Народ, да!

Автор неизвестен

УНЕСЁННЫЕ ВЕТРОМ

 

 

Т. Голенпольский

Мифология Юга

В то время как фронтирсмен упорно прокладывал путь нации на Средний и Дальний Запад, на Юге страны формировался иной уклад. Американский Юг, а точнее Штаты Юга, — не просто географическое понятие, как если бы мы говорили о юге любой страны. Юг в США и особенно в канун гражданской войны — это иной образ жизни, и иной способ производства, и отличающийся национальный состав.

И северяне и южане единодушны в том, что американский Юг — это страна в стране или, во всяком случае, таким он был. Впрочем, есть немало серьезных исследователей, опровергающих этот столетиями складывающийся миф о его особенности и специфичности. И есть все основания считать, что они правы. Благодаря этому мифу, преувеличившему степень различий, появилось мнение, будто Юг — край аристократов, край утонченных людей, изысканных чувств и роковых страстей.

Нет сомнения, история американского Юга была достаточно красноречивым источником для возникновения подобных обоснованных и необоснованных описаний. Таким образом было бы ошибочным отвергать наличие социально-психологических различий, которые заметны и в наши дни.

Впрочем, Юг никогда не был ни во времени, ни в пространстве своем однороден. Старый рабовладельческий Юг, Юг до гражданской войны отличался от индустриализованного Юга конца XIX века. Ковбойский Юг отличался от Джорджии или Виргинии.

На Юге и в самом деле встречались, хоть и нечасто, представители европейской, главным образом бывшей английской и французской аристократии. Это были потомки тех первых «кавалеров», которым была за те или иные услуги дарована земля, или это были бежавшие от английской и французской революций представители земельной аристократии или, наконец, разорившиеся аристократы, скрывшиеся от своих кредиторов или просто от закона.

Старый Юг, фольклор которого представлен в нашем сборнике, судя по описаниям современников, был удивительно похож своим жизненным укладом на типичную пьесу середины XVIII века, в которой жестикулирующие джентльмены, расположившиеся в беседке, утопающей в цветах, мягкими голосами ведут беседы на возвышенные или прагматические темы в окружении черной прислуги, в функции которой входило предугадывать любое желание хозяев и при этом оставаться невидимыми. А чуть поодаль возле усадьбы сидели очаровательные леди, их нежные ушки не должны были слышать, о чем говорят мужчины. Занятием леди было вышивание, чтение, крокет, дети и подбор перспективных женихов. Мужчины вели хозяйство плантаций и стрелялись на дуэлях. Стрелялись даже тогда, когда дуэли в стране были запрещены под страхом смертного приговора даже для секундантов Впрочем, утонченные джентльмены в новых условиях с трудом выживали, в этом смысле куда легче было бывшим каторжникам, которые со временем становились преуспевающими дельцами, обзаводились землями, которых было немало, хозяйствами, стали посылать своих детей за высшим образованием в самые респектабельные университеты страны. Это именно они, решив, что джентльмена и впрямь делает портной, не гнушаясь ничем, стремились любой ценой преумножить свои богатства. Центром всего жизненного уклада была белоснежная в эллинском стиле усадьба, повседневный быт здесь был слепком быта европейских кавалеров и других приближенных ко двору, а правящим классом была аристократия, существовавшая на доходы от плантации, выбиваемые плетками надсмотрщиков из рабов-негров. В 50-х годах XIX столетия, в канун гражданской войны, Юг ввозил ежегодно около 25 тысяч рабов, то есть больше, чем до 1808 года, когда в США была официально запрещена работорговля.

Итак, феодальный уклад жизни, основанный на рабовладельческом способе производства, — вот что таилось за легендами о благородном старом Юге. Такова была основа мифа и таковой была реальная действительность.

Между верхней и нижними ступеньками социальной лестницы Юга были бедняки, «белая рвань», как их презрительно называли плантаторы. Они были охотниками, лесорубами, пастухами. Они были носителями подлинно народного духа. Искусно разжигая расовую ненависть, так называемая белая аристократия Юга нанимала из числа деклассированных бедняков надсмотрщиков за рабами, их руками творя преступления против человечества, их руками укрепляя свою безграничную власть.

Еще в 20-х годах XIX столетия Америка раскололась на два противостоящих друг другу лагеря — Юг и Север. «Цвет» Юга — плантаторы утверждали, что производство хлопка невозможно при помощи наемного труда, и предупреждали противников рабства из числа промышленников Севера, что, если освободить рабов, Америку ждет крах или серьезный экономический кризис.

В 1860 году кандидатом в президенты от республиканской партии был выдвинут Авраам Линкольн. Опираясь на поддержку в кругах аболиционистов, Линкольн одержал победу на президентских выборах. В ответ штаты Юга объявили о выходе из состава союза. Рабовладельцы открыто объявили о своем намерении уничтожить систему наемного труда на Севере и заменить ее рабством. Началась гражданская война, длившаяся четыре года и закончившаяся полным поражением рабовладельцев.

Таким был Юг. Как писал один американский исследователь: «Юг подобен старому дереву, с большим количеством возрастных колец. Ствол и ветви его изгибались под воздействием ветров и лет, а корни уходили в образ жизни, в почву Старого Юга».

В какой-то мере фольклор старого Юга уходит своими корнями в средневековые французские, испанские, ирландские традиции с их «страшными» рассказами о домах с привидениями, о неразделенной любви, такой сильной, что от нее умирают. Только события, о которых в них рассказывается, приспособлены к новым американским условиям, к новому образу жизни.

 

Юная Шарлотта

Баллада-быль

Перевод Ю. Хазанова

Шарлотта юная в горах С отцом своим жила; На мили не было кругом Ни дома, ни села. Но приходили парни к ним — Народ как на подбор, И вечерами не стихал Веселый разговор. Хозяин хлебосолен был, Шарлотта — хороша, К тому ж единственная дочь, В ней вся его душа; Ее любил и баловал, Как куклу одевал, Своими платьями она Сражала наповал. …Был вечер. Завтра — Новый год. Шарлотта у окна. Неужто просидит одна, Никто к ней не придет?! Ведь там, в поселке, в эту ночь Веселый будет бал; Пусть на дворе мороз и снег, Пускай в горах обвал, — Но так пригож трактирный зал, Где всем тепло, светло, Где к тем, кто счастья не знавал, На миг оно пришло… Шарлотта горестно глядит Из-за оконных рам; Вдруг видит: чьи-то сани там Подъехали к дверям! И вот уж Чарли молодой Выходит из саней И говорит: скорей, скорей, Приехал он за ней! Сказала мать Шарлотте: «Дочь, Оденься потеплей, Ты едешь в холод, едешь в ночь, Мороз все злей и злей». Но лишь смеется дочь в ответ, Браслетами звеня: «Закутаться, как кукла? Нет, Пусть видят все меня! Надену новое пальто И нитку алых бус — Пускай не думает никто, Что стужи я боюсь!» Перчатки, шляпу дочь берет. Кивает на бегу — И в сани, и летят вперед Сквозь белую пургу, Полозья стонут и скрипят, Бубенчики звенят, Во мгле морозной звезды спят, Холмы — в снегу до пят. Прервал молчанье Чарли вдруг, Сказал из темноты: «Я так замерз — не чую рук, А как, подружка, ты?» — «Озябла ужас как, с трудом Я раскрываю рот…» Тут он опять взмахнул кнутом, И конь рванул вперед. И снова мчатся через тьму… «Ну как?» — спросил у ней. Шарлотта шепотом ему: «Теперь уже теплей». И снова только скрип саней; Весь край в снега одет… Но вот уж виден ряд огней И в зале яркий свет. И Чарли придержал коня, «Приехали! — сказал, — Сейчас оттаем у огня, Идем быстрее в зал! Вставай, вставай, моя любовь, Уж музыка слышна!..» Зовет Шарлотту вновь и вновь — Как статуя она. Он за руку ее берет — Рука у ней как лед, А на недвижимом лице Снежинок хоровод. Он в теплый зал ее несет, Туда, где шум и свет… Ничто Шарлотту не спасет: В груди дыханья нет. Но Чарли звал ее и звал: «Вставай, ведь здесь тепло!..» И со слезами целовал Холодное чело; И вспоминал ее слова: «Теперь уж мне теплей…» — «Ведь ты жива! Ведь ты жива!» — В слезах твердил он ей. Потом повез ее домой Опять дорогой той… Всю ночь рыдали мать с отцом Над дочкой молодой. …У Чарли сердце стало вдруг: Не вынесло всех мук. С Шарлоттой рядом погребен Ее несчастный друг.

