал показания арестованного как заведомо ложные, рассчитанные на то, чтобы ввести следствие в заблуждение. Самое чистосердечное признание проверял объективными данными, неопровержимыми фактами. Так собирался поступить и в этом случае: неоднократно проверить по возможности всё, что излагал Грончак. Пока же расставлял более или менее заметные вехи на трудном пути следственного процесса, не мешал Грончаку выявлять систему своей обороны, её сильные и уязвимые места. Это была разведка боем. Трудность её заключалась в том, что противник делал вид, что не оказывает никакого сопротивления, изо всех сил старается изобразить собой покорную овечку, полностью раскаявшегося человека. Чем всё это вызвано? Только ли страхом перед возмездием и надеждой хоть как-нибудь облегчить тяжесть преступления? А не скрывается ли за всем этим тонкий умысел? Не прикидывается ли матёрый волк птичкой небольшого полёта? Не исключён крайне противоположный вариант: Грончак понял античеловеческую сущность своих хозяев, возненавидел их и не захотел быть орудием в их руках.

Ни один из этих вопросов Зубавин ещё не решил для себя. Много труда и времени, чувствовал он, будет потрачено на то, чтобы добраться до истины.

— Куда вас нацелили? — продолжал Зубавин. — На какие объекты?

Карел Грончак подробно перечислил всё, что должен был взорвать, что временно вывести из строя, что подготовить к диверсии.

— Не слишком ли это большое задание для одного человека? — спросил Зубавин.

— Я должен был действовать не один, — ответил парашютист.

— Вы чересчур скромны, Грончак, — улыбнулся Зубавин. — Рассказывайте, кто же ваши помощники.

— Нет, нет, что вы, пан майор, я помощник. Уверяю.

Дверь кабинета распахнулась, и Зубавин увидел на пороге высокую плечистую фигуру Громады, начальника войск пограничного округа. Золотая Звезда Героя Советского Союза блестела на широкой груди, а на погонах — большие генеральские звёзды.

— Вторгаюсь без всяких церемоний, так как кровно заинтересован в знакомстве с этим господином, — генерал Громада кивнул седеющей головой в сторону парашютиста. — Тот самый, что упал с неба?

— Он, товарищ генерал.

Громада мельком взглянул на парашютиста, быстро, не по возрасту легко подошёл к поднявшемуся майору, энергично и дружески пожал ему руку.

Зубавин давно знал генерала Громаду. Незадолго до войны, тогда ещё рядовой пограничник, Зубавин начал службу на Дальнем Востоке, в отряде, начальником которого был Громада. Первая благодарность за первого задержанного нарушителя была получена от Громады. Он же, генерал Громада, присваивал ему звание сержанта. Став младшим офицером, работая в штабе отряда, Зубавин изо дня в день учился у генерала Громады сложному и трудному искусству борьбы с нарушителями. Потом война, учёба в академии и, наконец, самостоятельная работа в Яворе.

— Ну, что интересного он рассказывает? — Громада ещё раз, теперь внимательно, посмотрел на Карела Грончака, который вскочил со своего стула, вытянув руки по швам. — Садитесь!

Грончак сел.

Зубавин протянул генералу мелко исписанные листы. Громада достал очки в роговой оправе, молча прочитал показания парашютиста. Некоторые страницы перечитывал дважды.

— Продолжим нашу работу, — сказал генерал, снимая очки и круто поворачиваясь к Грончаку. — Самолёт, который вас доставил сюда, был одноместным?

— Нет, что вы, пан генерал! Многоместный, Транспортный. «Дуглас» последней модели.

— Ив этом многоместном самолёте был один пассажир?

Грончак молчал. Генерал и майор спокойно ждали: один набивал трубку табаком, другой что-то чертил на бумаге, и оба, как заметил Грончак, иронически улыбались. Повидимому, они уже знали, что он прилетел сюда не один.

— У меня были спутники, — сказал Грончак.

— Сколько? — генерал зажёг спичку, но не прикуривал.

— Только двое.

— Мужчины?

— Так точно.

— Вы их знали?

— Нет, я видел их впервые.

— Как они выглядели?

Грончак подробно описал внешность своих спутников. Один из них, судя по приметам, был «московский агроном», убитый при задержании, личность второго предстояло выяснить. Этим и занялся генерал.

— Вашего спутника, имевшего фальшивые документы научного работника сельскохозяйственной академии, звали Петром Ивановичем Каменевым. Правильно?

Грончак молча кивнул, и на его побледневшем лице резко обозначились искусственные оспинки: он понял, что попался не один.

— Как звали второго вашего спутника?

Грончак приложил руки к груди и умоляюще посмотрел на генерала и майора:

— Не знаю. Клянусь, не знаю! Он прыгнул раньше, и мы с ним мало разговаривали.

— Мало, но всё-таки разговаривали? — Громада закурил, поднялся и прошёлся по кабинету из угла в угол. — О чём же вы разговаривали?

— Он сказал: «Надеюсь, Тарута, у вас хорошая память на лица?»

— Всё?

— Перед тем, как выброситься в люк, он протянул руку мне и Каменеву и сказал: «До скорого свидания!»

— «До скорого свидания!…» — повторил Громада. — Как вы это поняли?

— Мне и Каменеву стало ясно, что мы ещё увидимся.

— Где? Здесь, в Закарпатье? В Яворе?

— Этого я не знаю.

— Вы, конечно, запомнили время, когда ваш самолёт поднялся в воздух?

— В два тридцать шесть ночи.

— А когда прыгнул ваш спутник?…

— Примерно через час.

«Если это верно, — заключил про себя Громада, — то второй спутник Грончака приземлился на венгерской территории. Когда же и каким путём он попадёт сюда, в Закарпатье? Самолёт исключается. Значит, через сухопутную границу. Но если его нацелили на Закарпатье, почему он сбросился над Венгрией?»

— Какой он национальности? — вслух спросил Громада.

— Не знаю. Говорил я с ним только по-немецки.

— И хорошо он владел немецким? Как родным языком?

— Нет, с небольшим акцентом.

— С каким?

— Простите, пан генерал, я не понял,

— Был он знаком с вашими школьными шефами?

— Да, они поздоровались с ним.

— Как именно?

— Не понимаю. — Грончак виновато и заискивающе посмотрел на генерала.

— Я спрашиваю, как поздоровались, небрежно или почтительно? Может быть, как равные с равным?

— По-дружески, — сказал Грончак после продолжительной паузы.

— Как же вы должны были найти друг друга?

— Я сказал, что о встрече никак не договаривались. Поверьте, я больше ничего о нём не знаю. — Грончак скривил губы. — Он барин, а я… я чёрная кость…

Генерал Громада и майор Зубавин переглянулись.

Первый допрос был закончен. Грончака увели.

— Ну? — спросил Громада, испытующе глядя на майора.

Зубавин привык понимать генерала с полуслова. Он пожал плечами:

— Верю и не верю.

— Это, конечно, вообще правильно, но иногда надо набраться мужества, смелости и рискнуть поверить даже врагу. На этот раз я должен поверить, товарищ Зубавин. Грончак спасает собственную шкуру. Теперь мы должны принять меры по задержанию шефа Грончака.

— Товарищ генерал, разрешите задать один вопрос: вы твёрдо уверены, что шеф Грончака попытается проникнуть к нам через сухопутную границу?

— Он обязательно пойдёт через сухопутную границу.

— Почему, товарищ генерал? Мне это ещё не до конца ясно.

— Давайте разберёмся. — Громада взял лист бумаги, начертил чёрным карандашом конфигурацию венгеро-советской границы и примыкающих к ней государственных рубежей Румынии, Чехословакии и Польши. — Здесь пролегает старая шпионская дорога, по которой на протяжении десятилетий пробирались лазутчики. Здесь, на этом международном перекрёстке, на стыке нескольких границ, остались глубоко законспирированные гнёзда иностранных разведок, которые…

— Всё ясно, товарищ генерал. Барин бросил в Закарпатье пробную чёрную кость, чтобы не подвергать опасности свои белые косточки.

— Правильно. Если операция с парашютистами провалится, рассудил шеф Грончака, то я, дескать, останусь цел и невредим, вне пределов досягаемости советского правосудия, под защитой тайных друзей.

— Если же всё будет в порядке, — подхватил Зубавин, — то он незамедлительно сухопутным, испытанным путём прибудет на место назначения. — Зубавин улыбнулся. — Всё должно быть в порядке. Карел Грончак уже сегодня просигнализирует своему шефу, что прибыл благополучно.

Части генерала Громады охраняли границу на протяжении нескольких сот километров по берегам рек и речушек, в неприступных горах, укрытых вечными снегами, на альпийских лугах, в зелёных тихих и солнечных долинах, на чёрных землях равнины, по окраинам городов, по околицам деревень.

Куда пойдёт нарушитель — тот самый, которого парашютист Карел Грончак видел в самолёте? Какое направление покажется ему наиболее выгодным? Богатый опыт генерала Громады говорил о том, что эти вопросы могут и должны быть разрешены.

Диверсант, шпион, связист, пусть разные по своим личным качествам, служат одному хозяину, действуют по его указке. Стало быть, не пренебрегая изучением повадок каждого нарушителя, надо прежде всего знать главное: повадки их хозяина и цель, к которой они стремятся.

Почти все нарушители, с какими Громаде пришлось иметь дело в последние годы, выползали из одного гнезда. Громада знал не только географические пункты, где снаряжались лазутчики, но и тех, кто обучал и снаряжал их. Зная это, он мог предвидеть, как они будут действовать в том или ином случае.

Стремясь прочно обосноваться в Закарпатье, рассуждал Громада, иностранная разведка, конечно, прежде всего будет интересоваться Явором. Лазутчик, специализировавшийся на железнодорожных диверсиях, тем более.

Взгляните на карту Закарпатской области. Не задерживайтесь на больших известных городах: Ужгороде, Мукачево, Хусте, Рахове. Обратите внимание на чёрную извилину железной дороги, рассекающую светлокоричневое пятно гор и закарпатской равнины. Вот где-то здесь, у Тиссы, на стыке Карпатских гор и венгерских степей, и находится Явор.

Со станции Явор поезда уходят в пяти направлениях: на север — в Карпаты и дальше — на Львов, Киев, Москву; на северо-запад, к горным районам Польши; на запад — в Чехословакию; на юго-запад — в Венгрию; на юго-восток — в Румынию.

«Пять частей света» — так назвали железнодорожники яворский узел, главные закарпатские пограничные ворота. Ежечасно в Явор прибывали поезда из-за границы или из глубинных районов нашей страны. Никогда не пустовали ширококолейные и узкоколейные пути товарного парка. Днём и ночью не прекращала свою напряжённую работу перевалочная база. Подъёмные краны, лебёдки и артели грузчиков перекантовывали импортные и экспортные грузы.

На путях Явора можно было видеть не только узкоколейные, с покатыми чёрными крышами заграничные вагоны, но и людей в заграничной железнодорожной форме: кондукторов, поездных мастеров, паровозников, коммерческих агентов. Неподалёку от вокзала стоял большой благоустроенный дом-гостиница, где отдыхали заграничные бригады.

В обширных вокзальных залах Явора — таможенном, концертном, ресторанном, в зале отдыха — всегда людно, шумно, одна людская волна сменяется другой.

Всякий нарушитель, перейдя границу, стремится как можно скорее достигнуть пункта, где бы он мог затеряться в большом людском потоке. А в Яворе ожидаемому лазутчику затеряться было легче всего.

Несколько часов совещался генерал Громада со своими офицерами, выясняя и уточняя обстановку. Выработалось единодушное мнение.

Огромное пространство границы было условно сужено до небольшого, в несколько километров коридора и объявлено особо важным направлением. В этот временный коридор вошли город Явор, прилегающий к нему горно-лесистый район и часть равнинного берега Тиссы. В этом коридоре ожидался безымённый шеф Карела Грончака. Весь следующий день велась подготовка задуманной операции.

Всякий, кто не знал. Громаду как строевика, как боевого командира, как неутомимого солдата, глядя сейчас на самозабвенно занятого своим делом генерала, вправе был сказать, что начальник войск рождён для работы с карандашом и картой, что это его — родная стихия, что он штабист до мозга костей, и только штабист.

Но так не сказал бы тот, кто видел Громаду на границе, на заставе: поверяющим дозор, разжигающим свою трубку в солдатской сушилке, беседующим с пограничниками в комнате политпросветработы, шагающим с начальником заставы по его участку.

…Прошла неделя, а лазутчик, для встречи которого была проведена такая большая работа, не появлялся. Всё было спокойно на Яворском участке.

Громада ждал. Его солдаты зорко охраняли яворский «коридор»,

 

2

В те же мартовские дни на карпатских вершинах, в одной из глубоких пропастей у подножия Ночь-горы, вокруг которой вьётся автомобильная дорога, был обнаружен убитый человек. Судя по нежной коже на лице, по светлым кудрям, по крепким и белым зубам, он прожил на свете не более 25-26 лет. Человек был умерщвлён предательски: его ударили каким-то тяжёлым металлическим предметом в затылок, размозжив череп. Потом уже, когда он упал, ему расчётливо нанесли две ножевые раны в грудь, раздели догола и бросили с обрыва в заснеженную пропасть.

Осматривая труп, майор Зубавин обратил особое внимание на кисть правой руки. Она была жестоко изуродована, тоже, как определил Зубавин, после убийства. Зачем? Конечно же, для того, чтобы устранить надпись, которая была вытатуирована на тыльной стороне ладони. К счастью для следствия, убийцы не до конца оказались предусмотрительными или им что-нибудь помешало: они уничтожили большинство букв татуировки, но одна буква «Е» всё же ясно читалась.

Зубавин приказал тщательно обыскать местность, прилегающую к Ночь-горе. Неподалёку от места происшествия была обнаружена единственная улика: полузасыпанная снегом цветная фотография, вырезанная из журнала «Огонёк» и наклеенная на плотный картон. На фотографии изображалась Терезия Симак, всем известная девушка из пограничного колхоза «Заря над Тиссой», Герой Социалистического Труда.

Принадлежала эта журнальная вырезка именно убитому или кому-нибудь другому? На этот вопрос, как и на многие другие, пока не было ответа. Не прояснила дела и Терезия Симак, приглашённая на беседу к майору Зубавину. Он положил перед ней увеличенный снимок с убитого и спросил:

— Вы встречались с этим человеком?

Девушка отрицательно покачала головой.

— Подумайте хорошо. Может быть, всё-таки когда-нибудь, хоть один раз, встретились?

— Нигде. Ни разу. Не знаю, кто он такой.

Несмотря на большие и долгие усилия следственных органов, установить личность убитого тогда не удалось, и он был похоронен как безвестный. И только через длительное время, благодаря усилиям многих людей, выяснилось, что убит был Иван Фёдорович Белограй,

Экспресс, на котором ехал из Москвы Иван Белограй, состоял из синих цельнометаллических вагонов с эмалевыми трафаретами: «Москва — Будапешт-Вена», «Москва — Прага», «Москва — Явор».

Тяжёлые шторы и лёгкие занавески на ярко освещённых окнах были распахнуты, и Белограй хорошо видел пассажиров, устраивающихся на временное местожительство. Так как Иван был человек весьма общительный и крайне любопытный, то он не спешил войти в свой вагон. Молодые люди, по-летнему загорелые, в одинаковых спортивных костюмах — синие, плотной шерсти шаровары, собранные на щиколотке, куртки с золотыми гербами СССР на груди — теснились у открытых окон одного из вагонов.

Как мог Иван Белограй, гиревик и волейболист, несколько раз представлявший Советскую Армию на физкультурных парадах, не узнать мастеров спорта, известных всей стране?

— Смотри, капитан! — напутствовал футболистов один из провожавших. — В воскресенье надеемся услышать по радио, что над пражским стадионом взвился красный флаг победителя. Мы уже с батькой и по сто граммов приготовили. Выпьем за ваше здоровье.

— Вы-то, может быть, и выпьете, а вот мы… Наш Иван Трофимыч скоро крем-соду объявит алкогольным напитком.

Белограй, улыбаясь, пошёл дальше. У следующего вагона стояли, робко взявшись за руки, совсем молодой лейтенант и девушка. Надолго, повидимому, разлучались влюблённые. Им хотелось обнять друг друга, да так и простоять, обнявшись, до самого отхода поезда, но они никак не могли решиться на это на глазах у такого количества людей.

Белограй с доброжелательной улыбкой подошёл к парню и девушке, распахнул шинель и, повернувшись к ним спиной, скомандовал:

— Прощайтесь!

Влюблённые засмеялись и вдруг почувствовали, что тяжёлая их неловкость бесследно исчезла.

Иван Белограй уже шагал дальше, не оглядываясь.

Проходя мимо следующего вагона, Белограй обратил внимание на двух молодых женщин в котиковых шубках, похожих друг на друга. Они стояли у окна и так сосредоточенно разглядывали дорожную карту, словно им предстояло идти пешком, без дорог, по пустынной местности, а не ехать в поезде по давно известным, благоустроенным путям. Иван Белограй улыбнулся сестрам или подругам, и они подняли головы, встретились с ним взглядом.

Он задержался ещё раз, увидев большую, человек в пятнадцать, группу молодых китайцев, одетых в одинаковые синие блузы. Высокие и худощавые, кряжистые и мускулистые, черноволосые, шафранно-смуглые, они окружили седоголового человека с моложавым лицом и Золотой Звездой Героя Социалистического Труда на груди и внимательно слушали то, что он им рассказывал. Девушка в очках с гладко зачёсанными лакированными волосами оживлённо переводила с русского. Алые пухлые её губы не закрывались ни на одно мгновение, а руки то и дело стремительно взлетали кверху, словно выпуская на волю долго томившихся в плену птиц.

Ещё пять минут, и экспресс отправится в свой далёкий путь — через подмосковные заснеженные леса, по весенней украинской земле, через Днепр, мимо Киева и Львова, через хребты Карпат, к пограничным берегам многоводной мутной Тиссы, к Большой Венгерской равнине, к зелёным холмам Восточной Словакии. Чуть ли не трое суток предстоит быть Белограю в дороге. «Как жаль, — думал он, — что кассир выдал ему билет не в тот вагон, где едут китайские парни и седоголовый человек с Золотой Звездой. Сколько, наверное, интересного довелось бы ему услышать от них…»

Белограй вошёл в свой вагон. Проходя по коридору, он задержал взгляд на пожилой женщине в тёмном платье. Лицо её показалось Ивану удивительно знакомым, но он не мог вспомнить, где и когда её видел.

Поезд тронулся.

Соседом Белограя по двухместному купе оказался худощавый бритоголовый человек в роговых очках. Белограй быстро и легко сходился с людьми. Он протянул руку своему спутнику, назвал себя. Тот в свою очередь рекомендовался:

— Стефан Янович Дзюба.

— Как? — переспросил Белограй.

— Стефан Янович Дзюба. Дзюба! Председатель правления Яворской артели по производству красной, то есть стильной мебели.

— Гм!… — Белограй прищурил свои весёлые синие глаза. — Стефан?… Янович?… Дзюба?… По имени вы как будто мадьяр, по отчеству чех или поляк, а по фамилии украинец. Интересно, какой же вы всё-таки национальности?

— Закарпатец.

— Что это за новая национальность? Не слыхал про такую.

— То есть, извиняюсь, украинец, русин по-стародавнему. — Дзюба помолчал. — Имена Стефана и Яна приклеили нам, Дзюбам, не по нашей воле. Вы же знаете, что закарпатская земля десять веков подряд принадлежала мадьярскому королю, австрийской короне, чехословацкому президенту. Австрийцы нас называли Карлами и Рихардами, мадьяры — Шандорами и Стефанами.

— Это верно, — согласился Белограй. — Но ничего у них не вышло: украинцы остались украинцами.

— Точно, — подтвердил Дзюба и энергично закивал своей бритой головой. — А вы?… — спросил он минуту спустя. — Вы, конечно, чистокровный русак?

— А кто ж его знает? В анкетах пишу, что русский, хотя фамилия…

— Обращай внимание не на ярлык, а на содержание, — пошутил Дзюба.

Он снял свои роговые очки и добрыми близорукими глазами, глубоко спрятанными под седыми бровями, весело смотрел на здорового, крепкого молодого человека.

— Смотрю вот я на вас, Иване, и гадаю, где ваши корни. Должно быть, вы родились где-нибудь там, под северным сиянием, в светлой хижине лесника, на берегу синего-синего озера, среди белых берёз?

Белограй засмеялся:

— Вот и ошиблись. Родился я не на севера, а на юге, в Николаевской области, на берегу моря, в просоленной рыбацкой хибаре.

Проводник принёс постельное бельё. Белограй быстро, по-солдатски, разделся и нырнул под одеяло. Улёгся и его сосед.

— Вспомнил! — вдруг воскликнул Белограй вскакивая. — Стефан Янович, вы не знаете эту женщину в чёрном платье, что едет в соседнем купе?

— Нет, не знаю, — с сожалением сказал Дзюба. — А кто она?

Белограй опять лёг, запрокинув сильные свои руки за голову, и, глядя в потолок, в какую-то одну точку, заговорил:

— Представьте глухой полустанок на Сибирской магистрали. Тайга. Снега в рост человека. Метели. Письма с фронта идут очень долго… Шесть месяцев ждала Вера Гавриловна письма от своих сыновей-близнецов, Виктора и Андрея. И вот как-то разрывает она казённый конверт…

— Погибли? — сочувственно спросил Дзюба.

— Похоронили их вместе, у подножья двух гор. Одним указом им присвоили звания Героев Советского Союза. Теперь в Словакии есть Гора Андрея и Гора Виктора Мельниковых.

Он помолчал.

— Каждый год, весною, на сибирский полустанок приходит конверт с иностранными марками… Вера Гавриловна достаёт из-под кровати чемоданчик, укладывает в него подарки друзьям и едет за десять тысяч километров, чтобы поклониться Горе Андрея и Горе Виктора, своей рукой посадить цветы на могиле героев-близнецов. В мае она возвращается домой. До границы её провожает делегация партизан-словаков, боевые друзья Андрея и Виктора.

— Наверно, там, за границей, вы и видели её? — спросил Дзюба.

— Да. Я слышал речь Веры Гавриловны в Берлине, На солдатском митинге.

— А твоя матка… где она? — вполголоса спросил Дзюба.

Белограй долго не отвечал. Дзюба терпеливо ждал.

— Нету у меня матери, — наконец откликнулся Иван.

— Умерла?

— Да. В Ленинграде. Во время блокады, от голода.

— Отец?

— Погиб на Курской дуге.

Дзюба сочувственно помолчал, потом спросил;

— Братья?

— Никого нет, все погибли.

Белограй погасил верхний свет и решительно повернулся к стенке.

Иван проснулся рано: в окнах вагона чуть брезжил лесной туманный рассвет. Белограй бесшумно спустился с верхней полки и осторожно, на цыпочках, боясь разбудить своего спутника, вышел из купе.

Вера Гавриловна уже стояла у коридорного окна, в халате, с тёмным пуховым платком на плечах, седоголовая.

За окнами, в облаках тумана, тянулись без конца без края заиндевелые брянские леса. Изредка проплывали в молочной мгле пепельно-сизые бревенчатые избы, красные домики путевых обходчиков, силосные башни, корпуса машинно-тракторных станций. Вдоль железнодорожного полотна часто зияли огромные воронки, полные чёрной воды, с белыми ледяными закраинами. Может быть, отсюда, с брянской земли, и начали свой военный поход близнецы Мельниковы, Андрей и Виктор. От Центральной России до Центральной Европы. Должно быть, об их пути и думала осиротевшая мать, глядя в туманное окно.

— Доброе утро, Вера Гавриловна!

Седоголовая женщина с удивлением обернулась.

Лицо Белограя, хорошо выбритое, излучало приветливость. И весь он, подтянутый, в мундире без погон, с орденами на груди, аккуратно причёсанный, с сияющими глазами, был такой молодой, свежий, родной, что суровая Вера Гавриловна не могла не ответить улыбкой на его улыбку.

— Как быстро вы покоряете людей! — с восхищением, проговорил Дзюба, когда Белограй вернулся в купе.

По лицу Белограя пробежала тень искреннего неудовольствия. Он достал коробку «Казбека».

— Курите, папаша!

— Спасибо, некурящий, — Дзюба положил ему руку на плечо. — Береги и ты своё здоровье, сынок, не соси эту гадость натощак. Давай позавтракаем, а тогда дыми в своё удовольствие. — Он потёр ладонь о ладонь. — Имеется любительская колбаса, чёрная икорка, сыр и даже… коньячок. Закрывай дверь, и будем пировать.

— Не откажусь.

Завтракая и выпивая, Дзюба обратил внимание на надпись, сделанную на тыльной стороне кисти руки Белограя. Некрупными красивыми буквами было вытатуировано «Терезия» — женское имя, широко распространённое в Закарпатье.

— О, друже! — воскликнул Дзюба. — Да ты уже породнился с нашими девчатами! — Он подмигнул, указывая на татуировку. — Ещё нареченна или уже законная жена?

— Знакомая.

Через два часа Дзюба осторожными вопросами вытянул из охмелевшего Белограя всё, что ему было необходимо.

Дзюба получил из-за границы, от своих давних шефов, инструкции срочно достать, не останавливаясь ни перед чем, абсолютно надёжные документы советского человека в возрасте 25-28 лет. Белограй оказался как раз таким человеком. Идеальная находка! И месяца не прошло, как гвардии старшина демобилизовался. Пять лет сверхсрочно прослужил в Берлине. Ещё бы служил, если бы не исключительные обстоятельства. Дело в том, что его жизненные планы нарушила молодая колхозница Терезия Симак, Герой Социалистического Труда, фотографию которой он увидел в журнале.

В первом своём письме он поздравил Терезию с высокой наградой и коротко рассказал о себе. Сообщил ей, что, «между прочим, собственноручно в тысяча девятьсот сорок четвёртом году, в октябре, выметал гитлеровскую нечисть с той самой земли, на которой Терезия даёт теперь рекордные урожаи. Так что, хороша дивчина, не забывай, кому ты обязана своим геройством», — гласила шуточная концовка письма.

Терезия откликнулась на его письмо. Так завязалась переписка. Ни с той, ни с другой стороны насчёт чувств ничего не было сказано. Но в каждом письме Белограй искал чего-то между строк и находил, как ему казалось. Кончилось тем, что он, когда вышел срок службы, демобилизовался, выехал в Москву и, пожив несколько дней у своей дальней родственницы, троюродной тётки, направился в Закарпатье.

Предусмотрительный Дзюба выяснил и такую важную деталь: Белограй не посылал Терезии ни одной своей.фотографии.

— Почему? — спросил Дзюба.

— Так… Разве мёртвая фотография может заменить живого человека?

— Это верно, и всё же ты мог бы хоть приблизительно проверить фотографией, пришёлся ли ей по вкусу.

— Бумагой такое не проверяется.

— Слушай, Иван, — допытывался Дзюба, — как же ты решился на демобилизацию и на такую вот поездку, не зная, любит она тебя или нет?

— Как не знаю! Конечно, на расстоянии, заочно, по-настоящему влюбиться нельзя.

— Вот, вот! Значит, у тебя нет никакого основания рассчитывать…

— Я ни на что не рассчитываю, а от надежды-матушки не отказываюсь, — он снисходительно улыбался собеседнику, неспособному, как видно, разбираться в сердечных делах…

Весёлый, в меру хмельной, Иван Белограй вскоре перекочевал в соседнее купе. Через час он перезнакомился со всеми пассажирами вагона. Скромный, застенчивый человек, московский каменщик, направлялся в Венгрию на стройки пятилетки передавать свой опыт. Певица ехала на гастроли в Прагу. Инженер-полковника вызвали в Закарпатье для приемки моста, построенного в горном ущелье по его проекту.

Юноши и девушки оказались делегатами венгерского Союза трудящейся молодёжи. Они возвращались из Сталинграда. Каждый хранил какое-нибудь вещественное доказательство своего пребывания в прославленном городе: пачку фотографий, книгу сталинградского новатора с автографом, модель сталинградского трактора, слиток сталинградской нержавеющей стали, гвардейский значок, пробитый пулей.

В купе, где разместились руководители венгерской делегации, Белограй увидел красное знамя на трубчатом нержавеющей стали древке. Сталинградские комсомольцы начертали на нём своё послание будапештским комсомольцам: «Друзья! Братья! Под этим знаменем мы построим коммунизм».

Пока Белограй знакомился с пассажирами, Дзюба, запершись в своём купе, тщательно исследовал содержимое его чемодана. Он ничего не оставил без внимания, стараясь понять, какое место занимал в жизни бывшего гвардии старшины тот или иной предмет: настольные часы-будильник с дарственной надписью на белой пластинке, беговые туфли с шипами, старенькая бритва с тонким, вконец сработанным лезвием, круглое, в форме металлического диска, зеркало с фотографией Терезии на обратной стороне, книги и блокноты. С интересом Дзюба просматривал письма, записные книжки. Особое внимание Дзюбы вызвала книга, лежавшая в чемодане, — томик сочинений Юлиуса Фучика.

«Великолепно! Лучшего и желать нельзя».

Дзюба аккуратно поставил чемодан на то место, где его оставил Белограй, и, распахнув дверь купе, вышел в коридор.

Диктор поездного радиоузла сообщил, что поезд, ввиду ремонта мостов в Карпатах, направляется в Явор кружным путём.

Ранним вечером синий экспресс, до глянца вымытый украинским дождём, медленно входил под высокие стеклянные своды львовского вокзала.

На перроне Дзюба сообщил Белограю неприятную новость.

— Выяснилось, — сказал Дзюба, — что экспресс не может следовать напрямик: на пути временный деревянный мост заменяется новым, капитальным. Придётся спускаться на закарпатскую равнину кружной дорогой через Татарувский и Яблоницкий перевалы, а дальше автобусами пробираться вдоль Тиссы. Какая досада! — Дзюба щёлкнул пальцами. — Ещё чуть ли не двое суток дороги, а мне завтра, понимаешь, завтра надо быть дома! Эх, если б машина… часа через четыре были бы уже по ту сторону Карпат!

— С приездом, Стефан Янович!

Дзюба с удивлением обернулся. Перед ним стоял высокий черноусый человек в помятой замасленной шляпе, в кожаном шофёрском пальто, в кожаных перчатках и тёплым шарфом, обмотанным вокруг шеи.

— Вот это сюрприз! — радостно воскликнул Дзюба. — Прибыл за мной?

— Как видите, — шофёр улыбнулся из-под прокуренных усов, показывая металлические зубы. — Правление артели ждёт вас не дождётся!

— Прекрасно! Поехали! — Дзюба круто повернулся к Белограю: — А ты, сынок?… Если желаешь перемахнуть Карпаты на машине, то и для тебя найдётся место.

— С удовольствием. Какой дурак откажется от такой поездки. Одну минутку подождите, я сейчас вернусь.

Иван Белограй вскочил в свой вагон. Взяв чемоданчик, он зашёл в соседнее купе.

— До свидания, Вера Гавриловна. Покидаю поезд: еду напрямик через Карпаты, машиной. Желаю счастливой дороги. На обратном пути заезжайте в гости. Ох, и встретим!

Он достал записную книжку, что-то написал в ней и, вырвав страничку, протянул женщине.

— Ищите по этому адресу: Колхоз «Заря над Тиссой», Гоголевская, 92. Терезия Симак. Любую справку получите у этой дивчины.

Вера Гавриловна нежно и грустно посмотрела на ровесника своих сыновей, неопределённо сказала:

— Что ж, сынок, может быть, и заеду.

 

3

На ярко освещённой площади Львовского вокзала, у чугунной ограды сквера, стоял неказистый с виду трофейный грузовик, принадлежавший Яворской артели по производству стильной мебели. Просторная кабина «мерседеса» легко вместила троих. Черноусый, в кожаном пальто, человек, механик Скибан, как его называл Дзюба, сел за руль. Белограя пригласили занять место посредине. Крайним справа по-хозяйски разместился Дзюба. Он с наслаждением вытянул ноги, подобрал под себя пальто и улыбнулся глазами из-под толстых стекол роговых очков,

— Поехали, механик!

Хлынул яркий поток света на омытый дождем булыжник, зашуршали шины, поплыли слева и справа голые каштаны и дома, выложенные глазированными плитами, промелькнули тёмные стрельчатые ажурные башни костёла, прощально прозвенели красные трамвайные вагончики. Машина выскочила на безлюдную дорогу, густо заросшую хмурыми тополями. По обочинам, сразу же за шеренгой деревьев, поднимались отвесные кручи весеннего тумана. Убегали назад жёлтые щиты дорожных указателей.

Механик Скибан сосредоточенно склонился над рулём,, Белограй беспечно курил, вглядываясь в дорогу. Дзюба молча затаился в своём углу, как бы дремля. Уверенный в полном осуществлении своего замысла, он не склонен был тратить какие-либо новые слова на обречённого Белограя.

Машина безостановочно мчалась на юг, к Карпатам. Деревня за деревней оставались позади, на севере. Всё пустыннее и темнее улицы. Вот прорезал жидкую туманную мглу последний, забытый, наверное, огонёк в придорожной хате, крытой замшелой соломой, с аистом на гребне, и машина покатилась по глухой прикарпатской равнине.

Туман отступил от дороги так далеко, что едва угадывался. Разбежались с обочин и деревья, оголилось шоссе. Асфальт сменился хорошо укатанной щебёнкой. Громче зашуршали шины. Ветер, до этого неслышный, завыл в рёбрах стёкол. Потянуло холодом. Воздух стал чище, яснее. На небе вырезались яркие зимние звезды, а на земле, у самого горизонта, показалось что-то тёмное, высокое, увенчанное зубцами.

— А вот и Карпаты… — проговорил Белограй, хлопая кожаными перчатками одна о другую. — Здорово, Верховина! Давненько мы с тобой не видались.

Карпатские предгорья быстро приближались, вырастали. Машина скоро побежала между кудрявыми холмами. Потом дорога круто, почти под прямым углом, свернула влево. Взвизгнули на повороте шины. Голова Белограя упала на плечо Дзюбе.

— Держи её крепче, а то улетит, — усмехнулся председатель артели.

Машина поднималась в гору, выбрасывая из-под колёс мелкие камешки и похрустывая по ледяным лужицам. Новый поворот — и ещё круче дорога, пробитая по горному склону. Там, где она изгибалась, ныряя в гуще хвойных деревьев, вспыхнули в лучах автомобильных фар два камня-самоцвета.

— Лиса!… — страстным охотничьим шёпотом вскрикнул Белограй.

Камни-самоцветы погасли. Лиса не спеша, ленивой трусцой спустилась на обочину, исчезла в лесу, мелькнув пушистым хвостом.

Гора поднималась над горой. Все они были чёрными внизу, у подножья, серыми посредине, а дальше к вершине — яркобелыми. Снега опускались ниже и ниже, всё чаще машина шла на второй скорости. Вот снега сползли уже к самой обочине, а через километр укрыли всю дорогу. Тишина. Сонные огромные ели понуро, до самой земли, развесили лапчатые свои ветви, опушённые белым. На столетних дубах — ни снежинки. Толстые, в два обхвата, стволы. Сухие пепельно-мшистые сучья. Кое-где червонеют железной крепости листья, которые бессильны были сорвать в течение всей осени и зимы самые лютые ветры, беспрестанно дующие по северным склонам Карпат.

Белограй, не отрываясь, смотрел в окно. Он родился в степной Украине, на берегу моря, большую часть жизни прожил в Москве, три недели только воевал в Закарпатье и всё же как сильно полюбил он этот край гор, с каким наслаждением дышал он горным воздухом!

Горы и горы поднимались слева и справа, впереди и позади. Поднебесные. В седых кудрях лесов. С голыми каменными головами. Лобастые. Одна подпирала другую. Горы-братья. Горы-семьи. Одиночки. Куда ни смотрел Иван Белограй, всюду видел знакомые, родные горы.

Верховино, свитку ты наш…

Если ты не пролил свою кровь среди этих гор, если ты их не любишь, то, разумеется, они для тебя все на одно лицо, ты не различишь Горганы от Высоких Бескид, Говерло от Поп-Ивана, а Маковец от Петроса.

— Как называются эти горы, Стефан Янович? — спросил Белограй и лукаво прищурился.

— А кто же их знает, — Дзюба равнодушным взглядом скользнул по заснежённым вершинам. — У нас их столько здесь, как муравьев, — не запомнишь каждую.

— Вот тебе и человек закарпатской национальности, — усмехнулся Белограй. — Это Горганы. Запомните!

Горганские хребты, основа Восточных Карпат, — узкие крутосклонные поднебесные кручи, расчленённые долинами В Горганах почти не встречаются плоские вершины гор. Они в гигантских петушиных гребнях, скалистые, голые, открытые всем ветрам. Не зря их верховинцы и прозвали «Горганами». От Яблоницкого перевала до Татарувского, чуть ли не на протяжении ста километров, нет ни одной седловины, через которую можно было бы пробиться на машине или на подводе. Малозаметные вьючные тропки доступны не каждому. На полторы тысячи метров и выше поднимаются горные массивы. Непроглядные тёмные леса заливают их склоны до самых вершин. Ни деревни, ни хутора здесь не найдешь. Кое-где, на границе Полонин, попадётся пастушья колыба, давно необитаемая. Но зато на Горганах много зверей: медведей, серн, оленей.

Там, на вершинах Горган, похоронены два друга Белограя. Там, в октябре 1944 года, на склоне Петроса, и он пролил свою кровь, раненный в руку.

За крутым поворотом дороги, на фоне заснежённых зарослей кустарника и молодой поросли ёлочек показался каменный, гранёный, с усечённой вершиной и массивным четырёхугольным основанием столб — одинокий свидетель исчезнувшей государственной границы между, Польшей и Чехословакией.

— Ну, вот мы и на Верецком перевале! — сквозь зубы, низким хрипловатым голосом проговорил шофёр. Это были его первые слова, которые слышал Белограй.

Механик притормозил машину и вопросительно посмотрел на Дзюбу. Тот блеснул глазами из-под очков и коротко бросил:

— Рано ещё.

— Что? — спросил Белограй.

— Рано, говорю.

— Что рано?

— Греться. — Дзюба засмеялся,

— Правильно, поехали дальше, — беспечно откликнулся Иван.

Брезентовый верх кабины безотказного неутомимого «мерседеса» сдвинут гармошкой к кузову, и Белограю хорошо видно высокое небо, густо усыпанное крупными, яркими звёздами. Весь их весёлый праздничный свет, казалось ему, был направлен на Верецкий перевал.

— Вы помните первое путешествие Фучика в Советский Союз? — спросил Белограй.

— А разве он был в России? Он никуда не уезжал из Явора. Всё сколачивал кроны.

— Фучик? Да вы знаете, кто он такой?

Дзюба отлично знал, кто такой Юлиус Фучик, он догадывался, какое место занимал в сердце Белограя этот чешский герой, но он решил поиздеваться над восторженным парнем.

— Фучика я давно знаю, — оживлённо откликнулся Дзюба, — то есть, знал. Он жил в Яворе, на улице Масарика, содержал первоклассную кондитерскую. Когда мне было лет десять, я любил лакомиться пирожным Фучика.

— Да не тот это Фучик, не тот! — На лице Белограя появилось страдальческое выражение. — Я говорю про Юлиуса Фучика, коммуниста, героя Чехословакии.

— А!…

— Двадцать лет назад, не испугавшись тюрьмы, Юлиус Фучик вместе с товарищами решил тайком пробраться в Советский Союз. Он пешком проходил вот этими самыми местами, где мы с вами едем. Я вам сейчас прочитаю, что он написал об этом своём путешествии…

Белограй вытащил из-под своих ног чемоданчик, достал из него книгу в тёмнокрасном переплёте.

— Включи свет, механик. Слушайте!

«Эй вы, апрельское солнце и пограничные холмы, вы радуете нас! Пять туристов шагают по весенним тропинкам, восхищаются, как и положено, красотами природы, а сами думают о том, что лежит за тысячи километров впереди.

…А вот и самая большая достопримечательность — пограничный каменный столб! Этот замшелый камень множится в нашем воображении, сотни их вырастает в мощную стену, она высится над нами, она выше деревьев. Как мы перелезем через неё?» — читал Иван Белограй быстро, легко, будто стихи собственного сочинения.

Механик и Дзюба терпеливо слушали его. Единственное, что они позволяли себе, — это переглядываться друг с другом и усмехаться глазами.

Спуск с северной цепи хребтов был крутой, обставленный ребристыми скалами, нависающими над поворотами дороги. Но с каждым новым километром всё меньше зигзагов, дальше отступали голые утёсы, заметно снижались горы. Горы, наконец, разбежались далеко по сторонам от дороги. Собственно, это была уже не дорога, а настоящая долина с рекой, поймой, лугами. Горы уже не дикие, а с мягкими очертаниями. Пологие их склоны от подножия до вершин покрыты чёрными пашнями. Кажется, они даже теперь, ночью, излучают накопленное за день тепло.

Долина переходит в долину, одна другой шире, привольнее. Чаще и крупнее населённые пункты. Ручьи и речушки уменьшали свой бег и текли вдоль их подножья. Это самая благодатная земля, излюбленная верховинскими хлеборобами.

Не раз проходил и проезжал Иван Белограй по цветущим долинам этой полосы, спрятанной в самой гуще Карпатских хребтов. Тянется она более чем на триста километров, с юго-востока на северо-запад, от румынской до польской границы и ещё дальше.

Машина выскочила на мост, переброшенный через пропасть, разделявшую подножье двух гор.

— Помнишь, товарищ Белограй, это местечко? — спросил бывший гвардии старшина и сам себе ответил: — Как же не помнить! Вон там, на самой Верховине, в пастушьей колыбе мы дневали. Вечером спустились в это ущелье. Ночью пробрались по дну Латорицы к мосту и… и на все Карпаты прогремел наш гвардейский гром. Стоп, механик! — Машина плавно остановилась. — Чуешь?

Белограй замер, с улыбкой на губах слушая тишину. Где-то далеко в горах стонал одинокий голос пастушьей дудки. А может быть, это и не дудка, а струя ветра, расщеплённая буковой веткой или голым ребром скалы.

— Чуешь? — повторил Белограй. — Ещё и теперь аукается в Карпатах тот весенний гром. Поехали, механик!

Спуск кончился. Долины остались позади. Горы вырастали. Снова дорога запетляла на крутых подъёмах. Начиналась вторая, стержневая цепь хребтов, могучая ось Украинских Карпат — Полонины. Высоко взметнулись Полонины и далеко — на сто восемьдесят километров в длину, от реки Уж до Тиссы и на десятки километров в ширину. Чуть ли не половину всей Закарпатской горной области они заполнили собой. На юго-востоке Полонины замыкаются знаменитой Говерло, а на северо-западе — дикими отвесными песчаниками Лаутинска Голица. Между ними тянутся крупные массивные хребты с плоскими, куполовидными, безлесными вершинами, на лугах которых можно разместить неисчислимые стада. Прорезают облака своими острыми пирамидами и пиками только горные гнёзда Свидовец, Котел-Вельки, Ближнице, Петрос — сооружения ледниковой эпохи. По склонам этих гор лежат голубые, прозрачные до дна озёра, названные верховинцами «мирске око». На вершинах Свидовца тысячи лет трудился великий мастер чудесных дел — природа. Ледяными резцами, кропотливой работой воды и лучами солнца созданы там глубокие, с отвесно падающими стенами чаши — горно-ледниковые цирки. Каменные днища их покрыты слоем земли, густой сочной травой, кустарниками можжевельника и цветами. Это лучшие в Закарпатье пастбища — летние храмы горных пастухов.

…Медленно падали снежные пушинки. Сквозь их тихий рой виднелось хрупкое, как первый лёд на горных озёрах, небо. Прозрачный круглый месяц безостановочно, не находя опоры своим обкатанным бокам, мчался по скользкой выпуклости и вот-вот, казалось, готов сорваться, рухнуть на зубцы гор.

Какой бы тогда печальный звон хлынул по долинам и ущельям, как бы сразу темно и пустынно стало в Карпатах!

Вокруг — высокогорные чистейшие снега. Край белизны, не запятнанной даже маковым зёрнышком. Всё в снегу: земля, деревья, горы, камни, склоны, дорога. Каждая былинка прошлогодней травы. Каждая еловая иголочка. Всё обсыпано снегом, всё из него сплавлено, всё в его чудесном блеске. Снег нерушимо лежит на ветках, слой за слоем — ноябрьский, декабрьский, январский, мартовский, от первого осеннего до последнего весеннего. Пушисто невесомый снег, кубический, пластообразный, глыбистый, плиточный снег, искрящийся гранитной крошкой, снег — лебединые крылья, снег — туча, снег, окаменевший в самых причудливых формах — в виде шалаша, хижины, пирамиды, теремка, колокольни.

Если бы прогремел сейчас охотничий выстрел, какой бы переполох поднялся в этом заколдованном уголке Карпат, как бы стали рассыпаться дивные сооружения!

— Стоп! — Дзюба повернул к Белограю свою массивную голую голову, прикрытую меховой шапкой. — Перекур на свежем воздухе, гвардии старшина!

Машина остановилась на краю глубокой пропасти, на дне которой белели сугробы снега. Дорога, хорошо прихваченная высокогорным морозом, певуче хрустела под сапогами Белограя.

— Эй, Иване, давай трошки пободаемся!

Дзюба выставил правое плечо и воинственной припрыжкой, неожиданной для его комплекции, двинулся на Белограя. Тот уверенно принял вызов. Они сошлись, ударились друг о друга так, что еле устояли на ногах.

— Ого! — засмеялся Иван. — Вот тебе и «папаша»! Да у тебя, друже, ещё богатырские силы. Держись!…

Ещё раз столкнулись и опять разлетелись в разные стороны. И пошло и пошло… Они раскраснелись, тяжело дышали. Пар клубился над ними, а снег был вытоптан и размётан до щебёнки.

— Добре, добре! — крякал Дзюба.

Шофёр, заложив руки в карманы своего кожаного пальто, курил, молча улыбался и терпеливо ждал сигнала Дзюбы, чтобы ударить Белограя тяжелой гирей по голове…

Ранним утром, на восходе солнца, заиндевевший «мерседес» спустился на Закарпатскую равнину. Пока машина мчалась по гладкому шоссе, вдоль Латорицы, от Свалявы до Мукачево, она успела побывать в нескольких зонах весны: весны воздуха, света, весны воды, весны цветов. По ту, северную, сторону города Свалявы фруктовые сады ещё были голые, на горных склонах кое-где лежал ноздреватый, тяжёлый снег и не пробивался ни один пучок травы. Но весна чувствовалась уже в необыкновенно мягком и тёплом воздухе. Весна шумела в бурных горных ручьях. Весна поднималась на прозрачных своих крыльях над горными, талыми водами, над пашнями. Весна смотрела ясными очами с высокого чистого неба. Весна перебегала от одной зеркальной лужи к другой и перед каждой прихорашивалась.