 

Сокровища пирата

Пересказ Н. Шерешевской

Просто удивительно, сколько историй и сказок рассказывают в южных штатах про знаменитого пирата Лаффита.

Кое-что в них правда, но чаще вымысел, впрочем, это и неважно. Важно, что бесстрашный разбойник, отчаянный человек, отличавшийся цепким умом и редкой находчивостью, поражавший иногда своей жестокостью, иногда добротой, стал одним из героев народных сказок. И сказок этих несть числа.

Мы выбрали для вас такую, которая совсем не похожа на многочисленные истории про пиратов. И по-своему она единственная.

Что в ней правда, что вымысел, судить не нам. Но интересно, что в исторических документах штата Техас встречается и имя молодой жены Лаффита и название их дома «Мэзон Руж».

Так вот…

В цветущих штатах дальнего Юга, граничащих с Мексиканским заливом, вряд ли найдется хоть одно местечко, где бы не рассказывали разных историй про грозного пирата Лаффита. Мы поведаем вам ту из них, которую услышали на острове Галвестон, обращенном одним боком к заливу, а другим — к богатому техасскому берегу. Таинственную историю о последних годах жизни знаменитого морского пирата, когда виски его уже побелели, а тело устало нести бремя жизни.

Он жил в роскошном доме, называвшемся по-французски «Мэзон Руж», со своей молодой красавицей женой по имени Жанетт и не позволял ни одному мужчине входить туда — так ревниво он любил свою Жанетт. Они жили совсем одни, утопая в золоте и драгоценностях, а также в сладких мечтах прославленного пирата.

Пусть его черные волосы уже посеребрила седина, и сам он утратил былую удаль, он все еще мечтал, и не только мечтал, но и замышлял новые пиратские набеги в открытом море.

Один глаз у него был всегда прикрыт опущенным веком, и говорили, что он им не видит. Но это было не так. Он видел зорко и четко, готовый в любую минуту пуститься на новую авантюру.

Власти знали об этом. И однажды на американском бриге «Отважный» к Лаффиту был послан лейтенант Керни с приказом покинуть Галвестон навсегда.

Встреча между офицером и пиратом была бурной. Лаффит угрожал и шумел, однако ответ был прост, но категоричен:

— Через три дня вы покинете остров, с тем чтобы никогда больше сюда не возвращаться, или пойдете в тюрьму!

— Но моя жена тяжело больна.

— Возьмете свою жену с собой.

Офицер отбыл, а Лаффит долго сидел один в большом сводчатом зале, низко опустив голову, охваченный печалью и тревогой.

Вдруг он встрепенулся. В комнату ворвался холодный порыв ветра, тяжелый занавес на окнах заколыхался, словно таинственный бриз заглянул в дом и нарушил его тишину. На миг пирата охватила тревога, он стал рассеянно озираться вокруг. Ему, всегда столь бесстрашному, сделалось как-то не по себе.

Однако он взял себя в руки и быстро прошел в спальню, где лежала его жена.

Какой холод. И полная тишина. Он прикоснулся к ней: она была как лед. Мертва!

Он долго стоял перед ней, застыв, словно статуя. Потом подошел к двери и кликнул своих слуг.

— Уходите и до завтрашнего вечера не возвращайтесь! — приказал он им.

Слуги повиновались.

На другой день вечером они вернулись, но нигде не нашли своего хозяина. Потом услышали его шаги наверху: туда и обратно, туда и обратно. Долгие часы он ходил туда-сюда и что-то бормотал про себя.

Слуги скинули туфли и подкрались к его двери.

Туда и обратно, туда и обратно. Медленные, тяжелые шаги и бормотание.

— Нет больше моего сокровища! Мое сокровище в земле. Под тремя дубами. Я похоронил мое сокровище под тремя дубами. Три дуба стерегут мое сокровище.

Он все ходил и бормотал. Но слуги дальше слушать не стали. Они уже услышали все, что хотели, и спустились скорей вниз.

— Надо приниматься за дело немедля! Ведь завтра мы уезжаем вместе с ним, — сказал один.

Остальные согласились, но решили дождаться ночи.

— Наверное, он имел в виду три дуба, растущие рядом в саду, — сказал другой слуга, когда настала ночь.

Было темно, выл ветер. Слуги взяли заступы и лопаты и отправились в сад, где бок о бок росли три дуба. Земля под ними была свежевзрыхленной.

Бледная луна проливала свой свет сквозь быстро бегущие облака. Слуги принялись копать, они очень торопились, и пот катил с них градом. Вдруг лопаты наткнулись на что-то твердое. Они поскорей счистили с большого длинного ящика землю, убрали лишнюю землю вокруг него и спрыгнули вниз.

Когда они приоткрыли тяжелую крышку, луна заглянула им прямо в лицо.

Ни золота! Ни серебра! Ни драгоценностей! Ни золотых дублонов! Они увидели лишь бледно-восковое лицо молодой жены Лаффита.

Слуг охватил ужас, цепенящий ужас. Они тут же захлопнули крышку, выскочили из могилы и забросали ее землей. На этот раз они работали еще быстрей, если только это возможно.

На другой день Лаффит со своими слугами навсегда покинул «Мэзон Руж».

 

Свадьба в Серебряных Ключах

Пересказ Н. Шерешевской

Самая прозрачная вода в штате Флорида, а то и во всей стране бьет в Серебряных Ключах — так утверждают местные жители. Вы можете пересчитать все камешки на дне этого источника.

Воды его расцвечены не только разноцветными рыбками и шоколадными черепахами, но и благоухающими водяными лилиями, кувшинками и прочими цветами и водорослями. Издалека сюда приходят люди, чтобы полюбоваться на Серебряные Ключи и их пестрых водяных обитателей.

Сколько-то лет назад в этих местах жил гордый и богатый человек. Его звали капитан Гардинг Дуглас. У него был единственный сын по имени Клэр, красавец собою, юноша весьма благородный. Отец гордился сыном, впрочем, как всем, чем он владел.

С ними по соседству жила одна славная и хорошенькая девушка — Бернис Мэй. Клэр влюбился в нее с первого взгляда. Сначала они не думали ни о чем, кроме любви. Но люди часто видели их вместе, и поползли сплетни. Клэр знал, что отец придет в ярость, когда он скажет ему, что хочет жениться на Бернис Мэй, так как она была из бедной семьи.

Они встречались на берегу озера, в котором били Серебряные Ключи, возле хижины старой тетушки Силли. Одним солнечным днем они сидели у прозрачной воды, любовались водяными лилиями и золотыми рыбками и обсуждали досужие сплетни, которые не давали им покоя.

— Я решил поговорить с отцом раньше, чем эти слухи дойдут до него, — сказал Клэр. — Я скажу, что люблю тебя и хочу на тебе жениться.

Бернис не умела много говорить, но ее глаза были выразительней слов. Она внимательно посмотрела на юношу, улыбнулась робко и перевела взгляд на бурный поток, бьющий прямо из сердца озера.

— Делай, как тебе кажется лучше, Клэр, и да поможет нам бог.

Клэр поговорил с отцом, при этом не обошлось без гневных слов. Капитан мечтал совсем об иной судьбе для своего сына. Он не хотел, чтобы сын женился на бедной девушке.