За Свалявой, по южную её сторону, на берегах Латорицы зазеленели ивы. Вся пойма реки была залита изумрудной травой.

В Пасеке белым дымом вспыхнул терновник. Отрезок дороги от Чинадиево до Колчино машина прошумела между двумя цветущими шпалерами яблонь.

Под Мукачевом, по обе стороны дороги, лежали чёрные, вспаханные, заборонённые и засеянные квадраты полей. По склонам холмов карабкались белоногие, с свежепобелёнными стволами сады: каждое дерево окутано розовым, белым или красноватым облачком. В виноградниках хлопотали люди. Над огородами стлался дым — там сжигали прошлогоднюю ботву. Босоногие, в одних рубашонках, мальчишки, уже чуть тронутые загаром, бродили с удочками по берегу Латорицы. Козы щипали молодую травку на южном валу канала. Голуби ворковали под черепичными крышами домов. Тёплый ветер, атлантический гость, дул с равнины, с Большой Венгерской равнины.

Не видел уже Иван Белограй этого скромного и в то же время торжественного шествия ранней весны по закарпатской земле.

В тот же день он был убит у подножья Ночь-горы.

 

4

Во второй половине апреля, в субботу, незадолго до захода солнца, из Будапешта вышла открытая с длинным мотором и огромным багажником двухместная машина. За рулём золотистого, обитого изнутри кожей «линкольна» сидел водитель в синем с белыми оленями на груди свитере. Это был Файн — заядлый рыболов, охотник, альпинист, пловец (он купался в Дунае чуть ли не круглый год). Выезд Джона Файна был привычным для знавших его будапештцев. Американец уже в течение двух лет каждую субботу выезжал на далёкие прогулки: то на озеро Балатон, то на юг, к Сегеду, где Тисса уходила в Югославию, то к отрогам Альп, на границу Румынии, то в знаменитый своими винами Токай, расположенный на краю Большой Венгерской равнины, неподалёку от Советского Закарпатья.

На этот раз «линкольн» взял курс на восток. Промелькнули города, стоящие на автостраде: Монор, Цеглед, Сольнок, Дебрецен. Последний, уже ярко освещённый электрическими огнями, был самым крупным. Здесь дорога разветвлялась. Можно было ехать к Трансильвании, к Карпатским горам или на Ньиредьхазе и к Тиссе, на Токай.

Джон Файн направился на Ньиредьхазе и Токай.

Ночь он провёл у костра, на виду у токайских рыболовов. Утром он с увлечением предался воскресному отдыху. В Тиссе вода была ещё прохладная, но Джон Файн смело вошёл в нее, искупался, шумно поплавал. Потом он разложил костёр, обогрелся, наловил удочкой рыбы, сварил уху, выпил бутылку вина. В полдень он крепко заснул у потухшего костра, а с заходом солнца двинулся в обратный путь. Прогулка закончилась именно так, как в прошлую субботу и в прошлое воскресенье. Если бы за Джоном Файном и следили, его трудно было бы в чём-либо заподозрить.

Только много времени спустя выяснилось, что в субботу вечером Джон Файн, остановившись на безлюдной дороге неподалёку от Ньиредьхазе, открыл вместительный багажник и выпустил на волю скрывавшихся там пассажиров: Кларка и его ассистента Ярослава Граба, закарпатского украинца по происхождению. Прощание было коротким, безмолвным: всё было уже сказано раньше, в посольстве.

Под покровом темноты и начинающегося дождя Кларк и Граб благополучно обошли большой город с запада, выбрались на его северную окраину, к железнодорожному полотну. Здесь, затаившись в придорожном саду, они дождались товарного поезда и ещё задолго до полуночи были на подходе к пограничной станции. Не доезжая до семафора, они соскочили на землю и бесшумно скрылись в темноте. Через полчаса они постучали в глухое оконце небольшого дома, одиноко стоявшего у линии железной дороги. Путевой обходчик ждал их. Он открыл дверь, взглянул на гостей и, опустив голову, молча повёл Кларка и Граба на чердак, заваленный душистым сеном. Морщинистый, горбоносый железнодорожник был достаточно опытным содержателем потайной квартиры для нарушителей, чтобы проявить излишнее любопытство. Кларк оценил его сдержанность.

— Готово? — спросил он, отряхиваясь от дождя и вытирая мокрое лицо.

Хозяин утвердительно кивнул головой.

— А как у них… у наших попутчиков?

— И там всё в порядке.

— Когда можете переправить?

— Подождём хорошего тумана, Отдыхайте. Не заждётесь.

Неслышно ступая, хозяин спустился вниз, плотно закрыл чердачную дверь. Кларк, не раздеваясь, сел на охапку сена неподалёку от слухового окна и положил рядом с собой пистолет. Свернув толстую козью ножку, он с наслаждением закурил.

Дождь перестал, в просветах между тучами прорезались звёзды. Скоро ветер разметал остатки облаков, и небо окончательно очистилось.

— Разгулялась погодка, будь она проклята! — выругался Кларк.

Он поднялся и подошёл к чердачному окну, выходившему на восток, к границе, смахнув пыль и паутину, приник к стеклу. В ярком лунном свете хорошо был виден большой железнодорожный мост, переброшенный через Тиссу. Сейчас же за ним и за тёмными пятнами приречных садов начинался Явор, в который Кларку и Грабу предстояло пробраться.

На ясном небе чётко вырисовывались трубы кирпичных заводов, купол монастыря, элеватор… Отливали металлическим блеском оцинкованные крыши домов. Роились бесчисленные огни. Приглядевшись, Кларк увидел, вернее угадал, хорошо ему знакомый по фотографиям силуэт башни бывшей Народной рады с огромными часами.

Сильные прожекторы, установленные на высоких железных мачтах, с четырёх сторон заливали ярким светом район железнодорожного узла с его белокаменным четырехэтажным вокзалом, водокачкой, депо и многочисленными путями.

Десятки людей в течение нескольких лет работали над тем, чтобы. Кларк возможно больше знал о Яворе и его населении, чтобы он мог рассчитывать на сообщников, чтобы у него была надежда благополучно прорваться через границу. И всё-таки полной уверенности в успешном исходе своей длительной, может быть, безвозвратной командировки у него не было.

Какими близкими и доступными кажутся отсюда эти яворские дома, эти искрящиеся тёплые огни. При нормальных условиях до них можно добраться за полчаса. Но кто знает, сколько времени и энергии уйдёт на то, чтобы преодолеть это ничтожное пространство тайно. Не исключено, что в Яворе уже во всех деталях известен план Кларка. Советские разведчики умеют работать.

Это хорошо понимают в Управлении стратегической службы. Именно поэтому Джон Файн, воплощение бездарности и напыщенной глупости, благодаря своим высоким покровителям из Пентагона остался благоденствовать в весеннем Будапеште, а он, талантливый, умный Кларк, вынужден рисковать жизнью.

Недовольный этими мыслями, Кларк нахмурился и быстро отошёл от окна. Он не ожидал от себя такой слабости духа. И когда она проявилась! В самом начале труднейшего похода, на пороге советской земли. Растяпа! Слюнтяй! Его начинало знобить.

Мысленно отругав себя, он достал из кармана плоскую склянку с коньяком и щедро хлебнул из неё.

— Ну, вот, кум, — сказал он, завинчивая пробку, — первый этап нашего путешествия закончился вполне благополучно.

Молчаливый и мрачный Граб, деловито ворочая квадратными челюстями, сосредоточенно жевал копчёную колбасу.

«Животное, — подумал Кларк, с отвращением прислушиваясь к чавканью Граба, — гиппопотам!»

В больших планах Кларка Ярославу Грабу была отведена весьма и весьма скромная роль. Он, как местный человек, хорошо знающий правобережье Тиссы и всё Закарпатье, 20 с лишним лет проживший в городе Яворе, должен провести Кларка через границу и через район, прилегающий к ней. Выполнив эту роль и установив связь с неким Чеканюком, старым своим приятелем, кумом, он мог возвращаться в Венгрию тем же путём, каким пришёл. В случае полного успеха дела, то есть если Граб в точности исполнит указания Джона Файна, он получит договорённое количество долларов и сможет уехать, как ему было обещано, вместе со своей семьёй в Америку.

Инструкция Джона Файна предусматривала поведение Граба и на тот случай, если ему придётся столкнуться лицом к лицу с советскими пограничниками. В критическую минуту он должен покончить с собой. Для этого ему достаточно поднести ко рту уголок воротника рубашки и разгрызть зубами вшитую туда ампулу с ядом.

Если Ярослав Граб вынужден будет выполнить этот пункт инструкции Джона Файна, то количество долларов, обещанное ему за провод Кларка, увеличивается в 10 раз. Деньги при таком исходе дела получит семья, нашедшая себе приют в Западной Германии, в лагере для перемешенных лиц. Если же Граб живым попадет в руки пограничников, его семья не только ничего не получит, но и подвергнется жестоким репрессиям.

Глядя сейчас на своего поводыря, Кларк мысленно издевался над его надеждами на благополучный исход своего «отхожего промысла». В любом случае, и при неудаче и при удаче, Граб должен умереть. Что там жизнь какого-то Граба! Кларк не пожалел бы и десятка чужих жизней ради того, чтобы обеспечить себе спокойное существование в Яворе. С таким сильным противником, как советская разведка, надо бороться изощрённо, не брезгая никакими средствами.

Кларк рассчитывал, что замести свои следы ему не удастся. Граб шёл с ним вовсе не в качестве проводника, как полагал, а в качестве ширмы. Кларк своевременно позаботится, чтобы Граб, выполнив своё дело, как можно быстрее попал в руки пограничников. И он уверен, что Граб в нужный момент по собственной инициативе разгрызёт ампулу с ядом, — другого выхода у него нет: он не сдастся живым. В годы войны Граб служил в карательных войсках: взрывал Воронеж, поджигал Киев, расстреливал в Закарпатье.

В течение 15 лет учился Кларк механически владеть своими нервами и чувствами, быть покорным исполнителем приказов своего холодного, расчётливого разума. Он многого достиг, но всё же, как показало сегодняшнее испытание, не добился полной победы над собой. Ему следовало бы сейчас заснуть или в крайнем случае ещё раз тщательно проверить, нет ли в его плане какого-нибудь просчёта, а он думает чёрт знает о чём, завидует оставшемуся в посольстве Джону Файну.

Пятнадцать лет назад полковник Франклин Кларк определил своего единственного сына в один из секретных американских колледжей, готовивших высококвалифицированные кадры разведчиков. Десятилетнему мальчику, наряду с обычными для всякой школы предметами преподавались специальные. Через 5 лет Кларк получил общее среднее образование и всецело был переключён на изучение искусства тайной жизни в тяжёлых для всякого разведчика условиях России.

В колледже изучалась история Коммунистической партии Советского Союза, история Советского государства. Кларк штудировал «Коммунистический манифест», заучивал его наизусть, закреплял в памяти даты истории партии, читал в подлиннике современные советские книги. Изучал советские и старинные русские песни, жизнь и быт советских людей, их привычки, характерные слова, пословицы, манеру разговаривать. И, само собою разумеется, он обучался там актёрскому искусству, хитрости, снайперской стрельбе, акробатической ловкости, обращению с ядами и многому другому. Он освоил профессии паровозного слесаря, шофёра, парикмахера. В среде инженерно-технических работников он мог бы чувствовать себя так же легко, как и среди солдат. Если бы потребовали обстоятельства, он стал бы цирковым артистом или баянистом и даже преподавателем математики.

Трудно было в школе, но зато теперь Кларк обладал способностью улыбаться даже в минуты смертельной опасности. Беспечный с виду, он всегда готов мгновенно выхватить из кармана пистолет и пустить своему противнику пулю в сердце или в голову. Он умел прыгать с высоты трехэтажного дома, плавать и нырять, как рыба, быстро ходить на лыжах по снежной целине, превосходно лазать по скалам и деревьям, легко, не теряя сил, голодать по трое суток кряду, стойко переносить длительную жажду, пить водку стаканами. Разве способен на это Джон Файн?

И среди своих соотечественников Кларк не переставал быть человеком тайной жизни. Покорно исполнительный, он втайне ненавидел своих преуспевающих начальников, этих белоручек, никогда не рискующих жизнью. Ненависть, рождённая завистью, нисколько не мешала ему выслуживаться, делать карьеру. А сделать её он решил во что бы то ни стало, любой ценой. Он не остановится на полдороге, несмотря ни на какие опасности. Что такое жизнь без состояния, без высокого положения?

Кларк твёрдо знал, что никогда не продвинуться ему вверх по служебной лестнице, если он не преодолеет эту третью или четвёртую, во всяком случае решающую ступеньку — карпатскую. Не видать ему не только полковничьих, но и майорских погон, если он не справится с порученным делом. Нет, он сделает всё. Он откроет себе дорогу в самые важные, секретные кабинеты Пентагона, он догонит и перегонит Джона Файна, который благодаря своим долларам и связям занял видное, не принадлежащее ему по праву место в мире разведчиков. Надо вырваться вперёд, выскочить из этой отвратительной трясины безвестности, из ряда незаметных людей. Пусть сейчас по его пятам неотступно следует смерть, но зато потом, через 5-6 лет, крупный счёт в банке, полковничьи погоны, собственная вилла, роскошный «лимузин», выгодная женитьба на дочери какого-нибудь государственного сановника или денежного туза и неоспоримое право свысока смотреть на тех, кто сейчас сам смотрит на него так. О, ради этого Кларк готов на всё!

Кларк и его спутник ночь и день отсиживались на чердаке железнодорожной будки. Вечером второго дня путевой обходчик вывел своих заморских гостей заброшенными, дичающими садами к Тиссе, наглухо закрытой туманной мглой.

На берегу реки, в глубокой воронке, Кларка дожидались «попутчики» — три плечистых, одетых в одинаковые куртки парня. Барашковые воротники подняты, кепи глубоко, по самые уши, надвинуты на головы. Лица тёмные, неразличимые. В руках у каждого автомат, на ремне снаряжённые диски, гранаты.

Это была «группа прикрытия», ещё одна хитрость и тайна Кларка. Все трое с оружием в руках служили немецким фашистам. После войны были в бандах, скрывавшихся по ту, северную сторону Карпат, в труднодоступных районах. Выползали оттуда по ночам: убивали из-за угла советских работников, терроризировали местное население. Они бежали, когда были разгромлены и уничтожены основные логовища бандитских шаек.

За кордоном быстро нашлись новые хозяева — американцы. Все трое выгодно сторговались с ними и вот сейчас снова шли на советскую землю, готовые опять убивать, грабить, жечь.

Эти люди, как и Граб, не подозревали, какова их истинная роль в планах Кларка. Они полагали, что выполняют важную задачу! Они принимали Кларка за доверенное лицо своих хозяев, которому приказано проводить их в дальний путь. Но не ведали о том, что, переходя границу, они всего-навсего должны были отвлечь внимание пограничников от Кларка.

Кларк кратко, сдавленным шёпотом, в последний раз проинструктировал этих смертников и дал знак начинать переправу. Лодка, едва отчалив от берега, сразу же стала невидимой.

Кларк и Граб молча лежали на краю воронки и, чуть дыша, вглядывались в туманную Тиссу, ожидая огневой вспышки выстрела.

Прошло десять, пятнадцать, двадцать минут. Тисса молчала. Кларк с облегчением вздохнул: всё в порядке.

Из тумана неслышно возникла лёгкая надувная лодка. Взяв новых пассажиров, лодочник мягко оттолкнулся веслом от берега.

Минут через десять быстрое течение Тиссы вынесло резиновую посудину туда, где ей и положено было пристать по замыслу Кларка: к восточному берегу, между большим железнодорожным мостом и развалинами домика бакенщика, не менее чем в километре от места высадки первой группы.

Как ни готовил себя Кларк к переходу границы, всё же он вступил на советскую землю с непреоборимым чувством страха. Одно дело — переходить границу мысленно, теоретически, а другое — вот так, физически. Он ясно, как никогда ранее, ощутил то, на что пошёл. На каждом шагу, буквально на каждом, его подстерегала смерть.

Кларк и его спутник некоторое время молча, напряжённо прислушивались. Кларк лежал на Грабе, не касаясь земли даже пальцем. Он решил преодолеть границу на спине Граба, не оставив на земле ни одного своего следа.

На границе было тихо. Изредка с Тиссы доносился резкий всплеск. То крошился, как хорошо знали лазутчики, берег, подмытый быстрым течением полноводной реки.

Прибрежная земля была по-весеннему податливой, прохладной, пахла водорослями, рыбьей чешуей, прелью прошлогодних листьев.

Кларк нажал на плечо Граба. Тот осторожно, с расчётливой размеренностью поднялся и сразу же стал продвигаться вглубь советской территории. В руках его был рулон резиновой дорожки. Граб все силы, всё своё внимание затрачивал на то, чтобы погасить звуки движения.

Кларк, сидя верхом на своем ассистенте, вглядывался, слушал, угадывал: где сейчас находятся советские пограничники? Чем они заняты?

Один из их нарядов мог находиться сейчас метрах в двухстах отсюда, под железнодорожным мостом, или чуть дальше, в развалинах домика бакенщика. Если он там, то всё обойдётся благополучно, по крайней мере на первом этапе.

Но Кларк отлично знал, что советские пограничники охраняют государственный рубеж не по шаблону, что они изобретательны в разного рода сюрпризах, преподносимых нарушителям. Их наряд может оказаться в самом неожиданном месте, они могут оглушить тебя своим «Стой!» в то самое мгновение, когда ты уже считал себя в безопасности. Если это случится, тогда, как и предусмотрено, Граб прильнёт к земле, начнёт отстреливаться до последнего патрона, его поддержат «попутчики», а Кларк тем временем во весь дух устремится к Тиссе. Пусть весенние её воды холодны, как лёд, бурны, как горный поток, — всё равно он переплывёт на ту сторону и затаится в заранее облюбованной щели. Предусмотрено всё, решительно всё, что может выпасть на долю Кларка. Каждый шаг продвижения выверен тысячу раз. Любой случайности противопоставлены холодный расчёт, решимость, приобретённая годами тренировки ловкость, и всё-таки чувство страха не покидало Кларка.

Граб остановился, шепнул:

— Полоса…

Нет, этот звук не имел ничего общего с тем, что люди называют шёпотом. Он напоминал скорее всего шипение змеи, доступное слуху только существа змеиной же породы. Кларк хорошо знал тайну этого слова.

Сколько раз, ещё будучи в разведывательной школе, он, как и его соученики, изобретал способы преодоления этой узкой полосы земли. Много способов было придумано, и всё же полоса оставалась камнем преткновения на тайных дорогах лазутчиков. Не только след человека, но даже заячья лапа ясно отпечатывается на ней. Её не переползёшь, не обойдёшь. Всюду она: и на равнине, и на берегах рек, и по кромкам болот, и даже в горах. По следу, оставленному на служебной полосе,, пограничники определяют и направление пути нарушителя и даже его физические приметы. Отсюда начинают свой путь розыскные собаки. И чем опытнее тот, кто вступает на эту мягкую, взрыхлённую землю, чем он больше знает о ней, тем страшнее она. Кларк согласился бы куда угодно прыгнуть с парашютом, только бы не преодолевать эту невинную с виду полосу земли,

Почему-то именно сейчас, перед ней, Кларк подумал о том, что он ещё молод и не женат, что, может быть, никогда не носить ему полковничьих погон, о том, что лежит он на берегу Тиссы, в то время как Джон Файн блаженствует в своей мягкой постели или играет в поккер. Подумал и о том, что всё, что он делал до сих пор, было лишь подготовкой к тому, что он должен делать вот теперь.

— Полоса, — повторил Граб, по-своему понявший молчание седока.

Кларк энергично нажал на плечо Граба. Тот осторожно опустился на колени, уверенно сделал какое-то неуловимое скользящее движение вперёд и лёг. Кларк не мог не отдать должное своему далеко не спортивного вида спутнику. Он слегка похлопал его по тёплому складчатому затылку. Это прикосновение значилось в числе условленных приёмов, с помощью которых Кларк управлял своей «лошадью». Оно означало: «Всё в порядке».

Граб, распластавшись на резиновой дорожке, тяжело дыша, отдыхал и ждал приказаний. И сквозь одежду Кларк ощущал его горячую, потную спину.

Если бы Кларк не был подающим большие надежды выучеником знаменитой школы разведчиков, он бы, возможно, не удержался от соблазна перейти границу именно сейчас, в тишайшую минуту. Но Кларк всё учитывал. Он знал, что будет потом. Ночной дозор неминуемо обнаружит след. Собака, направленная по следу, настигнет его прежде, чем он доберётся до надёжного укрытия. И вся карьера Кларка, так блестяще начатая, бесславно кончится.

Кларк поскрёб ногтями затылок Граба. Это означало, что тот должен отступить. Граб бесшумно отполз к Тиссе. Метр, два, три, шесть. Бурьян. Пенёк… Ствол истлевшего замшелого дерева… Песчаная яма… Вот теперь довольно. Кларк слегка стукнул Граба по голове, и тот сразу же остановился, тяжело дыша. Над головой, повидимому на дереве, окутанном туманом, встревоженно загалдели галки. Кларк мысленно выругался, и рука его потянулась к пистолету. Но галки быстро успокоились. Пограничники, подумал Кларк, не могли обратить внимание на галочий крик, слишком он был коротким. Но на всякий случай он не двигался с места. Чутко прислушивался Кларк к тишине границы. Он ждал дозора, который появится или справа, со стороны дуба, расщеплённого молнией, или слева, от развалин хижины бакенщика. Пограничники медленно пройдут вдоль служебной полосы, освещая её фонарём. От фланга к флангу. Потом, отдохнув, дозор повторит свой маршрут. Значит, рассуждал Кларк, если он перейдёт её не сейчас, перед появлением дозора, а после того, как пограничники вернутся обратно, то будет иметь в своём распоряжении не менее часа. За это время можно скрыться. И это при самом жёстком условии, если след будет быстро обнаружен. Если же заметят первым не его след, а соседей, на что Кларк твёрдо рассчитывал, тогда ещё больше шансов на удачу. За два часа он так далеко уйдёт от границы, что и с помощью ста ищеек его не настигнешь.

Кларк и Граб одновременно вздрогнули, когда справа, в туманной мгле низко над землей неожиданно вспыхнул узкий луч электрического фонаря. Чуткое ухо Кларка уловило звуки осторожных шагов.

Дозор поравнялся с Грабом и Кларком. Луч равномерно, спокойно гладил рыхлую землю. Шаги солдат удалялись в сторону правого фланга заставы.

Кларк перевёл дыхание, облизал губы. Он слегка нажал плечо Граба, что означало: «Будь готов». Граб бесшумно поднялся, быстро скатал резиновую дорожку в рулон. «Пошёл!» — мысленно проговорил Кларк и слегка похлопал по затылку своей «лошади».

Луч вспыхнул, опять послышались шаги… Теперь значительно энергичнее, чаще. Кларк удовлетворённо усмехнулся. Он угадывал, казалось ему, душевное состояние солдат: торопятся к заставе.

Дозор, скользя по полосе узким лучом фонаря, прошёл мимо в обратную сторону.

 

5

За несколько дней до описанных выше событий начальник пятой погранзаставы капитан Шапошников, на участке которого затаились перед своим решительным прыжком нарушители, назначил в наряд ефрейтора Каблукова и старшину Смолярчука с его розыскной собакой Витязем.

Ранним утром, на восходе солнца, пограничники вышли из ворот заставы и направились к Тиссе, где им предстояло нести службу.

Каблуков и Смолярчук почти одногодки, но они резко отличаются друг от друга. Каблуков — кряжист, широк в плечах, тяжеловат, медлителен в движениях, с крупными чертами лица, по-северному русоволос, с багровыми пятнами на острых скулах. Глубоко сидящие, серьёзные глаза тревожно смотрят из-под пушистых белесых ресниц. Большой лоб бугрится угловатыми морщинами. В плотно сжатых губах нет ни малейшего намёка на улыбку. Каблуков молчит, но выражение его лица, его взгляд ясно говорят о том, что на душе у него тяжко.

Смолярчук чуть ли не на две головы выше Каблукова, строен, подвижен. Розовые его щёки золотятся мягким пушком. Зубы крупные, чистые, один к одному. На румяных губах беспрестанно, как бы забытая, светится улыбка. Весёлые глаза перебегают с Тиссы на небо, с виноградных склонов на горы, освещённые утренним солнцем. И всюду видят что-то необыкновенно привлекательное.

Всякий, глядя на старшину Смолярчука, сказал бы, что он правофланговый в строю, первый в бою и в ученье, запевала на походе, весельчак и шутник на отдыхе, что его любят девушки, уважают товарищи и друзья, что он обладает завидным здоровьем и силой.

— Денёк-то, кажется, назревает самый весенний. Кончились дожди. Ох, и погреемся ж мы сегодня с тобой на солнышке! Как, Андрюша, не возражаешь против солнышка?

Каблуков не отвечал. Он обернулся лишь после того, как Смолярчук положил руку на его плечо и повторил вопрос. Он смотрел на товарища, и по глазам было видно, что не здесь сейчас были его мысли, а там, в далёком Поморье, дома. На заставе ни для кого не являлась секретом причина невесёлого настроения Каблукова. Несколько дней тому назад он получил письмо, в котором сообщалось о внезапной тяжёлой болезни матери.

Капитан Шапошников, начальник заставы, в другое время немедленно возбудил бы ходатайство перед командованием о предоставлении Каблукову краткосрочного отпуска, но теперь он не мог этого сделать: усиленная охрана границы исключала всякие отпуска. Кроме того, приближался срок окончания службы Каблукова. Через неделю-другую он совсем уедет домой, демобилизуется.

Старшина достал из кармана серебряный портсигар и, постукивая папиросой о крышку, на которой было выгравировано: «Отличному следопыту, другу Витязя — от закарпатских пионеров», спросил:

— Андрей, от матери нового письма не получал?

— Нет, — буркнул Каблуков. — От сестрёнки получил. Вот что пишет Мария… — Каблуков отбросил полу шинели, достал из кармана брюк потёртый на изгибах листочек тетради, густо исписанный чернильным карандашом. Пробежав глазами страницу, он прочитал то место из письма сестры, которое, повидимому, жгло ему сердце: — «…В такой день, братец, наша мамка сама с собой ничего поделать не может: снимет со стены все ваши фотографии, разложит их на столе и с утра до ночи глаз от них не отрывает…»

Каблуков сложил письмо, сунул его в карман, аккуратно заправил шинель под туго затянутым ремнём.

— Понимаешь, как она обрадуется, когда я приеду домой?

— Слушай, Андрей, — вдруг сказал Смолярчук, — А что, если бы Ольга Фёдоровна узнала, что наша граница находится на усиленной охране? Какие слова она прописала бы тебе? Хочешь, скажу — какие?

Каблуков с интересом взглянул на Смолярчука.

— Она бы тебе написала так, — продолжал Смолярчук: — «Прости, ненаглядный мой Андрюша, свою старую и больную мать. Нахлынула на меня тоска, вот я и не стерпела, нажаловалась твоей сестрёнке на своё сиротство. А она, глупая, тебе настрочила. И когда! В тот самый час, когда ты готовишься преградить дорогу супостатам нашей Родины! Прости, ещё раз прости. Крепче сжимай оружие, Андрюшенька. Благословляю тебя, сыночек. Делай всё так, чтобы я гордилась тобой, как горжусь твоими братьями-героями…» — Смолярчук улыбнулся. — Согласен ты или не согласен со своей матерью?

Каблуков не мог не ответить улыбкой на дружескую улыбку Смолярчука.

— Согласен, — сказал он.

Смолярчук и Каблуков поднялись на высокую, заросшую густым кустарником скалу. Витязя Смолярчук уложил на мягкую подстилку горного мха.

Обязанности Каблукова и Смолярчука состояли в том, что они должны были вести наблюдение непосредственно за линией границы, а также за местностью, примыкающей к рубежу.

Труд и долг пограничника можно определить коротко: спешная борьба с нарушителями границы. Но как многообразна, а порой и длительна эта борьба, как много затрачивается сил на то, чтобы подготовить наилучшие условия для этой борьбы. Наблюдение за границей преследует главным образом эту цель — подготовку условий для успешной борьбы с нарушителями.

Взобравшись на скалу, Каблуков скромно примостился на каменном выступе, молча прильнул к стереотрубе и надолго забыл о своём напарнике.

Смолярчук, наоборот, чувствовал себя на наблюдательном пункте привольно, по-хозяйски, хотя ему здесь, как следопыту, инструктору служебных собак, не часто приходилось бывать. Сегодняшний наряд был для него исключением и объяснялся тем, что граница находилась, согласно приказу генерала Громады, на усиленном режиме охраны.

Смолярчук посмотрел на юг, потом на восток и запад. Он и невооружённым глазом видел отлично.

Бурная Тисса, несущая свои воды из карпатских, ещё заснеженных горных теснин, курилась лёгким, прозрачным паром. Обрывистый западный берег реки зеленел изумрудной травой, первой травой этого года. Из труб венгерских домов, разбросанных в гуще зацветавших садов, валил утренний дым. Плоский восточный берег был местами покрыт лужами — след весеннего половодья, чернел свежим илом, огромными корягами, вывороченными деревьями, унесёнными, может быть, из Марморошской котловины или оттуда, из таинственной Верховины, где сливаются Чёрная и Белая Тисса. Гербы из нержавеющей стали, прикреплённые к вершинам пограничных столбов, сверкали в лучах раннего солнца. Служебная полоса жирно лоснилась от ночной росы. По склону горы, по извилистой каменистой, дороге, среди виноградных кольев шли колхозники с рогачами на плечах, в разноцветных платьях. По сухим ветвям разбитого молнией дуба бойко прыгала сорока. Тень подвесной малярной люльки лежала на воде рядом с переплётами ферм железнодорожного моста. Путевой обходчик, нагнувшись, озабоченно стучал молоточком по рельсам: ударит — и послушает, ударит — и послушает. Над скалой, где сидели наблюдатели, чуть в стороне от неё, казалось рукой достать можно, звенел жаворонок. В прохладных, ещё тенистых Карпатах кочевало одинокое облако, остаток большой тучи. Быстро перемещаясь, оно опоясывало дымным шарфом горы, закрывало зелёные поляны, застревало на вершинах угрюмых елей и, наконец, слилось с земной шапкой Ночь-горы. Затисский ветер, рождённый где-то на берегах Дуная и набравший сил на Большой Венгерской равнине, бурно напирал на тонкоствольную, кривую сверху сосну. Она раскачивалась с лёгким озорным скрипом: «хочу упаду, хочу устою».

В этом неповторимом мире, мире границы, Смолярчук будет жить до тех пор, пока не пройдёт через все пограничные должности, от рядового до генерала. Это он твёрдо решил.

Смолярчук сел на камень рядом с ефрейтором.

— С моей точки зрения, на границе нет ничего подозрительного, — сказал он. — А как у тебя, Каблуков? Что ты видишь вооружённым глазом?

— Пока ничего интересного.

Он долго, молча и неподвижно, словно окаменевший, сидел у стереотрубы, не спуская её пристального всевидящего ока с левого берега Тиссы. Казалось, он готов был просидеть вот так, час за часом, хоть до вечера. Но он скоро оторвался от прибора и тревожно-радостно посмотрел на товарища. Смолярчук по его взгляду, по возбуждённому румянцу, который до краёв заливал щёки Каблукова, понял, что тот увидел за Тиссой что-то необыкновенно важное.

— Видишь трубу разрушенного кирпичного завода на той стороне? — спросил Каблуков. — Видишь дырку посредине, снарядную пробоину?

Смолярчук кивнул головой.

— Смотри! — Каблуков подтолкнул Смолярчука к прибору и нетерпеливо наблюдал за тем, как он усаживался на камне, отыскивая выгодную позицию.

— Ну, видишь?

— Вижу… — Смолярчук с недоумением посмотрел через плечо на ефрейтора. — Вижу дырку от бублика…

— Да ты получше смотри.

— Да уж куда лучше. — Он снова прильнул к окулярам. — Вот труба, вот снарядная дырка в этой самой трубе.

— А в дырке уже ничего нет?

— Ничего.

— Испарился, значит. Проверим.

Каблуков снова уселся за прибор и терпеливо ждал и ждал. Обычно пограничник натренирован в процессе службы действовать, как терпеливый наблюдатель на сторожевой вышке; как следопыт, он преследует нарушителя на самую дальнюю дистанцию и, в случае необходимости, завязывает с ним гранатный поединок или бросается врукопашную. Хорошо, когда пограничник умеет повсюду отлично трудиться. Но неплохо, если он особенно преуспевает, скажем, лишь в работе с собаками, только по следу, в наблюдении или в дозоре.

Каблуков считался отличником пограничной службы, хотя не был мастером на все руки, как Смолярчук. Больших успехов он добивался лишь в наблюдении. Зоркий у него был глаз: видел то, что другому недоступно.

— Есть, есть, — вдруг вскрикнул Каблуков, хватая Смолярчука за руку. — Смотри, скорее!

Смолярчук отчётливо, крупным планом, увидел бинокль, а за ним лысую голову и огромные усы.

И голова и бинокль скоро снова исчезли, но пограничники сделали уже своё дело: оба, проверив друг друга, убедились, что за участком заставы пристально наблюдает враг.

Смолярчук связался с начальником заставы по телефону и доложил о результате наблюдения наряда. Две минуты спустя узнал об этом и генерал Громада. В другое время его штаб ограничился бы простым указанием, данным через отряд. Теперь же оттуда на заставу последовал прямой, личный приказ Громады: продолжать пристальное наблюдение и обязательно силами офицерского наряда.

Чуть ли не при каждом рассвете ранней весной в долине Тиссы, особенно в местах, где река вырывалась из гор на равнину, между небом и землёй вырастала мглистая, многослойная толща непроглядного тумана… Туманом начался и тот день, когда капитан Шапошников и старшина Смолярчук, выполняя приказ генерала Громады, замаскировались в расщелине скалы, чтобы приступить к скрытному изучению подозрительной трубы разрушенного войной кирпичного завода.

Закончив оборудование позиции, капитан Шапошников приказал старшине пока отдыхать. Сам он тоже, обхватив руками колени согнутых ног, сел на северный покатый склон скалы, сплошь покрытой толстым слоем мха. Весёлый взгляд его был устремлён в ту сторону, откуда доносился приглушённый шелест Тиссы. На круглощёком, почти мальчишеском его лице, не тронутом ни единой морщинкой, откровенно проступало радостное нетерпение.

Смолярчук, глядя на начальника заставы, улыбался. Любил он в такие вот моменты находиться рядом с ним.

В те часы и дни, когда обстановка на участке границы заставы бывала особенно напряжённой, молчаливый, сдержанный Шапошников становился необыкновенно энергичным, деятельным, жизнерадостным, разговорчивым, на много моложе своих тридцати четырёх лет.

— Ну, где же ты, солнце красное? — Капитан Шапошников рознял руки, шумно потёр ладонь о ладонь и сдвинул фуражку на затылок, открывая свои чуть заметно седеющие виски. — Не задерживайся, будь ласка. Свети! Грей!

В тумане, словно исполняя волю Шапошникова, блеснул робкий луч, потом другой, посмелее.

С восходом солнца туман заметно поредел и чуть порозовел. Сквозь его пелену медленно выступали край тёмного недокрашенного моста, группа осокорей-великанов, кусок реки. Чем выше поднималось солнце, чем горячее становились его лучи, тем всё больше и больше голубели воды Тиссы. Наконец, совсем открылся противоположный берег: пожарные бочки с водой в конце моста, светофор, жёлтый домик пограничной стражи, асфальтированное шоссе, полосатый шлагбаум, железнодорожная будка с крутой черепичной крышей и труба кирпичного завода.

Шапошников и Смолярчук приступили к наблюдению. В первый же час работы они засекли наблюдателя, замаскировавшегося на вчерашнем месте. Значит, изучение границы продолжается всерьёз, интенсивно.

У настоящих военных, от лейтенанта до генерала, есть твёрдое правило — иногда «думать за противника», то есть ясно себе представлять обстановку на том или ином участке с точки зрения противника и таким образом разгадывать его замыслы и, стало быть, парализовать действия.

Капитан Шапошников мысленно забрался в пролом трубы и глазами вражеского наблюдателя стал пристально изучать участок границы пятой заставы. Почти в самом центре он разрезается большим железнодорожным мостом. Днём и ночью здесь работают пограничники контрольно-пропускного пункта. Нет никакой возможности преодолеть границу в этом месте. А чуть дальше, у разбитого молнией дуба? Да, это направление кажется весьма выгодным: берег Тиссы густо зарос кустарником, за служебной полосой сразу же начинается глубокая лощина, переходящая в горное ущелье. Не верь, не верь кажущейся выгоде, она обманчива. Именно у входа в эту лощину тебя и схватят. Никогда, конечно, не остаётся она без охраны. Ищи другой проход.

И час, и другой, и третий капитан Шапошников всевидящими глазами опытного, на всё готового лазутчика искал уязвимые места на пятой заставе и не находил их. Не пройти ему днём, не пройти и тихой ясной ночью. Его услышат, увидят всюду, на любом метре пограничной земли. Надо ждать особенно благоприятной погоды: ветра с дождём, непроглядного ночного тумана. Только в такую ночь можно рассчитывать на какой-то успех.

Адъютант, перетянутый полевым снаряжением, с пистолетом и сумкой, в наглухо застёгнутой шинели, открыл переднюю дверцу машины, пропустил генерала Громаду и ловко вскочил на заднее сиденье.

Шофёр повернул голову и молча, одними глазами, спросил: «Куда прикажете?»

— На границу.

Часто сигналя, машина медленно, осторожно пошла по городу. Густой, тяжёлый туман наполнял улицы. В седом мраке тревожно перекликались автомобили. Моросил мельчайший дождь. Остро тянуло промозглой сыростью.

За городом шофёр прибавил скорость. В белёсом сыром пологе тумана замелькали телеграфные столбы. Вскоре из тумана выступили чёрные силуэты домов большого населённого пункта. Шофёр чуть повернул голову к генералу и опять молча, одними глазами, спросил: «Заедем или мимо?» Громада махнул рукой. Машина свернула вправо, на просёлочную дорогу. Внизу показалась Тисса.

«Вездеход» долго бежал вдоль границы, по берегу реки, почти у самой кромки служебной полосы. Машина работала обеими ведущими осями и всё-таки неуверенно скользила по глубокой разъезженной колее, из-под колёс летели брызги воды и грязи.

Шофёр часто останавливал машину, протирал залепленное грязью переднее стекло. И в такие мгновенья особенно ощущалась глубокая тишина границы.

Лес вплотную подходил к дороге — глухой, нехоженый, таинственный лес пограничной полосы. Когда берег реки становился пологим, низменным, лес убегал от реки на взгорья, уступая место непроходимым зарослям кустарника и камыша.

Один за другим мелькали зелено-красные пограничные столбы и высокие дозорные вышки.

Грунтовая дорога выбежала из леса прямо на шоссе. Весело шурша мелкой галькой, напоминающей о море и горных реках, газик пошёл быстрее.

— Комендатура! — вполголоса проговорил адъютант.

Лучи фар выхватили из тумана небольшой пруд, поросший камышом, плотину, каменные стены водяной мельницы и приземистое здание на берегу. С тыла к комендатуре примыкал густой лес. На той стороне, на западном берегу реки, светились огни деревни.

Шофёр, повидимому, подумал, что генерал обязательно задержится, и замедлил ход газика.

— Вперёд! — сказал Громада. — На заставу!

Пятая застава располагалась неподалёку от Тиссы, в двухстах метрах от границы, по соседству с землями колхоза «Заря над Тиссой». Большой, недавно срубленный бревенчатый дом, где размещались пограничники, три весёлых теремка с резными наличниками и воинственными петушками на гребне крыш (здесь жил начальник и его заместитель), низенькая, пахнущая свежим деревом баня, длинная конюшня, помещения для собак, дощатый навес над штабелями наколотых дров, колодец с журавлём, лестница, кольца, шесты и турник для гимнастических упражнений, гравийные дорожки — всё это обнесено невысоким частоколом, чуть потемневшим от времени и дождей.

Узнав от соседней заставы, что генерал Громада направился к нему, капитан Шапошников тотчас одёрнул китель, поднялся и, глядя в окно, через которое смутно виднелась Тисса, задумался: в порядке ли его хозяйство, за которое ему придётся держать ответ перед генералом?

Шапошников думал о границе. Нет, не о широкой реке, не о служебной полосе, не о погранзнаках, не о внешних признаках границы. На границе можно нагородить чего угодно и сколько угодно. Однако техника лишь затруднит доступ врагам, но не остановит их, если за техническими препятствиями не будут стоять люди. На людях, на человеке держится охрана границы. Вот об этом, о людях, о том, что составляет плоть и душу государственного рубежа, и думал Шапошников. Он мысленным взором окинул передний край своего участка, от фланга к флангу. И перед ним предстали такие разные, но все одинаково дорогие лица солдат, сержантов, старшин, офицеров. Шапошников пытливо вглядывался в эту живую границу и думал: правильно ли он расставил людей, не осталось ли где-нибудь лазейки для нарушителя, все ли пограничники готовы услышать вражескую поступь и сквозь туманную мглу? Шапошников твёрдо ответил: да, все, и даже Каблуков. Всем верил капитан Шапошников, на каждого надеялся: не подведёт.

Части генерала Громады охраняли один из самых молодых участков границы Советского Союза. Возник он в результате договора СССР с Чехословацкой Народной Республикой, которым было завершено великое дело слияния в одну семью украинского народа.

Шапошников, тогда ещё лейтенант, в числе многих других офицеров, попал на закарпатскую границу в первые же дни её образования. В те времена на берегах Тиссы ещё не было ни погранзнаков, ни другого оборудования границы.

Упорно и трудолюбиво, из года в год Шапошников укреплял и совершенствовал охрану границы на своём участке. Он сумел сделать больше, чем был обязан по долгу службы. Существовала теория, что в горах невозможно поставить на пути нарушителя такую серьёзнейшую преграду, как служебная полоса. Шапошников вопреки этой теории оборудовал КСП. Смоет её дождём, унесут весенние талые воды плоды многодневных тяжёлых трудов — всё равно в скором времени вдоль границы опять вырастала служебная полоса. Там, где круты были гранитные склоны и земля не держалась, ставили рубленые соты, клети, одну над другой, ступенчато, засыпали тяжёлыми камнями, а потом мягкой землёй, хорошо отпечатывающей следы. Все соседние заставы последовали его примеру.

Много вкладывал Шапошников труда в оборудование участка заставы. Но ещё больше пришлось ему поработать, чтобы глубоко знать людей своего подразделения, как их должен знать офицер-пограничник.

Знать, кто на что способен, кто что может сделать, — это значит подобрать ключи к разным характерам. Отвечая за людей, ты должен знать их вкусы и наклонности и в конце концов даже повседневное настроение Иванова или Петрова, Каблукова или Смолярчука. О, это далеко не пустяк — отличное настроение пограничника! Всех выбившихся по той или иной причине из обычной колеи пограничников он брал под личное наблюдение, боролся за них.

Не далее как сегодня заместитель Шапошникова, молодой лейтенант, недавно закончивший школу, предложил отстранить от непосредственно пограничной службы ефрейтора Каблукова на том основании, что тот в последние дни, в ожидании демобилизации, стал особенно задумчив, рассеян, мрачноват. Нельзя, мол, настаивал заместитель, доверять ему охрану границы в таком состоянии.

Если бы Шапошников согласился с предложением своего заместителя и подписал соответствующий приказ, Каблуков, конечно, ещё больше бы помрачнел. Не одобрил бы это несправедливое решение и генерал Громада. Увидав фамилию Каблукова вычеркнутой из списка солдат, несущих службу на границе, генерал, несомненно, сказал бы: «Не ожидал, товарищ Шапошников! Как замечательно вы оборудовали границу, а человека… человека не сумели ободрить».

Мглистые сумерки, насыщенные густой водяной пылью, спускались с гор. В выгулах залаяли собаки. В собачьем хоре заметно выделялся голос Витязя. Из конюшни донёсся стук лошадиных копыт и смешанный запах конского пота, продегтяренной сбруи и навоза.

На стальной перекладине тренировался пограничник в оранжевой майке, белобрысый, со стриженой головой. Через открытую форточку казармы послышался настойчивый зуммер, а потом и строгий голос дежурного по заставе:

— «Яблоня» слушает. Что? Телефонограмма? Давай, записываю.

Через несколько минут дежурный разыскал Шапошникова во дворе заставы.

— Разрешите доложить, товарищ капитан. Телефонограмма из штаба отряда, — толстые обветренные губы чернобрового, черноволосого сержанта растягивались в неудержимой улыбке. — Насчёт ефрейтора Каблукова. Демобилизован.

Дальше Шапошникову всё было ясно, но дежурный не отказал себе в удовольствии слово в слово повторить то, что значилось в приказе о демобилизации.

Шапошников в канцелярии прочитал телефонограмму. Сержант стоял у порога и молча выразительными своими глазами спрашивал: «Разрешите? Я знаю, что надо дальше делать».

Начальник заставы улыбнулся.

— Сообщите Каблукову. И вычеркните его из суточного наряда. Вместо Каблукова назначьте Степанова.

— Есть, сообщить…

Дежурный чёткой, весёлой скороговоркой повторил приказ капитана и стремительно побежал в казарму.

Каблуков, к удивлению Шапошникова, не очень обрадовался долгожданному приказу. Во всяком случае на его лице это слабо отразилось: оно попрежнему было серьёзным, сосредоточенным. Вся казарма, все пограничники гудели возбуждёнными голосами, а Каблуков был сдержан.

— В чём дело, товарищ Каблуков? — спросил Шапошников, входя некоторое время спустя в казарму.

— Всё хорошо, товарищ капитан. Мать обрадуется. Только… — ефрейтор покраснел до слёз. — Как же я уеду, когда тут…

Каблуков замолчал, но Шапошников всё понял.

— Ничего, поезжайте со спокойной совестью, — сказал он. — Ваше место займёт Степанов. Достойная замена. Желаю вам счастливой мирной жизни.

Шапошников протянул ефрейтору руку. Тот схватил её и не сразу выпустил.

— Товарищ капитан, разрешите последний раз сходить в наряд, с этим самым молодым пограничником Степановым. Разрешите, товарищ капитан.

Шапошникову хотелось обнять Каблукова, но он только сказал:

— Хорошо, пойдёте.

Генерал Громада, прибыв на границу, проверил планирование работы на заставе, организацию охраны, службу нарядов, выполнение расписания занятий, состояние оружия, хорошо ли стираются солдатские простыни, вкусный и по норме ли приготовлен ужин, хорошо ли накормлены и прибраны служебные собаки. Всюду был полный порядок. Генерал считал своей обязанностью и долгом сказать об этом начальнику заставы.

Два пограничника, вооружённые автоматами, в куртках и брезентовых плащах с откинутыми капюшонами, вошли в комнату, где находились генерал Громада и начальник заставы. Ефрейтор Каблуков доложил, что наряд прибыл за получением приказа на охрану государственной границы. Пограничники остановились перед большим, с низкими бортами, на высокой подставке ящиком, в котором был размещён искусно сделанный макет участка пятой погранзаставы и подступов к ней: река, опушка леса, горные склоны, шоссе и просёлочная дорога, тропы, кладбище, одинокое дерево, кустарники, канавы, овраги.

Каблуков был известен генералу; другого, белобрового, светлоголового солдата он видел впервые.

— Как ваша фамилия? — спросил Громада, обращаясь к солдату.

— Степанов, товарищ генерал.

— Знаменитая фамилия.

Кто в погранвойсках не слыхал о трёх братьях Степановых? Один погиб на западной границе, другой ранен в Карелии, третий служил в Забайкалье. Теперь перед генералом Громадой стоял четвёртый, младший брат знаменитых Степановых.

— Давно на заставе?

— Недавно, товарищ генерал. Неделю всего. Я призван только три месяца назад.

— Но если другим счётом вы будете считать свою службу, то лет этак пятнадцать наберёте, не меньше. Правильно?

— Так точно, товарищ генерал.

— Значит, вы не новичок на границе. О ваших братьях я давно слыхал, а теперь и с вами познакомился… — Громада повернулся к начальнику заставы. — Товарищ капитан, отдавайте боевой приказ.

Шапошников испытующим взглядом с ног до головы осмотрел пограничников, проверил оружие, патроны, снаряжение, телефонную трубку. Особое внимание уделил ракетному пистолету — все ли положенные цвета ракет в наличии? И, наконец, убедившись, что пограничники имели индивидуальные медицинские пакеты, фляги с водой и электрический фонарь, Шапошников отдал боевой приказ. Генерал стоял в отдалении, приняв положение «смирно».

Пограничники выслушали капитана. Потом старший из них, Каблуков, слово в слово повторил приказ: как и куда они должны двинуться, с какими предосторожностями, что делать в случае обнаружения нарушителя. В юношеском голосе Каблукова ясно звучали торжественные приказные интонации начальника заставы.

Много раз Громада отдавал сам и слушал приказ на охрану государственной границы Союза Советских Социалистических Республик. И всякий раз, было ли это на сопках у озера Хасан или на берегу Тихого океана, на Днестре или Черноморье, всегда в такие моменты волновался.

Когда пограничники удалились, Громада подошёл к капитану:

— Вы всегда так отдаёте приказ?

— Всегда, товарищ генерал, — Шапошников вопросительно взглянул на Громаду.

— Правильно делаете! Отдача приказа на охрану государственной границы — это один из самых торжественных моментов пограничной службы. Командир в подобных случаях должен говорить так, чтобы его слова западали в сердце солдата. И тогда вот эти овражки, эти дороги, это кривое дерево, эта тропинка не забудутся и через двадцать лет.

Громада положил руку на ящик, закрыл глаза, и пальцы его осторожно ощупывали макет: углубление, возвышенность, дорогу, берег реки, отдельное дерево.

— Я мог бы вот так, с закрытыми глазами, пройти всюду, где охранял границу. Сотни километров. По берегу океана. По тайге. В горах. А знали бы вы, какой была граница тридцать лет назад! Проволочное заграждение в одну нитку — и то редкость. Для связи с соседней заставой конного посыльного направляли. А одеты как были? Ботинок моего размера, помню, не нашлось в цейхгаузе, и мне пришлось надеть молдаванские постолы из сыромятной кожи. Обмундирование было тоже не по росту. Но всё равно, шпионов мы топили в Днестре, истребляли на земле, брали живьём… Как поживает Смолярчук? — спросил Громада, круто меняя разговор.

— Всё в порядке, товарищ генерал.

— Не зазнаётся больше?

Хотя Громада смягчил свой вопрос улыбкой, всё же это была не просто шутка. С тех пор как Смолярчук стал знаменитым, он отрастил себе волосы подлиннее и пышные усы, чтобы не бросалась людям в глаза молодость, которой Смолярчук пока ещё тяготился.

К счастью, «зазнайство» Смолярчука тем и ограничивалось. Как только старшина выходил на границу, он становился тем Смолярчуком, какого правительство удостоило орденом Ленина, а народ — большой славой.

— Старшина Смолярчук начисто сбрил свои усы, — сказал капитан.

— Результат вашей воспитательной работы? — спросил генерал.

Глаза Шапошникова весело блеснули:

— Во взаимодействии с Алёной.

— Ах, вот оно что…

…Через час, когда генерал Громада ужинал в солдатской столовой, открылась дверь и на пороге вырос дежурный по заставе. Лицо его было решительным, властным.

— В ружьё! — скомандовал он.

Все пограничники выскочили из-за столов, бросились на улицу.

Генерал Громада спросил себя: «Не тот ли, главный, пожаловал?»

 

6

На вечерней заре со стороны карпатских хребтов резко потянуло холодом, и тёплая тисская долина стала постепенно наполняться влажным туманом. К наступлению темноты его густые и тяжёлые волны вышли из берегов многоводной Тиссы, перевалили дамбы, затопили виноградники, сады, пограничные знаки и ориентиры. Если бы не горы, почти вплотную подступающие к границе, тисский туман разлился бы по всей земле Закарпатья.

Перешагнув порог казармы, Каблуков и Степанов сейчас же окунулись в белую сырую мглу.

Пройдя несколько шагов по хрустящей гравийной дорожке, по направлению к реке, Каблуков остановился, посмотрел на огни заставы, приманчиво маячившие в тумане. Последний раз Каблуков видит свою родную заставу ночью. Вернётся из наряда уже утром, наскоро соберёт свои солдатские пожитки и отправится в Явор, а оттуда — в Москву и дальше, к Белому морю.

Погранзастава!… Изо дня в день, из недели в неделю, из года в год погранзастава требовала от тебя тяжёлого, опасного труда, и всё же ты любил её. Она — колыбель твоей мужественной юности. Сюда ты пришёл с ковыльным пушком на щеках, любящий жизнь, но не познавший ещё удач и неудач, не вооружённый личным опытом жизни. Вспомни первые свои пограничные ночи. Какими длинными казались они, как часто ощущал ты тревогу и неуверенность. И как ты спокоен, хладнокровен теперь. На заставе ты жил исключительно тем, что ждал, искал, выслеживал, преследовал и уничтожал, если он не сдавался, лютого врага твоей Родины — нарушителя границы. Но эта глубокая сосредоточенность нисколько не ограничивала твоё восприятие жизни. Наоборот. Твоя постоянная готовность к борьбе, к подвигу, испытания, которым ты подвергался повседневно, беспрестанное воспитание воли и острая бдительность, привычка к ответственности за свои решения и действия — всё это стало твоей большой жизнью. Куда ты ни попадёшь после пограничной службы, всюду твоим верным помощником и мудрым советчиком будет опыт, накопленный на заставе. Многое сотрётся в твоей памяти, но сравнительно недолгий период жизни на границе останется вечно свежим. И ты будешь о нём рассказывать сыновьям и внукам…

— Ну и погодка! — пробормотал Каблуков. Он достал из кармана куртки тонко сплетённую верёвку, протянул один её конец Степанову. — Держи! Ясно, зачем нам эта верёвка?

Степанов чуть было не откликнулся одним уверенным словом «ясно». Он во-время сдержался, чтобы не огорчить ефрейтора, которому, как он чувствовал, хотелось погордиться своим большим опытом, поучить молодого пограничника. Пусть учит, пусть гордится.

— А зачем она, эта верёвка? — спросил Степанов.

Каблуков охотно и пространно объяснил. При такой плохой видимости, как сегодня, пограничный наряд должен надеяться главным образом на свой слух. Если пограничники.будут идти по дозорной тропке рядом или на близком расстоянии, то они не услышат, что делается на границе: шаги друг друга помешают. Как же в таком случае двигаться? Рассредоточение. Это надо сделать ещё и потому, что в туманной мгле можно лицом к лицу столкнуться с врагом, невольно подставить себя под его пули — одной очередью нарушитель может уничтожить наряд. Но, рассредоточившись в тумане, дозорные теряют необходимую зрительную связь. Вот тут-то и пригодится верёвка, как средство сигнальной связи: дёрнул за конец один раз — «Вперёд!», дважды — «Назад!», трижды — «Стой! Внимание!»

— Теперь ясно? — голос Каблукова был ласково-покровительственный, а рука дружески лежала на плече Степанова.

— Ясно, товарищ ефрейтор, — почтительно ответил Степанов, понимая, что это должно быть приятно старшему наряда.

— Держитесь за конец покрепче! — Каблуков дёрнул верёвку, и наряд отправился к границе.

Метров через двести, осторожно двигаясь по тропинке, протоптанной по целине, Каблуков и Степанов вышли к служебной полосе. Вспыхнул электрический фонарь в руках ефрейтора. Сильный луч с трудом прорезал туман и мутновато осветил кусок земли КСП.

Служебная полоса пограничной земли… Для пограничника она самая родная на всём белом свете. Она ему известна так же, как собственная ладонь, — каждая её морщинка, каждый бугорок, каждая выемка. Дубовый или тополевый лист на неё упадёт — не останется неприметным. Птица или заяц пробежит по ней — всё увидит пограничник.

Наряд медленно и осторожно двигался к левому флангу, вдоль служебной полосы, контролируя её: неприкосновенна ли она, — чёрная, без травинки сорняка, мелко рыхлённая, в неглубоких продольных бороздках?

Туман попрежнему низко стлался над землей, его с трудом пробивал электрический луч, но Каблуков отлично всё видел. Ему казалось, что сегодня он и видит и слышит в десять раз лучше, чем вчера или неделю назад. Его чуткое ухо безошибочно фиксировало ночные звуки. Шелестела быстрая Тисса под обрывом. Время от времени осыпался подмытый берег. Перебегал ветер по голым вершинам осокорей. Где-то тявкала лиса. Кричала сова. Далеко-далеко, на Большой Венгерской равнине, стонал у закрытого семафора паровоз.

Густой туман не мешал Каблукову и ориентироваться. По приметам, там и сям разбросанным вдоль дозорной тропы, он легко определял, где находится. Вот каменистое ложе канавки, промытой весенними дождями, — значит пройдено уже более трети пути. Через пятьдесят шагов должен быть пенёк старого дуба. Да, так и есть, вот он. Через семь минут зачернеет сквозь толщу тумана голый ствол дуба, разбитого молнией, потом, на другом, на правом фланге, появится большой, глубоко вросший в землю валун.

Последний наряд. Последний дозор в почти трёхлетней пограничной жизни Каблукова. Там, дома, не будет нарядов и ночных тревог, не вспыхнет сигнальная ракета, не подаст свой голос розыскная собака. Дома он может спокойно спать с вечера до утра. Может, но, кто знает, заснёт ли. Не раз и не два, наверное, вспомнит с щемящей болью в сердце и эту туманную ночь, и эти карпатские горы, весёлого Смолярчука, начальника заставы, друзей и товарищей, всю неповторимую свою пограничную жизнь. Каблуков усмехнулся, сообразив, что он, ещё не став человеком штатским, ещё не сняв обмундирования, ещё не покинув границы, — уже теперь, опережая время, тоскует по границе.

Снизу, со стороны Тиссы, послышался какой-то новый звук, до сих пор не улавливаемый Каблуковым. Ефрейтор сейчас же остановился, прислушиваясь. Да, он не ошибся; там, на берегу реки, беспокойно загалдела стая галок. Что встревожило их?

Каблуков резко дёрнул верёвку. Прерывисто дыша, на цыпочках подбежал Степанов.

— Слышишь? — спросил ефрейтор. Степанов приставил ладонь к левому уху.

— Галки. Кажется, на той стороне, в Венгрии, — неуверенно шёпотом ответил он.

— Ближе. На нашем берегу, — и ефрейтор опять замер, слушая ночь. — Проверим! — решительно сказал он, увлекая за собой Степанова.

Не доходя метров триста до левого фланга заставы, до того места, где, по расчётам Каблукова, кричали галки, он залёг и притаился. Ждал пять, десять, двадцать минут.

Из седой тьмы ночи доносился сдержанный говор Тиссы, хруст щебёнки под тяжёлыми коваными сапогами путевого обходчика. И ничего больше, ни одного звука, вызывающего сомнение.

Узкая полоска земли разделяла сейчас нарушителей и пограничников. Не видя друг друга и не слыша, лежали они на противоположных сторонах КСП. Если бы Кларк или Граб попытались сейчас продвинуться вперёд хотя бы на один метр, Каблуков немедленно услышал бы самое осторожное движение и в нужный момент вырос у них на дороге. Но Кларк и Граб не двигались, не пошевелили и пальцем.

И Каблукову надоело ждать. Он встал. Вслед за ним поднялся и Степанов. Молодой пограничник, всем существом своим устремлённый на то, чтобы обнаружить, задержать, схватить нарушителя границы, не подозревал, как он был близок к цели.

Каблуков включил фонарь и не спеша двинулся назад, к правому флангу, тщательно осматривая чёрную, глубоко взрыхлённую и аккуратно разлинованную зубьями бороны землю. Всё в порядке, на левом фланге никаких следов. А галки? Что их всё-таки встревожило? Смолярчук и Витязь? Нет, сейчас они должны быть в другой стороне. Может быть, и в самом деле галочья возня донеслась с той стороны Тиссы? Наверное. В такой туман легко ошибиться.

Успокоив себя, Каблуков повеселел, и ему опять захотелось быть великодушным. Он остановился и, перебирая руками по туго натянутой верёвке, подождал, пока приблизится Степанов.

— Ну, слухач, поработал ушами? Ничего не обнаружил? — спросил он, наклоняясь к младшему наряда. — Теперь надо поработать и глазами. Бери вот фонарь, шагай за головного.

Степанов крепко сжал фонарь и направился вдоль границы, к правому флангу участка. Он был счастлив, что ефрейтор доверил ему осмотр служебной полосы. Нет, он не просто осматривал её, он её исследовал.

Следы врага часто бывают настолько искусными, что даже опытный пограничник становится в тупик. Свои следы на мягкой взрыхлённой почве КСП нарушители заметают вениками, пучком травы, заделывают граблями. Если бороздки на взрыхлённой почве не имеют привычного глазу пограничников расположения, если даже не видно вмятин следов, но местами земля более тёмного цвета, чем всюду, — значит здесь побывал лазутчик, который присыпал свои следы землёй. Особо ловкие, натренированные нарушители пытаются преодолеть КСП на специально сконструированных ходулях или при помощи длинного шеста, прыжками. В надежде не оставить следов шпионы и диверсанты покрывают взрыхлённую почву травяными дорожками, ковриками, досками, брёвнами. Рассчитывая обмануть следопытов, они обуваются в соломенные и войлочные лапти, в специальную «модельную» обувь, оставляющую на КСП след медведя или дикого кабана, коровы или лошади.

Неистощимы ухищрения нарушителей, но неусыпна и бдительность пограничников.

Степанов шёл вдоль служебной полосы, пристально вглядываясь в пушистую влажную землю. Километр. Другой. Широкой грядкой тянулась КСП с востока на запад.

Ещё километр, уже последний. Вот и большой валун, давным-давно, может быть, тысячу лет тому назад, скатившийся с гор. Это уже правый фланг заставы,

— Перекур, — скомандовал ефрейтор.

Каблуков сел на мшистый валун, достал жестяную коробку с табаком, начал медленно сворачивать толстую цыгарку.

— Курить? — встревожился Степанов. — Ведь нельзя. Не положено.

Каблуков махнул рукой.

— В такой-то туман? Ничего в двух шагах не увидят, Не могу я сейчас не курить. Последние солдатские цыгарки…

Прикрывшись полою шинели, он зажёг спичку, жадно втянул в себя махорочный дым и закрыл глаза.

Степанов стоял на дозорной тропе, вглядываясь и вслушиваясь в туманную тишину.

— Эх, завидую я, брат, тебе, — вдруг шёпотом сказал ефрейтор.

— Завидуешь? Это почему же? — удивился Степанов,

— Тебе ещё два года носить зелёную фуражку со звёздочкой, а мне надо завтра или через неделю насовывать на голову какую-нибудь лопоухую шапку или кепочку с пуговкой.

— В чём же дело? Оставайся на границе.

— Нет, поеду. Одна нога моя уже там, около матери, — он горько усмехнулся. — А другая, может быть, так и останется здесь.

Повздыхав, Каблуков, наконец, поднялся и, взяв у Степанова фонарь, двинулся обратно по дозорной тропе. Опять электрический луч заскользил по чёрной глянцевитой полосе, опять Каблуков не сводил с неё глаз. Против дерева, разбитого молнией, на правом фланге участка заставы, ему показалось, что КСП имеет необычный вид. Он остановился.

Приглядевшись, Каблуков обнаружил весьма слабые, неопределённой формы отпечатки. Их было двадцать шесть. Расположены они примерно на расстоянии 80 сантиметров один от другого, поперёк всей полосы, от края до края. Форма отпечатков не похожа ни на след человека, ни на след зверя.

— Наверное, ухищрённый след. — Каблуков опустился на колени, тщательно осматривая отпечатки. — Да, маскированный. Нарушители! — твёрдо объявил он поднимаясь.

Пожалуй, никакое слово не действует на пограничника так сильно, как это специфическое — нарушитель. Там, в тылу, потом разберутся, кто он, этот нарушитель, какого ранга, куда и откуда шёл, с каким заданием. Перед пограничником же, когда на его участке нарушитель прорывается через государственный рубеж, стоит одна задача: как можно скорее поймать врага и обезвредить его или уничтожить.

Произнесите самым тихим шёпотом у изголовья больного пограничника: «Нарушитель», — и он всё сделает, чтобы подняться. Скажите это тревожное слово уставшему солдату, только что вернувшемуся из наряда, — и он в одно мгновение обуется и оденется, схватит винтовку с примкнутым штыком и будет готов к самому ожесточённому бою с врагом, к схватке один на один, к большому преследованию — по ущельям и горам, по таёжному лесу, по болоту, по глухим камышовым зарослям, по песчаной пустыне.

Всё, что занимало мысли Каблукова до этого, он отбросил, забыл. Видел только следы на КСП.

— Слышишь? — сдавленным шёпотом спросил Степанов, трогая ефрейтора за плечо. — Кто-то идёт.

Каблуков выключил фонарь и направил автомат в сторону границы, на звук быстро приближающихся шагов.

Инструктор службы собак старшина Смолярчук вышел на охрану границы в десятом часу вечера. Его сопровождал рядовой Салтанов и розыскная овчарка Витязь. От заставы до КСП они шли по тропинке, доступной каждому пограничнику. Пересекли служебную полосу и сразу же попали в зону, непосредственно примыкавшую к линии государственного рубежа. Смолярчук каждую ночь, в любую погоду, выходил сюда и медленно шагал по хорошо ему знакомой тропе, берегом Тиссы, с запада на восток или с востока на запад, контролировал с помощью Витязя узкую полосу земли между рекой и КСП — нет ли на ней чужих следов.

Смолярчук пустил Витязя, глухо скомандовал:

— Ищи!

Бесшумно ступая мягкими сильными своими лапами, низко нагнув массивную голову, вытянув хвост, Витязь не спеша продвигался по тропе. Всё ему здесь было привычно: и местность, и её запахи. Для него не имело ровно никакого значения то обстоятельство, что ночь была непроглядная: он был способен учуять нарушителя и сквозь толщу тумана.

Как правило, розыскная собака, учуяв запах нарушителя, с ожесточением бросается по его следу. Если инструктор поводком снизит темп погони, собака быстро утомится и не сможет вести розыск.

Витязь спокойно бежал впереди. Значит, Смолярчук мог быть абсолютно уверенным, что по участку никто из чужих не проходил.

Через ровные промежутки времени, через каждые две минуты, повинуясь выработанному рефлексу, Витязь оглядывался на инструктора, как бы ожидая приказаний.

Смолярчук командовал шёпотом, который могла уловить только чуткая собака:

— Слушай!

Головастый, с широкой грудью, на высоких ногах, стремительный Витязь словно окаменевал. Он слушал. Потом медленно, спокойно поворачивал голову в сторону Смолярчука и аккуратно складывал уши: всё, мол в порядке, можно двигаться дальше. Старшина жестом посылал собаку вперёд.

Пять лет назад Смолярчук получил Витязя в школе служебного собаководства. Смолярчук попал туда позже других, когда уже все собаки были распределены. Оставался только один всеми курсантами отвергнутый щенок. Он был прекрасной породы, с замечательной родословной, но захирел из-за длительной, плохо поддающейся лечению болезни. С ним долго бились и в конце концов уничтожили бы, не подоспей во-время Смолярчук. Он взял тощего, длинноногого шелудивого щенка на свое попечение и не пожалел ни труда, ни времени, чтобы выходить его.

Всем молодым собакам в первые же дни обучения присвоили клички. Получил имя и щенок Смолярчука. Витязем назвали его, конечно, в насмешку. Каждый курсант считал своим долгом позлословить над голенастыми ногами Витязя, над его безнадёжно опавшими ушами, над голым хвостом и выпирающими рёбрами. И доставалось же Смолярчуку, когда он осмеливался выводить своего Витязя, вымазанного с ног до головы удушливыми ветеринарными мазями, в общество чистых, здоровых щенков!

Смолярчук занимался с отверженным вдали от собачьего шума и от школьной суеты. Учил и лечил… И через год выучил и вылечил. Витязь стал неузнаваемым. Окреп. Налился силой.

…Пробежав метров пятьдесят, Витязь остановился, завилял хвостом и тихонько завизжал — верный признак того, что где-то неподалёку несут службу свои, то есть пограничники. Запах каждого солдата и офицера заставы Витязь хорошо усвоил и никогда не смешивал его с чужим запахом.

Смолярчук прислушался. Справа, за линией КСПа осторожно и равномерно двигался наряд. «Каблуков и Степанов», — подумал старшина.

Витязь всё вилял хвостом, ожидая приказаний. Смолярчук подозвал его к себе и, приласкав, усадил у самых ног.

Пока они отдыхали, наряд, несший службу по ту сторону КСП, ушёл далеко вперёд. Двигался он, тщательно маскируя свет.

Но вот туманную мглу вдруг прорезал луч электрического фонаря, он описал дугу и тревожно метнулся к земле, беспокойно ощупывая её. Опытный следопыт Смолярчук сразу понял, в чём дело: на взрыхлённой почве обнаружены следы.

Он поднял Витязя и, выбросив руку вперёд, отрывисто и властно сказал:

— Ищи!

Тревога инструктора немедленно передалась собаке, она бросилась в гущу тумана, потащила за собой Смолярчука. Он сдерживал её, укорачивая поводок.

Минуты через две или три возбуждение Витязя дошло до предела: он бросался влево и вправо от дозорной тропы, возвращался, порывался бежать вперёд. Смолярчук понял, что собака чует след. И, в самом деле, метров через десять Витязь нагнул голову к земле, злобно ощетинился и круто свернул вправо. Смолярчук побежал за ним, в наш тыл, уже теперь не считаясь с тем, что топчет КСП.

Момент, когда собака только стала на след лазутчика, наиболее ответствен в работе инструктора. Она с бешеной, слепой силой устремляется за нарушителем, рвёт поводок из рук инструктора, стремится получить полную свободу. Возбуждение овчарки, её ярость, желание настичь врага так сильны, что она может, если ей дать волю. или, далеко не дойдя до цели, выбиться из сил или вообще потерять след, пойти по ложному пути. Но даже и в том случае, если собаке удастся достигнуть цели, всё равно ничего хорошего не получится. Нарушитель, конечно, не станет ждать, пока настигшая его собака схватит за горло, он воспользуется оружием и уничтожит её раньше, чем подойдёт инструктор.

Смолярчук отлично знал особую агрессивность своего четвероногого друга. Ни в коем случае нельзя сейчас давать ему длинный поводок. Наоборот, надо всё время сдерживать. Но сдерживать разумно, умеренно, не отвлекая от цели и не сбивая со следа. Чуть-чуть пережмёшь в другую сторону, и тонко организованный, обычно послушный любому твоему движению организм собаки перестанет работать на одной волне с тобой.

Осторожно сдерживая овчарку поводком и в то же время поощряя командой: «След! След!», Смолярчук скорым шагом продвигался за Витязем.

— Стой, кто идёт!? — донёсся из-за плотной стены тумана голос Степанова.

Успокаивая отпрянувшего в сторону Витязя, Смолярчук вполголоса назвал пропуск. Вспыхнул и лёг ему под ноги луч электрического фонаря. Ефрейтор Каблуков доложил:

— Товарищ старшина, на КСП обнаружены следы. Замаскированы.

— Сколько? Свежие? — не дожидаясь ответа, он направился к служебной полосе. Осветив её и бегло осмотрев, приказал: — Сообщите на заставу.

Витязь злобно скалил зубы, роняя пену из пасти. Смолярчук отвёл собаку в сторону, чтобы она немного успокоилась, приказал ей сидеть, а сам вернулся к отпечаткам следа нарушителя.

— Ну, посмотрим, что ты за маска, — проговорил он, включая фонарь и передавая его Степанову. — Свети.

Смолярчук решил прежде всего заняться видимым следом. Изучая слабые, неопределённые отпечатки на КСП, он искал ответа на четыре основных вопроса, вставшие перед ним: сколько нарушителей пробралось на советскую землю; когда это произошло; в каком направлении они скрылись; что говорят следы о физическом облике и состоянии лазутчиков.

— Н-да, маска была разумная, — сказал он.

Пройдя по КСП параллельно обнаруженным отпечаткам, Смолярчук убедился, что следы, сделанные им, и чужие, расположены примерно в той же последовательности. Вывод напрашивался сам собой: здесь ухищренно прошли люди, на ногах которых были специальные приспособления. Когда же они прошли? Тяжёлый туман равномерно увлажнил рыхлую землю КСП. Но там, где проложен след, почва не успела потемнеть и была несколько светлее, чем всюду. Значит, след относительно свежий, нарушители не успели далеко уйти.

В какой же стороне скрылись лазутчики — в горах или за Тиссой? Это надо установить точно, не доверяя беглому взгляду. Шагая нормально, человек обычно переносит центр тяжести тела на носок вынесенной вперед ноги. И какие бы приспособления ни применил нарушитель, он обязательно оставит глубокие вмятины со стороны носка. Промерив глубину отпечатков, Смолярчук установил, что наиболее глубокая их часть была обращена в наш тыл.

Оставалось теперь выяснить, сколько нарушителей и кто они. Не зная этого, нельзя начинать преследование. Смолярчук должен точно знать, с каким противником будет иметь дело. Это может понадобиться ему и в том случае, если собака откажется работать, — для сравнения данных при изобличении врага.

В светлое время нарушители могли шагать так, чтобы следы одного строго совмещались со следами другого. В туман это ухищрение они не могли использовать успешно, хотя и пытались. Смолярчук без особого труда нашёл признаки группового перехода границы: неравномерную ширину и длину отпечатков, характерные порожки между ними.

Измерив, наконец, ширину шагов нарушителей — 78-80 сантиметров, — Смолярчук получил ответ и на последний вопрос: все три лазутчика были мужчинами, притом рослыми.

Стоя на корточках, Смолярчук не спеша записывал все данные в свою маленькую аккуратную книжечку в красном кожаном переплёте и спокойно, обстоятельно излагал свои выводы окружающим его пограничникам, В заключение он достал из кармана непромокаемый мешочек с алебастровой мукой, отстегнув флягу с водой и, сделав сметанообразную массу, залил ею один из отпечатков. Степанов неотрывно, с уважением и некоторой долей страха следил за действиями Смолярчука и слушал его объяснения. Крайне напряжённый момент, дорога каждая секунда, а он так спокоен, так деловито нетороплив, будто находится не на границе, не в боевой обстановке, а на учебном пункте…

Тревога на заставе!… Кто бы ты ни был, — генерал с тридцатилетним боевым опытом пограничной службы или молодой пограничник, — всё равно твоё сердце овеет холодок при словах: «В ружьё!»

Сержант, дежурный по заставе, шагнул к Громаде, приложил руку к козырьку:

— Товарищ генерал, старший наряда… — Громада кивнул в сторону капитана:

— Докладывайте начальнику заставы.

— Товарищ капитан, старшина Смолярчук дополнительно докладывает с границы: след групповой, в нашу сторону. Трое. Мужчины.

— Трое? Вот как! Крутой поворот дела. В какую сторону след?

— Нарушители направились на север.

— На север? — Громада переглянулся с начальником заставы.

На севере, в горах и лесах, мало населённых пунктов, там борьба с лазутчиками будет быстрой и короткой, В десять раз осложнились бы и преследование и поиск, если бы следы увели в такой большой город, как Явор, К счастью, этого не случилось. Да, всё это так, но… почему нарушители пошли на север? Что им там надо? Какая у них цель? Если среди них тот, о котором рассказывал парашютист Карел Грончак, то чего ради он полез в тупик? Специалисту по железнодорожным диверсиям нечего делать в горах и лесах. Нет, нет, здесь что-то не так.

— Какой давности след? — спросил Громада.

Шапошников перевёл взгляд на сержанта, и в глазах его отразилась тревога: что тот скажет?

— Смолярчук докладывает, что след свежий. Часовой давности.

— Кто пошёл на преследование?

— Смолярчук с Витязем, ефрейтор Каблуков и рядовой Степанов. Напарник Смолярчука остался маячить на служебной полосе.

— Хорошо. — Громада кивком головы отпустил сержанта и повернулся к начальнику заставы. — Ваше решение, товарищ капитан?

Шапошников энергичным движением, будто отрубая, бросил ребро ладони на схему участка границы пятой заставы.

— Сюда посылаю дополнительные наряды для усиленной охраны границы. Здесь, — он звонко ударил другой ладонью по нижнему краю карты, — перекрываю все дороги и организую параллельное преследование.

— Согласен, — сказал Громада. — Правильное решение. Вышлите ещё один наряд наперерез вероятного пути нарушителей. Где он, этот путь? — спросил Громада,

Шапошников, подумав мгновение, ответил:

— Соблазнительна вот эта глухая лощина на правом фланге: густой кустарник, неглубокий ручей с твёрдым дном ведёт к автомобильной дороге.

— Да, и на мой взгляд это наиболее вероятное направление лазутчиков. Нацельте наряд в верхний конец лощины. И сейчас же, немедленно, пошлите дозор на левый фланг, тщательно осмотрите КСП. Лучше всего, если вы займётесь этим лично. Не исключена ещё какая-нибудь неожиданность.

Отдавая последнее приказание, Громада исходил из того, что одна группа нарушителей прошла на правом фланге заставы, а другая могла одновременно продвигаться на левом. Бывало и так. Иногда граница демонстративно, нарушалась сразу на двух направлениях с тем, чтобы добиться успеха на третьем, якобы менее важном направлении, куда и устремлялся главный нарушитель.

На дворе заставы, за туманным окном, послышался топот разгорячённых коней, возбуждённый лай сторожевых собак, сдержанные голоса пограничников.

Застава точно действовала по приказу и воле капитана Шапошникова, как обычно в подобных случаях: группа пограничников с розыскной собакой пошла по следу нарушителей, другая — параллельно, третья спешила отрезать врагу пути возможного выхода в населённые пункты, к шоссейной и железной дорогам. Фланги прикрывали соседние заставы. Граница на всём этом участке была закрыта — отрезался обратный путь врагу на тот случай, если он попытается вернуться туда, откуда пришёл. Подвижные, хорошо вооружённые пограничники заставы должны в самое короткое время сомкнуть вокруг, нарушителей петлю. Выхода из неё как будто нет.

Опыт Громады, однако, говорил о том, что первое кольцо окружения, сделанное только силами заставы, не всегда обеспечивает победу над нарушителями. Необходимо создать кольцо окружения на значительно большей площади и большей плотности, чтобы исключить всякие случайности.

Генерал приказал по телефону своему штабу ввести в действие резервные подразделения и части,

Время — важнейший фактор в пограничной службе. Создавая свою схему мероприятий, Громада тщательно подсчитывал, куда может, перейдя границу, добраться за один час или, скажем, за пять часов самый ловкий, изощрённый лазутчик. Причём предполагалось, что нарушитель может пройти вдвое большее расстояние, чем обычный пешеход при самых благоприятных для него условиях.

С каждой минутой всё туже и туже сжималась петля вокруг врага.

Стрелка часов подходила к цифре, когда по расчётам генерала и по результатным данным операций такого характера нарушители должны были быть схвачены.

Громада ждал. Хотя бы одного взяли живьём…

Тщательно изучив следы, Смолярчук вернулся к собаке.

Витязь успел отдохнуть и успокоиться. Взяв его на поводок, старшина спокойным, но властным голосом отдал команду:

— Нюхай! След!

Витязь возбуждённо нагнул голову, энергично обнюхал следы и рванулся вперёд.

— Хорошо! Хорошо! — одобрял старшина собаку и, чуть сдерживая её на поводке, побежал за ней.

Степанов следовал на расстоянии видимости. Рядом с ним почти плечом к плечу — Каблуков.

Бежать можно по-всякому: быстро, растрачивая силы, или сберегая их и тем самым выигрывая время.

Смолярчук бежал расчётливо, без слепого азарта, губительного для дальнего преследования. Его поведение передавалось Витязю. Собака уверенно шла по следу — сначала по заросшей бурьяном лощине, потом по горному склону, по дну лесного оврага. Густой туман не служил ей препятствием.

Всё, чем обладал Витязь, — смелость, выносливость, отвращение к пище из чужих рук, злоба к посторонним людям, обострённое обоняние, тонкий натренированный слух, уменье лазать по лестницам, прыгать через изгороди, преданность своему хозяину — всё, решительно всё было привито ему человеком. Сотни, тысячи километров проделал Смолярчук с Витязем в часы тренировок. Лесом и оврагами, степью и болотами. Днём и ночью. До ста километров на север, на восток и на северо-восток исходили Смолярчук и Витязь яворскую округу. Вот и здесь, где они сейчас находятся, тоже побывали не раз. Поэтому собака так свободно и уверенно себя чувствует.

Из-за туч вышла луна. Чем круче к северу поднимались горные склоны, тем прозрачнее становился туман. Вот уже сквозь бледную кисею стали видны деревья, каждое в отдельности, а через некоторое время лес стал проглядываться в глубину. Теперь, несмотря на резкое возвышение местности, и бежать было легче — при свете смелее и сильнее себя чувствует даже тот человек, который не боится темноты.

Смолярчук оглянулся. Каблуков не отставал ни на шаг. Он попрежнему бежал слева от старшины, чуть позади. Поверх плеча ефрейтора Смолярчук увидел скуластое, раскрасневшееся, исполненное решимости лицо Степанова.

Где-то слева и справа от Смолярчука шло параллельное преследование. Далеко впереди, там, в горах, к узлам дорог и перевалам, скакали верховые пограничники, спешившие наперерез врагу. Смолярчук пока не видел ни одного пограничника из этих групп, но он твёрдо знал, что начальник заставы послал ему щедрую помощь. И мысль о том, что его товарищи по оружию, его друзья, вся родная пятая застава подняты по тревоге, что все поддерживают его, вместе с ним разделяют ответственность за поимку нарушителей, — мысль эта придавала Смолярчуку силы, укрепляла уверенность в себе.

Витязь равномерно тянул поводок. Волчья его окраска резко выделялась на зелено-мшистом лесном покрове. Массивная, клинообразная морда почти не отрывалась от земли. Между чёрными сухими губами белели крупные клыки. Пушистый хвост то и дело задирался кверху. Остроконечные уши ни на одно мгновение не утрачивали насторожённости. Щетинилась седая шерсть на могучей шее. Сильные лапы оставляли на влажной почве крупные вмятины.

В заболоченной низине, которая возникла внезапно, следы вдруг исчезли. Нет, они не исчезли, это твёрдо знал Смолярчук, они есть, но Витязь их не находил под водой. Он делал круг за кругом, вытягивал шею и принюхивался к верхним слоям воздуха.

Смолярчук подозвал к себе собаку. Лаская её, успокаивая, он размышлял, вверх или вниз по течению заболоченного ручья направились нарушители. Конечно, им выгоднее выйти вон туда, в березняк, растущий на противоположном сухом конце низины. Богатый опыт борьбы с нарушителями, знание их тактики помогли Смолярчуку угадать уловку врага, сэкономить время, сократить путь преследования. Витязь, как и ожидал Смолярчук, быстро нашёл продолжение следа на той стороне ручья, в березняке. Петляя, следы потянулись в гору, потом вывели на светлую поляну, а оттуда снова в густой и сырой лес, куда почти не проникал лунный свет.

Витязь рвался вперёд и визжал. Обычно такое поведение собаки означает, что поблизости затаились нарушители. Смолярчук не остановился, зная, что в лесу на влажной мшистой почве и вследствие малоподвижности воздуха свежий след сохраняется очень долго. Витязь возбуждён именно по этой причине — свежее, «горячее» стал след.

Опыт подсказывал Смолярчуку также, что нарушители приложили все силы, использовали каждую минуту, чтобы как можно дальше уйти от границы, как можно скорее выбраться из запретной зоны на простор. Значит, можно преследовать смелее, не растрачивая драгоценное время на предосторожности. Пока они излишни. Пока!

Собака живёт в мире запахов. В лесу этот мир исключительно многообразен и сложен. Человек не улавливает и сотой доли того, что доступно собаке. На пути Витязя витало множество запахов — эфирных масел, корней многолетних растений, мхов, повреждённого почвенного покрова, прелых листьев, разных лесных обитателей. Витязь различал среди них тот единственный запах следов нарушителей, который учуял на исходном рубеже. Даже боковой ветер не мог до конца уничтожить этот индивидуальный, неповторимый запах разыскиваемых.

— Хорошо! Хорошо! — подбадривал друга Смолярчук.

Вдруг Витязь возбуждённо взвизгнул, резко остановился. Старшина отпустил поводок. Собака стремительно бросилась в сторону. Пробежав несколько метров, она остановилась под деревом, у брошенного нарушителями ранца немецкого образца. Смолярчук поднял его, передал Каблукову и побежал дальше, вслед за собакой.

Дорога! Труднейшая это задача для собаки — не потерять «свой» след на большой дороге, среди других, посторонних следов.

Витязь нерешительно остановился. Простым глазом было видно, как много здесь, по дороге, прошло людей, коров, лошадей. На влажной земле хорошо отпечатались обувь, копыта, колёсные шины.

Нерешительность собаки возросла бы, позволь Смолярчук хоть на минуту усомниться в её способностях. Стоило старшине нервно дёрнуть поводок — и она могла бы мгновенно «забыть» след.

— Ищи, ищи след! — повелительно подал он команду. И Витязь вновь пошёл вперёд.

Пробежав метров двести по дороге, Витязь остановился, усиленно принюхиваясь. Потом он резко, под прямым углом, свернул вправо, потащил старшину в лес и вывел его на поляну, в центре которой были сложены штабеля берёзовых дров. С подветренной стороны поленницы поднимался дым костра и доносились голоса.

«Они!» — подумал Смолярчук и, оглянувшись на Степанова и Каблукова, положил палец на спуск пистолета. Но, странное дело, Витязь не проявлял особенного беспокойства. Поведение собаки смущало старшину. Не на ложном ли следу Витязь?

«Верю я тебе, дружок, но всё-таки проконтролирую», — решил Смолярчук. Он жестом приказал Витязю следовать у ноги. Собака подчинилась приказанию, но неохотно.

Бесшумно возникнув из-за поленницы, Смолярчук вытянул вперёд руку с пистолетом.

— Руки вверх!

Два пожилых человека, сидевшие у костра, вскочили, держа над головой куски хлеба, сало и печёные картофелины. На их лицах не было страха.

Смолярчук уже знал, что перед ним люди посторонние, то есть не имеющие отношения к тому, что произошло ночью на границе, тем не менее он придирчиво проверил их документы. Это были лесорубы-сезонники.

Где и когда собака сбилась со следа? Смолярчук с помощью лесорубов выяснил, каким путём они пришли сюда, на поляну, и где именно их следы пересекали следы нарушителей.

Вернувшись назад, Витязь взял оставленный след я снова помчался вперёд. «Молодчина», — подумал Смолярчук. Выдержано и это испытание, пожалуй, самое трудное. Даже хорошо обученная, но специально не натренированная собака, часто теряет след в подобных случаях и отказывается его искать.

Велики были возможности Витязя, но не беспредельны. Смолярчук понял, что собака начала уставать. Не оттого, что пробежала семь или восемь километров — для выносливой собаки это сущие пустяки. Витязь израсходовал силы на то, чтобы среди массы других запахов разыскивать следы нарушителей. Это не лёгкая работа. Если во-время не дать собаке отдохнуть, то у неё на какой-то срок притупляется чутье.

Смолярчук осторожно остановил Витязя и уложил его на траву, под кустом орешника.

В кармане старшины были припасены ломтики холодного мяса и куски сахара. Он лёг рядом с собакой и стал подкармливать её, поощряя командой «хорошо, хорошо!» и крепко, как верному другу, пожимая мокрую, в утренней росе, собачью лапу.

Витязь аккуратно, не спеша, не роняя на землю ни одной крошки, разгрызал сахар и вкусно хрумкал, перемалывая его.

Пока Смолярчук подкармливал Витязя, Каблуков и Степанов лежали на прелых листьях и молча насторожённо осматривались по сторонам.

Отдохнув, продолжали преследование. Начинался рассвет. Нехотя отступали сырые угрюмые сумерки. Теперь легко было отличить осину от ольхи, дуб от клёна, бук от берёзы. Заблестела ночная роса на мхах: на них темнели отпечатки следов нарушителей.

Выскочив на горное плато, без единого дерева, обдуваемое боковым ветром, Витязь, пошёл медленно, неуверенно. Временами он вытягивался в струнку, буквально стлался по камням. Наконец, стало ясно, что собака потеряла след: Витязь приуныл, потерянно тыкался то в одну, то в другую сторону. Впервые за всё время преследования старшина встревожился по-настоящему. Враг может уйти далеко!

Смолярчук взял собаку на короткий поводок — пусть успокоится — и стал всматриваться в местность. Куда могли направиться нарушители?

— Если б ты был на их месте, — спросил у Степанова Смолярчук, — куда бы ты направился?

Степанов сказал, что соблазнительна вон та глубокая лощина, заросшая густым ельником, но она уводит в сторону от перевалов и потому невыгодна. Каблуков высказал предположение, что скорее всего беглецы ринулись напрямик, через то ущелье, на дне которого ещё белеет снег, через вон те чёрные скалы. Смолярчук спросил: «А что, если нарушители выбрали самое невыгодное для себя направление — вон тот пологий южный склон горы, робко зеленеющий первой весенней травой?» Да, очень может быть. Оно, это направление, только на первый взгляд кажется невыгодным. Идти по пологому склону вдвое легче, чем по каменистому и крутому бездорожью. Потеряв на расстоянии, выгадаешь во времени и сохранишь силы…

Степанов и Каблуков понимали, что их старший опытный товарищ решает сейчас чрезвычайно важный для успеха дела вопрос.

Снизу из-под горы, на которой стояли пограничники, с наветренной стороны, донёсся тихий, едва-едва внятный звон колокольчика. Звук был так слаб, что на него обратил внимание только один Каблуков.

— Слышишь? — спросил он Смолярчука.

Тот напрягал слух, но слышал только шум горного леса и грозный гул весеннего потока на дне заснежённого ущелья.

— Отара!…

И как только Каблуков сказал это, Смолярчук сейчас же услышал и звон колокольчика и уловил тот неповторимый запах, который распространяет далеко вокруг себя большая отара.

— Видели мы их, песиголовцев, видели! — не дожидаясь, пока пограничники приблизятся и начнут задавать вопросы, закричал сивоусый верховинец в чёрной шляпе, с пастушьей торбой за плечами, с обугленной трубкой в съеденных зубах. — Мы тайком нашего Васыля послали на заставу. Не встретили?

— Разминулись, — сказал Смолярчук. — Куда они пошли, эти песиголовцы?

— Идите вон туда, и вы их скоро догоните.

Пастух направил на верный путь: под высокой, с искривлённым стволом горной сосной Витязь нашёл потерянный след, и преследование песиголовцев (так народ в Закарпатье называл в своих сказках злодеев) продолжалось.

Витязь, ярость которого нарастала, привёл пограничников в высокогорный лес: старые и угрюмые, почти чёрные ёлки, карликовая поросль их, седой мох, сырость и тишина подземелья…

Подозрительна была эта тишина. За каждым деревом, под любым кустом, в ветвях ели мог затаиться нарушитель с автоматом в руках.

Смолярчук умел видеть сразу весь лес и каждое дерево и каждый кустик в отдельности. Где-то здесь, решил он, затаились лазутчики.

Пробежав небольшое расстояние, он подал знак товарищам продвигаться осторожно, маскируясь, от дерева к дереву.

Витязь становился всё агрессивнее: он чувствовал приближение цели.

Внимание Смолярчука привлекла гуща молодых ёлочек — их острые вершины дрожали. Старшина спрятался за деревом и уложил собаку. Прильнули к стволам ёлок и сопровождающие инструктора пограничники.

— Слушай! — шёпотом скомандовал Смолярчук.

Злобно двигая острыми ушами, рыча, порываясь вскочить, Витязь всматривался в ельник. Загривок его щетинился.

— Тихо, дружок, тихо!

Смолярчук насадил на палку фуражку и осторожно выдвинул её из-за дерева. Застрекотал вражеский автомат. Каблуков и Степанов сейчас же дали двойную очередь — огонь по огню. Завязалась перестрелка.

Убедившись в том, что нарушители не сдадутся, Смолярчук решил их уничтожить. Он приказал Каблукову огнём отвлечь на себя внимание диверсантов, Степанову поставил задачу обойти ельник слева, а сам незаметно переместился вправо — перебежками, от куста к кусту. Окружение сопровождалось беспрестанным огнём Каблукова.

Витязь ни на один шаг не отставал от Смолярчука, тоже ложился, переползал.