Спор между капитаном Дугласом и его сыном Клэром длился не один день, но сын не уступал желаниям отца. Под конец капитан решил, что на свете много способов приманивать мошек — тут можно попробовать и мед. И он сказал однажды:

— Я вижу, сын мой, что ты сильно любишь эту девушку. Что ж, я не буду препятствовать вашей любви. Но прежде чем вы сыграете свадьбу, я попрошу тебя съездить в Европу и выполнить для меня одно важное поручение. Только тебе я могу доверить это дело. А по возвращении ты можешь жениться.

Клэр рассказал об этом предложении Бернис. Ей было, что возразить, но она смолчала.

Пришел день расставания, и они решили прогуляться по лесу.

— Знаешь что, Бернис, — сказал Клэр, — давай возьмем лодку и покатаемся по озеру.

Они быстро доплыли до середины озера, где струились ключи и вода в искрящемся танце била вверх, отливая всеми цветами радуги.

Оба молчали, трудно было говорить в миг расставания. В глазах у Бернис стояли слезы. У нее было предчувствие, что они расстаются навсегда. Они без слов смотрели на серебряные пузырьки бьющей ключом воды, на веселых рыбок, на водяные цветы.

Клэр вынул из кармана золотую цепочку и сказал:

— Это тебе мой подарок, Бернис. Носи ее на руке, как браслет, пока я не вернусь к тебе. Я долго не задержусь. И буду часто тебе писать.

Он взялся за весла и погреб к берегу. Они попрощались и разошлись с тоской на сердце…

В Париже и Лондоне жизнь полна впечатлений, особенно для новичка. И Клэр с радостью погрузился в нее. Он писал Бернис, но отец его постарался сделать так, чтобы его письма до нее не доходили. И дела он рассчитал так, чтобы Клэр как можно дольше не возвращался. Пролетали дни, недели, месяцы. Клэр радовался жизни, как никогда. Он редко вспоминал Бернис Мэй. Она же напротив.

Каждое утро она с надеждой ждала письма, и, когда его не было, вечером она засыпала с мыслью: «А может быть, завтра!» Она перестала есть, избегала встречаться с людьми и медленно увядала.

Она любила уплывать в лодке по озеру к тому месту, где били Серебряные Ключи. Она долгими часами сидела и смотрела на рыбок, на водоросли и цветы, на прозрачные струи воды и мечтала. Только мечты эти были печальны.

Случалось, мимо хижины Бернис проходила тетушка Силли. Она всегда утешала девушку. Но слова плохие лекарства. Бернис чувствовала себя брошенной и несчастной и от горя заболела. Щеки ее поблекли, радостный свет потух в глазах, она слабела день ото дня, конец ее был близок.

«Я хочу умереть возле Серебряных Ключей, где мы часто сидели вместе и где Клэр дал мне обещание скоро вернуться», — решила Бернис.

Она пошла к озеру и села на берегу. Сил, чтобы грести, у нее не осталось.

Тетушка Силли в этот день собралась удить рыбу и заметила на берегу Бернис. Она испугалась, увидев, как похудела и побледнела Бернис.

— Не убивайся так, моя голубка, — сказала она, обняв Бернис за плечи. — Он тебя любит и вернется к тебе.

— Он обещал мне писать и ни разу не написал.

— Не тревожь себе сердце понапрасну. На свете есть и другие, которые рады будут осчастливить тебя.

— Мне никто не нужен. Я хочу умереть.

— Ты слишком молода. Смерть для таких старух, как я.

— Я знаю, что все равно скоро умру. Обещай мне исполнить одну мою просьбу, тетушка Силли. Когда я умру, отвези меня в лодке на середину озера, где бьют Серебряные Ключи, и опусти там на дно.

Тетушка Силли горько плакала, но, когда пришел срок, все выполнила, как просила Бернис.

Вскоре вернулся домой Клэр. Он был так переполнен впечатлениями, что сначала даже не вспомнил о Бернис. К тому же отец позаботился, чтобы дома ему не пришлось скучать. Он пригласил в гости дальнюю его кузину, прехорошенькую девушку, с которой, он надеялся, Клэру приятно будет проводить время.

А утром отец предложил молодым людям:

— Я тут недавно купил парусную лодку. Не прокатиться ли нам до Серебряных Ключей?

Только тут Клэр вспомнил о Бернис. Он задумался, потом сказал:

— Что ж, поедем.

И кузина, конечно, с радостью согласилась.

Погода стояла солнечная, тихая, и воды озера были прозрачны, как хрусталь. Туда-сюда сновали золотые рыбки, горели на солнце яркие цветы и зеленые водоросли.

Лодка медленно плыла по озеру, приближаясь к Серебряным Ключам. Капитан Дуглас и кузина весело болтали. Клэр не говорил ни слова. Вдруг девушка воскликнула с ужасом:

— Смотрите! Там рука и на ней золотая цепочка!

Все глянули вниз, в прозрачную воду.

Клэр сразу узнал: это была цепочка, которую он подарил Бернис при прощании.

Подводные скалы вдруг расступились, и они увидели Бернис, покоящуюся на дне.

— Бернис! — воскликнул Клэр, и, прежде чем отец успел остановить, он бросился в озеро.

Тут же подводные рифы снова сомкнулись, оставив Бернис и Клэра навсегда вместе.

Когда люди приходят к Серебряным Ключам и слышат, как струится и журчит вода, они говорят:

— Там идет свадьба! Вы слышите, вода рассказывает историю любви жениха и невесты.

Иногда наверх всплывают перламутровые ракушки, словно слезы Бернис. А на скале растут белые цветы, похожие на водяные лилии. Их называют свадебным венком Бернис. И если девушке дарят эти цветы, значит, через год она станет счастливой невестой.

 

Свадебный ужин в Новом Орлеане

Пересказ Н. Шерешевской

Советую вам непременно побывать во вторник на масленицу в Новом Орлеане. Это самый любимый праздник у южан. Там вы скорей всего услышите эту сказку. Мне ее поведал один мой друг, адвокат, великий любитель книг и знаток истории и фольклора штата Луизиана. Я и после много раз слышал ее с некоторыми изменениями. Сюжет ее очень старинный и, вполне возможно, завезен из Европы.

Это сказка про свадебный ужин во вторник на масленицу — французы называют его Марди Грас, — да не простой, а свадебный ужин призраков.

Новый Орлеан — самый веселый город в штате Луизиана, прославленный, кроме всего прочего, своими колдунами, нечистыми духами, всякими призраками и привидениями, а еще праздником Марди Грас.

На Марди Грас гуда съезжаются люди со всей страны, и всегда в этот день во Французской Опере устраивается большой бал. На сцене актеры разыгрывают волнующие сцены из истории и из греческих мифов. Там всегда собирается уйма народу, разодетого в шелк и атлас. Они смотрят на сцену, переговариваются, веселятся.

Много лет назад в этой толпе, собравшейся в Опере на Марди Грас, оказался молодой джентльмен, приехавший с Севера. Он никого не знал в Новом Орлеане и сидел один, молча наблюдая веселое представление. Невзначай он поднял глаза на ложи и в одной из них увидел девушку редкой красоты. Она была креолкой. Ее глаза сверкали, как две черные звезды. Он не мог отвести от нее взгляда. Но вот их глаза встретились, и в тот же миг между ними вспыхнула любовь.

Оставив свое кресло, джентльмен вышел в фойе, освещенное горящими и сверкающими люстрами. Вскоре там появилась и девушка, точно роза, распустившаяся на заре.

— Мне не следовало приходить, — прошептала она. — Я бросила родителей и молодого человека, который ухаживает за мной.

— Я люблю вас, — сказал джентльмен.

— Но родители рассердятся или обеспокоятся.

— Я хочу жениться на вас, и, уверен, они вас простят. — Он взял ее за руку. — Пойдемте! Я очень проголодался, мы поужинаем, а потом пойдем в церковь, и нас обвенчают.