Петля всё туже сжималась вокруг диверсантов. Огонь с их стороны резко ослабел, потом и совсем затих. Смолярчук насторожился. Что это значит? Неужели оставили заслон и под его прикрытием отошли?

Ельник, изрезанный вдоль и поперёк пулями автоматов, поредел, и хорошо стали видны на весенней земле две чёрные неподвижные фигуры. Только двое. Где же третий? Неужели успел удрать? Да, похоже на то.

Смолярчук первым подбежал к убитым. Они лежали, уткнувшись в землю. Перевернув их на спину, старшина увидел щетинистые и опухшие лица. На крепких солдатских ремнях подвешены гранаты и автоматные диски. Руки всё ещё сжимали оружие.

— Обыскать! Что с тобой? — вскрикнул Смолярчук, заметив, как румяное лицо Степанова быстро покрывалось бледностью.

. — Кажется… ранен. В ногу, — губы Степанова задрожали. — Ранен, — повторил он тихо, уже с закрытыми глазами.

Смолярчук взял у Степанова автомат, приказал Каблукову перевязать раненого и охранять трупы, а сам продолжал преследование. Нельзя было терять ни одной минуты. Он бежал за Витязем, готовый каждую секунду открыть огонь по врагу. Еловые ветки, покрытые дождевой водой, хлестали по разгорячённому лицу. Пот заливал глаза. Ноги попадали в колдобины, полные весенней воды, цеплялись за корни, за камни и кустарник. Упав, поднимался прежде, чем Витязь успевал натянуть поводок.

Захваченный погоней, Смолярчук забыл об опасности. Огонь, неожиданно вырвавшийся навстречу, напомнил ему о ней.

Смолярчук залёг у толстой сосны и стал поливать пулями кустарник, приютивший диверсанта. Падая, он скомандовал собаке: «Ложись». Витязь повиновался, но с какой-то странной, необычной для него медлительностью. Он сначала опустился на колени, потом уткнул морду в землю и вдруг беспомощно завалился на правый бок, и мох вокруг его головы густо покраснел и задымился на прохладном воздухе.

Смолярчук на одно мгновение перестал управлять собой. Опустив автомат, он смотрел в широко раскрытые глаза Витязя, на его редкие седые усы, на его поникшие уши, атласно розовые изнутри и замшевые снаружи, на его ослепительно белые клыки.

Когда старшина пришёл в себя, диверсанта уже не было в кустах. Его спина виднелась между дальними деревьями. Нарушитель быстро удалялся, изредка оглядываясь, как волк, который далеко ушёл от преследователей. Смолярчук понял — нарушитель считает, что убил и пограничника и собаку. Это хорошо. Теперь он пойдёт увереннее и спокойнее. Скорее всего он свернёт круто вправо, чтобы добраться до населённого пункта…

— Не доберёшься! — Смолярчук снял шапку, куртку, сапоги и налегке бросился наперерез диверсанту.

Смолярчук не ошибся в своих расчётах. Диверсант вышел как раз туда, где старшина подрезал ему путь. Тяжело, загнанно дыша, пробирался он по глухой горной тропе — с тёмным лицом, низко подпоясанный кушаком, в расстёгнутой до последней пуговицы рубашке, с могучей волосатой грудью. В руках он держал автомат. Невозможно такого взять живьём, но всё же надо попытаться. Затаившись в кустах Смолярчук скомандовал:

— Бросай оружие! Руки вверх!

Диверсант ответил длинной автоматной очередью — наугад, на голос. Тогда Смолярчук струёй пуль резанул диверсанта по ногам, ниже колен. Тот споткнулся, упал. Но и пронзённый десятком пуль, не выпустил из рук оружия. Смолярчук в азарте боя прикончил бандита. После этого он вышел из засады на лесную тропу. Поднял автомат нарушителя и вдруг в изнеможении сел на пенёк, рукавом гимнастёрки вытер мокрый лоб, лицо.

На взмыленной лошади, в сопровождении трёх конных пограничников, подскакал начальник заставы.

Соскочив на землю, капитан Шапошников подошёл к убитому, молча, нахмурившись, посмотрел в его оплывшее, заросшее лицо.

Смолярчук виновато улыбнулся.

— Сплоховал я на этот раз, товарищ капитан, не до конца выполнил свою задачу. Хотя бы одного надо было взять живым.

Шапошников перевёл строгий взгляд на старшину:

— Жаль, жаль, и эта ниточка оборвалась.

 

7

События на пятой заставе развивались своим чередом. Опасения генерала Громады были не напрасны: на левом фланге заставы обнаружили ещё один след нарушителя. Исследовав его, капитан Шапошников пришёл к выводу, что главный лазутчик, как и предполагал генерал Громада, прошёл здесь, на левом фланге, а там, на правом, действовала лишь отвлекающая группа.

Во главе усиленного наряда, с розыскной собакой, доставленной из штаба комендатуры, капитан Шапошников пошёл на преследование.

Следы нового нарушителя были тоже ухищрёнными: прежде чем пройти по КСП, он накрыл её резиновой дорожкой, специально изготовленной так искусно, что она оставила на земле очень слабый отпечаток.

Пройдя через КСП, нарушитель, очевидно, свернул свой передвижной резиновый мост в рулон и, уже не прибегая к ухищрениям, начал продвигаться в тыл. Вот его следы. Судя по отпечатку, нарушитель обут в массивные башмаки на толстой подошве, с резиновыми набойками. Пробирался он осторожно, часто останавливаясь. Он вошёл в виноградники колхоза «Заря над Тиссой». Тут, очевидно, ему кто-то помешал, и он вынужден был скрыться в сарае.

Деревянный скособочившийся и подпёртый с одной стороны бревном сарай стоял на отшибе, на покатом склоне горы, и его с трёх сторон окружала обработанная мягкая земля виноградника. На её чёрном покрове хорошо были видны отпечатки башмаков. Следы вели к неплотно прикрытой двери сарая. Обратных следов, говорящих о том, что нарушитель покинул убежище, не было видно.

Инструктор, идущий впереди наряда с собакой, в нерешительности остановился, размышляя, что делать? Пойдёшь вместе с овчаркой — напорешься на автоматную очередь. Пустить только овчарку? Но и ей одной не сдобровать. Единственно правильное решение, думал инструктор, окружить сарай и приступить к его штурму. Эту свою последнюю мысль и высказал он начальнику заставы. Шапошников решительно отверг её.

— А если нарушителя там уже нет? Пока мы будем окружать сарай, он, знаете, куда может уйти!… Пустите вперёд собаку.

— Товарищ капитан!

Шапошников тихим, властным голосом повторил:

— Пускайте!

Инструктор отстегнул поводок от ошейника, и овчарка, высоко подняв голову с навострёнными ушами, устремилась к сараю. Она подбежала к двери, решительно вставила в тёмную щель свою клинообразную морду и проскользнула внутрь сарая.

— Видите, никого! — сказал Шапошников.

Собака вернулась и села у ног инструктора, заискивающе поглядывая на него и виляя хвостом. Тот понял её и протянул руку. Собака раскрыла пасть. Выронила на ладонь инструктора патрон от пистолета-автомата. Нарушитель перезаряжал оружие.

Осмотрев сарай, Шапошников обнаружил в его задней стенке пролом. Через него, отдохнув и покурив (были найдены спички и окурок), и ушёл нарушитель.

По мере удаления от границы, на твёрдой земле следы становились всё менее заметными и, наконец, на каменистой тропе, вьющейся по южному склону среди виноградников колхоза «Заря над Тиссой», они вовсе пропали, Став на слепой след, собака вывела пограничников на шоссе и здесь отказалась работать. Похоже на то, что нарушитель воспользовался машиной. А, может быть, он только сделал вид, что воспользовался; может быть, пройдя какое-то расстояние по шоссе, он свернул в сторону и сейчас стремительно пробирается глухими тропками через пригородные сады и виноградники к Явору.

— Комаров, ищите следы в районе дороги, — приказал Шапошников инструктору.

Собака прошла километра два по левой обочине шоссе, столько же по правой, потом она обыскала обширное пространство, примыкающее к дороге с обеих сторон, но следов нигде не обнаружила.

— Эх, Витязя бы сюда, он бы этот клубок сразу распутал, — сказал кто-то из солдат, следовавших за начальником заставы.

— «Да, — подумал Шапошников, — без Витязя нам не обойтись».

— Продолжайте поиск, Комаров, я скоро вернусь. Ремизов, Марчук, — на коней!

Кованые копыта разгорячённых лошадей, высекая искры, прозвенели на кремнистом просёлке, уходящем в горы, и скоро заглохли в густой предрассветной темноте.

Труд пограничника оценивается не только тем, сумел он или не сумел задержать нарушителя в самый момент перехода границы. Замечательный мастер тот, кто схватил врага, не дав ему пройти по советской земле и десяти шагов. Но хорош и тот солдат, который, обнаружив ухищрённый след нарушителя, преследует его три, пять, десять часов, а может быть, и двадцать четыре, его всё-таки задержит или уничтожит. Пусть враг сумел оторваться от преследователей на несколько часов, поставить их в исключительно невыгодные условия, пусть он даже бесследно скрылся, — всё равно ничего ещё не решено: преследование будет продолжаться.

На рассвете Громада решил сам пройти по следу долгожданного нарушителя. Рядом с ним шагал и майор Зубавин, прибывший на границу по вызову. За ними на некотором расстоянии шёл пограничный наряд.

Громада и Зубавин молча прошли пограничную зону, колхозные сады, поднялись по тропе, разрезающей виноградники, и вышли на автомагистраль в том месте, где розыскная собака отказалась брать след. Тут они, не сговариваясь, остановились, посмотрели влево и вправо, на асфальтовое покрытие дороги, на аккуратные, посыпанные свежим песком обочины, на белые с чёрным путевые указатели: где-то здесь начался новый, неведомый им путь лазутчика.

Первым нарушил молчание Громада.

— Точно держал курс, мерзавец.

— Да, уверенно шествовал. Как у себя дома, — откликнулся Зубавин.

— Вот именно. Значит, хорошо знает местность, значит, он житель Явора, из эмигрантов, или…

— …Или хорошо сориентирован, — продолжал рассуждения генерала Зубавин. — Этот маршрут он наметил себе ещё в те дни и недели, когда готовился к переходу границы.

— Возможно, — согласился Громада. — А на дорогу вышел, чтобы замести следы.

— И воспользоваться попутной машиной.

— А может быть, и не попутной…

— Да, — подхватил Зубавин, — не исключено, что его где-нибудь поблизости ждала машина, которая и увезла… Куда? Видите, товарищ генерал, по ту сторону шоссе домик под красной крышей? Там живёт путевой обходчик Певчук. Зайдём?

Путевой обходчик стоял у колодца, снимая с ведра мокрую цепь. Всё в этом человеке было твёрдым, будто вырезанным из гранита: и большая лобастая голова, и скуластое тёмное лицо, и жилистая шея, и широкие кряжистые плечи, и сильные огромные кисти рук с выпуклостями мозолей.

— День добрый! — генерал протянул руку. — Водичкой не угостите?

Освежившись холодной водой, выкурив с железнодорожником по цыгарке и задав ему несколько вопросов, не раскрывая сути дела, Громада и Зубавин выяснили, что вчера, поздним вечером, Певчук обратил внимание на грузовую машину, стоявшую на обочине шоссе. Увидел он её первый раз ранним вечером. Обходя свой участок часа через два, он удивился тому, что машина ещё не ушла. Левое заднее колесо было снято, а под осью стоял домкрат. Что было в кузове? Кубометра три досок. А люди? Людей он не заметил. Машина пришла из Явора? Нет, она шла на Явор.

Поблагодарив путевого обходчика, Громада и Зубавин выехали в Явор. По дороге радист принял радиограмму. Капитан Шапошников сообщил через рацию отряда: «Все три нарушителя уничтожены в районе горы Бараний лоб, в Чёрном лесу. Жду ваших указаний». Громада ответил одним словом: «Выезжаю».

Заскочив в Явор, Громада и Зубавин посадили в кузов вместительного вездехода парашютиста Карела Грончака и выехали в Чёрный лес.

Трупы диверсантов лежали под темной лапчатой елью.

— Который? — спросил Зубавин, пристально вглядываясь в бледное насторожённое лицо парашютиста.

Карел Грончак шагнул вперёд и, схватившись рукой за свисавшую еловую ветку, посмотрел на убитых. Переводя взгляд с одного на другого, он не мог скрыть от пытливого взгляда Зубавина радости, невольно зажёгшейся в его глазах.

Майор усмехнулся.

— Ни тот, ни другой и ни третий. Так?

Карел Грончак кивнул.

— Этих людей я…

— Не торопитесь отказываться, — остановил Зубавин парашютиста. — Подумайте на досуге. Может быть, вспомните, где и когда их видели.

Он дал знак конвоирам увести парашютиста.

— Ваши предположения оправдались, товарищ генерал, — сказал Зубавин, рассматривая изъятые у бандитов вещи. — Шеф Грончака, по всей вероятности, — тот, следы которого потерялись, а это… это тоже «чёрная кость».

Кроме оружия и ампул с ядом, нарушители имели при себе значительные суммы денег в советской и частью иностранной валюте, компасы, карты района Лесистых Карпат.

— Обратите внимание, товарищ генерал: у этих молодчиков деньги одной и той же серии, что и у парашютистов. Однотипно и снаряжение.

— Да, все они выпущены из одного гнезда.

Зубавин аккуратно сложил все эти вещественные доказательства в чемоданчик.

Подписав акт, Громада приказал сфотографировать трупы и предать их земле.

Вернувшись к себе, Зубавин немедленно, с помощью автомобильной инспекции, принялся за розыск машины, которой воспользовался четвёртый нарушитель. Но нелегко это было сделать. В течение вчерашнего дня между Явором и северным районом Карпатских гор курсировало более двухсот грузовых машин. Из этого большого потока сразу же были выделены грузовики, перевозившие только лесные материалы. Таких тоже набралось порядочно: сорок восемь. Теперь надо было выяснить, какие из них вернулись в Явор поздним вечером и с повреждённым скатом? На этот нетрудный вопрос опять-таки могли ясно и быстро ответить путевые листы. Просмотрев их, инспектора не обнаружили ни одной машины с лесом, которая вернулась бы в Явор поздно вечером. Не нашлось и такой, которая привезла бы повреждённую покрышку.

Дело резко осложнилось, но Зубавин был готов к этому. Сообщник нарушителя не такой простак, чтобы не принять мер предосторожности. Кто же из сорока восьми шофёров, работавших в различных яворских организациях, скрыл свой вечерний рейс, не зафиксировал его в путёвке или как-нибудь замаскировал?

Зубавин дал задание выяснить это, а сам отправился в горы.

Побывав на лесозаводах и складах, он установил, кто именно в течение вчерашнего дня получал пиломатериалы. Сопоставив потом свои данные с данными автоинспекторов, он легко нашёл расхождение между ними. В списке Зубавина числился шофёр автобазы треста «Укрвино», получивший пять кубометров обрезных досок. В донесениях же автоинспекторов было сказано, что трестовская маши, на, согласно путёвке и наряду, весь день работала по вывозке песка и гравия. Вторичной тщательной проверкой было установлено: шофёр действительно получил доски но попали они не на склады «Укрвино», а во двор одного из яворских жителей. Машина разгружалась, как показали очевидцы, поздним вечером.

Все данные говорили как будто о том, что майор Зубавин находился на верном пути, но он всё же далеко не был убеждён в успехе. Почему опытный агент иностранной разведки попутно осложнил свои действия воровством? Вообще враг, разумеется, не брезгает никакими средствами, но лишь в том случае, если эти средства помогают ему достичь цели.

После первого же допроса задержанного шофёра Зубавин передал его дело в милицию: обыкновенный жулик, а не сообщник нарушителя границы. Пособника лазутчика надо искать в другом месте.

И майор Зубавин продолжал поиск: осторожно, тихо, чтобы не вспугнуть тех, кого он искал.

Продолжали поиск и пограничники. Генерал Громада и не рассчитывал на то, что парашютист Карел Грончак в одном из убитых диверсантов опознает своего яворского шефа, спутника по самолёту. Громада твёрдо убедился в том, что все три нарушителя составляли отвлекающую группу. Необходимо было решить теперь, где и как искать четвёртого, главного?

Уверенность Громады в том, что этот нарушитель не может миновать Явор, разделяли все офицеры штаба. Но это не значило, что его искали только в городе. Его искали всюду. Нарушитель мог покинуть Явор и, воспользовавшись машиной или поездом, продвигаться на север. Громада позаботился о том, чтобы это направление было надёжно прикрыто. Не исключался и такой вариант: нарушитель забрался в давно приготовленное убежище и затаился там до лучших дней. И этот случай учитывался в решении Громады: пограничники прочёсывали участки, изобилующие удобными укрытиями.

«Да, враг хитёр, расчётлив, — думал Громада, — такого не легко извлечь на белый свет!»

Одна дорога у лазутчика. И сотни, тысячи дорог у пограничников, преследующих врага. Шпион пробирается задами колхозных дворов, лесной чащей или, сбивая собак со следа, по руслу неглубокой речки. Пограничники должны искать его одновременно в тысяче мест: в болоте, в лесу, в развалинах придорожного дома, в каменоломне, на перроне станции, в колхозной овчарне, в трубе разрушенного кирпичного завода.

Многие фабриканты, заводчики, помещики, торгаши бежали вместе с оккупантами, но немало их оставалось ещё и здесь. В Ужгороде, Мукачеве, Хусте, Берегове и других городах жили бывшие владельцы колбасных, кафе, пивных баров, мебельных фабрик, универсальных магазинов, лавочек, всевозможных мастерских, силикатных заводов.

Да и сам «фронт» границы был не менее сложен, чем тыл. На большом протяжении государственного рубежа, буквально в нескольких метрах от пограничных столбов, за лёгким изгибом ивовых плетней, располагались избы деревень и посёлков. Естественно, что в такой обстановке пограничникам трудно действовать.

Эти трудности были бы непреодолимы, если бы с врагом боролись одни пограничники. Силы, противостоящие нарушителю, неисчислимы. Прорвавшись сквозь первую линию обороны границы, он должен наткнуться на вторую, потом на третью. Усилия тысяч людей — солдат, чекистов, рабочих, колхозников — направлены на то, чтобы схватить его, не дать уйти вглубь нашей страны. Легендарный Антей черпал силу у земли-матери, солдат границы — в беззаветной поддержке народа.

 

8

К исходу второго часа пребывания на советской земле Кларк и Граб прошли сквозь виноградники и, дав порядочный крюк, выбрались на горное шоссе. Кларк сел на камень и достал из кармана кисет, набитый махоркой.

— Самое страшное позади, слава богу! Закурим, шоб дома не журились.

Он храбрился, но голос его предательски дрожал, а пальцы, обычно такие послушные и ловкие, никак не могли свернуть «козью ножку».

Граб радовался удаче молча: тяжело дыша, он вытирал мокрую голову и, покряхтывая, ласково поглаживал натруженную спину.

Грузовая машина ждала их, как и было условлено, неподалёку от домика путевого обходчика. Свежераспиленные доски, лежавшие в кузове, дали Кларку знать, что на шоссе стояла не случайная машина, а как раз та, какая ему нужна.

— Добрый вечер! — проговорил Кларк начало условленного пароля.

— Кому добрый, а кому… — буркнул шофёр и постучал молотком по туго накаченному баллону. — Измучило проклятое колесо: два часа монтирую.

— Теперь всё в порядке?

— Порядок.

— Подвезёшь в Явор, браток? На двести граммов столичной заработаешь.

— Садитесь!

Когда Кларк и Граб разместились в просторной кабине, шофёр Скибан оценивающим взглядом прикинул, кто из его пассажиров является шефом. Выбрал молодого. Найдя в темноте его руку, он крепко пожал её.

— С благополучием!

Кларк ответил спокойно и насмешливо:

— Смотри, какой чувствительный, больше моего радуешься.

— И вам не грешно порадоваться, — сказал шофёр, — через такие рогатки прорваться, подумайте!

— Поехали, а то спать хочется, — Кларк зевнул.

— «Ну и ну!» — Скибан, сам давний шпион и убийца, с почтительным любопытством покосился на своего нового шефа.

Въехали в Явор поздним вечером, с севера, со стороны Карпат, откуда меньше всего, по их расчётам, в городе могли ожидать нарушителей границы…

На одной из глухих и плохо освещённых улиц Скибан остановил машину и сказал, обращаясь к Грабу:

— За углом пивной бар, бывший Имре Варге. Помнишь? Там сейчас закусывает твой кум Чеканюк. — Скибан открыл дверцы кабины. — Бувайте!

— А если его там нет? — усомнился Граб.

Скибан посмотрел на часы.

— Там, не беспокойся. Он каждый вечер в это время блаженствует за кружкой пива.

Граб вышел из машины, нерешительно протянул руку. Кларк живо подхватил её.

— Будь здоров, друже. Дня через три встретимся. Я сам разыщу тебя. Сам! Слышишь? Спокойной ночи.

Переваливаясь, тяжело ставя на брусчатку свои косолапые ноги в грубых башмаках, Граб удалялся в глубину тёмной и безлюдной улицы. Глядя ему вслед, Кларк сказал:

— Скибан, завтра донесёшь на него.

— Я?… Донести?… — испугался Скибан.

— Да, ты.

— Зачем вы так шутите, пан…

— Шутить мне некогда. Я говорю совершенно серьёзно — ты должен его выдать. Мастер Чеканюк твой сосед?

— Да.

— Вот и хорошо. Ты случайно увидел, как Чеканюк привёл к себе какого-то подозрительного человека и так далее. Ясно?

— Хоть убейте, пан… товарищ Белограй, ничего не понимаю.

— Граб лишний в нашей компании. За ним тянется след, по которому… Теперь ясно?

— Но… если они заберут Граба, то он может и нас потянуть за собой.

— Не потянет, будь уверен. Об этом успели позаботиться.

— Слушаюсь! — ответил Скибан и про себя добавил: — «Может быть, и я когда-нибудь окажусь лишним?… — Он усмехнулся. — А с кем же они останутся?»

— Поехали! Да не торопись: подгадай так, чтобы к вокзалу подкатить тютелька в тютельку.

Высадив Кларка в тихом переулке, неподалёку от яворского вокзала, Скибан уехал. Ни фары, ни задний свет он не включал до тех пор, пока не повернул за угол. «Молодец. Знает своё дело», — подумал Кларк, старательно разглаживая на груди и плечах поношенную шинель.

Улица, густо обсаженная декоративными японскими вишнями, вывела Кларка к железным ступенькам крутой лестницы. Впервые в своей жизни видел Кларк эту лестницу, но он уверенно, будто делал это в тысячу первый раз, поднялся наверх и очутился на высоком пешеходном мосту, перекинутом через многочисленные железнодорожные пути.

Шагал он, беспечно раскуривая толстую самокрутку, гремя подковами по дощатому настилу. Звенели ордена и медали. Свежий затисский ветерок трепал полы шинели. Пылевидный дождь кропил пряди волос, выбившиеся из-под фуражки.

Кларк прошёл мост, спустился по лестнице, и как раз в это время мимо него промчался длинный состав пассажирских вагонов московского поезда. Кларк глянул на часы: аккуратно! Всё, решительно всё выходит так, как планировал!

Демобилизованный старшина незаметно возник из привокзальной темноты и легко затерялся на шумном многолюдном перроне среди солдат-отпускников, следующих в свои части, расквартированные за границей. Вместе с ними он вошёл в ярко освещённый вокзал. Оглядываясь вокруг, проговорил:

— Вот и край советской земли. Ещё час, два — и опять чужая сторона. Эх, доля ты, доля солдатская…

Как и рассчитывал Кларк, его слова задели душевные струны идущих рядом с ним молодых людей. Один из них, круглолицый, краснощёкий, тоже старшина, с артиллерийской эмблемой на погонах, сказал:

— Молчи, друг, не расстраивай…

— Понимаю, — Кларк подмигнул. — От молодой жены уехал?

— Как в воду смотрел. А ты почему без погон? — спросил старшина, когда они расположились на скамьях зала ожидания.

— Относил я своя погоны честь по чести, хватит. Теперь я — де-мо-би-лизованный. Завидуешь, а?

Артиллерист вздохнул.

— Мне бы ещё хоть недельку побыть в отпуске.

— И месяца бы тебе, браток, не хватило. Счастливые дней не считают. Как она, твоя молодая сударыня, величается?

— Клавой до сих пор звали, — застенчиво улыбнулся артиллерист.

— А тебя?

— Грицьком, Григорий Воловик.

— Гриша, значит. А меня — Иваном. Иван Белограй. — Кларк достал кисет с махоркой. — Кури, Григорий батькович, — верное средство от тоски.

Артиллерист сделал самокрутку и, глубоко затянувшись, сквозь дым дружелюбно посмотрел на собеседника.

— И давно ты демобилизовался?

— Недавно. В этом месяце.

— А где служил?

— Та-ам, — Кларк кивнул на запад. — В оккупационных войсках.

— И куда же теперь?

Кларк смущённо опустил голову, надвинул на глаза фуражку.

— Путь мой прямой, а вот не знаю, что выйдет, — ответил он уклончиво. — В общем, слепой сказал: побачимо.

— А всё ж таки куда устремился? — любопытствовал артиллерист.

— Да так, есть на земле один заветный уголок. — Кларк поднял голову, подмигнул. — Нацелился я, браток, на колхоз «Заря над Тиссой», на Гоголевскую улицу, на дом номер 92, где живёт Терезия Симак. Слыхал? Те-ре-зия!…

Хмурое лицо старшины-артиллериста постепенно прояснилось.

— И кем же тебе она доводится, эта самая Терезия? — спросил он не без лукавства. — Тёткой? Бабушкой?

— Ещё и сам не знаю, если правду тебе сказать. Пока мечты большие.

— Чего ж ты сидишь тут, а не бежишь к ней? — удивился артиллерист.

Демобилизованный старшина с тоской посмотрел на тёмное ночное окно.

— Рад бы в рай, да грехи не пускают… — Он помолчал и серьёзно добавил: — Куда пойдёшь на ночь глядя? Места малознакомые, ещё того этого… на границу наткнёшься. Подожду лучше до утра. — Он постучал ногтем По стеклу часов. — Время-то как медленно тянется! Выпить чайку, что ли? Составишь компанию, друг?

Артиллерист вывернул карманы шаровар.

— Неподходящий я для тебя компаньон.

— Ничего, пойдём.

Кларк схватил за руку старшину и потащил его за собой.

Поднимаясь по крутой открытой лестнице на второй этаж, где помещался ресторан, он пытливо и осторожно не оборачиваясь, косил глазами: не привлёк ли он к себе внимания? Нет, как будто никто не следил за ним.

В просторном зале ресторана было многолюдно. Они сели за свободный столик, заказали водки, пива, закуску.

Пили и ели медленно: «демобилизованный» всё рассказывал, какая у него Терезия, как и когда он её полюбил, как решил ехать к ней, а старшина-артиллерист только слушал, одобрительно поддакивая и грустно улыбаясь.

Кларк говорил с таким самозабвенным увлечением, так пожирал глазами своего собеседника, что, как казалось со стороны, ничего не видел и не слышал вокруг себя. На самом же деле он ни на одно мгновение не терял власти над собой, беспрестанно контролировал каждого человека, находившегося в обширном зале, — не заинтересовался ли кто-нибудь им? Другим Кларк и не мог быть на советской земле. Постоянная насторожённость — теперь это его обычное состояние. Он, как человек тайной жизни, всё время должен быть уверенным, что отлично исполняет свою роль, что находится вне подозрений.

За соседним освободившимся столиком появился новый посетитель — молодой человек в чёрной форменной шинели, с белым металлическим паровозиком на свежей, отлично сделанной и тщательно вычищенной фуражке. Кларк намётанным глазом успел заметить и другие важные приметы молодого парня: русый, кудрявый чуб, выбивавшийся из-под лакированного козырька, яркий ожог румянца на щеках, выбритый подбородок, сияющий взор. Всякий человек, попадающий в орбиту внимания Кларка, сразу же вызывал у него первостепенной важности вопрос: кто ты и что ты — бояться тебя надо, заискивать перед тобой или добиваться дружбы?

Если объект не вызывал опасений, Кларк сейчас же, по привычке, прикидывал: «А нельзя ли, голубчик, извлечь из тебя какую-нибудь пользу?»

Потягивая густое мартовское пиво и не прекращая разговора с артиллеристом, Кларк думал о молодом железнодорожнике. По наблюдению Кларка, парень недавно, может быть, неделю назад, если даже не вчера, получил право на самостоятельное вождение паровоза. Этим и объясняется его парадный вид и появление в ресторане. Празднует. Официантка называет его по имени, значит, он местный, яворянин.

«Счастливые люди великодушны, — усмехнулся про себя Кларк, — они доверчивы и рады кого-нибудь пригреть своим добрым крылом. Что ж, начнём атаку». Кларк поднял голову и как бы невзначай встретился взглядом с молодым железнодорожником. Через минуту он сделал то же самое, но на этот раз уже улыбнулся глазами. Ещё через некоторое время он подмигнул соседу по столу и сказал хмельным голосом:

— За тех, кто вышел на самостоятельную дорогу. За тебя, механик, — прибавил Кларк и поднял кружку.

Молодой железнодорожник, не ожидавший такого ясновидения от незнакомого человека, жарко, до слёз покраснел, но свою кружку с пивом он всё-таки тоже вознёс и осушил её до дна.

Кларк в душе ликовал. Как быстро заложил он фундамент дружбы с этим так необходимым ему парнем. Он погрозил ему пальцем и сказал, как старому приятелю:

— Сам виноват, браток, что я твои секреты разгадал: они сверкают в каждой твоей пуговице. Завидую: лет на пять моложе меня, а уже имеешь такую специальность.

— Тебе ли завидовать! — железнодорожник посмотрел на ордена и медали демобилизованного старшины.

— «Не гляди, что на груди, а гляди, что впереди», предупреждал Вася Тёркин. Впереди у меня — увесистый ключ, зубило, домкрат и третий разряд паровозного слесаря или кочегара. Учеником твоим, может быть, буду.

— Что, кончил службу?

— Угу. Здесь, в Яворе, собираюсь заякориться. Можно? Разрешаешь?

— Можно, — засмеялся паровозник. — Разрешаю.

Кларк решил, что дальше сближаться можно уже смелее.

— Как тебя мама называет, механик?

Железнодорожник, смеясь, ответил:

— Василем.

— А люди? Товарищ…

— Гойдой, — подсказал Василь.

Кларк смерил юношу с ног до головы оценивающим взглядом.

— Всё тебе, брат, к лицу: фамилия, имя, профессия. У меня подкузьмили и фамилия и имя. Иван! Белограй!

Заметив пограничный наряд, вошедший в ресторан, Кларк осторожно скомкал так удачно налаженный разговор с Василием Гойдой и опять повернулся к уже успевшему заскучать старшине-артиллеристу.

— Выпьем, дружба, ещё по стакашке за твою Клаву!

Выпивая и продолжая с артиллеристом разговор, Кларк ни разу не посмотрел в сторону пограничников, проверяющих у пассажиров-военнослужащих документы!

К столу подошёл пограничный наряд — молодой лейтенант и два солдата с автоматами. Офицер попросил предъявить документы. Кларк допил пиво, вытер губы ладонью и не спеша полез в карман. Пока он, позванивая орденами и медалями, доставал толстый бумажник, старшина-артиллерист успел протянуть лейтенанту маленькую книжечку в коричневой обложке и аккуратно сложенную вчетверо бумагу — отпускной билет. Офицер внимательно просматривал документы.

Кларк тем временем вытащил кожаный, видавший виды бумажник, положил его на край стола и раскрыл так небрежно, что все его содержимое посыпалось на пол. Чего только не хранил в своей необъятной утробе этот солдатский бумажник: вырезки из газет времён Отечественной войны, выписки из приказов Главнокомандующего об объявлении благодарности за отличия, письма, какие-то справки, почтовые квитанции, гребёнку с зеркальцем, деньги, орденскую книжку, фотографию красивой девушки в украинском костюме, с лентами в толстых русых косах.

Подбирая с пола содержимое бумажника, Кларк улыбался:

— Извиняюсь, товарищи!… Это я на радостях всё своё барахлишко вывернул… Один момент!

— Почему без погон? — строго спросил пограничник. — Прошу предъявить документы!…

— Документы? Пожалуйста!

Кларк нагнулся, взял с пола пачку бумаг, протянул лейтенанту.

— Читайте, там сказано, почему старшина Иван Белограй без погон. Отвоевался! Отслужил честно и благородно, дай бог всякому.

— Когда вы получили пропуск в пограничную зону? — спросил лейтенант,

— Когда?… Так там же всё ясно, по-русски написано. Читайте! Пятого марта сего года.

— Кончается срок действия вашего пропуска. У вас в запасе всего одна неделя.

— Не беспокойтесь, товарищ лейтенант! Продлим, если… если нам не дадут поворот от ворот.

Пограничник положил на край стола бумаги.

— Каким поездом приехали?

— Да этим самым, московским.

— Билет сохранился?

— Билет? Можно и билет. Вот! — Кларк вытряхнул из платка кусочек картона. — Москва-Явор. Годность — трое суток… Стоимость…

— Советую, товарищ, пойти в гостиницу и лечь спать, — сказал на прощанье лейтенант охмелевшему, не в меру разговорчивому демобилизованному старшине.

— Гостиница… А где она?

— Здесь, на вокзале. На третьем этаже.

Лейтенант откозырял и удалился.

Всякий человек, вольно или невольно наблюдавший за Белограем и Воловиком, не мог не подумать, что они вместе ехали в поезде, подружились в дороге и вот теперь ужинают перед разлукой. Именно на это и рассчитывал Кларк.

Диктор объявил по радио, что через полчаса начнётся посадка на поезда, следующие в Будапешт и Вену, в Братиславу и Прагу. Старшина-артиллерист с грустью посмотрел на часы, вздохнул.

— Жалко.

— Чего тебе жалко? — спросил Кларк, не подозревая о том, какой опасный последует ответ, во многом решивший его судьбу.

— Только познакомились, а уже надо разлучаться. Вот и жалко. Удивляюсь, Иван: всего один час знаю тебя, а нравишься так, вроде мы с тобой всю жизнь дружили. Чем приворожил?

— Э. есть такое заветное средство. Только не скажу, какое. И не выпытывай. Давай лучше выпьем. Последнюю! — Кларк налил в кружку пива, разбавил его слегка водкой, чокнулся со старшиной. Проделывая всё это, он незаметно косил глазами в сторону сидящего за соседним столиком железнодорожника, — слышал ли тот неуместное признание старшины, не вызвало ли оно у него насторожённости?

Молодой машинист беспечно пил пиво, дымил сигаретой. «Ничего не слышал», — успокоил себя Кларк.

Диктор напомнил о том, что скоро начнётся посадка на поезда, следующие за границу, и сообщил о прибытия пригородного поезда Мукачево — Явор — Ужгород.

Старшина-артиллерист неохотно поднялся из-за стола.

— Ну, Иван, раскошеливайся… расплачивайся, одним словом, а я пойду. Пора.

— Постой. Так ты, брат, не уйдёшь. — Кларк грубовато притянул к себе Воловика, потрепал его за волосы, потом поцеловал в щёку. — Будь здоров, Грицько!

Проводив старшину к двери досмотрового зала, Кларк поспешил вернуться в ресторан, но Василия Гойды там уже не было. Не нашёл Кларк так нужного ему машиниста ни в зале ожидания, ни в парикмахерской, ни на почте, ни в камере хранения. «Уехал пригородным в Мукачево», — сообразил Кларк. Он с досадой пожевал губами и направился на третий этаж, в вокзальную гостиницу. Час назад он не думал, что там придётся ночевать. Рассчитывал на домашнюю постель нового друга, на его хлеб и соль. «Ничего, голубчик, и до тебя доберусь. Нужен ты мне, очень нужен».

 

9

Поздно вечером Громада вернулся с границы и по дороге в штаб решил заехать домой. Поднимаясь по лестнице, на площадке второго этажа он увидел широкие плечи и знакомый курчавый затылок Зубавина.

— Евгений Николаевич, вы? — окликнул он майора своим мощным басом. — Чего по ночам бродите?

— Не спится, Кузьма Петрович. Вот я и решил в гостя к вам напроситься.

Зубавин часто бывал у Громады дома, он глубоко уважал его жену, Ольгу Константиновну, его девочек Майю и Светлану. Но Кузьма Петрович понимал, что сегодняшний неожиданный ночной приход Зубавина вызван какими-то особыми обстоятельствами.

Ольга Константиновна, открыв дверь, обрадовалась, увидав Зубавина.

— А, Женя! Здравствуй, пропащий! — Высокая, в лёгком белом платье в синюю крапинку, с непокорными тёмными волосами, перехваченными голубенькой выцветшей лентой, она легко и быстро подошла к нему, схватила за ухо своими пухлыми и тёплыми пальцами.

— Вот тебе, вот, вот…

— За что мне такое наказание, Ольга Константиновна?

Она с весёлым негодованием посмотрела на мужа, который направлялся в ванную.

— Слыхал, Кузя? Он, такой-сякой, даже не чувствует своей вины. — Ольга Константиновна смерила Зубавина с ног до головы презрительным взглядом. — Кто глаз не кажет третью неделю? За пять кварталов обходит наш дом? Девочки тебя уже начисто забыли…

— Мама, кто пришёл?

Ольга Константиновна озабоченно посмотрела на дверь детской, откуда донёсся голос старшей пятнадцатилетней Майки.

— Это папа.

— Какой же это папа, если у него голос Евгения Николаевича?

— Тебе показалось. Спи!

— Да разве мы глухие, мама! — запротестовала меньшая, Светлана.

— Прекратите разговоры! — Ольга Константиновна плотно прикрыла дверь детской, дважды повернула ключ и кивнула Зубавину, чтобы тот проходил в комнаты.

— Вот, слыхал? — сказала она, входя вслед за ним в столовую. — Его ждут не дождутся, а он…

— Некогда было, Ольга Константиновна. Такие у нас сейчас дела… А в общем, простите, виноват.

Ольга Константиновна засмеялась:

— Покладистый муж у Ирины. Даже завидно. За двадцать лет не было ещё такого случая, чтобы мой муж сказал «я виноват, Оля». Всё жена виновата: девочки получили по тройке — мама недосмотрела; у девочек аппетита нет — мама не умеет кормить; девочки зачастили в кино — мама их разбаловала; девочки поздно ложатся спать — мама поощряет; девочки заболели — мама не уберегла. Одним словом, всегда виновата.

На пороге столовой показался Громада, с влажными волосами, с натёртым докрасна лицом.

— Объективная действительность, ничего не поделаешь, — посмеиваясь глазами, сказал он.

— Я уже говорила: праведник, а не муж, — Ольга Константиновна материнским жестом, словно перед ней стоял не великан Громада, а мальчишка, пригладила на его голове волосы, поправила воротник рубашки.

— Всю жизнь будешь виновата, Олечка: кому много дано, с того много и спрашивается! — Воинственно щурясь Кузьма Петрович посмотрел на тарелки с ветчиной, маслом, сыром, колбасой и свежей редиской, — А где же коньяк, Оля? Вот ещё одна твоя вина!

Ольга Константиновна достала из буфета бутылку с пятью звёздочками.

— Отлично. Пусть всё это нас дожидается. — Громада открыл дверь соседней комнаты и пропустил Зубавина вперёд.

Они сели в кресла друг против друга.

— Итак, Евгений Николаевич, что нового?

Сообщение Зубавина не явилось неожиданностью для Громады. По новым данным, полученным одновременно из двух источников, незадержанный нарушитель, как и предполагал Громада, затаился в Яворе. В укрывательстве шпиона уличён мастер железнодорожного депо Стефан Чеканюк. В прошлом, при буржуазном режиме, он был «сичевиком», с оружием в руках служил «чёрному патеру» — Августину Волошину. Громада спросил, кто и как уличил Чеканюка. Зубавин назвал имена местных жителей. Один из них, Фёдор Степняк, слесарь железнодорожного депо Явор, возвращаясь домой с ночного дежурства, увидел в конце своей тихой, залитой лунным светом улицы двух прохожих. Они шли, держась в тени черешен, растущих вдоль тротуара. Внезапное появление слесаря испугало прохожих. Они свернули в ближайший переулок и там исчезли. Фёдор Степняк насторожился. Кто они? Если честные люди, то зачем им прятаться? Если чужие, то что им надо на этой улице, где нет ни закусочной, ни аптеки, ни телефона-автомата? Фёдор Степняк перебрал в памяти всех, кто жил по правой и левой стороне Первомайской, и не нашёл ни одного мужчины, который мог бы в столь позднее время возвращаться домой или идти на работу.

На вопрос, в какой дом, по его предположению, могли бы войти эти подозрительные прохожие, если бы им помешали, Фёдор Степняк не дал определённого ответа. Повидимому, он не хотел бросать тень ни на одного жителя Первомайской улицы.

Данные, полученные от шофёра грузовой машины Скибана, живущего по соседству с мастером Чеканюком, как бы продолжали и проясняли рассказ слесаря Степняка.

Скибан сказал, что в прошлую ночь ему плохо спалось: мучили головная боль и удушливый кашель. Под утро, накинув пальто, он вышел в садик подышать свежим предрассветным воздухом. Скоро он почувствовал себя лучше и пошёл в дом досыпать. Не успел он сделать и двух шагов, как увидел на задах своего сада, в малиннике, две мужские фигуры. Одна была незнакомая. В другой, приглядевшись, Скибан узнал долговязого мастера Чеканюка.

— Сосед, ты? — окликнул Скибан.

Люди тревожно метнулись к забору, но сейчас же остановились. Послышался сдавленный смех мастера.

— Шо, сосед, злякався? Заспокойся, голубе, твои куры та индюки в полной сохранности.

Скибан тоже засмеялся и хотел подойти ближе, но сосед перемахнул через заборчик. Уже с крыльца своего дома он проговорил:

— Извиняй, сосед, шо мы с кумом, идучи навпростець, трошки потоптали твий малинник. Завтра ликвидую шкоду. Бувай здоров.

Утром мастер Чеканюк зашёл в дом к Скибану и, угощая его сигаретой, ещё раз попросил извинения за ночное беспокойство и доверительно сказал:

— Сам знаешь, сосед, скоро христово воскресенье. Так вот, на праздник дорогой гость пожаловал, мой стародавний кум. И не с пустыми карманами: в каждом по литру самоделковой горилки. Потому мы и плутали садами. — Чеканюк крякнул, облизал губы: — Первач… Приходи разговляться. Да смотри, друже, не проговорись кому-нибудь про самогон. Бувай здоров.

Всё это, вместе взятое, показалось Скибану подозрительным, а особенно — просьба не проговориться…

Прочтя эти обстоятельные показания, Громада положил на подлокотники кресла туго сжатые кулаки и вопросительно посмотрел на Зубавина.

— Он шофёр, этот Скибан? Работал в тот день?

Зубавин кивнул головой.

— Да. Вернулся в Явор поздно вечером. Но лесоматериалов он не возил.

— Какие меры приняты? — спросил Громада.

— Пока почти никаких. Нарушитель, как мы установили, скрывается в сенном сарае. Арестуем через день, другой, когда окончательно проясним его связи.

— А вы уверены, что это тот, четвёртый нарушитель?

— Как же, товарищ генерал! Проконтролировали по отпечатку, оставленному на границе.

В каждой большой пограничной операции есть одна важная особенность. Поиск начинается на огромной площади. По мере того, как в штаб поступают всё более и более достоверные данные о местопребывании разыскиваемого, периметр поиска сокращается, силы стягиваются, уплотняется кольцо вокруг врага.

Данные, представленные Зубавиным, заставили генерала Громаду задуматься: не пора ли начать стягивание сил? Велико было искушение уплотнить кольцо, но Громада преодолел его. Ещё не всё ясно. Большой опыт борьбы с врагами научил Громаду быть осторожным, осмотрительным, принимать решения на основе абсолютно достоверных данных. И потому он твёрдо сказал себе: «Ещё рано».

И даже, проверив данные Зубавина и убедившись в их достоверности, Громада не изменил своего решения. Он прекратит поиск лишь в том случае, когда станет ясно, что схвачен именно шеф Карела Грончака. Кажется, это уже только вопрос времени. Враг обречён. Зубавин, выжидая, поступает правильно. Сегодня ещё рано подвести черту. Кто знает, не скрывается ли за одним нарушителем целая шпионская шайка? Не следует торопиться. Но и опаздывать нельзя.

С такими мыслями Громада и заснул, впервые после нескольких бессонных ночей. Его разбудил настойчивый звонок телефона. Громада узнал голос Зубавина.

— Есть важнейшие новости, товарищ генерал.

Намёк был очень деликатен, но достаточно прозрачен: Зубавин хотел, чтобы генерал немедленно прибыл к нему, в горотдел.

Громада вызвал машину, оделся и через полчаса был в кабинете Зубавина. При появлении генерала человек в форме железнодорожника, сидевший в кресле у стола майора, вскочил и виновато заморгал светлыми ресницами.

Зубавин поднялся.

— Познакомьтесь, товарищ генерал, мастер Чеканюк, Пётр Петрович.

— Здравствуйте, — Громада наклонил голову. Его смуглое лицо было непроницаемо спокойно.

После того, что генерал знал о мастере, это «познакомьтесь» прозвучало странно и вызвало у Громады недоумение. Но он быстро догадался, что в отношении Зубавина к Чеканюку произошла перемена.

Зубавин протянул генералу несколько листов бумаги, исписанных чёрными чернилами. Протокол обстоятельно объяснял Громаде причину появления мастера в кабинете Зубавина. Он пришёл, как сказано было в первой же строке, выполнить свой долг советского гражданина. Дальше излагалась суть дела. Прошлой ночью, вертче поздно вечером, Чеканюк возвращался из кинотеатра. По дороге домой он зашёл в пивной бар по Ужгородской улице, принадлежавший ранее Имре Варге. Там он попросил у знакомой официантки, как это часто делал в течение нескольких лет, бутылку пива, сто граммов водки, бутерброд с красной икрой и стал ужинать. Через несколько минут к нему подошёл человек в серой куртке. Спросив, не занят ли соседний стул, он расположился рядом и тоже потребовал себе пива. Наполнив кружку, он чуть пристукнул ею по столу и вполголоса произнёс:

— Ваше здоровье, Пётр Петрович!

— Спасибо, — сейчас же откликнулся мастер.

Он поинтересовался, откуда незнакомый человек знает, как его величают. Тот пристально посмотрел ему в глаза и тихо сказал:

— Не узнаёшь, кум?