Ни слова не говоря, она пошла за ним. Из Оперы они отправились на Королевскую улицу, зашли в ярко освещенный ресторан и сели за столик.

— Официант, — сказал молодой джентльмен, — это наш свадебный ужин. Поставьте нам, пожалуйста, на стол цветы и принесите самые изысканные блюда.

Цветы были принесены и кушанья, достойные этого праздничного ужина, тоже.

Они пили и ели и говорили о своей любви. Часы бежали быстро, пока счастливые влюбленные сидели за столом. Они и не заметили, как зарозовел восток.

Молодые люди поспешили в собор святого Луи на утреннюю мессу, а потом пошли к священнику, и он обвенчал их.

Рука в руке вернулись они в родительский дом невесты и были прощены.

Вскоре они расстались с Новым Орлеаном и поехали на Север, где находился дом жениха.

На Севере было холодно, и прекрасная креолка начала быстро увядать, словно нежный цветок, лишенный тепла и солнечного света. Она умерла, и молодой муж был безутешен. Сердце его было разбито.

Прошел год. Снова приближался первый вторник на масленицу — тот день, когда он впервые увидел свою прекрасную невесту, которой уже не было на свете. В Новом Орлеане опять готовились к Марди Грас.

«Я снова буду ужинать с ней, как в ту первую ночь, когда мы встретились… в моем воображении… в воспоминаниях», — решил он.

И он написал письмо владельцу ресторана на Королевской улице и отослал ему ровно столько денег, сколько стоил их свадебный ужин в прошлом году. В письме он просил:

«Накройте тот самый стол, за которым мы ужинали в вашем ресторане с моей невестой на прошлый Марди Грас. Поставьте на него цветы и те же самые кушанья. Самые изысканные, какие у вас есть. Мы с моей невестой снова будем там, хотя вы нас не увидите. А все, что останется от ужина, отдайте какой-нибудь бедной чете, которой нечем заплатить за праздничный ужин».

Владелец ресторана в точности выполнил его просьбу.

Поставил на стол цветы и велел подать лучшие блюда, какие были в заведении. За креслами с салфеткой на руке стоял официант. Ему приказали стоять долго, но никто так и не пришел. Мраком и холодом веяло от пустых кресел. Это был ужин смерти.

Хозяин ресторана пригласил с улицы бедную пару и отдал им всю еду, оставшуюся нетронутой.

На другой год в ресторан опять пришло такое же письмо и деньги, чтобы был приготовлен точно такой ужин, как в прошлый год. Цветы на столе, лучшие блюда и вино, а также официант с салфеткой на руке. Потом еду следовало отдать каким-нибудь беднякам-влюбленным.

Владелец ресторана выполнил просьбу в точности, но на этот раз официанту показалось, что за столом присутствуют духи. Словно легкое дуновение витало над блюдами с едой и рядом с ним…

С этих пор каждый год в ресторан приходило письмо и деньги на тот же столик и тот же заказ. По Новому Орлеану уже прошел слух об этом таинственном свадебном ужине прекрасной креолки со своим возлюбленным. И все верили, что за ужином витают их призраки.

А однажды на Марди Грас хозяин ресторана получил письмо с Севера от адвоката, который сообщал ему, что тот джентльмен умер, но оставил перед смертью наказ посылать каждый год деньги на его свадебный ужин. И так продолжалось много-много лет.

Все говорили про этот странный свадебный пир и приходили посмотреть, как официант обслуживает пустой столик. Многие даже уверяли, что видят витающие над столом призраки прелестной креолки и ее красавца жениха.

Прилетали туда призраки или нет, но на каждый Марди Грас в ресторане сервировался столик и жители Нового Орлеана до сих пор рассказывают об этом свадебном ужине.

 

Про гладиатора, его красотку и про снежную бурю

Пересказ Н. Шерешевской

Сказка эта родилась в городе Мемфис, штат Теннесси, в ту пору, когда он был еще небольшим вольным южным городом, гостеприимным и веселым.

Однажды «сливки общества» этого города решили устроить бал-маскарад. Это взбудоражило всех, но особенно молодежь города: каждому захотелось придумать для себя самый необыкновенный костюм.

Избранному обществу принадлежал и один молодой человек, который весьма кичился своей внешностью. Он был высок, красив, благороден. При каждом удобном и неудобном случае он любил выставлять напоказ свою могучую фигуру, и потому решил заказать себе костюм гладиатора, чтобы покрасоваться своим торсом.

Голову он украсил венком из листьев, надел короткую белоснежную тунику, а на ноги сандалии.

Как и все, юный «гладиатор» пригласил на бал одну девушку из местных красавиц. Она себе выбрала совсем иной костюм и оделась русской барышней. На ней были богато расшитые кофта, сарафан и сапожки, а поверх еще — белый тулуп из овчины, тоже весь расшитый.

Итак, эти двое выглядели очень милой парой на балу среди всей городской молодежи. Вечер удался на славу. Было шумно и весело, все танцевали, пили, ели, кокетничали и ухаживали. Для танцев пригласили оркестр скрипачей, одетых в маскарадные костюмы. Все шло прекрасно, пока вдруг кто-то не крикнул:

— Снежная буря!

Мемфис город южный, и такое там случается редко, очень редко. Однако уже свистел ветер, заигрывая с колючими снежинками. Началась настоящая пурга. Дикие порывы ветра разметали снежные вихри. Музыка смолкла, и на смену веселью пришла тревога. У всех на уме теперь было одно: «Как добраться до дому?»

Вы, конечно, понимаете, что в те далекие времена в маленьком городке общественного транспорта не было и в помине. Не говоря уже о телефоне, по которому можно было бы позвонить и попросить родных или близких прислать карету или просто лошадей. Так что все кинулись по домам пешком, кто бегом, кто потише, как кто мог.

Вскоре танцевальный зал опустел, там остались только гладиатор и русская красавица. Ничего удивительного, что молодому человеку в одной тунике было как-то боязно выйти на улицу, где дул ледяной ветер и падал хлопьями снег. Его дама терпеливо ждала, однако была раздосадована. И немного погодя сказала:

— Мне пора домой, Чарльз! Не могу же я остаться здесь на всю ночь.

— Но, может быть, пурга стихнет? — робко заметил он.

— Нет, скорей разыграется и надолго! Но если вы не хотите меня проводить, я одна дойду до дому.

Разве настоящий джентльмен допустит такое?

— Что ж, пойдемте! — сказал он.

И вот эта парочка — он почти совсем без одежды и в сандалиях на босу ногу, она в овечьем тулупе и теплых сапожках — храбро вышла навстречу снежной вьюге. Девушка цепко держалась за его руку, потому что сильные порывы ветра толкали и швыряли их.

Опустив голову, стиснув зубы, уже совсем закоченевший, Чарльз из последних сил пробивался вперед и, наконец, привел повисшую у него на руке красавицу к ее дому. Но то ли она рассердилась на Чарльза, то ли была недовольна вечером, или просто очень озябла и поэтому плохо соображала, так или иначе милая красотка не пригласила своего спутника в дом.

— Уже поздно, Чарльз, — сказала она. — Мне неловко будить па или ма, чтобы пригласить вас зайти.

Чарльз сразу понял, что выяснять отношения тут на снегу бесполезно, и, пожелав ей спокойной ночи, поплелся к себе домой. Снег уже валил не так густо, однако злой ветер не утихал, а кусался похуже дикой кошки. Промокшая туника больно хлестала, ноги в тонких сандалиях совсем заледенели. Шатаясь, спотыкаясь, падая и поднимаясь, Чарльз медленно брел к дому.

В каждом городе по ночам полагалось дежурить полисмену, который обходил улицы, проверяя, все ли тихо. В Мемфисе тоже был свой полисмен, звали его Флойд. И теперь, в одно время с Чарльзом, он, тоже спотыкаясь, пробивался сквозь снег. Настроение у него было под стать погоде.

Увидев полуголое привидение, разрывающее пелену снежного занавеса, он так и застыл на месте с разинутым ртом и вытаращив глаза.

— Побиться могу об заклад, не иначе, как призрак молодчины Чарльза встал из могилы! Только когда же он успел помереть? — пробормотал он.

 

Папаша Меншен и шериф Кислая Рожа

Пересказ Н. Шерешевской

Во Флориде почти каждый охотник, лесоруб или рыбак, живущие на болоте, в лесу или на берегу озера, могут рассказать вам о папаше Меншен, если удастся вызвать их на откровенную беседу. Вы будете держаться за живот от смеха, потому что истории про папашу Меншена все такие.

Он был чудо что за человек. Силен, как знаменитый молотобоец Джон Генри. Мог работать десятифунтовым молотом почище машины. Был умнее всех на три тысячи миль вокруг. Во всяком случае, так утверждают флоридцы из графства Поулк.

Однако уже не впервой у папаши Меншена случались неприятности с флоридскими шерифами. На этот раз дело было, кажется, по поводу того, что он продавал горькое змеиное мясо на отбивные, или рубил лес, где не положено, или еще что-то в этом духе. Словом, все шерифы штата Флорида ловили папашу Меншена, и после долгой охоты трое из них наконец сцапали его.

Одного из них звали Лунный Свет Кулиган, другого Крокодил Макнатт, а третьего просто Кислая Рожа. У третьего и впрямь была самая кислая и вытянутая физиономия во всей Флориде. Но даже эта кличка не могла передать всю угрюмость и мрачность его характера. Он никогда не смеялся, даже не улыбнулся ни разу, как родился. И все ночи напролет мечтал лишь об одном: как засадить кого-нибудь в сырую темницу.

Остальные двое были люди обыкновенные, они старались из патриотического долга, ну и чтобы заработать.

Кислая Рожа имел зуб на папашу Меншена и побожился, что если засадит его за решетку, то уж не выпустит до конца света. Когда эти трое поймали незадачливого преступника, Кислая Рожа так ему все прямо и выложил, чтоб уж сомнений у того никаких не осталось.

Идя по дороге с тремя шерифами, папаша Меншен глубоко задумался, понимая, что на этот раз, как ни крути, он попался. Он чесал в затылке, пока голова не заболела от всяких мыслей. Потом обратился к шерифу.

— Господин начальник Кислая Рожа! — сказал он. — Вообще-то я не пойму, почему вы так сердиты на меня. Конечно, можете сажать меня в тюрьму и держать там до скончания века. Мне-то что! Поступайте, как знаете. Но я должен вам кое-что сказать. Вы потому всем недовольны, что у вас самое недовольное лицо, какое я только видел. Такое лицо, на каком словно написано: «Я сроду не знал ни одной счастливой минуты». Вот это-то и портит вам характер, шериф. А если б вам хоть разочек рассмеяться от души, все ваше недовольство вмиг бы испарилось, ручаюсь вам. Это как пить дать. Давайте договоримся! Если я рассмешу вас, ну хоть вызову на вашем лице улыбку, на этот раз вы отпустите меня, а я пообещаю никогда впредь не совершать никаких незаконных проступков. Если же мне не удастся, держите меня под замком в клетке хоть сто лет. Пусть я проведу остаток дней моих в сырой темнице, коли хоть разок не рассмешу вас.

Господа шерифы Лунный Свет Кулиган и Крокодил Макнатт с радостью ухватились за такое предложение. Однако Кислая Рожа долго размышлял, прежде чем решиться. Смех был так же в дружбе с ним, как цыпленок с лисой. Но не так-то легко отбить охоту, если флоридцам что втемяшится в голову, и оба шерифа насели на Кислую Рожу. Они попытались убедить его, что добрый смех дороже флоридского солнца. Наконец тот уступил.

Папаша Меншен воспрял духом, однако, как на грех, не мог в тот момент придумать ничего смешного. И он опять заскреб в затылке, только уже в другом месте. Наконец он сказал:

— Что-то ничего смешного у меня не придумывается. Изюминки я не нашел, однако попытка не пытка! Так вот, когда Господь Бог задумал сотворить людей, он решил слепить их из глины, ну как из теста лепят хлеб.

Он замесил побольше глины, потому как хотел слепить людей много-много, как песчинок на дне морском. Налепил всяких, разных, но когда приготовился сунуть их в печь, печь-то оказалась мала, и он решил выпечь их не всех сразу, а по очереди.

Он отправил первую партию в печь, и вскорости вынул их. Но по неопытности слишком скоро вынул. И они вышли у него бледными, недопеченными, какими-то желтыми. Тогда он сказал: «Пусть это будут желтолицые китайцы».

Потом он приготовил вторую партию и тоже сунул ее в печь. На этот раз он решил выждать как следует. Когда же он вынул ее, эта партия оказалась пережаренная, с корочкой, почерневшая. И он сказал: «Пусть эти черные будут африканцы». А крошки все подобрал и долго жевал их: «Чав, чав, чав, чав, чав, чав, чав, чав…»

Папаша Меншен продолжал чав-чав-чав-кать, пока всем троим шерифам не надоело это, и Крокодил Макнатт не вскричал:

— Ради всего святого, перестань чавкать и переходи к следующей партии! А что было с ними?

— С ними-то, — не спеша продолжал папаша Меншен, — эта партия так долго ждала, что прокисла, и он так и оставил ее сырой, не стал печь. Из нее-то и вышли шерифы с кислыми рожами.

Лунный Свет Кулиган и Крокодил Макнатт так и покатились со смеху, услышав эту историю, а под конец загоготал и шериф Кислая Рожа.

Пришлось им отпустить папашу Меншена на свободу, как уговаривались.

 

Напрасная тревога

Пересказ Н. Шерешевской

День в Лоукаст-Бренч — что означает Ветка Акации — графство Чероки, штат Алабама, стоял солнечный, теплый. Воздух благоухал цветеньем, птицы пели — просто заслушаешься. Жизнь текла мирно, и все были счастливы.

Мужчины работали в поле, женщины суетились по дому, дети играли. Ветер дремал в вышине, удобно устроившись в облаках.

Только в графстве Чероки, штат Алабама в окрестностях деревни Лоукаст-Бренч, что означает Ветка Акации, выпадают такие деньки!

И вот, словно гром среди ясного неба, тишину и покой прекрасного дня прорезал тревожный крик. На дороге со стороны поля показался всадник. Лицо его было в грязи и пыли. Бока взмыленной лошади тяжело вздымались. Мужчина размахивал рукой и что-то громко кричал. Он был объят страхом. За утро он проскакал все графство Чероки, не слезая с лошади.

— Индейцы на тропе войны! — кричал он. — Они уже расправились с семьей Козардов и подожгли их дом. К оружию! К оружию!

Подняв на ноги всех жителей Лоукаст-Бренча, всадник поскакал дальше через поля, через реки в другие селения, чтобы и там возвестить о грозящей опасности.

Мужчины побросали работу в поле и поспешили домой. Тревога и страх были написаны на их лицах. Женщины оставили домашние дела и побежали звать с улицы перепуганных детей. Началась гонка, как на охоте. Жители деревни готовили оружие, осматривали ружья, собирали пули, точили ножи. Словом, спешили, точно гончие, взявшие след бедняги енота.

Вооружившись до зубов, мужчины давали последние наставления женам, как забаррикадировать дом, как защищать детей, скотину, имущество на случай нападения индейцев.

Но была в Лоукаст-Бренче, что означает, как вы помните, Ветка Акации, одна женщина, которая не пожелала сражаться с индейцами. Она вообще была против битв и сражений. Звали ее миссис Холмс. Она не стала возводить ограждения вокруг хижины, точить ножи, кипятить воду и всякое такое прочее, а взяла все свое многочисленное семейство, состоявшее из девяти детей, и повела их на кукурузное поле неподалеку от дома.

Кукуруза в ту пору вытянулась уже высокая, около восьми футов, а то и все восемь. Зеленая, сочная! Только в Лоукаст-Бренче, графство Чероки, штат Алабама, всходит такая кукуруза.