Чеканюк долго вглядывался в рыхлое, с лохматыми бровями, чужое лицо. И постепенно выступили на нём давно забытые черты: крупная родинка на щеке, большие зубы, оспинки на кончике широкого носа, упрямый подбородок, разделённый ложбинкой. Кум Ярослав! Ярослав Граб, надевший в годы войны форму эсэсовца.

Почувствовав себя узнанным, Граб нахмурил брови: тише, мол, ничего не спрашивай, сейчас, дескать, не время и не место рассказывать, откуда и как я заявился.

Они ещё выпили, закусили и, расплатившись, вышли на улицу. Тут Граб заявил, что ему негде ночевать и его должен приютить, по старой дружбе, мастер Чеканюк. Пришли на Первомайскую. Пробирались темными улицами, огородами и садами. Почему? Мастер уже догадывался, каким ветром его забытого кума занесло в Закарпатье. Когда вошли во двор, то Граб подтвердил догадки Чеканюка. Он прямо сказал, что перешёл границу, и потребовал от мастера спрятать его на два-три дня, не больше. Гостеприимство он щедро оплачивал: сунул в руки тугую пачку сторублёвок. Вот она здесь, в деле, крест-накрест заклеенная белыми полосками бумаги. Мастер Чеканюк принял деньги, спрятал в сенном сарае своего кума. Вот и всё.

Генерал Громада внимательно прочитал показания Чеканюка. Потом ещё раз и ещё.

— Почему «кум» пришёл именно к вам? — спросил он, быстро взглянув на мастера.

— Вот об этом, товарищ генерал, я и сам всё время думаю: почему? — Он потупился, глядя на свои жилистые тёмные руки. — Я при старом режиме… при Августине Волошине был сичевиком. Про меня теперь всякое можно подумать.

— Мы судим о человеке по его делам.

— Лучший мастер в депо Явор, — сказал Зубавин.

Громада протянул Чеканюку руку:

— Примите, Петро Петрович, благодарность от пограничников. Ваш кум вооружён?

— Вроде как бы нет, а там кто ж его знает…

— Планами делился?

— Пока не успел. Да я и не показывал вида, что меня это интересует.

— Надо сделать так, чтобы при аресте Граба не причинить никакого беспокойства ни Петру Петровичу, ни его домашним, — посоветовал Громада майору Зубавину.

— Граб думает, что вы сейчас на работе? — спросил Зубавин у Чеканюка.

— Да. Утром я проведал его и сказал, что иду в депо.

— Скажите, Петро Петрович, а когда вы пили с Грабом, самогон не развязал ему язык?

— Какой же самогон в пивном баре? — удивился мастер.

— В баре самогона не было, но, может быть, у кума нашёлся? — с улыбкой спросил Зубавин, перелистывая страницы допроса шофёра Скибана.

— Нет, дома мы ничего не пили.

— Как вы с Грабом прошли в дом? — последовал новый вопрос после продолжительного молчания.

— Мы в дом не заходили. Прямо в сарай.

— А когда вы входили, вас никто не видел? Из соседей, например?

— Вроде бы нет.

Зубавин переглянулся с Громадой, закрыл папку и отпустил Чеканюка.

— Ну, каков ваш вывод, товарищ майор? — Громада, нахмурившись, набивал трубку.

— Пока не арестован этот нарушитель, я не имею права считать достоверными ни показания Чеканюка, ни Скибана.

— Да, — генерал густо задымил и закрыл глаза. — Если прав шофёр Скибан, — в раздумье проговорил Громада, — тогда почему пришёл к вам мастер Чеканюк? Вторая версия: Чеканюк искренен, он рискует жизнью. Но тогда зачем понадобилось шофёру Скибану клеветать на него?

— Возможно, он заинтересован в том, чтобы направить розыск по ложному пути, — ответил Зубавин. — Не нравится мне этот Скибан. Может быть, я и ошибаюсь, но мне кажется, что он неспроста приходил к нам. У меня есть подозрение, что он как-то причастен к делу.

— На чём основано это подозрение?

— Пока, товарищ генерал, не имею никаких объективных данных. Буду собирать факты.

Вечером того же дня под проливным весенним дождем Зубавин и сопровождавшие его лица подъехали к верхнему концу Первомайской улицы. Оставив здесь машину и выслав оцепление, они двинулись к дому мастера Чеканюка. И как только они переступили порог калитки, из-под тёмного навеса крылечка неслышно вышел Петро Петрович. Он, повидимому, давно поджидал гостей. Зубавин посмотрел в дальний конец двора, где влажно блестела оцинкованная крыша сарая.

— Постучите. Скажите, что принесли ужин.

Осторожно шагая и с опаской оглядываясь, мастер двинулся к тёмному сараю. Зубавин неслышно шёл рядом, засунув руки в карманы дождевика и обходя лужи.

Подошли к двери вчетвером: посредине Чеканюк, справа Зубавин, слева два вооружённых офицера.

Мастер не в силах был сделать последнего решающего движения — постучать в дверь сарая. Это вынужден был сделать Зубавин.

— Кум, это я… вечеряти… — зашептал Чеканюк, прижимаясь губами к щели между шершавых, набрякших влагой досок.

Ответа не последовало. Ни малейшего шороха не до. носилось изнутри сарая. Зубавин постучал ещё и, немного переждав, постучал в третий раз. Сарай молчал. Зубавин оглянулся через плечо, в темноту, взмахнул рукой. Несколько человек выросли за его спиной. Два из них, молча, в четыре руки схватились за деревянную скобу, набитую на дверь, с силой рванули её. Вспыхнул карманный фонарь. Остриё его луча осветило Ярослава Граба как раз в тот момент, когда на его зубах хрустела ампула с ядом…

Ещё один труп нарушителя. Тяжёлое и сырое лицо алкоголика, серые, будто осыпанные пеплом волосы, суконная куртка с барашковым воротником, сбитые на носках, зашнурованные сыромятными ремешками ботинки на толстой подошве…

Зубавин взял мастера Чеканюка под руку и, отведя его в сторону, под навес крыльца дома, спокойно, будто ничего не случилось, спросил:

— Петро Петрович, у вас есть родственники? Не здесь, в Яворе, а в каком-нибудь дальнем городе?

— Есть. Сестра. В Ужгороде. А… а что?

— У вас с ней добрые отношения?

— Да, очень хорошие.

— Давно вы с ней не видались?

— Больше года… А почему вас это интересует? — мастер с недоумением и тревогой смотрел на майора.

— Почему? — Зубавин помолчал. — Я хотел бы, чтобы вы поехали к сестре в гости. На целую неделю, не меньше. Сегодня же. Прямо вот сейчас. На моей машине.

— Я не понимаю, но…

— Пожалуйста, поезжайте. И постарайтесь не показываться на улицах Ужгорода.

Чеканюк схватил руку майора:

— Всё уразумел.

— Вот и хорошо.

Шофёр Скибан пришёл на работу, как обычно, ранним утром. Председатель артели Дзюба встретил его по-хозяйски строго.

— Машина готова к дальнему рейсу?

— В порядке.

— Проверим!

Придирчиво осматривая грузовик, Дзюба ворчливо выговаривал шофёру за то, что грязный кузов, плохо накачены баллоны. Выждав, когда поблизости никого не оказалось, Дзюба спросил:

— Как поживает твой сосед?

— Сегодня ночью у него были гости.

— Ну? — Дзюба перестал дышать, в морщинах заблестели капли пота.

Скибан укоризненно покачал головой.

— Разве можно так волноваться? Зря. Гости были не очень беспокойные. Они тихо и незаметно забрали «кума» и уехали.

— Живым?

— Что вы, пан голова. Всё получилось так, как и предусмотрено. Вместе со своим кумом исчез и Чеканюк.

Дзюба вытер лоб большим бордовым платком.

— Фу! Значит, они тебе поверили. А я, признаться, боялся. — Он резко повысил голос. — Безобразие! Не позволю выезжать на грязной машине. Сейчас же привести в порядок.

 

10

Ночевал Кларк в вокзальной гостинице. Утром он помылся в душевой, позавтракал и отправился в город устраивать свои дела.

Первым, кого решил атаковать Кларк, был яворский военком, майор Пирожниченко. С его помощью он собирался пустить корни в яворскую почву. Поскольку Кларк в школе специализировался по диверсиям на горных железных дорогах, его интересовал яворский узел. Он был уверен, что создаст здесь мощный кулак, способный в случае войны вывести из строя важнейшие сооружения — тоннели, мосты.

Некоторые коллеги Кларка, менее чем он подготовленные к тайной жизни, неуверенные в себе, попадая в Советский Союз, ползли проторённой дорожкой: искали себе убежища у людей, чьё прошлое или настоящее внушало или могло внушить подозрение советским властям. Этим самым недальновидные работники обрекали себя на закономерный провал в будущем. Нет, Кларк избрал другой путь. Имея возможность скрыться после перехода границы на квартире какого-нибудь старого агента американской разведки, вроде Дзюбы, он предпочёл пойти на вокзал, контролируемый пограничными патрулями и железнодорожной охраной. С такими документами, как у него, полагал Кларк, с такими внешними данными и с такой выучкой ему не следует прятаться по закоулкам. Чем смелее он будет действовать, тем меньше вызовет подозрений. Кларк отлично знал, что его появление в пограничной зоне связано с определённым риском. Какие бы меры предосторожности он ни принял, всё равно те, кому это положено знать, установят достоверно, с точностью до одного часа, когда ты прибыл сюда, откуда, с какой целью и т. д. Значит, надо не прятаться, а действовать решительно, дерзко.

Предстоящая встреча с военкомом Пирожниченко была первой ступенью той большой лестницы, на которую собирался взобраться Кларк.

Майор Пирожниченко, конечно, и не подозревал, какую роль должен сыграть в судьбе Кларка. Он, разумеется, вознегодовал бы, узнав о намерениях Кларка. Майор Пирожниченко за всю свою жизнь не сделал ничего такого, что запятнало бы его честь, дало бы повод иностранным разведчикам прицепиться к нему, шантажировать. Короче говоря, майор до сих пор, до появления на его пути Кларка, жил спокойно, безмятежно, без всяких угрызений совести, не нарушая долга ни перед Родиной, ни перед семьёй и друзьями. И так он собирался прожить до конца дней своих.

Не зная биографии того, к кому направлялся, его характера, его привычек и наклонностей, Кларк тем не менее твёрдо рассчитывал на успех.

Живя в первые годы второй мировой войны в СССР, он тщательно изучал образ жизни, характеры и национальные особенности русских людей. Целыми днями, скромно одетый, тихий и незаметный, он толкался по продовольственным магазинам, в фойе кинотеатров, по рынкам, стоял в очередях, гулял в парке культуры и отдыха, не пропускал ни одного футбольного матча, читал и перечитывал все новые романы и повести. На правах представителя союзной державы ему приходилось общаться с военными людьми, деятелями науки, культуры и искусства. Впоследствии, основываясь на этих своих наблюдениях, он написал сочинение, озаглавив его: «Тайные ключи к сердцам советских людей». Начальство Кларка одобрило его исследование и поставило ему задачу: подкрепить теорию практикой.

В исследовании «Тайные ключи к сердцам советских людей» двести миллионов советских граждан разделялись на несколько больших групп: рабочие, колхозники, военные, интеллигенция, техническая и художественная, то есть представители искусств и литературы, домохозяйки, молодые девушки, юноши, руководящие партработники и т. д. Характеризуя ту или иную группу, Кларк пытался давать рецепты, какими средствами разведчик может завоевать в этой среде доверие.

Вот что писал Кларк о советских людях, объединённых им в группу военных:

«Это наиболее твердокаменные, одетые в непробиваемую броню бдительности объекты. Они осторожны в своих отношениях с новым для них человеком. Они прячут все свои тайны за семью замками. Они в подавляющей массе безупречно честны, преданны и прочее и прочее. Они любят своё оружие, гордятся им, берегут его, как зеницу ока. Они перед всем миром продемонстрировали на полях сражений свою храбрость, своё презрение к смерти, свою талантливость.

Дурак тот, кто пробует атаковать эту группу в лоб. Этих людей надо пытаться завоёвывать обходным манёвром.

Уязвимые места советских военных можно нащупать, только серьёзно изучив их достоинства. Это парадоксально, но это факт.

Военный любит своё оружие — играй на этой струне. Он дорожит своим боевым прошлым, заслугами, орденами — попробуй эту законную гордость замутить лестью. Как ни высоко с официальной точки зрения оценены фронтовые заслуги того или иного военного, ему может польстить и твоё признание.

Помни твёрдо: фронтовик любит вспоминать своё военное прошлое. Если ты хочешь расположить его к себе внимательно, с восторгом слушай его рассказы. Беспрестанно подливай масла в огонь. Меняй в некоторых местах восхищение на зависть. Вздыхай с сожалением в знак того, что ты человек незаметный по сравнению с рассказчиком. Боже тебя упаси от соблазна воспользоваться установившейся близостью и начать задавать вопросы. Довольствуйся тем, что тебе расскажут, и не вытягивай никаких сведений с помощью вопросов. Тебе разрешаются только такие реплики, которые бы побуждали твоего собеседника продолжать рассказ».

«Я, Иван Белограй, прошедший от Сталинграда до Берлина, я, поливший своей кровью и потом этот великий путь, я, Иван Белограй, военный до мозга костей, я, дурак этакий, демобилизовался, в чём теперь горько раскаиваюсь».

С такими мыслями, ясно отражавшимися на лице, постучал Кларк в кабинет военкома, нажал ручку двери, осторожно, но вместе с тем и без лишней скромности распахнул её и отчётливо, во всю звонкую силу своего голоса, не переступая порога, гаркнул:

— Разрешите, товарищ майор?

Военком сидел в своём кресле, у письменного стела с выдвинутым ящиком, который ему служил, буфетной стойкой, и завтракал. Кларк, умеющий видеть многое, что недоступно простому глазу, сразу оценил драматизм своего положения. Во-первых, он понял, что появился в то самое мгновение, когда майор, отрезав пластинку домашнего сала, положив его на хлеб и накрыв половинкой огурца, собирался завтракать. Во-вторых, он понял, что майор раздосадован его, Кларка, несвоевременным появлением. В-третьих, ему стало ясно, что он должен немедленно и под самым благовидным предлогом отступить.

— Приятного аппетита, — Кларк позволил себе сдержанно улыбнуться, разумеется, без малейшей тени угодничества. — Виноват, товарищ майор, помешал. Разрешите удалиться? — И, не дожидаясь ответа, он приложил руку к козырьку фуражки и лихо повернулся кругом,

— Постой! — раздался ему вслед властный, но не лишённый покровительственного оттенка голос майора.

Майор Пирожниченко ещё хмурился, ещё не исчезла с его лица досада, но глаза смотрели доброжелательно. И они, эти глаза, спрашивали: — «Откуда ты взялся, такой пригожий да хороший? Почему ты, военный с ног до головы, без погон?»

— Я вас слушаю, товарищ майор! — проговорил Кларк, вернувшись в кабинет (дверь он не забыл закрыть) и остановившись на почтительном расстоянии от военкома.

У военкома была массивная, круглая, начисто голая голова, шишковатый лоб и широкий мясистый нос. На новеньком, отутюженном, с аккуратно — подшитым воротничком мундире — орденские планки, расположенные в строгой симметрии.

Над головой майора висела карта Закарпатья. На ней, как догадался Кларк, был изображён путь подразделения Пирожниченко, проделанный в период освобождения Закарпатья: маленькими алыми флажками была утыкана почти вся горная долина Тиссы.

Несколько секунд понадобилось Кларку для того, чтобы он дал себе полный отчёт в том, что перед ним сидит старый служака, прошедший нелёгкий путь от солдата до майора. Оттого так дороги ему его майорские звёзды, оттого столько радости доставила ему робкая почтительность демобилизованного старшины.

— Ну, чего ты испугался? — спросил майор и добродушно усмехнулся. — Разве я совершаю что-нибудь непотребное? Видишь, завтракаю, — он щёлкнул ногтем по стаканчику. — И молочко пью. Фронтовик? — пережёвывая кусок, спросил майор.

— Так точно! — Кларк весело и преданно посмотрел на военкома. — Сталинградец. Гвардеец Иван Фёдорович Белограй. Демобилизованный. Старшина. Служил в Берлине.

Он шагнул к столу, выложил военный билет, пропуск в пограничную зону. Военком внимательно просмотрел все документы.

— Почему демобилизовался?

Бывший старшина опустил голову и, глядя себе под ноги, сказал:

— Срок службы кончился, товарищ майор. И потом… сердечная причина.

— Понятно. Влюбился? На семейную жизнь потянуло?

— Так точно, товарищ майор.

— Твоя невеста, конечно, проживает на территории моего округа?

Демобилизованный старшина радостно закивал.

Военкому всё больше и больше нравилась навязанная ему роли отгадчика, и он продолжал:

— Если не ошибаюсь, ты хочешь поселиться на закарпатской земле и пустить в неё свои корни?

— Так точно, товарищ майор! — опять по-военному чётко, сдержанно, почтительно ответил Белограй. — В Отечественной сроднился я с этой землёй, кровь за неё пролил.

— Ты воевал в Закарпатье? В каких частях?

— В гвардейском корпусе генерала Гастиловича.

— Ну? — радостно воскликнул майор.

— Да. — Кларк кивнул на карту, утыканную флажками. — Весь этот путь проделал: где ползком, где на карачках, где бегом. От Яблоницкого перевала до Марморошской котловины. — Он назвал полк, в котором служил Белограй.

— Вот так встреча! Мы ж с тобой земляки. Однополчане. Я командовал батальоном. — Майор уже совсем ласково посмотрел на бывшего старшину. — Ну, для земляка, как говорится, и серёжку из ушка. Вне всякой очереди дадим квартиру, в Яворе пропишем и устроим на работу. Куда хочешь пойти: на мелькомбинат, мебельную фабрику, дортранс, в железнодорожное депо?

Белограй пожал плечами и развёл руки в стороны.

— Знаете, товарищ майор, мне всё равно: везде буду работать так, чтобы оправдать рекомендацию.

— Советую выбрать депо. Поступишь кочегаром или слесарем, а через год-два будешь машинистом паровоза.

— Есть, товарищ майор, выбрать железнодорожное депо! — Белограй козырнул и благодарно улыбнулся.

Чтобы полностью убедить товарища по оружию в своем к нему сердечном расположении, военком спросил:

— Невеста подходящая? Не стыдно будет с ней на улицу показаться?

Это был долгожданный вопрос, и Кларк, втайне радуясь своей выдержке и логической последовательности поведения, достал бумажник, извлёк из него все газетные и журнальные фотографии Терезии, любовно наклеенные на картон.

— Постой, голубе!… — остановил его военком, — так это же наша Терезия. Терезия Симак. Герой Социалистического Труда. Хороша дивчина! Ну, брат, высоко ты залетел.

Белограй вздохнул, покачал головой.

— В мечтах, товарищ майор, я, конечно, высоко взлетел, а вот… неизвестно, где сесть придется, может быть, в самую лужу.

— Значит, ещё не сговорились?

— Нет, товарищ майор. Она ещё даже не знает, что я…

— Что ты жениться на ней хочешь? — подхватил военком и захохотал. — Вот так жених!

— Опоздал я, товарищ майор, женихаться. Эх, каким я был в сорок четвёртом. Вот!

Кларк достал аккуратно сложенный, пожелтевший от времени, потёртый на изгибах газетный листок размером многотиражки. Военком увидел хорошо ему известную армейскую газету, которую каждый день читал на фронте. На первой странице была напечатана большая статья, озаглавленная: «Подвиг гвардейца Ивана Белограя». Тут же был помещён и снимок героя; белозубая улыбка, из-под шапки выбивается тяжёлый чуб, на шее ремень автомата, грудь в орденах и медалях.

Эта фальшивка была в своё время изготовлена в американской типографии и вручена Кларку как особо охранная грамота.

— Вот, товарищ майор, каким я был когда-то, в дни своей молодости. Да! — Иван Белограй вздохнул. — Что было, то сплыло.

— Хорррош гвардеец! — Майор, близоруко щурясь, рассматривал изображение Кларка. — Да и теперь не хуже. Можешь не вздыхать.

— Что вы, товарищ майор, — демобилизованный старшина скромно потупился. — Укатали сивку крутые горки,

— Ну, ну, не прибедняйся. Не зря же ты Терезии приглянулся.

— Так уж и приглянулся!

Кларк положил на край стола кисть правой руки. Военкому сразу же бросилась в глаза вытатуированная на обратной стороне его ладони надпись: «Терезия».

— Как же это так, голубе: не сговорившись с Терезией, клеймишь себя навек её именем?

— Не знаю, товарищ майор, по глупости, наверное. — Кларк, делая вид, что смутился, закрыл татуировку рукавом.

Майор Пирожниченко, посмеявшись, позвонил начальнику яворского железнодорожного депо инженеру Мазепе, своему приятелю и постоянному спутнику в охотничьих походах, и попросил его «быстренько и аккуратно, на что ты великий мастер, устроить на работу паровозным слесарем героя Отечественной войны Ивана Фёдоровича Белограя». Тут же, в присутствии демобилизованного старшины, Пирожниченко позвонил другому своему приятелю, начальнику яворской милиции, и попросил его прописать на постоянное жительство «товарища Белограя, демобилизованного старшину, моего однополчанина, заслуженного гвардейца, пролившего свою кровь за освобождение Закарпатья».

Третья услуга, охотно оказанная майором Пирожниченко Белограю, была скромнее, но всё же существенная: военком написал записку в жилищный отдел яворского горсовета и попросил без всякой волокиты предоставить жилплощадь «демобилизованному доблестному воину, неоднократно награждённому боевыми орденами и медалями, — Ивану Федоровичу Белограю».

Так в течение одного дня Кларк пустил корни в яворскую почву.

В тот день, когда Кларк оформлялся на работу в депо, на доске приказов и извещений он обратил внимание на бумажку, скромно приклеенную среди прочих. В ней ясно, чёрным по белому, значилось следующее: «Зачислить слесаря Ивана Павловича Таруту в паровозоремонтную бригаду Хижняка». Кларк внешне ничем не выдал своего радостного волнения, душа его ликовала. Ещё бы! Парашютист Карел Грончак, снабжённый документами на имя Ивана Таруты, был его спутником по самолёту в ту ночь, когда он прыгнул над Венгрией. Карел Грончак предназначен ему в подручные для совершения диверсий на горной дороге.

Где же он, слесарь Тарута? В поисках своего ассистента Кларк ничего ни у кого не спрашивал, он пользовался только тем, что случайно слышал. Место, где работает бригада Хижняка, установить было нетрудно. Расхаживая по депо, Кларк забрёл на вторую, хижняковскую, канаву. Здесь он краем уха уловил обрывок разговора, из которого ему стало ясно, что Тарута лежит в больнице. Казалось, предосторожности теперь уже излишни. Но Кларк всё-таки не пошёл в больницу, решив, что встретится с Тарутой позже.

Карел Грончак не опознал своего яворского шефа и в четвёртом нарушителе, принявшем яд. Перед Громадой встали новые труднейшие вопросы: не захотел по каким-либо соображениям Карел Грончак узнать в Грабе своего яворского шефа или в самом деле это не он? Если же Граб не важная персона, то почему вражеская разведка проявила о нём такую большую заботу?

Изучая материалы, собранные Зубавиным, Громада пришёл к выводу, что Граб не мог быть руководителем диверсионной группы на железной дороге, он выполнял какую-то подсобную роль, и только. Какую же именно?

Судя по показаниям мастера Чеканюка, Граб не собирался долго жить на советской земле. Стало быть, он, как местный житель, хорошо знающий пограничный район, послан за Тиссу в качестве связиста или проводника.

Установить с кем-нибудь связь, кроме Чеканюка, он не пытался. Значит — проводник. Кого же он проводил? Тех троих, что убиты в Чёрном лесу? Или ещё кого-то?

Ответы на все эти вопросы генерал Громада решил искать опять на границе, у истока событий, на пятой заставе.

…Берег Тиссы. Генерал Громада и капитан Шапошников, оба в глухих плащах, скрывающих их знаки различия, в одинаковых зелёных фуражках, медленно, вполголоса разговаривая, идут по тропинке, повторяющей все изгибы служебной полосы. Светлый день, на ясном небе ни единого облачка. Хорошо пригревает солнце, слабый ветерок доносит свежий терпкий воздух гор, но на лицах пограничников нет весенней радости. Они серьёзны, напряженны.

Шапошников ещё раз, стараясь не упустить ни малейшей детали, докладывает генералу, где и как была нарушена граница, как было организовано преследование на одном направлении и розыски на другом.

Генерал слушал с сосредоточенным вниманием, изредка задавая скупые вопросы. Судя по их характеру, начальник войск прибыл на заставу не для разбора операции, не для того, чтобы подвести итог событиям. Он искал ключ к какой-то новой трудной задаче. И это особенно было интересно капитану Шапошникову, так как он, несмотря на все ясные доказательства успеха, тоже не считал операцию завершённой.

Шапошников был крайне сдержан в собственных суждениях, излагал только объективные данные и ждал удобной минуты, чтобы поделиться с генералом своими предположениями, хотя и не проверенными, но имеющими, на взгляд Шапошникова, важное значение.

Выйдя к флангу участка заставы, Громада сел на нижнюю ступеньку наблюдательной вышки, достал трубку, осторожно постучал о перила лестницы, выколачивая пепел. Закурив, он некоторое время молча смотрел на Тиссу. Она быстро катила свои мутные весенние воды почти вровень с берегами. Полосатая водомерная рейка то скрывалась, то показывалась поверх тяжёлых свинцовых волн.

— Кажется, не на шутку разбушевалась Тисса, — сказал Громада. — Ещё один хороший ливень, и наводнение неминуемо. — Он резко повернулся к начальнику заставы и неожиданно спросил: — Ну, капитан, когда собираетесь праздновать по случаю такого удачного завершения операции?

— Пока не собираюсь, товарищ генерал. Считаю, что праздновать рано.

— Почему вы так считаете? — суровый голос Громады смягчился, строгие глаза потеплели. — У вас есть основания?

— Оснований пока мало, товарищ генерал. Больше подозрения. Если разрешите, то я их выскажу. Не нравятся нам следы этого четвёртого нарушителя, мне и старшине Смолярчуку. Зачем он покрывал служебную полосу резиновым амортизационным ковриком? Скрыть свои следы? Но почему он не скрывал их потом, дальше, на виноградниках? А потому, что на твёрдой земле пограничники уже не могли ясно прочитать по его следам, налегке он прошёл или с каким-нибудь грузом. Короче говоря, товарищ генерал, я и Смолярчук подозреваем, что Граб перешёл границу не один.

Громада слушал начальника заставы и радовался тому, что тот, в содружестве со следопытом Смолярчуком, своей дорогой пробился к тому же выводу, что и штаб округа.

— Где он сейчас, старшина Смолярчук?

— Всё изучает следы Граба. Разрешите вызвать?

Громада кивнул. Через некоторое время знаменитый следопыт, запыхавшись, с каким-то свёртком в руках, с разгорячённым лицом, щедро умытый потом, подбежал к вышке.

— Товарищ генерал, старшина Смолярчук прибыл по вашему приказанию!

— Ну, докладывайте, что нового вам удалось выяснить?

— Обнаружен интересный след, — неторопливо начал Смолярчук.

— Где?… О каком следе вы говорите?

— Там, в тылу, — Смолярчук махнул рукой в сторону виноградников колхоза «Заря над Тиссой». — В отдельном сарае.

— Что это за след?

— Да всё тот же: двадцать шесть сантиметров… Того нарушителя, который отравился.

— Ах, Граб? Ну, так что же?

— Так вот, сразу на него не обратили внимания, а в нём большой смысл. Смотрите!

Смолярчук деловито развернул один свёрток и разложил на земле гипсовые отливки: кисти рук параллельно друг другу, а ступни ног позади их.

— Вот, товарищ генерал, видите: четвёртый нарушитель стоял на карачках, отдыхал.

— Ну и что же? — нетерпение Громады росло.

— В другом месте, через сто девяносто два метра, — продолжал Смолярчук, — я обнаружил ещё один след: опять нарушитель стоял на карачках, отдыхал. Третий отпечаток сохранился через двести десять метров. Но тут, в сарае, рядом с прежними следами, уже появились отпечатки обуви другого человека. Этот стоял на месте. Потом он присел, облокотился на руку. Почва там влажная, рука чётко отпечаталась. Вот!… Спрашивается, откуда взялись эти отпечатки? Я так думаю, товарищ генерал, что Граб перенёс на себе какого-то человека.

Старшина развернул второй свёрток, и Громада увидел ещё три гипсовые отливки.

— Отпечатки ног и кисти руки того, пятого нарушителя, который сидел на спине Граба. Полдороги как человек-невидимка прошёл, а в одном месте всё-таки не уберёгся и оставил след.

Громада молча, недовольно хмурясь, рассматривал отливки.

— Так это же отпечатки армейских сапог, — наконец, сказал он не без разочарования.

— Правильно. Пятый нарушитель был обут в армейские сапоги.

— А где доказательства того, что это не следы какого-нибудь пограничника?

— Есть, товарищ генерал, и такие доказательства. Инструктор службы собак, начальник заставы и все пограничники, кто был в ту ночь в сарае, обуты в поношенные сапоги, а он, пятый, — в новенькие. Видите, какие чёткие вмятины от каблуков? Каждый гвоздь отпечатался.

— Спасибо, товарищ Смолярчук, — Громада протянул старшине руку. «Да, теперь действительно объявился «тот», — подумал он.

 

11

В тот же день Кларк раздобыл велосипед, купил на рынке охапку сирени, прикрепил цветы к рулю и помчался за город, держа курс на юго-восток, к Тиссе.

В поле, глядя на синеющие слева и справа Карпаты, на зелёный разлив хлебов, он запел:

— Летят перелётные птицы…

На велосипеде сидел Иван Белограй, радовался весеннему утру тоже Иван Белограй, и пел Иван Белограй. в предчувствии встречи с Терезией, а Кларк ревниво наблюдал за ним со стороны и, посмеиваясь, одобрял: «Хорошо, хорошо, молодец!»

Земли колхоза «Заря над Тиссой» раскинулись вдоль венгеро-советской границы. Виноградники взбегали по южным склонам Соняшной горы. Белые колхозные хаты расположились по самому краю обрыва Тиссы, окнами к границе. В центре сельской площади стоял новый Дом культуры. Окна колхозного дворца тоже смотрели на Тиссу и дальше на Большую Венгерскую равнину. На крутой двускатной красной крыше резко выделялись белые звенья черепицы. Ими размашисто, во всю крышу выложено: «Заря над Тиссой». Белоснежная эта надпись видна и венгерскому населению левобережья.

У подножья дамбы, прикрывающей Тиссу там, где её обрывистый берег значительно понижался, лежали бросовые неплодородные земли, с незапамятных времён названные «Чёртовым гнездом». Чуть выше этих земель, на волнистом взгорье, поднимался облитый молоком весеннего цветения терновник. По его краю росли осокори, уже выбросившие крошечные флажки нежно-изумрудных листьев. Там, где кончалась шатровая тень могучих деревьев, на дне травянистой и прохладной лощины — просёлочная дорога. По этой дороге и въехал Кларк в село.

Он отлично знал, где живёт Терезия Симак, но счёл необходимым спросить об этом у первого же встречного.

Первым встречным оказался высокий сутулый человек с жёлто-седой бородой и с палкой в руках. Несмотря на тёплый весенний день, на нём был меховой жилет.

— Эй, вуйко!… — соскочив на землю, окликнул Кларк прохожего. — Здоровеньки булы!

Дядько с трудом повернул голову, посмотрел на Кларка слезящимися глазами, негнущейся рукой сделал попытку снять шапку, глухо буркнул:

— Здорово.

— Вуйко, скажите, будь ласка, где проживают Симаки.

— А? — старик приложил ладонь к уху. — Голоснише, не чую!

— Я спрашиваю, где проживают Симаки, — повысил голос Кларк, — Мария Васильевна и её дочь Терезия?

— Как же, знаю!… — внезапно оживился дядько. — Гогольска, будинок число 92. Только их нет зараз дома, ни дочки, ни мамки. На работе. Замкнута хата.

— А где они работают, не скажете? — Кларк подошёл ближе к глуховатому старику, чтобы не кричать на всю улицу и не привлекать к себе внимания.

— Скажу. — Старик ухмыльнулся. — Всяка православна людина скаже вам, где обитает Мария Симак. Продала она свою душу нечистой силе. — Он гневно стукнул по дороге палкой. — В Чёртово гнездо пускает свои корни Мария Симак. На той горькой и солёной земле не сеяли с тех пор, как себя помню. И при австрияках, и при мадьярах, и при чехах там булы пасовища, а вона, глупая Мария, порушила ту неродючу, незерновую землю и собирается кукурузу сажать.

— А Терезия тоже там работает, в Чёртовом гнезде?

Дядько махнул в сторону ближайшей горы.

— Не, она на виноградниках, на Соняшной.

— Спасибо! — Кларк вскочил на велосипед и, разгоняя кур, помчался к виноградникам колхоза «Заря над Тиссой».

Узкая и каменистая дорога опоясывала крутые и зелёные, хорошо обогретые склоны Соняшной горы. Как ни много было сил у Кларка, но и их не хватило на то, чтобы преодолеть весь подъём. На третьем, самом крутом колене он слез с велосипеда и, толкая его впереди себя, пошёл пешком.

И опять шёл Белограй, а Кларк наблюдал за ним со стороны.

Горячие потоки солнечных лучей падали на землю, струился прозрачный дымок — весеннее дыхание воскресших виноградников. Откуда-то доносился напряжённый трудовой гул пчелиного роя. Прибрежный тисский ветерок нёс на своих крыльях хмельной дух цветущих садов и речной свежести. Между высоким чистым небом и зелено-черной землёй металась, то замирая, то усиливаясь, девичья песня.

Белограй остановился, прислушиваясь. Пели где-то наверху, в виноградниках, должно быть, на делянке Терезии. Да, конечно, там. Слов песни Белограй не разбирал. Да и не в них дело. Никакие слова не могли бы сказать ему больше мелодии, полной глубокого раздумья, чуть-чуть горькой и бесконечно задушевной. Белограй слушал песню всем существом, и так было ясно ему, о чём говорила она, к чему взывала и куда вела. «Ах, Иван, Иван, — говорила песня, — где ты? Почему не стоишь сейчас рядом с девчатами и не смотришь с вершины горы на Тиссу, на сады, на поля? Приходи скорее, и ты не пожалеешь».

Кларк усмехнулся: «Молодец! Сыграно великолепно. Вот что значит войти в роль!»

Он вскочил на велосипед и, несмотря на крутой подъём, покатил в гору, навстречу девичьей песне.

Девушки замолчали, как только увидели велосипедиста, внезапно выскочившего из-под горы. Их было пять — все в тёмных юбках, с босыми и уже загорелыми ногами, в белых кофтах и расшитых рубахах; в руках, у них были увесистые рогачи, которыми они взрыхляли виноградник. Терезии среди них не было. Где же она?

Бросив на дороге велосипед, тяжело дыша, с раскрасневшимся и мокрым лицом, словно только что окунулся в Тиссе, Иван Белограй подошёл к девчатам.

— Здоровеньки булы, сладкоголосые ангелята! Честь труду, — он снял фуражку и поклонился девчатам, всех одинаково приветливо обласкав весёлым взглядом.

Девушки оживлённо поздоровались.

— Ручаюсь головой, не ошибся адресом, — сказал Белограй. — Девчата, это Соняшна гора?

— Соняшна! — ответили виноградарши.

— Бригада Терезии Симак?

— Правильно.

— А вы… — он скользнул взглядом по лицам всех девчат и продолжал скороговоркой: — Угадал я вас всех, дорогие подружки. Про каждую писала Терезия. Ганна! Василина!… Вера!… Евдокия!… Марина!… Ну, а я…

Кларк аккуратно, по всей форме, надвинул на голову фуражку, одёрнул гимнастёрку, туго затянутую ремнём, молодецки повёл грудью, позванивая орденами и медалями.

— Позвольте представиться: демобилизованный старшина, сын матушки-пехоты Иван Фёдорович Белограй.

— Иван!… Белограй!… — всплеснула ладонями одна из виноградарш — смуглявая, весёлоглазая дивчина. — Так мы тоже вас знаем, приветы в каждом вашем письме получали.

— Да, он самый, Иван Белограй, пропылённый и просоленный насквозь пехотинец… Тот, про которого в песне сказано: «Любят лётчиков у нас. Конники в почёте. Обратитесь, просим вас, к матушке-пехоте… Обойдите всех подряд, лучше не найдёте: обратите нежный взгляд, девушки, к пехоте…»

Девушки, опираясь на свои рогачи, стояли полукругом, и все как одна улыбались демобилизованному старшине, смотрели на него доверчиво и приветливо.

— Где же Терезия? Почему она не работает? Неужели барствует с тех пор, как на груди геройская звезда засияла?

— Терезия в дальнюю дорогу собирается, — ответила смуглолицая девушка. — В Венгрию едет с делегацией, на первомайский праздник. И передавать свой геройский опыт заграничным колхозникам.

— Вот как? — Лицо Кларка стало озабоченным. — И когда же она уезжает?

— Скоро. Послезавтра. — Весёлый, лукавый взгляд смуглолицей добавил: спеши, Иван, а то опоздаешь.

— Н-да, — раздумчиво, как бы сам с собой, проговорил Кларк. — Значит, опоздал. Как спешил, как рвался, и всё-таки… Он вдруг крякнул, плюнул в ладони, шумно потёр их одна о другую. — Ну-ка, девчата, вооружите изголодавшегося труженика своим орудием производства.

Одна из девушек протянула ему рогач. Кларк схватил его и высоко, как молотобоец, поднял над головой.

— У-ух! — Он с силой вонзил тяжёлую, с белым лезвием стальную плаху в каменистую землю.

Легко взлетал и стремительно падал, сверкая на солнце, рогач. Скрежетала сталь, высекающая из камней искры. Отливала чёрным бархатом свежевзрыхлённая земля. Налево и направо на межи сыпались небольшие валуны, вывороченные из старых своих гнёзд.

Кларк точно рассчитал, чем мог окончательно покорить подруг Терезии. Показной трудовой сеанс, продолжавшийся всего двадцать минут, приблизил его к цели значительно больше, чем все слова, взгляды и улыбки. Когда он разогнулся и, вытирая потное лицо, виновато и смущённо посмотрел на молодых виноградарш, как бы прося извинения за своё трудовое увлечение, то он уже был для них окончательно своим, простецким парнем, человеком их трудового круга, их дум и чувств. Теперь, думал Кларк, каждая из девчат прожужжит уши своей подруге: ах, какой твой Иван, Терезия!…

Вот ради этого Кларк и потратил столько времени и сил на горе Соняшной. Делать здесь больше нечего. Можно следовать дальше.

Мягкая просёлочная дорога вывела Кларка в прибрежные сады. Миновав их, он поехал по зелёной дамбе вдоль Тиссы, с любопытством вглядываясь в тот, венгерский, берег. Там, у колодца, стояла группа женщин в разноцветных одеждах. Это был колодец, мимо которого Кларк проходил в ту страшную туманную ночь. Рыбаки растягивали на кольях большую сеть. Красноколёсный трактор, вертясь почти на одном месте, распахивал неудобную ложбинку — ту самую, где лежал Кларк, пробираясь к Тиссе.

— Гражданин, остановитесь!

Из-за кустов вышли два пограничника: старшина (это был Смолярчук) и рядовой. Кларк резко затормозил и соскочил на землю. Балагуря, он достал документы.

— Вас, конечно, товарищи, интересует не моя личность, а мои бумаги. Будь ласка. Вот военный билет, вот пропуск в пограничную зону.

Старшина долго и внимательно изучал документы.

— Куда вы направляетесь? — спросил, наконец, он, перелистывая странички военного билета.

— А вот сюда, в колхоз «Заря над Тиссой», на Гоголевскую, дом номер 92, к Терезии Симак. Не слыхали про такую добру дивчину?

Смолярчук не ответил, продолжая изучать документы. Все они были в полном порядке, однако он не торопился отпускать демобилизованного старшину. Кларк терпеливо ждал.

— Может быть, вам что-нибудь непонятно? — мягко улыбаясь, спросил он, когда медлительность пограничника стала невыносимой.

Смолярчук опять не ответил, подумал: «Почему он нервничает?» И ещё внимательнее продолжал просматривать военный билет.

— Ну и служба у вас, зелёные шапки, — насмешливо проговорил Кларк. — Если даже с родной мамой встретишься, не верь, что она твоя мама, пока не удостоверит свою личность. — Он достал кисет с махоркой, свернул толстую цыгарку. — Курите! Не желаете? Воля ваша. Слухай, хлопцы, — потеряв терпение, воскликнул он, — прошу зря не задерживать парубка, не сокращать его счастья.

По всем самым тонким расчётам Кларка, он должен был сказать то, что сказал. Пусть пограничники почувствуют, что он с ними на одной ноге, что он абсолютно независим.

— Про какое вы счастье говорите? — спросил пограничник, поднимая глаза на Белограя. Он ещё раз осмотрел его с ног до головы, особое внимание уделил новым, армейского образца, сапогам.

— Да про то самое, о каком в песнях поётся, — Белограй раскрыл бумажник, достал из него цветную журнальную фотографию Терезии, наклеенную на картон с золотым обрезом. — Вот, смотрите. Разве это не счастье?!

Смолярчук ничего ему не ответил и вернул документы

Белограй на прощанье протянул руку пограничнику и попытался заглянуть ему в душу, узнать, чем было вызвано его пристальное внимание к безукоризненным документам. Лицо старшины не выражало никакого беспокойства. «Всё в порядке!» — решил Кларк.

Он окончательно успокоился, когда Смолярчук довольно дружелюбно ответил на его рукопожатие и даже улыбнулся.

Кларк спустился с дамбы на тропинку, ведущую в село, и через несколько минут был на Гоголевской, перед трёхоконным домом номер 92, густо оплетённым зеленью.

Он нарочито загремел железной скобой калитки в надежде, что будет услышан. Так же шумно взбежал он на крылечко, загремел чёрной дверной скобой.

— Разрешите войти!

В открытом окне показалась Терезия — голова в венце русых кос, в одной руке синее шёлковое платье, в другой — утюг. На свежих щеках девушки пылал яркий румянец, а глаза с удивлением, с любопытством смотрели на нежданного и негаданного гостя.

— Здравствуй, Терезия, — Кларк снял фуражку и небрежно провёл рукой по кудрявым волосам.

— День добрый. Здравствуйте, — смущённо ответила девушка.

— Не узнаешь? — Кларк откровенно любовался Терезией.

Она отрицательно покачала головой.

— Посмотри, ещё посмотри, может быть, узнаешь.

Терезия не сводила глаз с гостя. Нет, никогда с ним не встречалась. Если бы хоть раз где-нибудь увидела, обязательно вспомнила бы сейчас. Такого бравого вояку не скоро забудешь.

Кларк отлично понимал, какое впечатление произвёл на девушку, — не меньше, чем рассчитывал. А что будет, когда польются его медовые, соловьиные речи… В своём тайном исследовании Кларк писал: «Если тебе по ходу дела нужно завоевать сердце юноши или девушки, не разменивайся на мелочи. Проигрывает тот, кто стыдливо и нудно просит оказать ту или иную услугу, подробно объясняя, зачем это понадобилось. Чем больше объяснений, чем больше подробностей, тем меньше веры. Действуй с эмоциональной непоследовательностью. Играй на самом святом, чем живёт облюбованный тобой объект. Короче говоря, излучай доверчивость, дыши любовью, и ты станешь неотразимым».

Такова была «отмычка», которую Кларк собирался применить к сердцу Терезии.

— Разрешите представиться, — Кларк поднёс руку к козырьку и сдержанно отрапортовал: — Демобилизованный гвардии старшина Иван Фёдорович Белограй.

Терезия поставила утюг на подоконник, который сейчас же задымился, бросила платье и прижала руки к груди.

— Иванэ! Иван Белограй! Ты?…

Кларк бережно смахнул с подоконника обугленную краску, поставил горячий утюг на каменную ступеньку крылечка и только после этого, опустив глаза, тихо сказал:

— Да, он самый, Иван Белограй.

Терезия выскочила через окно на крыльцо, протянула к нему свои загорелые руки. Кларк схватил их, крепко сжал. Он мог бы сейчас без всякого риска — в этом он твёрдо был уверен — обнять и поцеловать Терезию. Воздержался. Не надо форсировать события. Пусть всё идёт своим чередом.

Кларк взъерошил свои кудри и, оглядываясь вокруг, вздохнул всей грудью:

— Хорошо тут у вас!…

Круглое красное солнце высоко катилось над Венгерской равниной. Длинные прохладные тени гор дотянулись До самой реки. Из ущелий, где белел снег, веяло утренней прохладой. В яблоневых садах щёлкали соловьи. Над крышами домов, по эту и по ту сторону Тиссы, вырастали прямые светлые столбы дымов.

— Как ты сюда попал, Иван? — спохватилась Терезия. — Ты ж в Берлине, отбываешь службу!…

— Отбывал в Берлине, а теперь… — Он поднял голову, многозначительно посмотрел на Терезию. — Теперь сюда приехал служить. «Тебе служить», — добавил его взгляд. — Чего же в хату не приглашаешь, дивчина хороша?

— Ой, лышенько! — Она подбежала к двери, распахнула её. — Заходьте, будь ласка.

Он торжественно перешагнул порог, держа перед собой в вытянутых руках букет сирени.

— Сколько раз в думках своих я переступал этот порог. Мир и счастье дому сему. — Кларк оглянулся через плечо на Терезию. — А может, у вас и своего счастья девать некуда, а?

— Не откажемся и от вашего, — засмеялась Терезия. — Значит, демобилизовался?

— Демобилизовался. Солдат, раненный в сердце, уже не солдат.

Намёк был достаточно прозрачен, но Терезия чистыми глазами смотрела на Кларка и радостно улыбалась.

— Ты сегодня ел, пил, Иван? Молока хочешь?

«Эге, голубушка, — подумал Кларк, — да ты совсем простушка».

— Молоко? Из твоих рук? С радостью.

Терезия убежала и вскоре вернулась с тёмным, густо запотевшим на тёплом воздухе кувшином.