Так вот, взяла миссис Холмс весь свой выводок и поспешила в поле. А там их уж никому не найти! Собрала она вокруг себя всех своих деток и решила пересчитать, чтобы, не дай бог, не потерять кого по дороге. Да не один раз, а дважды считала. И вот, когда дошла она до своего сыночка Уоррена, она так и ахнула.

— Ради всего святого, Уоррен! — вскричала она. — Ты забыл надеть куртку! На тебе белая рубашка, которую я выстирала только вчера. Индейцы сразу тебя заметят, даже издали! Лучшей мишени для их стрел не придумать. Спаси нас господь и помилуй!

— Так пойти мне домой за курткой, ма? — спросил Уоррен.

— Только этого не хватало! Ты останешься без скальпа раньше, чем сделаешь хоть шаг. Никуда ты не пойдешь! Я знаю, как исправить дело, и ни один самый зоркий индеец не увидит тебя. Ах, горько и противно мне пачкать такую свежую рубашку, которую я своими собственными руками стирала только вчера. Но что поделаешь, придется мне испачкать ее во имя спасения твоей жизни. Я так ее замажу, что никто не разглядит ее и в двух шагах!

Пора дождей только-только миновала, и земля еще была сырая и рыхлая. Миссис Холмс брала горсть за горстью черной жидкой грязи и так перемазала белую рубашку Уоррена, что живого места на ней не осталось. Она стала черней самой земли, на которой выросла такая богатая кукуруза.

Когда дело было сделано, миссис Холмс с детьми зашла поглубже в заросли высоких стеблей, покрытых волнующимися тяжелыми зелеными листьями, и сидела там, дрожа от страха, боясь, что вот-вот раздастся поблизости боевой клич индейцев. Однако широкие кукурузные листья продолжали мирно шелестеть на ветру, словно говоря:

«Как часто люди ошибаются!»

А миссис Холмс все сидела и ждала, но слышала лишь пение птиц да жужжание насекомых. Ждали и прислушивались со страхом решительно все. Ждали долго и наконец услышали.

Но то были не воинственные кличи индейцев и не звуки выстрелов, а просто крики:

— Отпирайте двери! Выходите! Не прячьтесь! Тревога была ложная! Все Козарды живы-здоровы! Мы нашли их, они работают в поле!

Распахнулись двери, отовсюду повыскакивали женщины и дети. Миссис Холмс с детьми тоже вернулась с поля. Все были опять довольны и счастливы, все, кроме…

Кроме бедной миссис Холмс. Она зря измазала чистую рубашку своего сына Уоррена черной грязью.

А все из-за напрасной тревоги.

 

Вечный двигатель в солёном море

Пересказ Н. Шерешевской

Каких только сказок не рассказывают про море Бофорта. Над одними люди смеются до слез, над другими плачут.

Одни называют их пустой болтовней, враньем. Другие — истинной правдой.

А умные люди говорят: когда вы слышите сказку, какую в народе повторяют не раз, закройте глаза, откройте уши, слушайте и наслаждайтесь!

Вот вам одна из таких сказок, а уж будете вы плакать или смеяться, это ваше дело. Во всяком случае, умный последует совету умного.

Жил в городе Бофорте один человек по имени Джонс. Он был хорошим мастером, но уж слишком увлекался всякими там болтиками, винтиками, гайками, колесиками. Когда люди спрашивали у него почему, он отвечал:

— Я хочу открыть тайну вечного движения, чтобы заставить различные предметы двигаться непрерывно и без посторонней помощи. Вечный двигатель — штука похитрее, чем золото, какое пытаются добыть алхимики. Если найти вечный двигатель, машины будут двигаться и работать сами. Представляете, какую кучу денег можно тогда заработать?

Одни смеялись над Джонсом, другие говорили:

— А может быть, он кое-что и знает?

Во всяком случае, он вечно был окружен толпой зевак, которые наблюдали, как он кует и паяет.

Одним ясным весенним утром мастер Джонс вышел на своем ялике поудить в водах Бофорта рыбу. Уйдя подальше от островов, на которых раскинулся город, он поднял весла и сидел ждал с гарпуном в руке, поглядывая на круто набегающие волны. Ему хотелось загарпунить большого крылатого ската или, как его еще называют, морского дьявола. В те времена их много водилось там.

Было так уютно, приятно сидеть на теплом солнце, когда рядом тихо плещется о борт лодки морская волна. Вскоре он уже позабыл, ради какого жестокого занятия приплыл сюда, ему уже не хотелось бить рыбу, беззаботно игравшую в глубине. Мысли его сосредоточились на другом — на быстрых колесиках, вертящихся беспрерывно.

Он забыл обо всем на свете и не заметил даже, как его весла уплыли далеко в сизо-голубое море. И вдруг он очнулся от своего сна наяву. Он увидел могучие распластанные крылья гигантского морского дьявола. Тут же в руке его взметнулся гарпун и ушел глубоко под воду.

Рыба, обезумев от боли и ярости, рвалась из стороны в сторону. Но боль не отпускала, наоборот, только терзала сильнее. Скат в диком рывке устремился вглубь, пытаясь избавиться от мучений. Но это не помогло, и он с еще большим ожесточением стал кидаться вверх и вниз, туда-сюда, волоча ялик Джонса за собой.

Люди на берегу и в рыбацких ботах хорошо видели в море ялик, без весел носящийся по морю. Они разглядели в нем Джонса, услышали его крики и решили, что наконец-то он нашел секрет вечного двигателя. Иначе разве могла лодка носиться по морю с такой скоростью без весел и без паруса?

Однако Джонс в своем ялике и думать не думал о вечном двигателе. Он был до смерти напуган и мечтал лишь об одном, как бы прекратить бешеную гонку по волнам и отделаться от рыбы, которая волочила его.

Рыба уже несла его в открытое море. Джонса охватил ужас. А люди на берегу и в лодках громко веселились и кричали «ура!».

Перед глазами испуганного мастера раскинулось море, словно бескрайняя могила. И он летел прямо в нее! Но вдруг его осенило: в кармане ведь у него нож! Он тут же вытащил его и принялся из последних сил перерезать веревку, которой гарпун был привязан к лодке. Это было нелегко, потому что лодку мотало из стороны в сторону с огромной скоростью. Наконец ему все-таки это удалось. Веревка, на которой держалась гигантская рыба, оборвалась… и «вечный двигатель» остановился. Бедняга Джонс был почти без памяти.

Из города приплыли лодки, и люди подхватили выбившегося из сил рыболова. Только тогда они узнали, что послужило источником вечного движения для бешено кружившего по воде ялика Джонса.

Однако у Джонса это не отбило охоты и дальше возиться со своими болтиками и винтиками в надежде создать когда-нибудь вечный двигатель.

Люди забывчивы.

 

Одна пара голубых атласных туфелек на четырёх сестёр

Пересказ Н. Шерешевской

Давным-давно берега бурной, быстроводной реки Тич в штате Луизиана населял самый пестрый люд. И выносливые труженики фермеры из канадской Новой Шотландии, и предприимчивые янки, и изнеженные французы, и вспыльчивые испанцы. В ту пору жило в тех местах семейство Конрадов. Они были совсем не богаты, но имели добрую репутацию и честное имя.

Дом их стоял в дельте реки, которую украшали все богатства луизианского края. Огромные яркие цветы, высокие ивы с кружевом из тонких серебристых листьев, темные стройные кипарисы, могучие дубы.

Еще одним украшением были четыре сестры Конрад, прелестные и грациозные. Щечки их были нежнее свежих роз, а их звонкий смех не уставал звучать целый день, радуя всех.

В один прекрасный вечер, когда сияла полная луна, в доме Конрадов ждали гостей: к четырем хорошеньким сестрам должны были прийти четыре кавалера.