— Значит, в Венгрию едешь? — спросил Кларк, кивнув на раскрытый, приготовленный в дорогу чемодан. — Читал. И завидовал. Венгрия!… Всю её прошёл, от мутной Тиссы до голубого Дуная. — Кларк закрыл глаза, скорбно поджал губы и вздохнул. — Друга я похоронил в Тиссаваре. — Кларк махнул рукой, как бы отгоняя тяжёлые воспоминания. — Значит, уезжаешь… — сказал он и с грустью посмотрел на девушку.

— Скоро вернусь. Через две недели. — Терезия говорила, словно оправдываясь в чём-то. Кларк немедленно уловил это.

Он пристроил букет сирени на столике перед зеркалом, украшенным богато расшитым холщовым полотенцем.

— Ну, вот, посмотрел на тебя, а теперь… — помолчал, зажмурился, — теперь можно и уезжать.

Кларку были переданы не только выкраденные документы Белограя, но и письма Терезии. Он тщательно изучил их и пришёл к выводу, что девушка даже на расстоянии была недалека от любви к Ивану Белограю.

На первое письмо Ивана она откликнулась скупой открыткой. Но постепенно, после многих его писем, перестала быть сдержанной. Иван писал ей, как любимой сестре или давнему другу. Ей было это приятно, и она ему отвечала тем же — как сестра и друг. Иван Белограй ей понравился. Человек, который переступил порог её дома, был точь-в-точь такой, каким она представляла себе Ивана по его письмам.

— Зачем же вам… тебе так скоро уезжать? — с волнением и беспокойством спросила Терезия. — Поживи у нас, дождись черешен, ягод…

— Да я б не только до черешен здесь пожил, до винограда. До тех пор, пока из желудя дуб вырастет, — говорил Кларк, восторженно глядя на девушку. — Зависит от тебя, Терезия, уеду я отсюда через два дня или останусь жить навсегда. — Он замолчал, опустив голову и тщательно поправляя гимнастёрку под новеньким скрипучим ремнём.

Как отнесётся девушка к его признанию, не беспокоило Кларка. Примет она его любовь — хорошо. Не примет — тоже не плохо. И в первом и во втором случае по всей округе распространится слух, что герой Отечественной войны Иван Белограй приехал в Закарпатье и обосновался в Яворе ради неё, Терезии. Этого, собственно, пока и добивался Кларк.

Он взял ее за руку.

— Неужели ты не понимаешь, ради чего я примчался сюда из Берлина? Не понимаешь, да? — допытывался Кларк, сжимая руку девушки и глядя на неё умоляющими глазами.

Она молчала, теребя поясок платья.

— Скажи же, оставаться мне здесь или уезжать? — Губы Кларка дрожали, голос срывался.

Терезия освободила руку, отступила к открытому окну, засмеялась.

— Что ты выдумываешь, Иван? Нравится жить на нашей земле — оставайся.

— Нравится, — подхватил он. — Очень нравится.

— Ну и живи себе хоть сто лет. Пойдём, познакомишься с мамой.

Надо это ему или не надо, сейчас же спросил себя Кларк. Нет, решил он, пока в этом нет нужды. И потом, кто его знает, какими глазами посмотрит на него мать Терезии. Лучше подождать.

— В другой раз, Терезия, познакомлюсь с твоей мамой. Сегодня спешу. Надо оформляться на работу в железнодорожное депо. Слесарем. Через год буду машинистом, вот увидишь. Теперь… — он ласково посмотрел на Терезию, — имею право жить и трудиться на закарпатской земле. — Он взял руку девушки, быстро приложил её ладонь к своей щеке. — До завтра!

Терезия вышла из дома вместе с ним.

— Не провожай, не надо, — запротестовал Кларк.

— Да я не с тобой… мне надо к маме.

— А, на Чёртово гнездо идёшь, — засмеялся Кларк. — Могу укоротить тебе дорогу. Седлай моего скакуна, живо!

Не ожидая согласия Терезии, он подхватил её, усадил на велосипедную раму, вскочил в седло, оттолкнулся от земли и помчался по крутому спуску к Тиссе.

Ветер хлестал Терезии в лицо, из глаз струились слёзы. Правильные ряды виноградников сливались в сплошной зелёный массив.

— Тише, Иван! — закричала Терезия. — Останови!

Там, где скрещивались дороги, ведущие на брошенные земли, к Чёртову гнезду и на город Явор, Кларк резко затормозил, соскочил на землю и, подхватив ошеломлённую Терезию на руки, прижал к себе и поцеловал в губы. Через секунду, оставив Терезию одну на перекрёстке, он уже мчался по направлению к Явору.

Терезия провожала глазами Ивана до тех пор, пока он не скрылся за деревьями. Вздохнула, покачала головой, улыбнулась и пошла к Тиссе.

Никогда ещё закарпатский край не казался Терезии таким прекрасным, как сегодня.

В долинах, на обрывистых берегах Тиссы, на лугах, на обочинах дорог, в полях, даже в расщелинах каменных деревенских изгородей — всюду пылает зелёное пламя весны.

Черешни, яблони, груши сбегают по южным склонам холмов, по просторным террасам. Они стоят по колено в воде на той, заливной стороне Тиссы. Они разбрелись по задам колхозных усадеб. Они толпятся под окнами домов. Стражами застыли по обеим сторонам автомобильной магистрали. И все деревья, молодые и уже дряхлеющие, словно окутаны белым дымом.

Поле, на котором работала бригада матери, раскинулось у самой Тиссы. Над ним стоял весёлый гул гусеничного трактора, тянувшего за собой длинную цепочку железных борон.

Терезия издали разглядела хорошо приметную фигуру матери. Статная, в длинной чёрной юбке и просторной кофте, она стояла среди других колхозниц на вершине дамбы и, приложив руку к глазам, смотрела на Тиссу. Терезия неслышно подкралась к матери, обхватила плечи и смеющимися глазами приказала колхозницам молчать. Мать повела глазами налево и направо, увидела крепкие, ладные девичьи руки, лежавшие на тёмном, в белую горошинку сатине.

— Терезия!… — проговорила она, жмурясь и морща губы в улыбке.

Терезия прильнула грудью к спине матери, положила на её плечи русоволосую, в тугих косах голову.

— Как же это вы меня узнали, мамо? В Тиссу, как в зеркало, смотрели, а?

Мать освободилась из объятий дочери, поправила на чёрных, с синеватым отливом волосах сбившийся на ухо полушалок, строго посмотрела на Терезию.

— Как узнала?… Вот когда народишь Ивана да Петра, Стефанию да Ганку, тогда и сама научишься отгадывать с закрытыми глазами своих детей.

Колхозницы засмеялись. Смеялась и Терезия.

Мать внимательно посмотрела на розовощёкую, с сияющими глазами дочь.

— Ну, какая ещё у тебя радость? — спросила она.

Терезия молчала. Сказать или не сказать, что приехал Иван Белограй? Нет, при всех нельзя. Потом скажет, вечером, когда мать вернётся домой.

Из терновника вышли два пограничника. Один из них был старшина Смолярчук, другой солдат Степанов.

Смолярчук был частым гостем в селе. Колхозницы давно уже видели, что он неравнодушен к Терезии.

— Поглядываем, вот, — объяснила колхозница, — на своих заграничных соседей и радуемся.

Всюду, куда только доставал глаз, лежали удивительно плоские, словно выглаженные гигантским утюгом, Затисские земли, восточный краешек Большой Венгерской равнины. На этой зелёной скатерти, в её правом углу, у самой Тиссы, поднимались кущи садов и алели черепичные крыши белых домиков; ряд осокорей, таких же шатровых, рвущихся в небо, как и на этой стороне, выстроился у подножья дамбы. Всё остальное — равнина, равнина без конца, без края: нежно-зелёные озимые поля, буро-пепельная, обветренная и подсушенная солнцем зябь, шелковисто-чёрная весенняя вспашка, густотравные цветные луга, болотный кустарник, мох, молодая поросль осоки, цветущий терновник, маленькие озёра паводковой воде И всюду, далеко и близко, — красноколёсные, попыхивающие синим дымом тракторы, плуги, сеялки, возы с семенной кладью, большерогие волы.

Венгры, которые работали ближе к Тиссе, давно заметили советских колхозников, стоящих на дамбе. Поравнявшись с ними на своём тракторе или на паре коней впряжённых в плуг, они снимали шляпы, махали платками.

— Значит, опять соревнование, Мария Васильевна? — улыбнулся Смолярчук.

— Выходит, что так, — Мария Васильевна уголком тёмного платка вытерла обветренные губы. — Только им догонять придётся. Поздновато спохватились. Мы ещё осенью свою часть Чёртова гнезда вспахали, а они только начинают…

— Вы не жалейте своих соседей, мамо, — сказала Терезия. — Догонят.

— Я не жалею их, дочка, а радуюсь, на них глядя. Девчата, по местам!

Покинув дамбу, рассыпавшись по всему полю, колхозницы лопатами, железными граблями, увесистыми рогачами выравнивали те впадины, выемки, канавы и старые ложа водостоков, которые не одолела тракторная борона,

Смолярчук не отходил от Терезии.

— Пойдём, — позвал он девушку.

— Куда? — удивилась она. — Нам с тобой не по дороге.

Старшина покачал головой и тихо сказал:

— Нет, Терезия, сегодня нам с тобой по дороге. Тебя хочет видеть начальник заставы.

— Иди, раз приглашают, — сказала мать, — зря пограничники не побеспокоят.

— Ты не знаешь, зачем я понадобилась вашему начальнику? — Терезия беспечно весёлыми глазами смотрела на Смолярчука.

— Не знаю. Говорят, у тебя сегодня гости были?

— Были. Только не гости, а гость.

— Кто такой?

— Иван Белограй! — ответила она. — А что?

— Да так…

— Пусть мой гость вас не беспокоит. Гвардеец! Приехал из Берлина. Вся грудь в орденах и медалях.

Смолярчук беспечно улыбался.

— Так ты его давно знаешь, Терезия?

— Порядочно. Больше года.

— А где ты с ним встретилась?

— А мы до сегодняшнего дня пока не встречались.

— Не встречались? — удивился Смолярчук. — Как же вы познакомились?

— По письмам.

— И много вы писем послали друг другу?

Терезия засмеялась.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — сказала девушка, стараясь свести весь разговор к шутке.

— Это верно, — покорно согласился старшина.

Сотни людей встретил Смолярчук на своем пути с тех пор, как ему стало известно, что «пятый» нарушитель прорвался через границу и безнаказанно разгуливает на свободе. В каждого незнакомого человека Смолярчук пристально вглядывался, но почему-то только один Иван Белограй вызвал к себе настоящее подозрение, хотя, проверив документы демобилизованного старшины, Смолярчук не нашел в них ничего подозрительного. И сапоги на Белограе были вовсе не похожи на те, что оставили отпечатки в сарае. Однако Смолярчук, зная, как ловко маскируются враги, пытливо приглядывался к незнакомцу. Как ни весело улыбался гость Терезии, он не мог скрыть от зоркого глаза пограничника судорожной напряженности своего лица. «В чём дело, — подумал Смолярчук, — почему он нервничает?» Смолярчук улавливал и в голосе гвардейца какую-то напряжённость и скованность. Глаза Белограя, хоть он старался смотреть спокойно и весело, все же выражали тревогу и страх. Да и руки Белограя, сжимавшие руль велосипеда и разворачивавшие бумажник с документами, чуть-чуть вздрагивали… Все эти подозрения Смолярчука укреплялись тем, что он, когда обыскивал местность в районе Ночь-горы, где был убит неизвестный человек, нашёл с помощью Витязя полузатоптанную в снег журнальную фотографию Терезии. Она была наклеена на глянцевитый, с золотым обрезом картон. Точно такой картон с фотографией Терезии увидел теперь Смолярчук и в руках демобилизованного старшины Ивана Белограя. Как надо понимать это странное совпадение? Признание Терезии в том, что она только сегодня познакомилась с Иваном Белограем, усилило подозрение пограничника. Ясно, что все фотографии девушки принадлежали Белограю. Да, это так. Но каким образом фотография Терезии очутилась в Карпатах, около убитого, когда Ивана Белограя тогда там и близко не было? А может быть, и был? Если так, значит, он причастен к тому тёмному делу.

Но всё это пока было предположениями. Если бы Смолярчук был твёрдо уверен в том, что перед ним враг, то он немедленно задержал бы этого человека.

 

12

В ближайшую среду, ровно в двенадцать, в день и час, заранее обусловленные с Дзюбой, Кларк зашёл в парикмахерскую на углу Ужгородской и Киевской. В маленькой передней, за круглым столиком, заваленным старыми журналами, сидели клиенты, дожидавшиеся своей очереди стричься и бриться. Среди них был и ближайший помощник Кларка, председатель артели по производству мебели. Он равнодушно, поверх роговых очков, взглянул на нового посетителя, зевнул и снова уткнулся в журнал, рассматривая картинки. Как ни искусно притворялся Дзюба, но Кларк сумел прочитать на его лице и во взгляде истинное выражение. Оно было тревожным. Что могло произойти?

Кларк сел на свободный стул рядом с Дзюбой, свернул козью ножку и попросил у соседа прикурить. Вместе с коробкой спичек Дзюба передал записку. Закрывшись журналом, Кларк прочитал её и тут же скомкал и незаметно проглотил. Дзюба сообщил, что органы безопасности заинтересовались грузовой машиной артели.

— Шофёр что-нибудь знает? — шёпотом спросил Кларк, когда они остались у стола вдвоём.

— Пока ничего ему не известно.

— Хорошо, — Кларк плотно зажмурился. Крепкие ногти его узловатых пальцев сердито забарабанили по краю стола. Сдавленное дыхание с трудом пробивалось через глубоко вырезанные, побелевшие ноздри.

Молчал и Дзюба, терпеливо ожидая решающего слева шефа. Он предвидел, какое последует приказание, и готов был немедленно его выполнить. Дзюба даже успел разработать определённый план устранения Скибана.

— Не разговорится, если?… — спросил шеф.

Дзюба пожал плечами, и на лице его выразилось удивление: зачем рисковать, когда можно сделать всё гораздо надёжнее и проще.

— Я и за себя не смог бы поручиться… — сказал он.

— Можно сегодня или завтра перебросить его за Тиссу?

— Сейчас нельзя.

— Жаль терять такого парня, но… что делать, придётся, — Кларк пытливо посмотрел на своего помощника.

Дзюба поспешно склонил тяжёлую бритую голову.

— Следующий! — распахивая штору над дверью, гаркнул черноусенький, с выщипанными бровями, завитой парикмахер.

Дзюба вскочил и, округло взмахнув рукой, слегка поклонился в сторону Кларка.

— Будь ласка, товарищ гвардеец, охотно уступаю свою очередь.

— Не отказываюсь, потому что очень спешу. Спасибо! — Исполненный достоинства, позванивая медалями и орденами (это получалось будто бы само собой), демобилизованный старшина направился в соседнюю комнату.

Пора изложить хотя бы вкратце историю жизни Скибана и Дзюбы.

Путь Скибана к американской разведке был долгим, извилистым.

Скибан стал шофёром в послевоенные годы. До этого он был резчиком по дереву и жил в маленьком, в одну улицу, городке, втиснутом в узкую горную долину, на стыке трех границ: Румынии, Венгрии, Чехословакии. Окна его дома выходили прямо на границу. За каменной оградой двора, в двух шагах от колодца, был врыт кордонный столб с изображением льва, вставшего на задние лапы. Вскапывая огород или доставая воду из колодца, Скибан переговаривался с иностранцами — его голос легко достигал венгерской и румынской земель. Говоря о погоде, о видах на урожай, о базарных ценах на шерсть и брынзу, домотканное полотно и виноградное вино, Скибан без труда ухитрялся сообщить условным шифром своим чужестранным соседям, когда и с каким контрабандным товаром они должны ждать его и что именно ему желательно получить взамен. Глухими туманными ночами он пробирался через границу. К утру был дома. Кое-какие кордонные стражники знали о ночных похождениях Скибана, но молчали, так как резчик по дереву хорошо платил за это.

Каждое воскресенье Скибан, спрятав на дне фуры контрабанду, ехал в Явор продавать сделанные в течение недели шкатулки, туристские палки в виде гуцульского топорика, винные, игрушечного размера, прижжённые калёным железом бочоночки, тарелки и блюда, вырезанные из выдержанного бука и дуба. Свои изделия Скибан продавал яворскому филиалу пражской мебельной фирмы «Корона», директором которого был Стефан Янович Дзюба. Ему же он сбывал контрабанду.

Тайная дружба Скибана и Дзюбы была прервана войной. Хортистское правительство, которое к этому времени благодаря милости Гитлера распространило власть и на большую часть Закарпатья, мобилизовало Скибана. Несколько лет он прослужил в полевой жандармерии, в мадьярской армии, проливавшей кровь за Гитлера на просторах советской земли. Резчик по дереву, контрабандист переквалифицировался на шофёра. После разгрома хортистских дивизий под Воронежем и Сталинградом Скибан дезертировал. Убив следовавшего в отпуск по болезни немецкого офицера и забрав его документы, Скибан убежал с фронта и прибыл в Явор. Стефан Янович Дзюба не обманул надежд Скибана. Он приютил друга, обеспечив ему безопасное и сносное существование до полного разгрома Гитлера и Хорти.

В октябре 1944 года Закарпатье было освобождено советскими войсками. Скибан мог возвратиться к себе домой. Но покровитель удержал его в Яворе.

— Ты мне здесь вот как понадобишься, — Дзюба ребром ладони резанул себя по горлу.

Скибан долго не раздумывал. Дома теперь не разгуляешься. Изменились времена. Границу охраняли не сговорчивые стражники, работающие заодно с контрабандистами, не жандармы, продающие паспорта и пропуска перебежчикам, а неподкупные советские пограничники.

Скибан поселился в Яворе, стал работать шофёром в артели по производству мебели, организованной предусмотрительным Стефаном Яновичем Дзюбой. Вскорости выяснилось, зачем он ему понадобился. Много разъезжая по области, Скибан хорошо знал, что и где производится, где и какие расположены войска, какие грузы перевозят поезда, где и какие строятся мосты и склады. Дзюба просил Скибана хорошо запоминать всё, что видит и слышит, и подробно рассказывать ему. Скибан сразу понял, чем интересуется его друг и в чей адрес поступают сведения. Позже, когда Скибан заслужил доверие, Дзюба откровенно сообщил ему, на кого они работают. К тому времени, когда было получено задание раздобыть «железные» документы для Кларка, Скибан был уже испытанным помощником Дзюбы.

И всё же, несмотря на это, Дзюба без колебаний и твёрдо решил избавиться от Скибана: он слишком много знал.

Дзюбе пошёл пятьдесят третий год. Большую половину своей жизни, в течение тридцати пяти лет, он служил американской разведке.

Закарпатье никогда не являлось составной частью Соединённых Штатов Америки. Тем не менее было время, когда Вашингтон хозяйничал в Мукачеве и Ужгороде, в Сваляве и Берегове, на Верховине и Марморошской котловине.

В Закарпатском областном государственном архиве имеются документы, свидетельствующие о том, что именно привлекло правительство США и его президента Вудро Вильсона к «проблеме Прикарпатской Руси в 1918 — 1920 годах».

Первая империалистическая война, как известно, закончилась поражением Германии и её союзника Австро-Венгрии. Естественно, что народы, насильно загнанные в рамки лоскутной империи, при первой же возможности, используя слабость своих вековых угнетателей, решили самоопределиться. В Венгрии вспыхнула революция, власть перешла к народу. Зашумели красные знамёна в Ужгороде, Сваляве, Мукачеве, в Берегове, в Хусте, на Верховине, в горах Раховщины, в долине Тиссы. Закарпатские украинцы потянулись к молодой Советской республике, к своим единокровным русским и украинским братьям.

«Мы хотим объединиться с Советами на Украине, — торжественно объявлялось в Манифесте Свалявской народной рады, состоявшей из лесорубов, горных пастухов и земледельцев. — Хотим объединиться с целой Украиной — Русью, где наш русский язык и где бедный народ получает землю и волю».

Президент США Вудро Вильсон 21 октября 1918 годя заявил, что стремления закарпатских украинцев «непрактичны и не встретят согласия со стороны союзных государств».

Нажимая на военные штабы своих союзников, Вашингтон в то же время использовал и местные американские возможности. В разных городах Америки много жило закарпатцев, бежавших со своей земли от свирепствовавших там нищеты, голода и холода. Вот среди них на первых порах и развернула антисоветскую деятельность американская разведка. Она заслала к закарпатским эмигрантам свою надёжную агентуру — униатских священников, превелебных панов, и те сколотили покорные себе во всём организации: «Объединение греко-католических русских братьев в США» и «Объединение греко-католических церковных братьев». В недрах этого двуликого поповского братства обильно фабриковалась чудовищная клевета на Советскую Россию и распространялась затем по Америке и экспортировалась в далёкое Закарпатье.

Параллельно с агентами, облачёнными в рясы, действовали светские шпики, в обычной одежде.

Журналист Лагута и некто Жаткович, юрисконсульт фирмы «Дженераль моторс», создали «Американскую народную раду русинов». Её председателем они сделали Ю. Гордоша, фабриканта. Этот «совет» развернул бешеную агитацию против присоединения Закарпатья к Советской России и за то, чтобы присоединить Прикарпатскую Русь к буржуазной Чехословакии, послушной воле США.

Двенадцатого ноября 1918 года в американском городе Скронтоне состоялся конгресс русинов. Его организатор Жаткович добился принятия делегатами такого решения, которое было продиктовано ему в Вашингтоне. Верный прислужник Уолл-стрита незамедлительно похвастался своей победой президенту Вудро Вильсону. Белый дом откликнулся нежной телеграммой: «Уважаемый господин Жаткович. Благодарю вас за письмо от 15 ноября. Вопросы, о которых оно извещает, очень меня интересуют. Радуюсь с вами успеху, которого вы достигли на пути к лучшему будущему. Искренне вам благодарный Вудро Вильсон».

Именно он, президент США, благословил Жатковича и Гордоша на поездку в Париж, на мирную конференцию. Агенты американской разведки выступали 19 февраля 1919 года в Версальском дворце как представители Прикарпатской Руси.

Вашингтон и его военная разведка, пытаясь разрешить «закарпатскую проблему», разумеется, не ограничивали деятельность своих агентов пределами США. В Закарпатье была послана военная миссия, возглавляемая старым, испытанным мастером тайных дел. полковником Бенджамином Паркером. По времени это совпало с открытой интервенцией Америки против России. Войска Пентагона вели бои с молодой Красной Армией на Севере, на Дальнем Востоке, в Закавказье. Полковник Паркер и его военная миссия атаковали Страну Советов с запада, через Карпатские горы.

Обосновавшись при штабе французского генерала Энноке, при главнокомандующем белой карпато-русской армии, которая вела беспощадную борьбу с закарпатскими партизанами и красногвардейскими отрядами, Бенджамин Паркер закладывал прочные, рассчитанные на долгое существование, диверсионные и шпионские базы, создавал агентуру и засылал её в Россию, поучал военных интервентов, белорумын, белочехов и белофранцузов, как они должны усмирять и покорять красное Закарпатье, готовил кадры националистических террористов и подбирал кандидатуры министров марионеточного правительства.

Между прочим, в составе миссии полковника Паркера находился капитан Франклин Кларк, отец Ральфа Кларка.

Военную миссию Паркера в течение всего времени пребывания его в Закарпатье поддерживала американская черносотенная «духовная экспедиция», снаряжённая всесветными иезуитами. Её возглавляли личный посол папы римского Нярадий и американец Гордош. «Духовная экспедиция» насаждала в церквах свою агентуру, навербованную из числа превелебных панов, клеветала на народную власть, угрожала карами небесными непокорным, готовила почву для оккупантов.

Интервенты разгромили народное движение за присоединение Закарпатья к Советской Украине.

Победив сегодня, Паркер позаботился и о завтрашнем дне. 19 мая 1919 года он основал в Ужгороде филиал американской разведки, прикрытый фиговым листком «Американского комитета гражданской информации».

Стефан Янович Дзюба, в то время коммивояжер фирмы «Корона», был одним из первых «корреспондентов» этого комитета. Он, как и все завербованные, доставлял американцам нужную им информацию со всех концов Закарпатья и выполнял отдельные поручения полковника Паркера. На долю Дзюбы выпало высокое доверие «Американского комитета гражданской информации»: организация снабжения оружием и деньгами петлюровцев, бесчинствующих на территории Советской Украины.

Служил Дзюба, по мере потребности, американцам и при режиме президента Масарика, и регента Хорти, и фюрера Гитлера. После присоединения Закарпатья к Советской Украине американская разведка, опасаясь потерять опытного агента, держала Дзюбу в особом резерве и пользовалась его услугами в исключительных случаях.

 

13

Посадив на заднее сиденье «Победы» двух автоматчиков, майор Зубавин направился в горы — на север, в самое сердце Карпат.

Сразу за городом начинались чёрные, вспаханные, заборонённые и уже чуть зеленеющие квадраты полей. На склонах холмов цвели сады. А в горах кое-где ещё лежал сырой, ноздреватый снег, но у подножья гор, вдоль дороги, в канавах гудели весенние ручьи и сквозь ржавый лиственный панцырь пробивались подснежники.

Горный апрель! Все его радости принимала душа Зубавина, несмотря на то, что ехал он в Карпаты не на прогулку, а за шофёром Скибаном в леспромхоз «Оленье урочище».

— Северный полюс! — сказал водитель, доставая из кармана куртки перчатки, подбитые белым мехом.

Десятки автомобилей спускались с заснежённой Верховины. Услышав гудок грузовика за очередным поворотом, шофёр притормаживал машину, сворачивал на обочину, а Зубавин в это время пристально всматривался, надеясь увидеть за стеклом кабины лицо Скибана.

Получив дополнительные данные от пограничников о «пятом» нарушителе, Зубавин полностью, — теперь он был в этом уверен, — восстановил картину событий на границе участка пятой заставы в памятную туманную мартовскую ночь. Он графически, условными знаками, на большом листе чертёжной бумаги изобразил путь шефа Карела Грончака от берега Тиссы до пивного бара. Дальнейший его маршрут восстанавливался с трудом, по отрывочным фактическим данным и предположительно.

В тот день, когда была нарушена граница на участке пятой заставы, Скибан, как значилось в путёвке, порожняком вернулся из Львова, куда доставлял очередную партию мебели. Зубавин километр за километром изучал маршрут Скибана и точно установил, где тот был и что делал.

Выяснилось, что порожняя трехтонная грузовая машина 23-13 стояла около минерального источника Студенец: шофёр мыл кузов. Два часа спустя эта же машина, уже гружённая буковыми досками (их выдал без накладной кладовщик второго лесозавода), была замечена при въезде в село Ключари. Вернулся Скибан к себе в гараж поздно вечером, без досок.

Установлено, что Скибан, прежде чем вернуться из Львова в Явор, побывал в пограничном районе. Именно его, Скибана, трёхтонка простояла несколько часов недалеко от дома путевого обходчика, якобы по случаю ремонта ската, а на самом деле в ожидании «гостей» с того берега.

Машину с номером 23-13 видели в ту ночь в районе вокзала. Без света, без сигнальных огней она промчалась по Железнодорожной улице и чуть не сбила переходящую дорогу телефонистку городского телеграфа.

Случайно ли попала машина 23-13 в район вокзала или с определённой целью? Уехал второй пассажир Скибана в какой-нибудь другой город или остался в Яворе? На все эти вопросы может дать исчерпывающий ответ только шофёр Скибан.

И последнее звено в цепи фактов — автоинспектор, специально занимавшийся осмотром машины Скибана, установил, что все семь покрышек целы. Теперь Зубавину было понятно, во имя чего был оклеветан мастер Чеканюк. Было принято решение об аресте Скибана. Но осуществить его не удалось, так как шофёр с машиной был командирован артелью в дальний карпатский леспромхоз. Ждали его день, два — Скибан не возвращался. Тогда Зубавин сам выехал в Карпаты.

Водитель повернул голову к Зубавину.

— Вот и «Оленье урочище»! За той церковкой — контора леспромхоза…

— Заедем в гараж, — сказал Зубавин.

В гараже машины 23-13 не оказалось. Председатель Яворской артели Дзюба, который находился выше в горах, у лесорубов, вызвал сегодня утром Скибана к себе.

На каменицкий участок вела узкая, заснежённая, плохо накатанная и очень извилистая дорога. «Победа» шла над обрывом, на самой малой скорости.

За крутым поворотом дорога резко падала вниз, повторяя все причудливые изгибы глубокого ущелья. На снегу хорошо были видны свежие рубчатые следы широких двойных шин. Они долго тянулись строго по колее параллельно ущелью. На ледяном отрезке дороги, перед мостом, след вдруг вырвался из колеи и устремился резко вправо, к пропасти.

— Стоп!

Шофёр осторожно притормозил и остановился на мосту. Зубавин распахнул дверцу автомобиля и, не выходя из него, посмотрел вниз.

— Опоздали!

На дне чёрной незамерзшей речушки лежала грузовая машина, перевёрнутая кверху колесами. Ещё не видя её номера, Зубавин готов был поручиться, что это тот самый, скибановский грузовик. Ещё не зная причины катастрофы, Зубавин был убеждён, что она не случайна, что она организована тем, для кого арест Скибана мог оказаться смертельно опасным. Да, крепко берегли «пятого» нарушителя. Спускаясь к речушке, сердито шумящей на мшистых камнях и окутанной прозрачным дымком, Зубавин размышлял над новой вставшей перед ним задачей. Не ожидал он такого крутого поворота событий. Ловко всё подстроено. Может быть, комиссия автоинспекции, которая через час или два будет расследовать причины аварии, сделает вывод, что катастрофа произошла вследствие неосторожного торможения сильно пьяного водителя. Может быть, вскрытие погибшего при аварии Скибана покажет, что он управлял машиной почти в невменяемом состоянии.

Да, с внешней стороны, возможно, всё это будет именно так, а по сути дела…

Приобщив копию акта, составленного комиссией, к делу Скибана, Зубавин нацелит всех своих работников на то, чтобы выяснить действительные причины аварии. Кто толкнул Скибана в пропасть? Только неосторожность и водка или его предусмотрительный сообщник? Разрешить эту задачу — значит распутать весь узел, так искусно завязанный «пятым» нарушителем. В распоряжении Зубавина имеется богатый материал, характеризующий водителя разбитой машины. Да, ему не впервые отправляться в далёкий рейс в состоянии опьянения. Скибан, конечно, любил пить, но делал он это всегда умело. Шофёры, работавшие с ним, рассказывали, что он способен был проглотить в один приём литр водки и после этого как ни в чём не бывало вести машину по горной дороге. Нет никаких сомнений в том, что гибель Скибана организована. Надо искать того, кто это сделал.

Зубавин выбился из сил, спускаясь по крутому скалистому откосу ущелья. Он присел на камень, тяжело дыша и вытирая залитое потом лицо. Отдохнув, закурил и, разгоняя дым рукой, озабоченно посмотрел вверх, на дорогу и мост, стараясь представить себе, как была инсценирована авария. Очевидно, тот, кто сидел в кабине рядом со Скибаном, на подходах к мосту попросил водителя остановиться и затем оглушил его ударом по голове или даже сразу убил. Что сделал убийца Скибана потом, овладев машиной? Перейдя на левое крыло, он круто повернул руль в сторону пропасти, выдернул до отказа рычажок ручного газа, переключил рычаг скоростей на первую передачу и, отпустив выжатую педаль сцепления, направил грузовик на мост, а сам соскочил на землю… Сбив перила моста, машина с мёртвым водителем рухнула в пропасть. Пока долетела до воды, она, наверное, раз пять перевернулась в воздухе.

Зубавин бросил недокуренную папиросу и продолжал спуск. Через несколько минут он стоял по колено в ледяной воде, перед грудой смятого, искорёженного железа и, хмурясь, кусая губы, смотрел на мёртвого водителя, зажатого между расщеплённой передней стенкой кузова и пружинной спинкой шофёрского сиденья. Большая, голая, с проломом на затылке голова. Седые брови над выпуклыми остекленевшими глазами…

Убит был не шофёр Скибан, а председатель правления Яворской артели по производству мебели, Стефан Янович Дзюба, которого хорошо знал Зубавин. Шофёра Скибана не оказалось под обломками грузовика. Не были обнаружены его следы и на берегу речушки, на снежной целине. Отпечатки его сапог были найдены наверху, на дороге. Собака, пущенная по следу, привела к автостраде и дальне оказалась бессильной…

Кларк поселился на южной окраине Явора, на Степной. Эта тихая, малолюдная улица, по ночам не освещаемая, без мостовой и тротуаров, имела одну особенность: все её старинные одноэтажные домики до самых труб скрывались в зелени виноградных лоз, черешен и яблонь, тополей и лип, цветущей сирени и вишен. Прежде чем попасть в любой дом Степной улицы, надо обязательно пройти через сад, виноградник или палисадник.

…Кларк поздним вечером возвращался домой. Вся Степная из конца в конец была погружена во мрак. Ни одного освещённого окна. В молодых листьях лип и тополей шуршал мелкий, тихий, обычный для Закарпатья дождик. В темноте скупо блестели свежие лужи.

Кларк медленно, с непокрытой головой, жадно вдыхая ночной весенний воздух, шёл вдоль живой изгороди. Кисти сирени и ветви японских вишен, тяжёлые от воды, ласково хлестали его по щекам, путались в волосах, освежали своей прохладой. Кларк отдыхал. Ах, какое это блаженство — не озираться в поисках подозрительного взгляда, не напрягать до предела нервы, не изощряться перед всеми и каждым, исполняя тяжкую роль весёлого, довольного жизнью, заслуженного человека, хорошо знающего себе цену фронтовика и в то же время простого и скромного русского парня Ивана Белограя.

Подойдя к своему дому, Кларк открыл калитку и, перешагнув порог, остановился. Нет, он не пойдёт в эту душную с одним окном, с одним стулом, с твёрдой и узкой кроватью комнату, похожую на келью или тюремную камеру. Всю ночь, до соловьиных песен проведёт он в весеннем саду.

Он ощупью нашёл в темноте скамейку, сел и, опираясь спиной о ствол липы, поднял лицо к небу, закрыл глаза и улыбнулся. Хорошо!

Глуховатый осторожный голос неожиданно прервал блаженство Кларка:

— Добрый вечер, товарищ Белограй.

— Кто… кто там? — только огромным усилием воли Кларк заставил себя не вскочить со скамейки.

— Это я, Скибан. Шофёр. Не бойтесь. Живой Скибан, а не привидение.

Из-за куста сирени вышел сутулый человек в непромокаемом пальто и шляпе. Он сел на скамейку рядом с Кларком. От него разило водкой.

— Извиняюсь, конечно, за беспокойство, пан Белограй. Но у меня есть большая нужда в разговоре с вами.

Говорил он вполголоса, почти шёпотом, спокойно перекидывая с ладони на ладонь раскрытый нож, длинный и узкий, режущий Кларку глаза своим нестерпимым блеском.

— Я рад, дорогой друг, что ты пришёл. Как дела? — спросил Кларк, делая вид, что не удивлён появлением Скибана и будто не замечая опасной игрушки в его руках,

— Рады вы или не рады, а я вот взял да и пришёл, И не уйду, пока обо всём не договоримся.

— Случилось что-нибудь? — забеспокоился Кларк.

— Не притворяйтесь, пан Белограй. Со мной это лишнее. — Он придвинулся и толкнул Кларка локтем. — Не рой, как говорится, другому яму, сам в неё попадёшь. Подумайте, это быдло Дзюба, царство ему небесное, хотел меня на тот свет отправить. Не на такого напал. — Он усмехнулся и ещё раз толкнул Кларка. — Вам теперь всё ясно, пан Белограй, с кем имеете дело? — и, не дожидаясь ответа, уже трезво и деловито, тоном приказа сказал: — Слушайте меня внимательно. Послезавтра в свой первый заграничный рейс отправляется комсомольский паровоз Василия Гойды. Ночью, поближе к утру, я заберусь под этот самый паровоз. У меня будет двойной асбестовый мешок, в который вы меня упакуете и замаскируете под колосниковой решёткой паровозной топки, в поддувале.

Скибан помолчал, пробуя лезвие ножа ногтем и блестящими глазами глядя на Кларка.

— Вопросы будут?

Кларк сказал:

— Всё ясно. Я снабжу вас долларами и явкой.

— Вот и хорошо. Договорились. Люблю догадливых людей. Спокойной ночи! — Скибан поднялся, протянул Кларку руку и стиснул его пальцы так, что они захрустели. — Не просчитайтесь ещё раз, пан Белограй.

— Выиграл!… Выиграл!…

С такими словами слесарь Белограй выскочил в обеденный перерыв из красного уголка паровозного депо. Он размахивал над головой брошюрой в белой обложке.

— Сколько? — с завистью спросил слесарь Степняк, у которого Белограй работал подручным.

Белограй схватился за голову.

— Ой, столько, брат, что и говорить страшно.

— Тысячу?

— Больше.

— Две?

Белограй блаженно прижмурился.

— Хватай выше,

— Пять?

— Ещё выше,

— Десять?

— Ещё столько прибавь, и то не угадаешь.

— Больше двадцати? — с изумлением спросил Степняк.

Иван Белограй виновато улыбнулся.

— Да, брат, что поделаешь, подвезло. Четвертак! Понимаешь, четвертак!

На молодого слесаря со всех сторон замахали руками,

— Хвастаешь.

— Не верите? Вот чудаки! Посмотрите в таблицу, — он совал всем в руки брошюру. — Не в этом тираже смотрите, а в прошлогоднем. На десятой странице. Третья строчка. Нашли? Это моя серия и мой номер. Весь выигрыш мой. Первый раз в жизни выпало на долю Белограя такое счастье. Сколько было облигаций, ни одна не выиграла, а эта… двадцать пять!

В глазах Белограя блестели слёзы — так он был рад, так потрясён нежданно и негаданно свалившимся на него выигрышем.

Степняк всё ещё сомневался.

— В таблице всё правильно напечатано, а вот как там?… Где она, эта выигрышная облигация?

— Здесь!… — Белограй раскинул на стороны руки, до локтей вымазанные маслом. — Доставай. В левом. Тащи сразу всю пачку.

Действительно, среди облигаций Степняк нашёл «счастливую», на которую выпал крупный выигрыш. Он обратил внимание на то, что тираж этого займа состоялся чуть ли не год назад.

— Так ты ж давно капиталист, Иван, ещё с прошлого года.

— Да, имел такой капитал и сам о том не подозревал. — Белограй сорвал с головы форменную фуражку, бросил её наземь. — Ну, братцы, сегодня же куплю машину «Победу»! Всех буду катать. Всех вас приглашаю в ресторан. Эх, погуляем… — Он притянул к себе своего учителя, слесаря Степняка, шепнул ему на ухо: — И тебе отвалю тысячи три, не меньше…

Захлебываясь от восторга, Кларк между тем зорко вглядывался в паровозников, как они восприняли его крупный выигрыш: не вызвал ли он каких-либо подозрений, насторожённости, сомнения? Нет, как будто всё в порядке.

После работы Иван Белограй явился в сберкассу. Выигрыш ему не выдали. Обещали выплатить дня через два, после проверки облигации.

— Пожалуйста, проверяйте, дело ваше.

Кларк и в самом деле не боялся никакой, самой тщательной проверки. Его облигация была подлинной. Получил её вместе со всеми документами от Джона Файна. Тот, свою очередь, получил её из Москвы, от своего агента, подпольного специалиста по части займов. Тайно скупая облигации на рынках Москвы, этот «специалист» время от времени выуживал из массы облигаций выигрышные и снабжал ими своих хозяев — американскую разведку.

Теперь никто не задумается над тем, откуда у демобилизованного старшины Белограя так много денег. Всем известно, что он выиграл крупную сумму. Маскируясь этим выигрышем, он смело может потратить ещё не менее ста тысяч. Куда? О, Кларку много нужно денег. Тысячи и тысячи ему понадобятся лишь для угощения тех, с кем решил подружиться, расположить к себе. Немало тысяч уйдет и на подкармливание, тайное и явное, тех, кто впоследствии, когда это потребуется, взорвёт тоннели на горной дороге, поднимет на воздух мосты.

И автомашина Кларку необходима не для увеселительных прогулок, а для его тайных дел. Прекрасные дороги прорезали Закарпатье во всех направлениях. Три-четыре часа хорошей езды — и можно быть в самом дальнем уголке области. Под видом прогулки можно помчаться в горы, развернуть на какой-нибудь полянке рацию и отстукать шифром своим хозяевам все важнейшие сведения.

 

14

На подъездных путях, в дальнем углу территории депо, под транспортёром угольного склада, стоял на экипировке паровоз, который через час должен был вести за границу состав платформ с харьковскими гусеничными тракторами. Паровоз недавно вышел из ремонта и сиял медью, никелем, алой и белой нитроэмалью. Ветки сирени были прикреплены к дымогарной коробке, ко всем окнам паровозной будки. Огромный букет сирени стоял и на железном столике машиниста.

В эти дни Явор утопал в сирени. Тяжёлые махровые её кисти гнули ветки в городском парке, в скверах, на бульваре. Сирень поднимала свои цветы выше изгородей, нависала над тротуарами, осеняла прохожих. Куда ни посмотришь — всюду она, белая, дымчато-розовая, светлосиреневая, темносиреневая: в верхнем кармане пиджака юноши, в волосах девушки, на ветровом стекле автомобиля, на руле велосипедиста, в окне парикмахерской, на письменном столе профессора и на стеллаже инструментальщика.

Естественно, что паровоз, украшенный сиренью, в яворском депо никому не бросался в глаза.

С цыгаркой в углу рта, в фуражке, лихо сдвинутой на затылок, в новом, но уже замазанном комбинезоне, с чёрными разводами на щеках, сияя глазами, шумный и весёлый, каждому друг и товарищ, Кларк подошёл к паровозу, постучал алюминиевым портсигаром о железные перила лестницы.

В окне паровозной будки показался кудрявый смуглолицый машинист Василий Гойда.

— А, демобилизованная гвардия! Заходи.

Кларк поднялся по крутой лестничке на паровоз, протянул руку механику.

— Так, говоришь, к тебе можно без доклада входить и слесарю третьего разряда? Молодец, не обюрократился. Здорово, Петро!

— Хоть я и не Петро, — откликнулся машинист, — а все ж таки здорово. Василием я до сих пор прозывался. Забыл?

Кларк умышленно называл Василия Гойду Петром, Он, конечно, ничего не делал так, по простому душевному движению, всё у него было рассчитано, заранее продумано.

В самые последние часы Кларк неожиданно узнал, что его случайный вокзальный знакомый, молодой машинист Василий Гойда является достопримечательной фигурой Явора. До своего совершеннолетия он уже прошёл большой путь: несколько лет партизанил. Главное же, что вызвало беспокойство Кларка, — участие Василия Гойды в боях за карпатские хребты в составе той части, где служил Белограй.

Осенью тысяча девятьсот сорок четвёртого года советские войска штурмовали укреплённый горный хребет Яблоницкий и вступили в пределы Закарпатской области. Сотни проводников из местных жителей и партизан нацеливали роты, батальоны и полки на фашистские узлы сопротивления. Василий Гойда, тогда ещё подросток, был в числе проводников. Тёмной ночью он пробрался с русскими сапёрами к Ясинским воротам, запиравшим вход в долину Тиссы, и перерезал подземные кабели, подведённые под огромную скалу, куда было заложено фашистами несколько тонн взрывчатых веществ. Замаскировав следы повреждения, Василий Гойда и его товарищи скрылись.

На другую ночь разведчики вернулись в Ясиню во главе штурмовых батальонов. Та самая скала, которая должна была взорваться при появлении русских в ущелье, не сбросила на головы наступающих ни единого камня. Партизан Василий Гойда хорошо знал Ясинский укреплённый район, все четыре десятка двухамбразурных дотов, их точное расположение, секторы обстрела и подступы к ним. По тайным тропам штурмовые группы обошли минные поля, электрифицированные проволочные заграждения и ворвались непосредственно в укреплённый район. Забрасывали амбразуры гранатами, закупоривали камнями, землёй.

Вот в этих закарпатских боях, по всей вероятности, полагал Кларк, могли встретиться Василий Гойда с Иваном Белограем. Но если это и случилось, то вряд ли в той сложной обстановке они имели возможность хорошо запомнить друг друга. Значит, рассуждал Кларк, надо не прятаться от Гойды, а смело атаковать его. Задача облегчалась тем, что Василию Гойде было немногим больше чем двадцать.

В своём тайном исследовании Кларк писал о советской молодёжи:

«Молодость всегда остаётся молодостью, при любых социальных потрясениях. Никакие доктрины и проповеди, никакие заклинания не могут сделать пылкого юношу зрелым мужем, вооружённым суровой мудростью.

Молодость щедра по природе и прекраснодушна: дарит свои цветы всякому, кто протягивает к ней руку.

Сама ещё в зелёном пуху, она любит покровительствовать. Доверчивость — её естественное состояние. Она чаще всего принимает человека таким, каким он хочет показать себя. Преданная добру, молодость не может себе представить, что рядом с ней кто-то живёт по иным законам. Счастье и борьба нередко кажутся ей полярными понятиями. Она любит песни со счастливыми концами».

Эта «отмычка», которую Кларк уже применил к сердцу Терезии, казалась ему подходящей и в данном случае.

— Товарищ Гойда, а мы ведь старые знакомые, — глаза Кларка улыбались. — Может быть, ты припомнишь, где мы встречались?

— Так я же сразу тебя узнал. Разве можно забыть такого боевого гвардейца… На вокзале мы с тобой встретились. Ещё и выпивали за здоровье друг друга.

— Нет, мы гораздо раньше с тобой встречались.

— Где? Когда?

— Неужели забыл? Эх, а казалось, всю жизнь будешь помнить. А я тебя вот действительно сразу узнал. Здорово ты изменился. Вырос… Возмужал. Ну, а я?… Смотри получше и вспоминай, товарищ Гойда…

Кларк дважды перевернулся на каблуках, показывая себя со всех сторон.

— Ну, вспомнил? — он схватил Гойду за руку, повыше локтя, крепко сжал…

— Яблоницкий хребет… Ясинский укреплённый район… Штурм линии Арпада… Венок из роз… Сержант Иван Белограй… Ага! По глазам вижу, что начинаешь вспоминать. Друже, отчаянная твоя голова, перед тобой стоит тот самый Иван Белограй, который вместе с тобой штурмовал железобетонные доты в Ясине, который карабкался на Полонины. Да, да! Всё это я тебе хотел сказать еще там, на вокзале, но ты взял и сбежал.

— Иван?… Белограй?…

«Воевал я с ним или не воевал? — спросил себя Василий Гойда и твёрдо ответил: — Нет, не воевал».

Кларк извлёк из кармана пачку бумаг, бережно разгладил их.

— Знакомые подписи? Командир корпуса генерал Гастилович!… Начальник штаба корпуса полковник Шуба!… Командир полка Герой Советского Союза Угрюмов!…

Затем Кларк достал аккуратно сложенную, пожелтевшую от времени многотиражку. На первой странице была напечатана большая статья, озаглавленная: «Подвиг гвардейца Ивана Белограя».

Василий Гойда казался Кларку серьёзным препятствием, преодолеть его нелегко. Ну и что же! Его план использования в своих целях Василия Гойды очень рискован, но разве это более рискованно, чем всё, что сделал Кларк? Но если атака на Гойду окажется удачной, то он намного сократит свой путь к победе. Гойда, наверное, в конце концов поймёт, с кем подружился, какие услуги оказывал врагу, но будет уже поздно — Кларк к тому времени исчезнет.

Но как ни высоко ставил своего противника Кларк, а всё же недооценил его.

Василий Гойда, несмотря на свои двадцать два года, отлично разбирался в людях. Если уж он вверял свою душу, то всю без остатка, но не легко он её вверял и не всякому. Обладая горячим сердцем, он, однако, всегда знал, за что именно любит того или иного человека, чем скреплена его дружба с ним.

Закарпатские партизаны не доверяли бы ему серьёзные дела, если бы он десятки раз не доказал, что умеет быть храбрым и осторожным, умным и бдительным. Рискуя жизнью, он выполнял важные поручения командира партизанского соединения. То под видом верховинского пастушонка, то школьника, едущего на каникулы, то бродячего музыканта он проникал в Мукачево, Ужгород, Явор и даже в румынский Сигет, стоявший на рубеже Закарпатья и Трансильвании. Возвращался в партизанский штаб всегда благополучно, с богатыми сведениями: сколько и где расквартировано карательных эсэсовских полков, сколько эшелонов с войсками прошло на Восточный фронт, какие новые приказы обрушили на головы закарпатцев марионеточные бургомистры, какое добро, приготовленное для отправки в Германию, лежит в яворских пакгаузах. Действовал, где маскируясь возрастом и наивной улыбкой, где прикидываясь деревенским простачком, а где и с помощью верных партизанских друзей.

Чуть ли не три года вёл разведку Василь Гойда в глубоком тылу врага и всегда оправдывал доверие командования. Если бы он не умел разбираться в людях, если бы не понимал и не чувствовал, кому имеет право довериться, а кого подозревать, если бы не научился читать мелкие приметы неправды, не продержаться бы ему так долго в подполье.

К счастью, Кларк ничего не знал об этой стороне жизни Гойды.

Панибратский тон и напористость Ивана Белограя не понравились Василию Гойде. Размахивает приказами, навязывается во фронтовые друзья… Что ему надо? Вот так, наверное, он навязывался в друзья и тому артиллеристу-старшине, с которым пировал на яворском вокзале. Гойда во всех подробностях восстановил разговор, который он нечаянно подслушал, сидя за соседним столиком. Особый смысл теперь приобрели для него слова старшины: «Удивляюсь, Иван, — всего один час тебя знаю, а нравишься так, вроде мы с тобой всю жизнь дружили».

— Белограй!… Вспомнил!… — воскликнул Гойда. — Ты был ранен в Ясине, когда штурмовали укреплённый район. Так?

— Вот и забыл! — снисходительно улыбнулся Кларк. — Не в Ясине, а за Раховом. В Ясине я ещё на всю зажигалку давал прикурить фрицу.

— Правильно. Всё вспомнил. Тебя хотели отправить на попутном танке в госпиталь, а ты сопротивлялся: «Моя рана пустяковая, оставьте меня на фронте». Было такое дело?

Кларк был слишком хитёр, чтобы сразу же схватиться за этот спасательный круг, который ему подбросил Гойда.

— Не знаю, что я кричал, не знаю, на чём меня увезли в Рахов. Очухался я уже в госпитале. — Кларк ещё раз обвёл взглядом Гойду с ног до головы. — Ну, и вытянулся же ты, — тополь за тобой не угонится. И я тоже, скажи по совести, здорово изменился, а?

— Не знаю. Плохо помню, каким ты был в ту пору.

— Был, Петро, таким, что все верховинские девчата заглядывались.

— Кури!… — Гойда протянул голубую пачку сигарет «Верховина».

— Не для меня такая панская нежность. Я употребляю громобойную махорочку, — Кларк стал крутить толстую козью ножку. — Ну, как машина? — спросил он минуту спустя, нежно похлопав по горячему кожуху котла.

Глаза молодого машиниста, как и ожидал Кларк, заблестели.

— Замечательная. Отремонтировали на славу.

— Таскать тебе, Петро, не перетаскать поезда: в Венгрию и Чехословакию, в Румынию и на Карпаты.

— Я ж тебе сказал, не Петро я, а Василь, — терпеливо, не обижаясь, проговорил Гойда.

— Сегодня куда собрался? — Кларк задымил самокруткой.

— Через Тиссу, в Венгрию.

— Венгрия!… Всю я её прошёл, от Тиссы до самого Дуная. — Кларк закрыл глаза, скорбно поджал губы и вздохнул. — Друга я похоронил в Тиссаваре.

— В Тиссаваре? В братской могиле? Как его фамилия? Я всех знаю, кто там лежит.

— Сержант Иванчук, Петро Сергеевич, — ответил Кларк. — Парень был — кровь с молоком. Голубые глаза. Русый чуб. — Кларк помолчал. — От самого Сталинграда вместе воевали. Ближе брата он мне был. Поверишь, каждого человека, кто нравится, Петром с тех пор зову.

Кларк усмехнулся. Теперь, конечно, Василий понял, почему он так упорно называл его Петром. Кларк раздавил окурок каблуком. Не поднимая головы, сказал глуховатым печальным голосом:

— Поклонись, Петро, той братской могиле и положи на неё ветку сирени.

Кларк вскинул голову и, будто впервые, увидел кувшин с букетом белой махровой сирени. Сурово прищурясь, он долго смотрел на него. Потом молча снял со своей груди орден Славы, отделил от него муаровую ленточку, приколол её булавкой к цветам.

— Вот, так и положи! — сказал он внушительно. — Больше всех своих орденов любил мой Петро простой солдатский орден Славы.

…Павшие в боях лежали на орудийных лафетах, укрытые красными знамёнами и засыпанные тёмноалыми розами.

Они погибли здесь, на тиссаварском плацдарме, на левом берегу Тиссы, в боях за первую пядь венгерской земли.

Их хоронили в суровый день октября тысяча девятьсот сорок четвёртого года. Шёл мелкий и густой, тёплый и бесконечный дождь, какие бывают только в Закарпатье. Пепельно-чёрные, с белыми зубцами вершин тучи наползали с гор и закрывали равнину. Один за другим падали в тяжёлые серые сумерки удары колокола тиссаварской церкви. Траурная процессия медленно двигалась по городу. Тысячи венгров, склонив головы, с зажжёнными факелами в руках, следовали за строем советских бойцов и офицеров.

Братья по оружию — сержант и полковник, капитан и ефрейтор, рядовой и лейтенант, пехотинец и артиллерист, сапёр и танкист — легли рядом, плечом к плечу, как и воевали, в одну братскую могилу на центральной площади города Тиссавара.

Серебристые ели, юные карпатские сосны выстроились вокруг литой бронзовой ограды. У подножья обелиска зеленел никогда не увядающий горный мох… Чуть ли не круглый год цветут здесь розы: белые и алые, розовые и оранжевые, с берегов Дуная и озера Балатон, горные и равнинные, все виды роз, какие только есть в Венгрии, Венгры кладут на мрамор надгробной плиты горные фиалки, подснежники, тюльпаны, незабудки, сирень, ветки японской вишни с гроздьями цветов, венки из махровой гвоздики, многоцветные маки.

Днём и ночью под толстым матовым стеклом, на котором начертаны имена погибших, струится неоновое пламя, И рядом с этим вечным огнём часто загорается скромная восковая свеча, поставленная крестьянкой из земледельческого кооператива имени Матиаса Ракоши или какой-нибудь труженицей города Тиссавара.

Пионерская колонна, проходя мимо могилы советских воинов, дружно вскинет руки над головами и провозгласит:

— Элоре, пайташок! Вперёд, друзья!

Венгерский солдат не пройдёт мимо, чтобы не отдать честь праху бойцов великой армии, которая помогла миллионам людей отвоевать свободу и мир.

Всякий, кто едет из Вены в Будапешт, в Советский Союз, или из Москвы в Будапешт и Вену, считает сердечным своим долгом склонить голову перед гранитным обелиском.

Готовясь к переходу советской границы, Кларк поставил в известность своих начальников, что он при благоприятном исходе его командировки использует новый, придуманный им приём связи: перешлёт на тиссаварскую могилу советских героев букет сирени с приколотой к нему муаровой ленточкой. Завтра, а может быть уже сегодня, шеф Кларка получит орденскую ленточку, на которой шифром будет написано первое донесение нового яворского агента: «Закрепился, как предусмотрено. «Старик» погиб. Возникла опасность провала. Принял меры. На русском паровозе № 50/49 в какой-нибудь следующий рейс будет направлен в поддувале, в асбестовом мешке, «Бездомный». Укройте в надёжном месте. Подробности — позже».

Иван Белограй звонко шлёпнул себя по лбу:

— Да, Петро, чуть было не забыл! Слыхал, какое мне счастье сегодня привалило? Выиграл по займу. Да ещё как! Двадцать пять тысчёнок с неба упало… Куплю «Победу».

Он подмигнул Василию Гойде:

— Приходи после работы — кутнём так, что в Карпатах аукнется. Адрес запомни: Степная, 16, дом бабки Марии. Пока!

 

15

Василий Гойда вернулся из поездки в Венгрию на следующий день, в воскресенье, жарким утром. Едва он успел помыться и переодеться в праздничный костюм, как в дом ввалился шумный и весёлый, уже порядочно охмелевший Иван Белограй.

— Купил! Без всякой очереди! — объявил он. — Новенькая. Сто километров на спидометре. Пойдём! — Он схватил Гойду за руку, потащил на улицу.

Перед домом, окружённая босоногими мальчишками, сверкая на солнце никелем и свежей полированной нитроэмалью, сдержанно урчала хорошо отрегулированным мотором песочного цвета «Победа». Брезентовый верх её был сдвинут гармошкой назад. Из-под лобового стекла рвалась в небо гибкая выдвижная антенна. На заднем сиденье валялась целая гора свёртков и пакетов с фирменными штампами «Гастронома», «Арарата» и «Главкондитера».

— Поехали, Вася, на обкатку, — Иван Белограй втолкнул Гойду на переднее сиденье, захлопнув за ним дверцу, сел за руль.

— Дяденька, покатайте, — хором закричали мальчишки.

«Как бы поступил сейчас Иван Белограй?» — Такие вопросы теперь Кларк задавал себе тысячу раз на день Он изо всех сил старался забыть, что носит кличку «Колумбус», что зарегистрирован в американской разведке «Си-Ай-Си» под номером 665/19. Наставники Кларка, в бытность его в тайной школе, поучали своих воспитанников: как бы искусно ни действовал разведчик при помощи внешних приёмов, всё равно он рано или поздно провалится на какой-нибудь непредвиденной мелочи. Если же он сумеет внушить себе на какое-то время, что он не американец, не воспитанник тайного колледжа, не диверсант, если он сумеет в нужный момент внутренне перевоплощаться в советского человека, ему суждена долгая жизнь.

— Давай, садись, живо! — Кларк подхватил замурзанного лохматоголового мальчишку и бросил на заднее сиденье. — Все садись!

Ватага ребятишек, толкая друг друга, с восторженными криками устремилась в машину.

Белограй дал протяжный сигнал, лихо рванул с места и помчался по Железнодорожной улице, к центру Явора.

— Ну, как? — спросил Белограй и подмигнул Василию Гойде.

— Здорово!

Молодой машинист был потрясён, казалось Кларку, и великолепием машины и тем, как ловко ведёт её бывший пехотинец.

По главным бульварным улицам города проехали медленно, шурша туго накачанными шинами и распространяя острый запах искусственной кожи, резины и невыветрившейся краски. Сотни людей прохлаждались на бульварах, в тени каштанов и лип, и все удивлённо-радостными главами встречали и провожали открытую «Победу», полную ликующих мальчишек.

Василий Гойда жадно, с гордостью, казалось Кларку, перехватывал эти взгляды.

«Гордись, дурак! Специально для тебя всё это разыграно».

— Слушай, Иван, а почему ты не спрашиваешь, положил я цветы на могилу твоего друга или не положил?

Белограй притормозил машину и с удивлением обернулся к Гойде. Его густые чёрные брови взметнулись на лоб.

— Васёк, а зачем я буду про это спрашивать, если твёрдо знаю, что ты… моя просьба святая, её нельзя не выполнить.

Кларк трижды проехал центральную часть города. Пусть яворяне увидят, как демобилизованный старшина Иван Белограй, будущий муж Терезии Симак, любит детей, как он сдружился с яворской знаменитостью, Василием Гойдой.

— Ну, а теперь куда? — спросил Белограй, когда вернулись на Железнодорожную и высадили детвору.

— Куда хочешь, — покорно ответил Василий Гойда, — хоть на край света. Люблю машину. — Он нежно погладил белоснежный руль. — Кажется, не по той дорожке пошёл. Придётся переквалифицироваться на шофёра.

Белограй хлопнул Гойду по коленке:

— Васек, давай махнём по всему Закарпатью.

— Поехали!

Направились на север, по центральной дороге. Отцветающие яблони и груши вплотную жались к автостраде. Струя ветра, завихрённая стремительным движением машины, срывала с деревьев белорозовый цвет и устилала им асфальт и обочины.

— Видишь, Васек, как шествуем, — подмигнул Белограй.

Гойда молча, с блаженной улыбкой на губах, кивнул головой.

Перед большим железнодорожным тоннелем, у кирпичной будки путевого обходчика, Белограй остановил машину, озабоченно посмотрел на приборы.

— Перекур: мотор чуток поднагрелся. Выжимал на радостях лишние километры. Остынет вода, и поедем дальше. Хотя — зачем ждать? Давай лучше переменим воду. Вон и колодец на наше счастье.

Кларк и Гойда направились к домику, обнесённому невысоким частоколом, с черешнями под окнами. Дорожка, выложенная речной галькой, засыпанная свежим песком и обсаженная уже кустившимися георгинами, соединяла автостраду с владением путевого обходчика.

Это была та самая железнодорожная будка, которая служила Кларку ориентиром в туманную ночь, когда он переходил границу. Остановился он здесь не случайно. Еще в те дни, когда готовился к переходу границы, спланировал завербовать Певчука и постепенно подготовить из него своего ближайшего помощника. Дело казалось Кларку верным. Тарас Кузьмич Певчук был родным братом Дениса Певчука, американца закарпатского происхождения, двадцать лет живущего в Нью-Йорке, имеющего жену американку, детей и звание лейтенанта американской портовой полиции. Предусмотрительный Джон Файн, снаряжавший Кларка в Явор, снабдил своего подчиненного письмом, собственноручно написанным Денисом Певчуком. Брат путевого обходчика в первых строках, как водится, передавал приветы, потом описывал своё житьё в далёкой Америке и просил Тараса не забывать его и писать ему почаще «через подателя сего письма».

Само собой разумеется, Кларк не собирался теперь же, при первой встрече, вручить братское послание Тарасу Певчуку. Не раскроется он перед ним и в другой раз, может быть, и в третий. Агент, получивший задание работать с дальним прицелом, имеет возможность не спешить.

Цель сегодняшнего посещения Певчука была весьма скромная: обстоятельно познакомиться с путевым обходчиком, завоевать его расположение к себе с помощью Василия Гойды и выигранных по облигации денег. Вот пока и всё.

Купленный за деньги, рискующий жизнью ради денег, готовый убивать и разрушать ради денег, Кларк считал деньги сильнейшим своим оружием, универсальным средством, одинаково годным для вербовки механика Гойды и путевого обходчика Певчука. Кларк был уверен, что всё покупается, всё продаётся. Надо только уметь это сделать.

Кларк подошёл к ограде, постучал каблуком сапога о калитку.

На каменное крылечко вышел хозяин.

— Эй, вуйко, ведро водички не пожалей для пролетарских туристов.

Хозяин не спешил с ответом. Кряжистый, лобастый, широко расставив ноги, он стоял под тенистым навесом. Лицо его было скуластым, загорелым до черноты. Шея толстая, мускулистая, кисти рук богатырские. Это и был Певчук, путевой обходчик. Он молча, приставив ладонь к глазам, вглядывался в людей, стоявших у калитки.

— Здоровеньки булы, Тарас Кузьмич, — Гойда снял фуражку, поклонился.

— А, это ты, Васыль, — сотни мельчайших морщинок побежали по твердому, будто высеченному из гранита лицу Певчука: он улыбнулся. — Здорово, механик!

Гойда и Певчук были знакомы. Каждый раз, поднимаясь с поездом в горы, Василий видел могучую фигуру обходчика или у шлагбаума переезда, с жёлтым флажком в поднятой руке, или с фонарём перед входом в большой тоннель, или на краю пропасти, у моста через горную реку Латорицу.

Железнодорожники обменялись рукопожатием. Гойда кивнул в сторону Белограя.

— Это мой друг, демобилизованный старшина, собственник вот этой роскошной машины.

Кларк приложил руку к козырьку фуражки, скромно добавил:

— И слесарь яворского депо! Третий разряд. — Он засмеялся и энергично встряхнул тяжёлую мозолистую руку Певчука.

— Слесарь? — с деланным разочарованием проговорил Певчук. — Только и всего? А я думал, вы — министры. Не меньше.

— Будущие министры, папаша. Мы живём, сами знаете, в такое время, когда и чёрная кухарка должна уметь управлять государством. — Кларк оглянулся через плечо на машину. — Так как же насчёт водички, Тарас Кузьмич? Наша красавица пить захотела. Одолжите ведёрко.

— Напоим вашу красавицу, не турбуйтесь. Куда же это вы прямуете, будущие министры?

— Да так, никуда. Катаемся. Совершаем туристское турне по Закарпатью. По случаю счастливого выигрыша.

— Какого такого выигрыша?

— Васек, расскажи папаше о пользе государственных займов, а я пока своё шофёрское дело сделаю.

Кларк выпустил из мотора горячую воду, вытащил из колодца ведро холодной, заправил машину и вернулся на крылечко под черепичным навесом. В его руках была белая булка, кольцо колбасы и бутылка водки.

— Ну, теперь в курсе нашего счастья, папаша? Вот тебе натуроплата за воду. Выпей за здоровье Ивана и Васыля и пожелай, чтобы ещё одна наша облигация выиграла.

— Куда вам ещё, — искренне позавидовал Певчук. — двадцать пять тысяч!… Да если бы на мою долю такое счастье хоть раз в жизни выпало, я бы…

— Интересно, — подхватил Кларк, — что бы вы сделали с таким капиталом?

— О, я бы по-хозяйски им распорядился.

— Ну, ну, как?

Тарас Кузьмич загнул большой палец.

— Перво-наперво я бы сменил старую корову, — он загнул второй палец. — Потом бы одел во всё новое, с ног до головы, первый раз в жизни, всю свою певческую голоштанную команду: Ивана та Петра, Марью та Галину, Явдоху та Степана, Миколу та Веру.

— Что это за певческая команда?

— Сыновья и дочери, бодай им. Их у меня восьмеро. И девятый не за горами.

— Вот это да! — с восхищением произнёс Кларк. — Так вы, значит, не обыкновенный папаша, а папаша-герой. Ну, рассказывайте дальше, как бы вы распорядились капиталом?

— Купил бы приданое для девятого.

— Ещё? — допытывался Кларк, и лукавая улыбка всё больше и больше морщила его румяные губы,

— Справил бы свадьбу Галины.

— Ещё?

— Всё! Нет, постой, не всё. Ещё одну думку маю, — Тарас Кузьмич поскрёб затылок. — Заказал бы я себе фамильные часы, такие точные, шоб у меня все машинисты проверяли время. И такие живучие, шоб они в наследство сынам достались. — Певчук перевёл дыхание, застенчиво улыбнулся. — Вот, теперь всё.

— Н-да! — Кларк посмотрел на Василия Гойду и вдруг озорно подмигнул ему, шумно ударил себя по карману. — Эх, папаша, быть по-твоему! Пусть всё случится, как в той сказке. — Он вытащил пачку новеньких сторублевок и бросил её на каменное крылечко, к ногам путевого обходчика. — Смени корову. Сыграй свадьбу Галины. Одень с ног до головы свою команду. Закажи фамильные часы. Будь здоров, капиталист! Да не болтай про наш подарок, а то нам, богачам на час, не отбиться от просителей.

Кларк похлопал по плечу ошалелого Певчука, схватил за руку Василия Гойду и, увлекая его за собой, побежал к машине. Через минуту «Победа» скрылась за выступом скалы. Но звучный сигнал её ещё долго доносился где дорога петляла по склону горы.

…Весь день рыскал Кларк по горному Закарпатью. Побывал на обдуваемом северным ветром плато Бескид, Обедал на перевале, в Волосце. Пил «квасну воду» из свалявских минеральных источников. Любовался разливом Тиссы с высот, господствующих над городом Хуст. Погулял по главной улице верховинского Рахова. И всюду с ним неразлучно был Василий Гойда. Поздно вечером «пролетарские туристы», вконец измученные, вернулись в Явор. «Победа» остановилась на Железнодорожной. Молодой механик вышел из машины шатаясь.

— Нет, брат, я раздумал переквалифицироваться, — сказал он, прощаясь с Белограем. — На паровозе куда спокойнее.

Войдя в дом, Василий Гойда сбросил с себя притворную и настоящую усталость, сел за стол, раскрыл толстую тетрадь и подробно описал своё воскресное путешествие: где побывал со слесарем Белограем, чем тот интересовался, с кем и на какую тему разговаривал.

Рано утром, направляясь на работу, Гойда зашёл в городской отдел Министерства внутренних дел и попросил дежурного доложить начальнику.

…Василий Гойда и Евгений Николаевич Зубавин давно, ещё с партизанских времён, знали друг друга.

Летом 1944 года немцы блокировали в труднодоступном горном районе партизанский отряд, которым командовал Зубавин. Район Лесистых Карпат Зубавин тогда только ещё осваивал, и ему до крайности нужен был хороший проводник, чтобы вырваться из смертельного кольца. И как раз в тот день дозорные привели в ущелье, где скрывались партизаны, белобрысого подпаска, одетого в рваный кожушок и обутого в прохудившиеся горные постолы из сыромятной кожи. В руках у него была пастушья дудка — свирель. Когда у него стали допытываться, зачем он пробрался в расположение партизан, он сказал:

— А так, чтобы вы послушали мою дудку. Всё могу: «Камаринскую», «Верховино, свитку ты наш», «Выходила на берег Катюша», «Кто ж его знает, чего он моргает», «Каховку», «Интернационал»…

Партизаны с удовольствием выслушали весь репертуар паренька и снова взялись за допрос. И когда он принял характер, далёкий от шуток, пастушок солидным басом спросил:

— Кто у вас тут старший?

Партизан в чёрной бурке, в заячьем треухе выступил вперёд:

— Говори.

Паренёк смерил его с ног до головы недоверчивым взглядом, покачал головой.

— Нет! Я хочу говорить с самым старшим.

Его привели в шалаш, сделанный из еловых веток. Огромный вуйко, дядя, обросший страшной бородой Черномора, сидел на пеньке, держа карту на коленях. У его ног лежала овчарка.

Черномор разгладил пышную свою бороду, подмигнул автоматчикам.

— Что это вы за песенника привели, а? Откуда он взялся? Ты кто такой? — строго спросил командир.

— Я от Степана Грозного, — ответил пастух. — А вы Батя, да? — не дожидаясь ответа, он сел на землю и деловито начал вспарывать шов дерюжных штанов. — Вот!… — он протянул командиру тонкий рулончик бумаги.

Батя читал записку долго, внимательно, хотя там суть дела, как знал Васыль, была изложена кратко и ясно, рукою не менее знаменитого партизана, чем сам Батя: «Посылаю проводника, Выведет вас куда угодно, хоть на вершину Говерло».

— Так… — проговорил Черномор. — Ну-ка, хлопчик, приплынь до мене.

Васыль вплотную приблизился к чёрной, пропахшей дымом костра бороде. Прямо, не мигая, смотрел он в глаза Бати и с улыбкой ждал, что будет дальше.

— Стоять ривно! — скомандовал командир. — Не колыхаться, як та хворостина в чистому поли. Вот так!… — Он поцеловал оборванного партизанского посла.

Мальчик смутился до слёз, весь заалел.

— Значит, обещаешь полную безопасность?

Васыль закивал головой.

— А какую дашь гарантию? — Батя прищурился.

Обветренное, с пошёрхлыми губами лицо Гойды стало серьёзным, строгим.

— Пусть я победы не дождусь, если не выведу вас на простор!

— Вот теперь никаких сомнений не имею. — Зубавин засмеялся. — Что хочешь в награду? Обещаю исполнить любое твоё желание.

Так встретились Васыль Гойда и Евгений Николаевич Зубавин. Ещё целый год воевали они в Карпатах, в Трансильвании и Альпах. Довелось им побывать и в Берлине. После войны их дороги разошлись, но не прошла даром дружба с Зубавиным. Партизанская отвага и смелость, настойчивость и уменье разбираться в людях, готовность преодолеть любые трудности пригодились Василию Гойде и в мирные дни, в труде. Он гораздо быстрее, чем другие, в течение трёх лет, заработал право на управление паровозом.

…Майор Зубавин поднялся из-за стола и, раскинув руки, пошёл навстречу Василию Гойде.

— А, «Дудошник»! (Это была партизанская кличка Гойды.) Здорово, Василий. Ты что же так долго не показываешься? Месяца три не виделись. Зазнался, что ли?

— Как не зазнаться, Евгений Николаевич! — улыбнулся Гойда. — Механик!… Третью неделю самостоятельно таскаю поезда в Карпаты и за границу.

— Слыхал, слыхал. Поздравляю. Садись и рассказывай, как живёшь.

— В другой раз, Евгений Николаевич, расскажу, а сейчас…

Расстегнув шинель, Гойда достал из-под полы чуть привянувший, распространяющий острый аромат увядания букет сирени с приколотой к нему орденской ленточкой. Потом в его руках появилась толстая тетрадь в клеёнчатой обложке.

— Дружок у меня появился, Евгений Николаевич. Рубаха-парень. Гвардеец. Орденов — на десятерых. Весёлый. Песенный. Девчата на него засматриваются, а я… Подозрительный он тип. Конечно, может быть, я ошибаюсь… Вот, посмотрите.

Гойда положил на стол букет сирени и развернул тетрадь на той странице, где подробно рассказывалось, как, когда и при каких обстоятельствах впервые встретился с Иваном Белограем.

Майор Зубавин молча, ни разу не взглянув на Гойду, прочитал его записки. Васыль не сводил глаз с лица Зубавина, стараясь угадать, ошибся он или не ошибся. Но прочитана уже последняя страница, а лицо Зубавина попрежнему невозмутимо спокойно.

— Ну? — наконец, не выдержав тягостного молчания майора, спросил Гойда.

Зубавин не ответил. Выдвинув ящик письменного стола, он достал лупу, тщательно протёр её замшей и склонился над букетом. Не найдя ничего достойного внимания в ветках сирени, он отодвинул их и стал пристально изучать орденскую ленточку.

— Я так и думал! — воскликнул он и посмотрел на Гойду добрыми и благодарными глазами. — Молодец, Вася!

— Что, Евгений Николаевич?

— Сейчас всё выясним. Потерпи.

Он достал из сейфа флакон с какой-то прозрачной жидкостью, налил ее в стакан и окунул ленточку.

— Почта! Шифрованная! — объявил он, рассматривая через лупу цифры, искусно нанесённые на ткань.

Зубавин позвонил. Вошёл пожилой человек с погонами капитана. Зубавин бережно, пинцетом взял ленточку, завернул её в лист чистой бумаги.

— Срочно расшифруйте.

Капитан сдержанно кивнул седеющей головой, молча вышел.

— Значит, твой дружок больше всего интересовался тоннелями и железнодорожными мостами? — поворачиваясь к Гойде, спросил Зубавин. — Зачем же ему это надо, как ты думаешь?

— Думаю, пока присматривает, что и как. Выбирает подходящие позиции и помощников. Дудки! Ни одного не найдёт.

— А этот… путевой обходчик, Певчук?

— Просчитался и с этим. Вернёт Тарас Кузьмич деньги, вот увидите. Или вам доставит. Головой за него ручаюсь.

— Есть чем поручиться! — Зубавин потрепал тугие пшеничные кудри механика. — Спасибо, Василий Иванович. Умница. Каким был, таким и остался.

В один из обыкновенных рабочих дней майор Зубавин подъехал к яворскому депо в сопровождении Грончака. Не привлекая к себе внимания, они прошли в кабинет начальника депо.

Из окна кабинета хорошо были видны все канавы, на которых ремонтировались паровозы. На первой канаве работал слесарь Белограй. В синей спецовке, белокурый и весёлый, беспечно насвистывая, он сидел на крыше паровозной будки, монтировал сияющий медью сигнал. Зубавин не мог оторвать от него взгляда. Кажется, всё ясно, а он всё смотрел и смотрел, как бы разгадывая ещё какую-то тайну лазутчика.

Долго и через сложные препятствия пробивался Зубавин к этому белокурому песиголовцу.

С гибелью Дзюбы и исчезновением шофёра Скибана была потеряна нить, ведущая к главному нарушителю. Все поиски надо было начинать сначала, от истоков событий.

Зубавин решил установить личность каждого, кто прибыл в Явор после того дня, когда была нарушена граница. Людей набралось порядочно. Зубавина в первую очередь заинтересовали семь человек, те, кто определились на работу в депо и на станцию: два паровозных слесаря, кочегар, стрелочник, составитель, телеграфист и официант вокзального ресторана. Вот среди этих людей, под маской советского человека, возможно, и скрывается шеф Карела Грончака. Конечно, эти предположения могли оказаться ошибочными. Зубавин был готов к неожиданности. Тот факт, что шеф Грончака должен был действовать на железной дороге, не означал ещё, что он обязательно будет служить здесь же. Он мог устроиться и в городе, работать парикмахером, счетоводом, продавцом.

Враг был опытен и осторожен — он не попался в ловушку, не пришёл в больницу, к своему подручному.

Из семи человек, на которых Зубавин пока сосредоточил своё внимание, ничем не выделялся паровозный слесарь, демобилизованный старшина Иван Фёдорович Белограй. Документы его были в полном порядке. Убедительными казались и мотивы, по которым он приехал в Явор. Работал Белограй не хуже всякого другого слесаря, с усердием и умело.

Было установлено, что Белограя рекомендовал на работу в депо военком Пирожниченко как своего фронтового друга. Зубавин направился к военкому, чтобы проверить своё впечатление о Белограе и оставить его в покое. Но майор Пирожниченко ничего не подтвердил, наоборот, он посеял в душе Зубавина сомнение. Оказывается, они вовсе не были фронтовыми друзьями. Даже не встречались до Явора. Почему же военком рекомендовал Белограя? Пирожниченко не смутился: а почему и не порекомендовать, если понравился человек? Ведь он заслуженный фронтовик, геройски отличился в боях за освобождение Закарпатья.

Зубавин терпеливо продолжал наблюдение за депо и станцией. Слесаря Белограя изучал особо. Он знал, что враг так или иначе, рано или поздно, должен попытаться связаться со своими сообщниками, и ждал этой попытки.

И вот — умные догадки пограничника Смолярчука, берлинские письма к Терезии Ивана Белограя и несколько веток сирени, к которым приколота орденская ленточка с прочитанной шифровкой.

Смолярчук оказался прав. Положив рядом письма, присланные Терезии из Берлина, и личное заявление демобилизованного старшины Ивана Белограя с просьбой, обращённой к начальнику депо, о принятии на работу, Зубавин без труда увидел существенную разницу почерков. Своё впечатление он проверил специальной экспертизой и свидетельством Терезии Симак.

Вызвав девушку к себе для второй беседы, Зубавин показал ей заявление лже-Белограя и спросил:

— Знакомый почерк? Белограевский?

Она покачала головой и заплакала.

Не ошибся и Василий Гойда, придя к Зубавину. Орденская ленточка с шифрованным посланием, описание воскресного путешествия по Закарпатью на «Победе» и деньги, «подаренные» путевому обходчику Певчуку, тоже приобщены к делу как весьма существенные доказательства деятельности и замыслов «пятого» нарушителя.

В те же дни, из нового неожиданного источника к Зубавину поступили данные, окончательно прояснившие трагическую судьбу человека, убитого в Карпатах. Однажды Зубавину позвонил генерал Громада и сообщил, что пражским поездом в Явор прибыла известная Вера Гавриловна Мельникова, мать Героев Советского Союза Виктора и Андрея, погибших в боях с гитлеровцами за освобождение Чехословакии. На контрольно-пропускном пункте она попросила пограничников помочь ей добраться в колхоз «Заря над Тиссой», чтобы повидаться с демобилизованным старшиной, Иваном Белограем, с которым она познакомилась месяц тому назад в поезде.

Майор Зубавин немедленно выехал на вокзал. Поговорив с Верой Гавриловной и дополнив её рассказ имеющимися в деле документами, он установил, как, когда, кем и какой целью был убит Иван Белограй, кто присвоил его имя.

Зубавин подвел парашютиста к окну, осторожно приоткрыл штору, спросил:

— Он?

Да, это был спутник по самолёту. Карел Грончак сразу узнал его, несмотря на то, что шеф был в другой одежде, но с ответом не спешил. Мучительно хотелось сказать: «Нет». Увы, насмешливое выражение лица русского ясно предупреждало, что теперь уже не имеет значения для дела, скажет он «да» или «нет».

Парашютист молча опустил голову.

 

16

Тёмная, тихая Степная улица вывела Кларка на Железнодорожную. Держась её левой стороны, где густо чернели низкорослые декоративные вишни, он вышел на тракционные пути станции Явор и направился к депо. Ни одной звезды не было видно в низком, закрытом тучами небе. Шёл мелкий холодный дождь, начавшийся ещё с вечера. По карпатским предгорьям ползли тёмные, с белыми зимними краями облака. Сквозь сетку дождя смутно прорезывались прожекторы, установленные на стальных башнях.

Тракционные пути Кларк прошёл благополучно, не встретив ни одного человека.

Паровоз № 50-49 стоял в дальнем глухом углу территории депо, за поворотным кругом. Кларк узнал его по комсомольскому значку на дымогарной коробке и по нарядным медным поясам на котле. Два часа назад машина Гойды вернулась из трудной поездки в Карпаты и теперь, перед новым рейсом, отстаивается в горячем резерве, под малым давлением пара. На рассвете на паровоз № 50-49 явится Василий Гойда, поднимет пар до нормального давления и поведёт поезд через Тиссу, в Венгрию.

Кларк глянул на светящийся циферблат часов. Времени в его распоряжении оставалось мало, надо спешить.

Огонь в топке комсомольского локомотива поддерживал дежурный кочегар. На его попечении было несколько резервных машин, и ему приходилось кочевать с одной на другую. Так как время было предрассветное, то кочегар подолгу задерживался на каждом паровозе; дремал, привалившись к горячему кожуху котла.

Пользуясь этим, Кларк незамеченным проник под локомотив. Скибан давно затаился между колёсными парами, под тендером. Кларк сжал его плечо и шёпотом, неслышным уже на расстоянии метра, сказал:

— Пора! Всё готово?

— Да. — Скибан прижался горячими сухими губами к уху Кларка и коротко проинструктировал, что и как тот должен был делать.

— Ну, счастливо! Вот тебе деньги и явка. — Кларк пожал руку Скибану и затем ловко и быстро, будто делал всё это в тысячу первый раз, справился со своими обязанностями: упаковал обречённого Скибана в двойной асбестовый мешок с продухом, закрытым густой марлей, и, подхватив беспомощную, судорожно окаменевшую куклу, всунул её в поддувало головой вперёд, лицом вниз, к решётке, через которую в топку паровоза поступал свежий воздух. Потом он пробрался на паровоз и при закрытых наглухо дверях основательно поворошил содержимое топки. Раскалённый шлак и не сгоревшая до конца угольная мелочь обильно просыпались через колосниковую решётку в поддувало и замаскировали асбестовое чучело.

На этом миссия Кларка была закончена, можно было и уходить, но он не торопился. Многочисленные удачи, сопутствующие Кларку на каждом шагу, как ему казалось, сделали его самоуверенным. Сидя на корточках под тендером, потягивая сигаретку, зажатую в кулак, он отдыхал и любовался делом рук своих. «Здорово придумал, собака. Воспользуюсь скибановским способом, когда придёт время отдавать концы», — решил он.

Покурив, осторожно выполз на глухую сторону паровоза под высокий бетонный забор и, оглядываясь, сжимая рукоятку автоматического многозарядного пистолета, неслышно ступая, двинулся в обратный путь. Дождь всё ещё обильно кропил землю.

Ни один человек не встретился Кларку до самой Степной улицы. И позади, за целый квартал, никого не было видно. И всё же он счёл благоразумным даже теперь быть крайне осторожным. Прошёл мимо Степной, свернул на Виноградную и, пройдя её почти насквозь, вдруг пропал на пустыре, заросшем высоким бурьяном. Затаившись около кирпичных развалин разрушенного во время войны дома, он напряжённо вглядывался и вслушивался: не идёт ли кто-нибудь по его следам. Было тихо.

За дни и недели своего пребывания на советской земле Кларк не жил спокойно ни одного часа. Всё как будто шло хорошо, тем не менее он всегда был настороже, всегда готов к встрече лицом к лицу со своим смертельным противником. Чей-нибудь пристальный взгляд, чьё-нибудь, может быть и безобидное, присутствие за его спиной сейчас же заставляли его крепче сжимать рукоятку пистолета в кармане. С каким бы лёгким сердцем ни возвращался домой, он неизменно ждал засады.

Иначе и не могло быть. Несмотря на свои удачи в Яворе, Кларк не самообольщался: рано или поздно он будет расшифрован. Как показывает опыт провалов его предшественников, это чаще всего случается рано, неожиданно, вдруг. Поселившись на Степной, Кларк тщательно обследовал всю улицу и дом № 16, принадлежащий всем известной в Яворе бабке Марии. На другой день он уже знал несколько необычных подступов к Степной и к своему дому. Кроме того; приспосабливаясь к местным условиям, он выработал верный способ незаметно исчезнуть из дома в случае нужды: через отверстие, вырезанное в потолке чулана, и через большой подвал, имеющий два выхода: в кухню и в сад. Кроме того, Кларк давно, ещё будучи за границей, во всех деталях изучил город Явор и его окрестности. Большое внимание он уделил также району, прилегающему непосредственно к государственной границе. На случай бегства он выработал отличный маршрут: не оставляя следов, скроется в глухих высокогорных лесах, по соседству с румынскими Альпами, с тем чтобы в одну какую-нибудь особенно туманную ночь прорваться через кордон.

Такая большая забота Кларка о своём отступлении нисколько не противоречила его сущности, ибо он так же тщательно обучался отступать, как и наступать. За годы пребывания в тайной школе американской разведки, систематически и упорно тренируясь, Кларк добился того, что лазал по скалам не хуже первоклассного альпиниста, мог перепрыгнуть реку, воспользовавшись канатом, приданным к дереву, великолепно управлял мотоциклом, автомобилями всех систем, плавал, как рыба, нырял неустанно бегал на десятки километров, стрелял без промаха, подражал голосам многих птиц и зверей.

Даже самый умный, смелый, отчаянный, глубоко замаскировавшийся агент, жизнь которого протекает в условиях, далёких от первобытных, должен быть, как говорили школьные инструкторы Кларка, универсальным спортсменом-рекордистом, готовым в случае необходимости воспользоваться в полной мере своей силой и сноровкой. А жизнь тайного агента чревата всякими неожиданностями. Засыпая, будь готов к нападению. Просыпаясь, жди удара из-за угла. Встречая всеобщее радушие, зорко ищи вокруг себя недоброжелателя, завистника, злопыхателя. Никогда не иди прямо, если можно сделать зигзаг. Скромно и беспечно улыбайся, но будь всегда тигром в душе. Опереди всякого, кто попытается надеть на тебя наручники. Таковы были писаные и неписаные наставления школьных инструкторов Кларка. Он строго придерживался их в своей тайной жизни…

Кларк выбрался из старых кирпичных развалин, пересек пустырь с востока на запад и осторожно вышел в тыл Степной, как раз напротив дома № 16. В молодых листьях яблонь монотонно шуршал дождь. Скупо блестели лужи на твёрдой садовой тропинке. Туманным пятном выделялась на фоне чёрного неба белая оцинкованная крыша дома бабки Марии.

Намётанный, привычный к темноте глаз Кларка придирчиво осмотрел поленницу дров, навес, все затенённые углы двора, — не ждёт ли его где-нибудь засада? Не обнаружив ничего подозрительного, он бесшумно перелез через каменный заборчик, отделявший сад от пустыря, уверенно направился к дому. Стараясь не шуметь, вставил свой ключ в замок. Дважды повернул его, нажал коленом на отсыревшую от дождя дверь и тихонько, чтобы не заскрипела, распахнул её. Но переступить порог он не спешил. Что-то остановило его. Старый деревянный дом, давно отживший свой век, дохнул, как всегда, на Кларка отвратительной заматерелой затхлостью и ещё чем-то неожиданно новым, кажется, табачным дымом. Кларк потянул носом. Да, определённо — папиросный дым, не ошибся. Откуда же он взялся, если бабка Мария не курит? А кроме неё, никого не должно быть в доме.

Склонив голову к плечу и держа пистолет в правой руке, а небольшой выключенный электрический фонарик в левой, Кларк стоял на крылечке и мысленно пробирался по коридору, заставленному всякой рухлядью: сломанными стульями, полуистлевшими корзинами, чёрными бутылями, расколотыми горшками. Вот узкая дверь, ведущая в чулан. Вероятнее всего, за нею притаился тот, кто должен первым схватить Кларка. Дальше, за печным выступом, может быть, стоял ещё один человек. В кухне — третий.

Кларк, не двигаясь, оглянулся через плечо — не отрезан ли уже и путь отступления. На крылечке и вблизи никого не было. Тихо и во всех концах двора и сада. Ни единого звука не доносилось из тёмной утробы дома. Кларк перевёл дыхание, вытер ледяную испарину на лбу и решительно, с сильно бьющимся сердцем, перешагнул порог, включил электрический фонарик, чтобы проверить свои опасения. И в тот же момент кто-то ловкий, стремительный бросился на Кларка из-за входной двери, пытаясь схватить его за руки и сбить с ног. Но уверенность нападавшего в том, что он действует неожиданно, неотразимо, была так велика, напор оказался так нерасчётлив, что Кларк, в совершенстве владеющий всеми костоломными способами рукопашной борьбы, без особого труда перебросил противника через себя на каменные ступеньки крыльца и устремился в сад. Лавируя между деревьями, сбивая головой росу с веток, вырвался на Виноградную. Вслед было послано несколько очередей из автоматов, но ни одна пуля не причинила ему вреда.

С Виноградной Кларк проходным двором благополучно пробился на Днепровскую улицу. Дальше, придерживаясь заранее выработанного маршрута, он должен был пробраться Каменным переулком к пересохшему руслу Южного канала и, следуя по его твёрдому дну, выйти в лес, а потом и в горы. Непредвиденное обстоятельство значительно упростило трудную задачу.

На безлюдной тихой Днепровской улице Кларк увидел небольшой полуторатонный хлебовоз, стоявший перед булочной. Мотор его тихонько урчал. На месте водителя никого не было. Кларк открыл дверцу кабины, сел за руль, выжал сцепление, включил первую скорость и осторожно, на самом малом газу, повёл машину. Заворачивая за угол, он оглянулся и увидел выскочившего из булочной шофёра. Размахивая руками, что-то крича, тот бросился догонять свою машину. Но как же ему догнать её, такую быстроходную, послушную! Себе на беду водитель недавно отремонтировал мотор, отрегулировал его, как часы. До ста километров из него теперь можно выжать. И Кларк выжал. Он промчался по всей Киевской, свернул на Ужгородскую, потом на Красную, на бульвар Тараса Шевченко. Заметая следы, выключил фары, с риском врезаться в какой-нибудь каменный столб или в забор прогрохотал по тёмным узким переулкам Нагорной стороны и выскочил к железной дороге. Напрямик, по рельсам и шпалам, пересек насыпь, спустился в Цыганскую слободку, расположившуюся по обе стороны шоссе своими глинобитными домиками, крытыми камышом и соломой. Тут, уже не маскируясь, включив большой свет, Кларк дал полный газ и полетел в горы. Асфальтовая лента, помытая дождём, с белоснежными оградительными столбиками по обочинам, была безлюдной: ни одной машины, ни одной подводы навстречу, ни одного прохожего. До рассвета оставалось много времени, солее двух часов. В избытке имелся и бензин в баке машины. Отлично работал мотор. Можно было мчаться и мчаться на северо-восток, в горы, к карпатским перевалам, к большим дорогам страны. Но Кларк остановился на сороковом километре, на дальних подступах к крупному населённому пункту Дубровка.

Не выключая мотора, он отпустил ручной тормоз, вышел из машины. Хлебовоз легко покатился под уклон, быстро набирая скорость. Следуя по прямой, он с каждым оборотом колеса сбивался с наезженной колеи вправо, на обочину, к пропасти. На крутом повороте дороги машина срезала передним буфером оградительные столбики и, ломая кустарник и небольшие деревца, рухнула вниз, в ущелье, полное предрассветного тумана.

Утром одна из групп, выброшенных пограничниками и органами МВД по всем направлениям вероятного движения Кларка, обнаружила в пропасти разбитый хлебовоз, угнанный из Явора. Но след беглеца, усиленно обработанный химикалиями, не могла взять даже лучшая во всём Закарпатье розыскная собака.

К утру Кларк вышел в такой горный район, где обрывались колёсные дороги. Отсюда начинались трудные летние тропинки, испокон веков проложенные пастухами. Вели они на альпийские луга, на поднебесное плоскогорье Восточных Полонин, на главные Карпатские хребты. Став на одну из них, Кларк мог быстро, кратчайшим путём, с наименьшей затратой сил и времени выйти к границе. Преимущества скотопрогонных тропинок перед бездорожьем лесной чащи были как будто бесспорны, но Кларк долго раздумывал, прежде чем принять решение в их пользу. Дело в том, что на проторённой пастухами тропе он мог неожиданно встретиться с людьми. Кто бы ни был этот человек, с кем столкнётся Кларк, всё равно он чрезвычайно опасен для него. Теперь Кларк никому не верил. Теперь в каждом человеке видел своего смертельного врага. Беззубый старик или девочка с косичкой попадётся на его пути, подросток с песней на губах или молчаливый лесоруб с топором за поясом — любого не пропустит мимо себя. Никто не должен знать, куда пойдёт Кларк.