А надо вам сказать, что ухаживание в Луизиане проходило совсем не так, как на Севере. Здесь, на Юге, когда влюбленный молодой человек приходил в гости к любимой девушке, она старалась разодеться, словно ехала на бал. Выбирала самое лучшее платье и кружевную шаль, а на ноги полагалось надеть изящные, остроносые атласные туфельки.

В тот заветный вечер сестры Конрад оделись, как полагается, однако туфельки — увы! — были только одни. Такой важный случай — и всего одна пара атласных голубых туфелек на всех четырех сестер!

Однако у милых девушек были не только живые глазки, но и живой ум. И до прихода молодых людей они о чем-то долго секретничали с верной служанкой, хихикали и смеялись и даже раскраснелись от волнения.

Четыре молодых человека явились в лучших своих костюмах — узких брюках, нарядных сюртуках. Они сидели в мягких креслах и ждали избранниц своего сердца.

Вскоре появилась первая барышня, прехорошенькая малютка мисс Мэри Конрад. Топ, топ, топ! — сбежала она вниз по лестнице в блестящих голубых атласных туфельках. Лицо ее лучилось, как ясная зорька.

Четверо молодых людей поднялись со своих кресел, и самый высокий и стройный из них, Дэвид Уикс, так и вспыхнул от радости. Они приветствовали девушку низким поклоном, она отвечала им радостной улыбкой. Нежнее всего она улыбнулась молодому Уиксу и вскоре увлекла его к широкому окну. Они присели на кушетку, спрятанную за занавесом, и она начала весело болтать с ним. Молодой человек говорил мало, больше слушал.

Говоря о том о сем, девушка незаметно сняла атласные туфельки и выбросила их в окно. Служанка по уговору стояла уже под окном, она подхватила туфельки, обежала вокруг дома, поднялась наверх по черной лестнице, и вскоре… в гостиную по парадной широкой лестнице спустилась хорошенькая сестра Конрад номер два. На ее ножках так и сияли голубые атласные туфельки.

Трое молодых людей вежливо поднялись со своих мест, почтительно поклонились ей, потом один из них, которому девушка улыбнулась самой нежной улыбкой, последовал за ней к другому окну. Они сели и тут же забыли обо всем на свете. Девушка оживленно болтала, молодой человек не сводил с нее глаз, и пока шла нежная беседа, она ловко сбросила с себя атласные туфельки и, высунувшись под каким-то предлогом из окна, кинула их прямо в руки служанки, ожидавшей внизу.

Служанка быстро обежала вокруг дома и через черный ход поднялась наверх.

Спустя несколько минут по широкой, ярко освещенной лестнице в гостиную спустилась хорошенькая сестра Конрад номер три. На ее маленьких ножках красовались голубые атласные туфельки.

Двое молодых людей встали ей навстречу и поклонились. Когда один из них поднял глаза, он увидел приветливую улыбку и последовал за ее владелицей к окну, глядевшему на темно-зеленый газон.

Мисс Конрад номер три весело чирикала, словно пташка, а молодой человек любовался ее нежным личиком. Голубые атласные туфельки соскользнули с ее ног и проделали знакомый путь через окно. И вскоре…

Вниз по лестнице в голубых атласных туфельках спустилась хорошенькая мисс Конрад номер четыре. Навстречу ей поднялся молодой человек, низко поклонился, и они сели вдвоем в одно глубокое кресло посредине гостиной.

Этот вечер для четырех влюбленных парочек прошел очень весело. Они угощались чаем с бисквитами, которые разносила мисс Конрад номер четыре в голубых атласных туфельках, пока остальные сестры Конрад вели задушевную беседу с молодыми людьми, сидя каждая у своего окна в одних чулках. Однако это не помешало молодым людям объясниться в любви и сделать девушкам предложение. А молодым леди принять их предложение…

Прошли годы, и однажды сестры Конрад рассказали своим мужьям, какую службу им сослужила единственная пара голубых атласных туфелек, и мужья их долго смеялись, признав, что жены у них столь же остроумны, сколь милы и прелестны.

 

Билли Бой

Перевод Ю. Хазанова

Что случилось с тобой, Билли Бой, Билли Бой? Что ты грустный такой, милый Билли? — День-деньской стою в саду; Я свою подружку жду, Но ее не пускает мать из дому. Ах, в ногах правды нет, Билли Бой, Билли Бой, Попроси табурет, милый Билли! — Стулья в комнате стоят, Да не вынести их в сад: Ведь подружку из дому не пускают. Ты совсем отощал, Билли Бой, Билли Бой; Словно щепка ты стал, милый Билли! — День-деньской я сам не свой, Все стою как часовой: Ведь подружку из дому не пускают. Не протянет любой, Билли Бой, Билли Бой, Без еды, без воды, милый Билли! — Испекла она пирог, Да не выйти за порог; Ведь ее не пускает мать из дому.

 

Только глупцы не умеют смеяться над собой

Пересказ Н. Шерешевской

Все техасцы, как один, говорят, что Техас — лучший штат в Соединенных Штатах, а техасцы — самые умные люди в стране. Только каждому известно, что в один прекрасный день даже самый умный человек может попасть в глупое положение.

Но зато, если техасец окажется в дураках, у него хватит ума, чтобы посмеяться над самим собой. Поэтому, когда у жителей Уичито-Фолса хорошее настроение, они всегда рассказывают веселую историю о том, как они однажды попались на удочку. И завершают свой рассказ добродушной улыбкой. Они считают, что только глупцы не умеют смеяться над собой.

Случилось это во времена, когда Уичито-Фолс был городом скотоводов. Тогда их жизнью, их делом был рогатый скот и лошади. Знаменитые охотники на бизонов, скотоводы, солдаты сходились там, чтобы торговать, покупать и сорить деньгами.

Однажды в город прискакал британский офицер. Это был красавец мужчина верхом на красавце коне. Представился он капитаном Генри Наваррским. Ну совсем как французский король Генрих IV Наваррский, помните?

Так вот, он расхаживал по городу, высоко подняв голову. В разговоре и обхождении вел себя как настоящий джентльмен. Ему не страшны были ни жаркое техасское солнце, ни истовые северяне. И все принимали его за важную птицу.

Он очень скоро дал понять, что приехал закупать для британской армии верховых лошадей. Много лошадей. И за хороших лошадей обещал хорошие деньги. На чистом английском языке с прекрасным произношением он рассказывал лошадникам города, что был послан в Уичито-Фолс еще с одним офицером, чтобы совершить эту сделку. Однако спутник его задержался в Новом Орлеане, так как там из-за оспы на город был наложен карантин.

— В разведении лошадей никто не сравнится с вами! Вы прославленные лошадники, — говорил он техасцам. — Вот я и приехал к вам, чтобы вы отобрали для меня тысячу самых резвых скакунов. Сначала я произведу им смотр, а потом дождусь моего напарника, чтобы завершить сделку. Его скоро уже должны отпустить из Нового Орлеана, и все денежные расчеты он возьмет на себя.

Весь город всполошился и ликовал. Мужчины радовались, что предстоит крупная сделка, а женщины — что им выпало счастье развлекать столь достойного британского офицера, который так прекрасно говорит по-английски и так изысканно воспитан. Да что там по-английски, даже по-французски!

Две тысячи жителей Уичито-Фолса почти все до одного были просто очарованы им. Его приглашали во все дома, поили, кормили и развлекали.

Когда он заметил ненароком, что у него кончились деньги, которые ему были выданы, а он тратил их широко, угощая всех подряд, отцы города велели отпечататали для него особые купоны, коими он мог бы расплачиваться. А правительственный финансовый чиновник, случайно оказавшийся в городе, поставил на них государственную печать, чтобы капитан Наваррский пользовался ими как деньгами.

И пока сей блестящий офицер сорил направо и налево деньгами, люди рыскали вокруг и скупали за любую цену лошадей. Вскоре город оказался забит лошадьми.