Он шёл одержимо, час за часом, боясь потратить на отдых хотя бы одну минуту. Сваленные бурей толстоствольные буки, обросшие мхом, истлевшие до черноты или только-только тронутые гнилью, лежали там и сям, по обе стороны тропинки. И все, как один, кронами вниз, к долине.

Почти на каждом камне ярко зеленел толстый плюшевый нарост мха, щедро напитанного влагой. Отпечатки ног людей и зверей, оставленные на мягких местах тропы, были полны дождевой воды. Ржавые родники выбивались из скалистых расщелин.

Подниматься по крутой, размытой дождём тропинке в обыкновенных, без шипов и железных кошек, сапогах было очень тяжело. К полудню, несмотря на огромный запас сил и на подстёгивающее его сознание, что преследование неминуемо, Кларк резко снизил темп. Потом без особого сопротивления позволил себе остановиться. Отдыхал полчаса. Сидя под большой тёмной ёлкой, чуть ли не до самого корня покрытой длинными мохнатыми ветками, он подсчитал, сколько ему ещё понадобится времени, чтобы добраться к вершине горы Поп Иван, к румыно-советской границе. Если идти так, как сегодня, если никто не помешает сбиться с курса, если совсем не спать и отдыхать недолго, урывками, если удастся забыть, что ты голоден, то даже в этом случае понадобится ночь, день и ещё половина следующей ночи. Не много ли? Не перекроют ли к этому времени пограничники все, даже самые недоступные, глухие тропинки?

Кларк вскочил и двинулся в гору.

Лес скоро начал редеть. Часто появлялись полянки, усыпанные большими, зелёными от мхов камнями, травянистые, с островками белой ромашки. Проходя одной из таких полянок, Кларк вдруг услышал фырканье коня и гулкий звон кованых копыт по каменистой тропе. Отступать было поздно: весь он на виду, как на ладони. Случилось то, чего так опасался Кларк: навстречу ему, перед низкорослой, пегой, навьюченной до отказа лошадью шёл человек в широкополой чёрной шляпе, в кожушке, вывернутом шерстью наружу, в сыромятных постолах, с палкой в руках.

Кларк, не сбавляя шага, сближался с человеком, которого он, — не зная ни его фамилии, ни имени, ни откуда он родом, ни где живёт, добр тот или зол, молод или стар, — обрёк на смерть.

Верховинский пастух, столкнувшись лицом к лицу с Кларком, остановился, сдёрнул шляпу и приветливо, как хорошо знакомому, поклонился.

— Вот и вы! Здравствуйте. Мы вас уже два дня выглядывали. Вы из Ужгорода, да? Ветеринар? Где же ваш поводырь?

Кларк молчал, с любопытством разглядывая человека, которому осталось жить всего одну или две минуты. Волосы у него пепельно-бурые, с густой проседью на висках. Высокий лоб был изрыт глубокими поперечными морщинами. Под тёмными бровями молодо светились большие серые глаза. Крупный нос, щёки и подбородок грубо обветрены.

Угрюмое молчание Кларка, его упорный, не предвещавший ничего доброго взгляд испугали пастуха. Он перестал улыбаться и попятился назад к лошади, как бы ища у нее защиты.

Кларк выстрелил. Сильно разрежённый воздух приглушил звук выстрела — он был слышен не далее двухсот метров.

В перемётных сумках не оказалось ничего съестного и полезного для Кларка. Он оттащил труп за ближние кусты, завёл лошадь в лес, привязал к дереву так, чтобы её не было видно с тропинки, и направился дальше. Но теперь он шёл в стороне от пастушьей дороги, Оленьим урочищем. Непроглядной чащей. По компасу. Открытых мест совсем избегал. Только с наступлением темноты он снова выбрался на пастушью тропу. Надвинулась ночь, а Кларк всё шёл. Перед рассветом немного отдохнул. Спал на срезанных еловых ветках, под открытым небом. Ранним утром, с первым проблеском дня, снова шагал.

Высокогорная граница приближалась, но и силы Кларка были на исходе.

Мелкий густой дождь, начавшийся ещё позавчера, не затихал. С севера, от перевалов, беспрестанно, одна за другой, наползали тяжёлые рыхлые тучи, несущие в тёплое Закарпатье неприютные холод и сырость. В ущельях от зари до зари не редели сумерки. Хвойные леса, до отказа напитанные влагой, мрачно чернели на горных склонах сквозь дым тумана. Ручьи, потоки и речушки шумно клокотали на мшистых валунах и бешено мчались вниз, к Тиссе.

Насквозь промокший, выбившийся из сил, Кларк вынужден был в конце концов покинуть непроходимые чащи Оленьего урочища и выйти на опасные полонины. Опять был большой риск встретиться с людьми, но было ещё большее и непреодолимое желание обсушиться у жаркой ватры, костра, поесть пастушьего хлеба, выпить овечьего молока и покурить.

Тоненький ручеёк, сочащийся сквозь изумрудные мхи, вывел Кларка на травянистую поляну, зажатую с трёх сторон крутыми скалистыми склонами горных вершин, составлявшими верхний пояс альпийских лугов. Три пастушьих рубленых шалаша, колыбы, стояли у родника. Неподалеку от них — открытые загородки для скота. Небольшое стадо овец и коров паслось на поляне. Слабый ветерок, подувший в сторону Кларка, — принёс головокружительный аромат кислой шерсти и парного молока. Как ни велик был соблазн, но у Кларка всё же хватило выдержки просидеть до темноты в ельнике и высмотреть всё, что ему было надо. Пастухов на полонине оказалось мало, только два. Им помогали три лохматых овчарки-волкодава.

Подоив овец и коров, пастухи слили молоко из деревянных вёдер в бочку, накрыли её белой холстиной, унесли в погребок, вырытый тут же, под горой, и отправились на отдых. Скоро над крайней колыбой, над её широким отверстием, вырезанным в крыше, поднялся высокий и густой, светящийся искрами столб дыма: пастухи, как видно, приступили к ужину.

Прежде всего Кларк решил вволю поесть. В погребе, как он догадывался, было не только молоко, но и брынза и масло. Но как туда пробраться, не потревожив собак? Он обошёл поляну верхом, по горному склону, и затем спустился к погребу с подветренной стороны. Собаки лежали на пороге колыбы у жаркого костра, ожидая остатков пастушьего ужина, и не почуяли чужого.

Насытившись и прихватив с собой порядочный брусок брынзы, Кларк покинул погреб, готовый опять всю ночь шагать по карпатским кручам. Но не успел он сделать и нескольких шагов, как услышал позади себя ожесточенный лай собак. Остановился, соображая, как выгоднее поступить в его положении: отбиваться от волкодавов палкой, перестрелять их, молча удирать, маскируясь под волка («не уйдёшь, загрызут») или, наконец, позвать на помощь пастухов. Выбрал последнее: уж очень промок и продрог Кларк, отяжелел, уж очень хотелось ему просушиться и поспать хоть часок у костра, выкурить цыгарку, уж очень понадеялся он на то, что не вызовет у пастухов подозрения.

Бросив брынзу приближавшимся собакам, Кларк взобрался на невысокую кривую сосну и закричал с притворным испугом:

— Ого-го-го!…

На пороге колыбы, закрывая собой яркий огонь ватры, зачернели фигуры пастухов.

— Кто там? — строго спросил молодой сильный голос.

Собаки остервенело лаяли, рвали когтями и зубами кору с дерева.

— Спасайте, люди добрые, загрызут!

Тот же молодой сильный голос что-то крикнул собакам, и они замолчали, неохотно побрели в колыбу, оглядываясь и злобно ворча.

Кларк спустился на землю. Подошли пастухи. Подняв над головой керосиновые фонари, они молча, насторожённо смотрели на чужого человека.

Кларк снял фуражку, пригладил ладонью влажные кудри и, стараясь быть больше испуганным, чем приветливым, протянул руку:

— Добрый вечер.

Пастухи сдержанно ответили.

— Фу, и напугали же меня ваши зверюки. На всю жизнь.

Предупреждая неизбежные вопросы, Кларк отрекомендовался областным ветеринаром, командированным на отгонные пастбища с научной целью.

— Кочую вот с полонины на полонину, вызываю неудовольствие собак, — он вдруг подмигнул, засмеялся. — да и люди косо на мою персону поглядывают: а кто же тебя знает, ветеринар ты или бандюга с большой дороги. Правильно я говорю? Угадал твои думки? Угадал, по глазам вижу!

Кларк дружески похлопал по плечу молодого пастуха, который смотрел на него с хмурой подозрительностью.

Белобрысый, с облупленным носом паренёк смущенно улыбнулся, опустив фонарь. Одет он был в чёрную ватную стёганку, клетчатую рубашку, в серые грубошёрстные, с начёсом шаровары. На ногах ладно прилажены крепкие, на толстой подошве с железными подковками ботинки. На голове — старая солдатская шапка с алой звёздочкой. В руках — тульская одностволка и фонарь «летучая мышь».

— Вашему парнишке, наверное, в каждом новом человеке шпион чудится? — насмешливо спросил Кларк, переводя взгляд на старого пастуха.

Седоусый верховинец в старинной чёрной шляпе и кожушке навыворот, мокрой шерстью кверху, с обкуренной трубкой в жёлтых, наполовину съеденных зубах, кивнул.

— Ваша правда, товарищ ветеринар. Заходьте до нашой колыбы, — размахивая фонарём, засуетился старик. — Прошу!

В рубленом шалаше, добротно проконопаченном мхом, с широкими буковыми плахами вдоль стен, было удивительно тепло, даже жарко. Кларк снял плащ, придвинулся поближе к костру. От его мокрой одежды повалил густой пар.

— Хорошо! Райская жизнь, — блаженно щурясь, стонал он, поворачиваясь к огню то спиной, то грудью, то боком.

— Нашего молочка отведайте, товарищ ветеринар, — сивоусый верховинец поставил перед Кларком большой глиняный кувшин.

— Постой, отец, дай согреться. Я хоть и сибиряк, но люблю попарить молодые косточки, — он раскинул руки, словно обнимая костёр. — Красота! Человек стал великим с тех пор, как открыл огонь.

Блаженствуя около ватры, Кларк ни на одну минуту не переставал украдкой наблюдать за молодым пастухом; окончательно ли тот успокоился, не выдаст ли он свою подозрительность каким-нибудь невольно откровенным взглядом. Белобрысый подпасок, сняв ботинки, стёганку и шапку, сидя на полу около двери колыбы, мастерил маленьким гуцульским топориком новое ярмо для воловьей упряжки. Время от времени он отрывался от работы, робко поглядывал на гостя. Встречаясь с ним взглядом, Кларк всякий раз приветливо улыбался, заговорщически подмигивал: что, мол, братец, надёжно сел в калошу, до сих пор выбраться из неё не можешь.

Обсохнув и выпив молока, Кларк снял сапоги, подложил под голову охапку пахучей хвои, с наслаждением вытянулся на лавке и закурил самокрутку.

— Прямо как у тёщи на печке. Спасибо вам, братцы, выручили. И отблагодарю же я вас! На других половинах полчаса читаю лекцию, а вам двухчасовую выдам.

Подпасок поднял голову, серьезно, внимательно посмотрел на Кларка. Тот засмеялся:

— Вижу, не скроешься, что в науку рвёшься. Потерпи до завтра. Утро вечера мудренее. — Кларк зевнул, закрыл глаза. — Спать! Спать… спа…

Недокуренная цыгарка упала на землю, послышался богатырский храп. Но Кларк не спал. Мучительно борясь со сном, он ждал, что предпримут пастухи. Если они не поверили, что он ветеринар из области, если угадали, почувствовали в нём заграничного гостя, то прыткий подпасок, разумеется, немедленно устремится к пограничникам и сообщит им о появлении на половинах подозрительного человека.

Прошло пять, десять минут, четверть часа, а из колыбы никто не выходил. Кларк чуть-чуть приоткрыл глаза. Сивоусый верховинец уже мирно дремал, по-стариковски привалившись к бревенчатой стене и не выпуская изо рта своей трубки. Белобрысый его помощник старательно скоблил лезвием топорика ярмо. Костёр догорал. По берестяной крыше глухо и нудно барабанил дождь. Где-то, наверное внизу, в ближайшем ущелье, тоскливо выли волки.

Веки Кларка отяжелели, он зажмурился, потерял над собой контроль и заснул.

Проспал он, может быть, час, два или три. Проснувшись, увидел над собой чёрный закопчённый потолок колыбы с круглым вырезом посредине, в который струилось к ночному небу пламя ватры. Он хотел повернуться со спины на бок, чтобы посмотреть, на своих ли местах пастухи, но не мог этого сделать. Однако он не хотел верить тому, что случилось. Напряг все силы, рванулся, пытаясь встать. Верёвки, которыми Кларк был привязан к буковой плахе, оказались крепкими и узлы надёжными. Кларк выругался, застонал, завыл. Из дальнего угла колыбы донёсся насмешливый голос седоусого верховинца:

— Отдыхай, отдыхай, песиголовец. Утро вечера мудренее.

…Утром на полонину прибыли верховые пограничники. Они посадили связанного Кларка на запасную лошадь и увезли вниз, в Явор. В тот же день он был передан майору Зубавину.

Скибан на первом же допросе охотно рассказал всё о себе, о Дзюбе и о своём последнем шефе, «пане Белограе».

Майор Зубавин передал Скибана следователю, а сам занялся «пятым» нарушителем. «Пан Белограй», введённый в кабинет конвойными, с угрюмым и злым любопытством с ног до головы оглядел Зубавина.

Кларк за то время, пока находился в пути от полонины, где его задержали, до Явора, успел выработать план самоспасения. Он давно понял, что взят и Скибан, что произошёл полный провал. Глупо теперь отнекиваться, разыгрывать из себя невинно оскорблённого слесаря Ивана Белограя. Скибан, конечно, уже рассказал, как и кем был убит демобилизованный старшина. Значит, надо действовать, исходя из реальных условий.

— Так это благодаря вам я имею честь попасть в такое положение? — спросил он высокопарно, с наигранным превосходством.

Зубавин приготовился к тяжёлому многодневному разговору, чреватому, как ему казалось, всякими неожиданными крутыми поворотами. И потому, сберегая силы, обрек себя на сдержанность, терпение и невозмутимость.

— Да, не отказываюсь, — серьёзно ответил Зубавин, — и я позаботился в меру своих сил, чтобы вы попали в такое вот положение. В положение пойманного диверсанта, террориста и шпиона.

Кларк поморщился:

— Поберегите, майор, эти душераздирающие эпитеты для слабонервных.

Он сел на ближайший стул, перекинул ногу на ногу и, высокомерно улыбаясь, ждал продолжения допроса.

«Я опытнее вас, майор, — как бы говорил он всем своим видом. — Умнее. Хитрее. Дальше вижу. И, кроме того, не забудьте, что я уже успел примириться со своей участью, мне нечего терять, не о чем жалеть и, значит, некого и нечего бояться. Как не трудно догадаться, майор, работа вам предстоит адски трудная».

Зубавин закурил. «Пан Белограй», не дожидаясь приглашения, бесцеремонно протянул руку к папиросам. Зубавин достал новую коробку «Казбека», положил перед арестованным. Оба некоторое время молча дымили, откровенно, в упор рассматривая друг друга и готовясь к поединку.

Как ни бравировал этот «пятый» нарушитель, но он был бессилен скрыть от Зубавина истинное своё состояние. Печать животного страха, печать обречённости, помимо его воли, ясно проступала на высокомерно-наглом лице. Под глубоко ввалившимися, лихорадочно воспалёнными глазами нависли свинцовые мешки. Губы мертвенно побелели, утончились, высохли. Кончик носа заострился, побелел, словно отморожен.

Зубавин придвинул к себе стопку бумаги, обмакнул перо в чернила и задал тот обязательный первый вопрос, которым начинается всякое следствие.

— Фамилия?

Арестованный помолчал усмехаясь.

— Иван Фёдорович Белограй, — сказал он. — Если это вас не устраивает, тогда Сидоров. Или Петров. Согласен и на Иванова.

— Меня больше всего устраивает ваша настоящая фамилия.

— О, майор, вы чересчур многого хотите. Такие вещи, как настоящая фамилия, мы не обязаны хранить в памяти. Мы их прочно забываем. Навсегда!

— А вы всё-таки попытайтесь вспомнить.

— И рад бы, но…

— Помочь?

«Пан Белограй» с живым, неподдельным интересом посмотрел на майора. «Что-нибудь он знает или… Ничего ему не может быть известно. Даже в Америке лишь немногие посвящены в моё прошлое». Вслух он сказал:

— Майор, вы напрасно употребляете свои усилия — память моя несговорчивая.

— И всё-таки мы попробуем. — Зубавин тем же ровным, спокойным голосом, каким говорил до сих пор, сказал: — Кларк! Ральф Кларк. «Колумбус»!

Мертвенная бледность, затаившаяся на губах «пана Белограя», хлынула на его щёки, на лоб, на подбородок.

Минуту или две продолжалось молчание. Наконец Кларк скривил рот улыбкой.

— Поздравляю, майор. — Он закурил новую папиросу. — Вам, разумеется, уже заготовлены погоны подполковника, повышение в должности и так далее.

Зубавин, подождав, пока Кларк выговорится, выдвинул ящик письменного стола, достал пачку фотографий, положил их перед арестованным.

— Освежите свою несговорчивую память, «Колумбус», ещё и вот этими данными, полученными нами от одного фотолюбителя, вашего постоянного спутника в прогулках по Москве. Как вам известно, он провалился, пойман с поличным.

Кларк увидел фотографии, на которых был запёчатлён он, Ральф Кларк, в тот период своей жизни, когда жил в Советском Союзе на легальном положении, в качестве члена миссии «союзной державы». Вот групповой, военного периода снимок. Человек двадцать молодых людей, одетых в новую, ещё не обношенную офицерскую форму, выпускники артиллерийского училища, толпятся перед закрытым окошком театральной кассы. Чуть в стороне от них, в скромном пальто, в кепке с длинным козырьком, стоит Кларк. В его руках заветные бумажки, дающие право посмотреть спектакль. Десятки офицерских глаз с вожделением устремлены на «лишние билеты». Кларк улыбается в знак того, что рад бы, мол, всех офицеров осчастливить, но, к сожалению… он показывает два пальца: дескать, только два билета может уступить.

Вот ещё фотография, на которой Кларк изображён на вокзале. Он сидит на скамье, в многолюдном зале ожидания, и, полузакрыв глаза, якобы дремля, прислушивается к тому, о чём говорят пассажиры, прибывшие в столицу из разных концов Советской страны. Третья фотография запечатлела Кларка в момент, когда он, сидя за рулём, что-то фотографирует через автомобильное стекло.

Четвёртая, пятая, шестая, седьмая, десятая и двенадцатая фотографии тоже уличали Кларка в деятельности, ничего общего не имеющей с тем, чем должен заниматься представитель дружественной союзной державы.

— Ну как, не забыли все эти картины?

Да, Кларк хорошо помнил, что все эти снимки были тайно сделаны в своё время его коллегой по посольству, младшим клерком Джексоном. Действительно, он был его постоянным спутником в прогулках по Москве. В уединённые минуты отдыха, за виски или коньяком, изрядно подвыпивший Джексон не раз донимал своего приятеля, демонстрируя ему фотографии, о существовании которых долго не подозревал многоопытный, способнейший Кларк.

Зубавин собрал фотографии, положил в ящик письменного стола.

— Итак, — Ральф Кларк, «Колумбус», воспитанник тайного колледжа.

Кларк поспешно кивнул головой. На его лице уже не было ни высокомерной усмешки, ни превосходства. Оно выражало откровенное отчаяние. Но через несколько секунд это выражение сменилось другим — надеждой. Зубавин, с любопытством наблюдавший за Кларком, усмехнулся про себя. «Для него ещё не всё потеряно. Ему померещился выход из безвыходного положения. Интересно, на что же он надеется?»

Кларк выпрямился, вскинул голову, сказал с торжественными интонациями в голосе:

— Майор, я решил быть до конца откровенным. Но я хотел бы, чтобы всё мною сказанное было зафиксировав но полностью. Прошу пригласить стенографистку.

Зубавин снял телефонную трубку, набрал номер и кратко приказал:

— Зайдите ко мне.

Вошёл молодой лейтенант в светлых роговых очках, с разлинованной пачкой бумаги в руках. Он молча занял, повидимому, своё привычное место за маленьким столиком в углу кабинета.

— Я вас слушаю. — Зубавин посмотрел на Кларка.

— Так вот!… — «Колумбус» растопыренными пальцами расчесал спутанные кудри, потом провёл ладонью, как бы умываясь, по лицу. — Мне недавно исполнилось двадцать восемь лет. Из них я почти полтора десятка безупречно служил американской разведке. На меня всегда возлагались большие надежды: в тайном колледже, в годы стажирования, в период самостоятельной деятельности. Мне доверяли. Меня готовили для больших дел. Мне пророчили важные посты.

Зубавин внимательно слушал Кларка, стараясь понять, догадаться, ради чего тот так охотно решил «быть до конца откровенным», какую цель преследует.

Кларк продолжал свою исповедь уверенной скороговоркой, гладко округлёнными, явно заготовленными фразами. Он подробно рассказал, когда, где и что успел сделать для американской разведки, назвал всех своих шефов, их клички, обрисовал черты их характера, привычки, перечислил всех, с кем был связан в своё время, вспомнил многие старые явки, не забыл и новые, рассказал во всех подробностях, кто способствовал ему в переходе границы и с какими намерениями обосновался в Яворе.

Кларк перевёл дыхание, выпил стакан воды.

— Видите, какую я представляю для вас ценность. Как вы догадываетесь, я откровенен потому, что не имею никакого желания получить «высшую меру наказания». Хочу жить! Любой ценой. Да и вам невыгодно отправлять меня на тот свет. Короче говоря, я предлагаю вам свои услуги, майор. Мой опыт, мои способности, мои связи — всё в вашем распоряжении. Я могу принести вам огромную пользу там… за границей.

Зубавин едва сдержался, чтобы не улыбнуться. Он внимательно, с невозмутимым видом слушал Кларка, Пусть исповедывается. Не всё ли равно, в какой форме он раскроет тайное тайных американской разведки.

— Упакуйте меня в асбестовый мешок и переправьте через границу, — продолжал Кларк не без воодушевления. — Я вернусь к Файну и скажу, что вынужден был бежать, так как чуть не провалился из-за Скибана и Дзюбы. Мне сразу поверят, не беспокойтесь. Дальше я устрою через того же Файна всё так, чтобы меня переслали в Западную Германию, в одну из разведывательных школ. Гарантирую: меня назначат старшим инструктором. Я буду знать каждого, кого «Си-Ай-Си» планирует перебросить в вашу страну. Вы получите полный список всех диверсантов и террористов задолго до того, как они будут готовы действовать. Через год или два я продвинусь по службе, меня назначат в более высокое ведомство, и я начну вам пересылать…

Зубавин откинулся в кресло, закрыл глаза.

— Вы меня не слушаете, майор? — упавшим голосом спросил Кларк.

Зубавин зевнул, вскинул руки над головой, с удовольствием потянулся.

— Пора кончать, — он повернулся к улыбающемуся лейтенанту. — Уведите!

— Господин майор!… — рванулся Кларк к Зубавину.

— Всё предельно ясно, «Колумбус». Дело теперь за военным трибуналом.

Кларк поднялся и, сутулясь, комкая в руках украденную гвардейскую фуражку, направился к двери.

 

ЧАСТЬ II

ГОРНАЯ ВЕСНА

Глава первая

В конце апреля 1952 года на рассвете из ворот филиала иностранной фирмы, основавшей еще в начале века в Будапеште концессионное предприятие, вышел мощный светлого цвета «Линкольн». Управлял им Джон Файн, инженер, генеральный секретарь филиала фирмы.

Джон Файн был в синем свитере. Рыжеволосая его голова была покрыта шлемом автомобильного гонщика. Несмотря на то что Файн покидал Будапешт в субботу — в день, когда обычно выезжал на далекие прогулки, он был не в праздничном настроении. Теперь Файн мчался на своем «Линкольне» не на озеро Балатон, не к устью Тиссы, впадающей в пограничный с Югославией Дунай, не в знаменитый своими винами Токай. Он спешил на запад, в оккупированную Южную Германию. Там, в Баварском лесу, в старинном охотничьем замке, затерянном в горной глуши, Джона Файна ждал «Бизон» — начальник разведцентра «Юг», в систему которого входило закарпатское направление «Тисса».

Джона Файна вызвали шифрованной телеграммой. Над ним, как он догадывался, готовилась расправа за провал «Колумбуса» и за все, что было связано с этим скандальным делом, казавшимся когда-то таким верным. Рухнуло все, что так долго обдумывалось, на что были потрачены огромные средства и усилия. Никакого сигнала не приняла из Закарпатья тайная радиостанция филиала фирмы и в течение другой недели. Эта был крайний срок, это уже означало катастрофу. Как и по чьей вине провалился Кларк, уцелели его помощники или тоже провалились, — все это пока не было известно Файну. Но факт остается фактом. «Колумбус», такой крупный, вышколенный разведчик, потерян. Успел ли он, прежде чем его арестовали, раздавить ампулу с ядом? А если его взяли живым, то сумеет ли он молчать? К сожалению, ему многое известно.

«Что же мне будет за провал «Колумбуса?» — размышлял Джон Файн. — Если не подоспеет крепкая помощь, дадут по шее, выставят из разведки».

Автострада еще не просохла после ночного дождя, дорога была скользкой, опасной. Но Файн гнал и гнал машину, не сбавляя скорости ни на мостах, ни на спусках, ни даже на поворотах. Слева и справа тянулась бескрайная степь — вековая земля венгерских пастухов. Далеко, на юго-востоке синела тяжелая, словно дождевая туча, громада Трансильванских Альп. Впереди, с севера надвигались предгорья Белых Карпат.

После трех часов бешеной гонки Файн подъехал к чехословацкой границе и впервые выключил мотор. Откинувшись на спинку сиденья, он отдыхал, пока проверяли документы и осматривали багаж и машину. Полчаса спустя он въехал в столицу Словакии — Братиславу. Позавтракав в первом подвернувшемся под руку кафе, он погнал машину вдоль Дуная по автостраде Братислава — Вена. В полдень он был в Верхней Австрии, в городе Линце, пересек австро-германскую границу и по горной дороге направился в Баварский лес, в отдаленный замок, на расправу к руководителю разведцентра «Юг» недоступному генералу Артуру Крапсу.

Щебеночное шоссе, идущее по склонам горного хребта, все круче и круче поднималось кверху, все чаще петляло. Вечерело. Над зубчатыми горами взошла круглая яркая луна. Воздух становился прозрачнее и прохладнее. Над дорогой одна за другой вырастали мшистые скалы. Наконец, за очередным поворотом лучи автомобильных фар уперлись в высокую ограду, сложенную из циклопических камней и полускрытую вьющимися растениями. Джон Файн несколько раз переключил свет и остановился перед глухими железными воротами, на которых была прикреплена черная дощечка с золотыми буквами: «Высшая школа звероводства Баварии». На световой и звуковой сигналы из сторожевой будки выскочил вооруженный привратник в зеленой полувоенной форме.

— Кто? В чем дело? — спросил он по-немецки с солдатской суровостью.

— Подойдите поближе, — вполголоса, тоже по-немецки, откликнулся Файн.

Привратник осторожно, не снимая рук с автомата, подошел к машине. Файн назвал пароль и нетерпеливо приказал:

— Открывай! Живо!

— Яволь! — Часовой приложил руку к козырьку фуражки, побежал к воротам.

Медленно раздвинулись стальные створки, прозвенел электрический звонок, оповещающий сторожевые посты о том, что на территорию замка вступает гость.

Мягко урча мотором, «Линкольн» прошел по зеленому туннелю, под вековыми пихтами, и неожиданно выскочил на огромную, залитую лунным светом альпийскую лужайку. За дальней границей лужайки возвышался мрачный замок. Стены его были сложены из каменных глыб, потемневших от времени и увитых кое-где плющом. Островерхая черепичная крыша, когда-то малиновая, стала мшисто-пепельной.

Сыростью подземелья повеяло на Джона Файна. Он надел пиджак, снял шлем и направился в замок.

По гранитным ступеням лестницы парадного входа спускался человек в охотничьей куртке, в зеленой шляпе с пером, пышноусый и пучеглазый. Подойдя к приезжему, он почтительно, с угодливой улыбкой сказал по-английски с сильным немецким акцентом:

— Сэр? Шеф назначил вам свидание не в офисе, а в русской биллиардной. Прошу следовать за мной.

Человек с пышными усами проводил Файна в замок боковым, черным входом. Деликатно постучав костяшками пальцев в дубовую филенку высокой резной двери, немец почтительно замер прислушиваясь.

— Да, да. Входите!

Служитель распахнул дверь и молча исчез. Джон Файн перешагнул порог и очутился в так называемой «русской биллиардной» — огромной угловой комнате, обшитой дубовой панелью. Диана, богиня охоты, вырезанная из дерева и подвешенная на толстых бронзовых цепях к темным потолочным балкам, держала в руках большой, светлого дерева обруч, в который по всей его окружности были ввинчены электрические лампочки, льющие на зеленое сукно биллиардного стола матовый свет. На всех четырех стенах висели чучела медвежьих и волчьих голов, оленьи рога. Под ними стояли шкафы с книгами в кожаных переплетах, с бутылками и набором стаканов, рюмок, бокалов, с биллиардными киями и шарами. Бросался в глаза особый шкаф, известный обитателям и частым посетителям замка как «шкаф скорой помощи». В нем хранилось все необходимое «Бизону» для того, чтобы он не скончался скоропостижно, чтобы его износившиеся сердце, мозг, легкие, желудок и почки работали более или менее нормально: кислородный ингалятор, резиновые подушки, наполненные кислородом, склянки с нитроглицерином, со всякого рода аппетитными, слабительными и снотворными жидкостями, патентованные ампулы, таблетки, порошки…

В дальнем углу биллиардной пламенел огромный, похожий на грот камин. Огонь отражался на резном и полированном дереве кресла — излюбленном месте отдыха Артура Крапса. Кресло было пусто.

Шеф играл в биллиард без партнера. Он с недавних пор любил выигрывать только у себя и проигрывать только себе. Как ни тяжко было на душе у Джона Файна, он все-таки с любопытством уставился на «Бизона», недоступного для глаз простого смертного. В последние годы «Бизон» вел затворнический образ жизни. Свою резиденцию он покидал лишь в тех редких случаях, когда его вызывало начальство с докладами или за особо важными указаниями. Артур Крапс забыл те дни и годы, когда жил так же, как миллионы людей. Все, что ни делал он теперь, было окружено строжайшей тайной.

Крапс не был ни приказчиком Уолл-стрита, ни рьяным чинодралом генштаба. Он сам был крупнейшим капиталистом, миллионером, облаченным в генеральский мундир. У него были сталелитейные и деревообделочные заводы, он состоял в правлениях богатейших компаний «Одежда» и «Обувь», был совладельцем банков в Бразилии и Перу, на Аляске, в Анкаре. Было что делать «Бизону» на собственных предприятиях, однако он предпочел удалиться от бизнесменства. Заводами, банками и компаниями управляли, умножая капитал, особо доверенные лица Крапса, а сам он всецело отдался Европейскому разведывательному управлению, этому важнейшему форпосту космополитов-миллионеров. Здесь, на переднем крае борьбы с коммунизмом, «Бизон» действовал, не щадя ни сил, ни времени.

Его коллеги, облаченные в официальные мундиры, выступая против свободолюбивых стран, свою ненависть к нашему образу жизни прикрывали фиговыми листками защиты демократии, оглушительно били в барабаны, трубили в громогласные трубы так называемого «свободного мира». «Бизон» не нуждался в этой маскировке. Его слова никогда не расходились с делом. Он делал то, о чем говорил, говорил о том, что делал.

«Бизон» был одним из тех людей, которые подготовили законопроект, выпрашивающий у законодательных органов неисчислимые суммы денег и право на самую широкую и самую подлую тайную войну против Советского Союза и его друзей. У него была одна цель, одна задача — любыми, самыми коварными способами подрывать нашу мощь, ослаблять нас всюду, где только можно, чтобы обеспечить условия военного разгрома, нашей полной капитуляции перед мировым империализмом.

Все усилия «Бизона» и его тайной армии были направлены на то, чтобы, проникнув на советскую землю, наносить нам удары в самые жизненные места: взрывать мосты и плотины, поджигать заводы и фабрики, пускать под откос поезда, добывать секретные документы, распространять провокационные слухи и клеветать на честных людей.

«Бизон» имел в своем почти безотчетном ведении сотни тысяч долларов, фунтов, франков, марок, лир, пезо, его секретные донесения читались в банковских офисах в разведштабах. В силу «Бизона», в его планы верили все, кто ненавидел нашу страну, кто тайно и явно готовил войну против нас.

«Бизон», разумеется, не родился ни генералом, ни миллионером, ни начальником разведцентра «Юг». Начинал он свою деятельность с малого. Когда был помоложе, ему долгое время не везло. Пять лет носил он лейтенантские погоны, десять лет ходил в звании старшего лейтенанта. Но все эти годы затянувшейся служебной летаргии, как определил их сам Крапс, его не оставляла мысль быстро, одним рывком продвинуться по крутой служебной лестнице. Следующий чин после старшего лейтенанта его уже не прельщал: стоило столько лет ждать, терпеть, выслуживаться, чтобы получить капитанские погоны! Нет, он мечтал только о генеральских звездах. Капитан, майор, полковник — на всех этих промежуточных инстанциях надо задержаться как можно меньше. Скорее, скорее в генералы! Но как это сделать старшему лейтенанту, сыну небогатого фермера из неурожайных прерий, но обеспеченному деньгами, солидными связями и не обладающему выдающейся внешностью? Таланты? Да, по мнению Артура Крапса, у него их было более чем достаточно. Он обладал редчайшей памятью: прочитав страницу какой-либо книги, закрывал ее и, глядя в потолок, повторял всю, от первой до последней сроки, дословно. Побыв в какой-либо комнате несколько минут, фотографировал глазами все находящиеся в ней предметы. Ничего не упускал, даже названия духов, стоящих на туалетном столике. Никто во всем военном колледже, где Крапс был инструктором, не умел так ловко подделывать подписи своих товарищей. Никто лучше его не играл в бридж. На чемпионатах «неуязвимых брехунов», то есть людей, умеющих врать так, чтобы их нельзя было уличать, он часто бывал первым призером. Однако если бы не счастливый случай, то и поныне не быть ему генералом. Однажды за карточной игрой Артур Крапс встретился с вельможным полковником, командированным в военное училище, куда к тому времени перевели Крапса. Богатый, молодой, всю жизнь преуспеваюций полковник играл в бридж неважно, но азартно, не боясь рисковать крупными суммами. Артур Крапс, прихлебывая виски и рассказывая анекдоты, за один вечер обыграл высокого гостя. Обыграл так легко и весело, что тот даже не огорчился. Наоборот, в конце игры, когда в карманах не оставалось уже ни одной медяшки, полковник хлопнул по столу ладонью и засмеялся:

— Благодарю за науку, Крапс! Здорово это у вас получается. Обладая такими данным, вы до сих пор не генерал?

Артур Крапс, набивая чужими деньгами бумажник, сказал как бы шутя:

— Я передам вам свой секрет, а вы мне свой — как стать генералом. Хорошо?

— Идет! — подхватил полковник.

Этот шутливый разговор за картами, которому Артур Крапс в тот вечер не придал особого значения, имел большие последствия. В скором времени Крапс был вызван в столицу получил солидное назначение в тот самый отдел военного министерства, начальником которого был преуспевающий полковник, карточный знакомый Крапса, С тех пор и началось его бурное восхождение. Через три года Артур Крапс стал полковником, еще через два — получил генеральские звезды и высокую должность. Потом он женился на миллионерше…

Внешне «Бизон» ничем не напоминал благородного американского быка. Начальник разведцентра «Юг» был низкого роста, коротконогий, веснушчатый толстяк. Биллиардный кий, который он держал у ноги, был чуть ли не в два раза длиннее его. Жирные плечи обтягивала белая рубаха с засученными до локтей рукавами и толстая, ручной вязки фуфайка австралийской шерсти. Легкие эластичные помочи поддерживали узкие гладкосерые брюки. Если бы Джон Файн не знал «Бизона», он ни за что не сказал бы, что перед ним заправила тайных дел, Его можно было принять за корабельного повара, немца по национальности, а не за всемогущего генерала, чистокровного англосакса, предки которого прибыли в Америку на историческом корабле «Мэйфлауэр», доставившем из Англии первых переселенцев. Волосы Артура Крапса, мягкие, рыжеватые, с золотым отливом, чуть-чуть курчавились. Глаза маленькие. Веки почти без ресниц. Брови короткие, толстые, яркорыжие. «Бизон» обладал и голосом, совсем не похожим на грозный рев обитателя американских прерий. Тихий, намеренно приглушенный голос человека, страдающего одышкой.

— Хеллоу, Файн! — Шеф не без усилия поднял над головой короткую, тяжелую руку, приветливо улыбнулся: — Хорошо ли доехали? Как самочувствие?

Джон Файн отлично понимал, что приветливость шефа, его дружелюбная улыбка означали лишь то, что он был притворщиком, не больше. Маска простоты и непринужденности, маска «равного среди равных» редко сходит с лица таких изощренных актеров, каким был «Бизон».

— Хеллоу, шеф! — откликнулся Файн. — Благодарю. Доехал хорошо, а чувствую себя… чувствую, как вы понимаете и догадываетесь, чертовски плохо!

«Бизон» добродушно засмеялся и ударил кием по шару. Костяной шар покатился, мелькая черными цифрами, по зеленому сукну и, ударившись о другой шар, с треском влетел в лузу.

— Сыграем партию? — спросил шеф.

Файн ненавидел «русский биллиард», он устал, ему хотелось сидеть у камина, вытянув ноги к огню, и, закрыв глаза, наслаждаться египетской сигаретой. Но он благоразумно скрыл свои желания.

— С удовольствием, сэр! — поспешно сказал он.

Притворился и генерал Крапс. Появление цветущего Джона Файна в биллиардной не могло улучшить настроение «Бизона». Артур Крапс презирал этого сверхспортивного молодчика. Молодой разведчик своим видом как бы говорил Крапсу: «Вы, Крапс, упиваетесь властью, а я — своей буйной молодостью. Вы жуете свой диетический салат и лакаете простоквашу. Вас по ночам терзает бессонница. Ваша песенка спета, а я свою только начинаю».

Артур Крапс не любил Файна еще и потому, что тот почти не чувствовал своей зависимости от него, не нуждался в его покровительстве, так как имел более высокого покровителя в центральном разведштабе.

На зеленом биллиардном сукне не осталось шаров. Партию выиграл «Бизон». Он положил кий поперек стола и, дружески улыбаясь, сказал:

— Спасибо, Файн, за упорное сопротивление.

Файн в свою очередь приятно улыбнулся, склонил голову:

— Благодарю за блестящую атаку, сэр.

— Ну, поговорим о «Колумбусе», — сказал «Бизон», направляясь в угол биллиардной, где пылал камин.

Приступая к тому делу, которому была посвящена вся его жизнь, генерал преобразился. Маленькие тусклые глаза заблестели, на дряблых щеках появился румянец, и в голосе прозвучала откровенная барская властность.

Устроившись в кресле правой щекой к огню, дымя вонючей сигарой, «Бизон» сказал:

— Докладывайте!

— Мой доклад, сэр, на этот раз будет очень коротким. Нам до сих пор, к сожалению, не удалось выяснить, что случилось с «Колумбусом».

«Бизон» с удивлением посмотрел на Файна и презрительно усмехнулся:

— Как это понимать? Вы, кажется, все еще не хотите верить в то, что операция «Колумбуса» провалена?

— Простите, сэр, я хотел только сказать, что мне не удалось выяснить причины провала операции «Колумбуса». Мы потеряли связь с Явором и поэтому ничего, решительно ничего не знаем. Есть основание предполагать, что провалился и Стефан Дзюба, наш резидент в Яворе.

— Как вы поддерживали с ним связь?

— С помощью проводника вагона из поезда Явор — Будапешт. Это через него мы получили документы Белограя, добытые нашим резидентом. Но проводника недавно перевели на другую линию, внутри страны.

— А рация? Имел ее яворский резидент?

— Да, имел, но пользовался ею лишь в тех случаях, когда нельзя было связаться со мной иным путем.

— Где хранился радиопередатчик?

— Дзюба имел абсолютно надежный тайник. В безлюдном горном лесу.

«Бизон» задумчиво посмотрел на огонь камина, погрел над ним руки.

— Так вы полагаете, — сказал он после паузы, — что вместе с Кларком провалились резидент Дзюба и агент Скибан?

— Да, сэр.

— А какие у вас основания для этого?

— Полное молчание Дзюбы. Потеряв возможность информировать меня через проводника поезда Явор — Будапешт, Дзюба должен был немедленно связаться со мной по радио. Он этого не сделал. Значит — провал!

— Не обязательно, — возразил «Бизон». — Вы, надеюсь регулярно читаете «Закарпатскую правду»?

— Да, сэр.

— А почему номер от двадцать пятого апреля не читали?

— Еще не раздобыл. А что там?

«Бизон» потянулся к каминной мраморной доске, взял портфель, вытащил из него свежий номер «Закарпатской правды».

— Обратите внимание на заметку, напечатанную на четвертой странице, в отделе происшествий.

Нахмурившись, предчувствуя недоброе, Файн прочитал следующее:

«Недавно на горной дороге в Оленьем урочище свалилась в пропасть грузовая машина, принадлежащая яворской артели «Мебель». При катастрофе погибли председатель правления Дзюба и шофер Скибан, Районная автомобильная инспекция установила причины аварии, Дзюба, не имея водительских прав, отстранил от управления машиной Скибана и сел за руль. Находясь в нетрезвом состоянии, разгулявшийся администратор преступно использовал свою власть, что стоило жизни ему и шоферу, а правлению артели — машины».

Джон Файн вернул газету «Бизону», шумно вздохнул;

— Фу, отлегло от сердца! Признаться, я ожидал худшего. Значит, Дзюба и Скибан не провалились вместе с Кларком. О, это резко меняет все мои предположения.

— Рано радуетесь, Файн, — поморщился «Бизон». — По-моему, не исключен все-таки провал и Дзюбы.

— А как же газетная хроника?

— Эту хронику могла сочинить советская контрразведка с целью ввести нас в заблуждение.

— Но «Закарпатскую правду» читаем не только мы с вами. В Оленьем урочище живут тысячи людей. Их не введешь в заблуждение. Нет, сэр, заметка наверняка соответствует действительности.

— Допустим, что это событие имело место. Но какова его истинная причина? В самом ли деле Дзюба был пьян? Не направил ли он грузовик в пропасть сознательно? Если так, то почему? Не потому ли, что почувствовал на шее петлю этого, как его…

— Зубавина, — подсказал Файн.

— Вот именно. Поняв безвыходность своего положения, он и покончил с собой.

— Опять невозможно, сэр.

— Почему?

Файн указал глазами на «Закарпатскую правду»:

— В этом случае газета не напечатала бы такой заметки.

— Все возможно, Файн. У советских разведчиков хорошая фантазия и много резервных, самых неожиданных приемов. Не будем забывать об этом… Дзюба мог напиться до безрассудного состояния?

— Нет. Он пил много, но умело.

— Вот видите! — обрадовался «Бизон». — Значит, версия газеты подозрительна.

Файн не согласился с шефом.

— Сэр, ничего подозрительного в этом нет. Дзюба мог отобрать руль у Скибана, мог перед этим изрядно выпить, мог нечаянно загнать машину в пропасть.

— Не верю! Что поделаешь, Файн, если нюх у меня такой, что любая ищейка позавидует! — «Бизон» любовно пощелкал себя по рыхлому, мясистому носу. — Чую: не так что-то, не по правде… Однако вернемся к «Колумбусу». Что вы сделали для выяснения его положения? Почему не послали в Явор специального человека?

— Мне казалось, что после случившегося я не имел права на такой риск. Я ждал ваших указаний.

— Какая запоздалая осторожность! — насмешливо воскликнул «Бизон». — Об этом надо было подумать еще тогда, когда затевали операцию.

Джон Файн с мягким упреком посмотрел на шефа:

— Кто же думал, что все так обернется! Дело казалось абсолютно верным.

— Не всем так казалось. Вспомните, почтенный Файн, мои сомнения и предупреждения. Вы пытались убедить меня, что они напрасны, беспочвенны.

«Бизон» бросил в камин недокуренную сигару и достал из коробки новую.

— А вообще, незачем было посылать в Явор «Колумбуса». У вас там был опытный, многолетний резидент Дзюба с неплохими помощниками.

— Дзюба снабжал нас информацией. Группа «Колумбуса» предназначалась исключительно для диверсий на железной дороге.

— А разве Дзюба не мог бы заняться и этим? Разве вам не известно, что наибольшую ценность для нас представляют агенты из коренного населения?

— Я полагал, что Кларк, как один из наших лучших разведчиков, сможет в короткий срок добиться…

«Бизон» не дал Файну закончить фразу:

— Все ваши предположения оказались блефом азартного игрока! И как я, дурак, поддался тогда на ваши уговоры! Не прощу себе этого никогда! Засылка Кларка в Явор — ваш грубейший промах. Вы нарушили наше железное правило: вести всю черновую разведывательную и диверсионную работу не собственными руками. За это мы теперь дорого расплачиваемся. Потерять Кларка!… Потерять Дзюбу!… Не иметь с таким важным районом, как Закарпатье, никакой связи!… Вы представляете, что это значит?

Джон Файн сдержанно, с видимостью достоинства кивнул головой.

— Нет, почтеннейший, вы ни черта не представляете! Закарпатье граничит с четырьмя государствами: Польшей, Венгрией, Румынией, Чехословакией. Закарпатье — сухопутные ворота на Балканы. Там, у Карпатских гор, в случае войны будут подготовлены трамплины для русских дивизий и корпусов. Значит, мы должны знать этот важнейший пограничный район русских: все линии ж