Такого переполоха и волнений в Уичито-Фолсе не было со времен Бантина, который со всем своим выводком бесстрашных деток ворвался в город, подобно знаменитому ковбою Пекосу Биллу, верхом на диких рыжих рысях.

И вот в пятницу, спустя ровно три недели, как капитан явился в город, он объявил, что готов произвести смотр.

— Господа, — сказал он собравшимся вокруг него мужчинам, — приведите всех ваших лошадей в одно место, и на утро ближайшего понедельника назначим смотр. Карантин в Новом Орлеане уже снят, так что мой напарник будет здесь со дня на день.

За субботу и воскресенье сотни лошадей проделали путь в Уичито-Фолс.

Никогда еще Уичито-Фолс не видел такого сборища прекрасных лошадей. Стук копыт, топот ног, веселое ржание, окрики — город гудел.

Настало утро долгожданного понедельника. Почти все мужчины города толклись возле этого гигантского табуна. Было похоже на светопреставление. Все только ждали капитана Наваррского.

Ждали… ждали… Уже и солнце поднялось высоко над головой, стало жарко, ковбои и лошади начали проявлять беспокойство. Но еще больше беспокоились их владельцы, которые тоже ждали… И, заждавшись, отправили в гостиницу, где капитан Наваррский останавливался, целую депутацию.

Однако капитана Наваррского в гостинице не оказалось!

Хозяин сказал им, что капитан уехал еще в воскресенье к вечеру, но обещал рано утром в понедельник вернуться.

Нет, капитан Наваррский больше не вернулся… Добрые горожане и милые дамы остались с носом и были вне себя от гнева.

Но прошло еще какое-то время, и дамы уже говорили: — А все-таки он был истинным джентльменом и таким красавцем!

Мужчинам ничего не оставалось, как криво улыбаться и… помалкивать.

Что ж, они сами попались на удочку и относились к этому как истинные техасцы, с усмешкой.

 

Так сколько же миль до Джекоба Купера

Пересказ Н. Шерешевской

Жил в графстве Мейкон, штат Алабама, судья по имени Роберт Догерти. Это был крупный, видный мужчина, говоривший густым басом. Больше всего на свете он любил длинные прогулки и веселые шутки.

Дело было весной, когда судья Догерти решил, что пора завести новую корову. Старая уже не доилась, а разве можно, чтоб в доме не было молока?

И вот однажды судья встретил на улице своего старинного друга Сэмпсона Лэйнье и сказал, что ему нужна хорошая дойная корова.

— Так в чем же дело! — сказал Лэйнье. — У Джекоба Купера, ну, у того, что живет в трех милях отсюда по дороге на Форт-Дикейтер, есть как раз чудная двухгодовалая телка на продажу. Думаю, он недорого возьмет с тебя.

— Три мили — это пустяки! — обрадовался судья Догерти. — Ничего не имею против такой прогулки. Правда, не сегодня. Я пойду туда завтра, с утра пораньше.

Друзья еще поговорили о том о сем и разошлись.

А надо вам сказать, что Сэмпсон Лэйнье сам был не прочь подшутить над друзьями. Особенно над такими, как судья, который не раз ставил его в глупое положение. Лэйнье прекрасно знал, что корова Джекоба Купера просто тьфу! — шелухи гороховой не стоит. К тому же до его дома пути вовсе не три мили, а много больше! Да только судье про это было невдомек.

На другое утро судья встал до первых петухов и отправился в путь, даже не позавтракав. Что ж, длинная прогулка по холодку, до дневной жары, только подбавит ему аппетита, решил судья Догерти. А кофе можно выпить и у Купера.

Три мили остались уже позади, когда он спросил у первого встречного про ферму Джекоба Купера.

— Джекоба Купера? Да вам до нее еще идти и идти! — был ответ. — Мили четыре, не меньше.

Вот так-то вот! Судья устал, ему было жарко, и на ферму Джекоба Купера он пришел взъерошенный, словно мокрая курица. А уж когда увидел, какую телку Купер приготовил на продажу, тут уж он совсем взбеленился. Кожа да кости была эта корова. Проку от нее, что от козла молока!

Домой он вернулся злой на весь мир, как собака на клеща. Он нисколько не сомневался, что Сэмпсон нарочно заставил его свалять такого дурака. И судья Догерти поклялся себе, что рано или поздно он ему отплатит за это.

Однако самому Сэмпсону не сказал ни слова. Его время еще придет! Можно подождать. «Будет и на нашей улице праздник».

Какое-то время спустя оба друга встретились на дороге, ведшей из Монтгомери.

— Куда путь держишь? — спросил Лэйнье.

— Да вот собрался в Таскидж, — ответил судья.

— И я туда же! Поедем вместе? До Таскиджа добрых пять миль, и день жаркий. Лучше подождем моего кучера, он сейчас пригонит сюда коляску.

Судья, не раздумывая, согласился. Они постояли, поговорили. Потом судье надоело ждать.

— Пойду, потороплю твоего кучера, — сказал он. — Что-то он тянет время. А мне размяться не мешает. Ты сядь вон там в тенек под деревья и подожди, пока я вернусь с коляской. Место это найти легко, я много раз тут бывал.

Лэйнье с радостью согласился, потому что пекло в этот день невыносимо. А судья повернул назад. Лэйнье спрятался под деревьями в стороне от дороги. Прилег на травку и задремал.

Далеко судье идти не пришлось. Он тут же встретил коляску Лэйнье и его кучера.

— Послушай, приятель, — обратился к нему судья. — Твой хозяин пошел навестить друга и просил отвезти меня в Таскидж. Мы с ним встретимся там.

Кучер не возражал, потому что хорошо знал судью Догерти. Судья влез в коляску, и они поехали. А когда проезжали то место, где Лэйнье сошел с дороги и углубился в лес, судья велел попридержать лошадей. Но Лэйнье нигде не было видно, и судья, очень довольный, поехал дальше. Прибыв в Таскидж, в гостиницу, он сел на крыльце и стал ждать Лэйнье.

Двумя часами позже туда же приехал Сэмпсон Лэйнье в попутном фургоне, примостившись на мешке с солью и прикрывая от солнца голову дубовой веткой. Он вылез из фургона и подошел к судье. Глаза его сверкали яростным гневом. Судья тоже посмотрел на него, улыбнулся и сказал, как друг другу:

— Ну что, Сэмпсон, сколько же, по-твоему, миль до Джекоба Купера, а?

И он рассмеялся. И Сэмпсон Лэйнье в ответ тоже: он знал, что получил по заслугам.

 

Арканзасский путник

Пересказ Н. Шерешевской

Сейчас мы расскажем вам арканзасскую сказку, которую любят рассказывать не только на Юге, в самом Арканзасе, но и повсюду на Севере. Сказка эта об арканзасском путнике.

Жил когда-то в Арканзасе богатый плантатор полковник Фолкнер. Однажды ему пришлось отлучиться из дому по делам. Сел он верхом на своего лучшего белого коня, привязал к луке седла ружье и раненько поутру тронулся в путь.

Ехал он весь длинный день, и, когда под вечер добрался до дивных зеленых холмов в окрестностях Байю-Мэйсона, уже начинало темнеть, и он заблудился. Туда-сюда кинулся искать он дорогу, но так и не нашел. Совсем измученный от голода и усталости, решил он поискать прибежище для ночлега.

И вскоре почудилось ему, что где-то рядом играет скрипка. Пошел он на приятные его сердцу звуки и вышел на небольшую полянку среди леса, где стоял дом скваттера.

Это был настоящий бревенчатый дом, какие скваттеры, то есть поселенцы на свободной земле, ставили в Арканзасе и других штатах. Через широкие щели и трещины в стенах свободно проникали солнечные лучи и ветер. А дырявая кровля так и манила дождь и снег заглянуть внутрь.

Перед домом на опрокинутом пустом бочонке сидел сам хозяин со скрипкой в руке, наигрывая начало известной старинной джиги. В открытых дверях стояла его жена, а за нею их старшая дочь, расчесывавшая деревянным гребнем длинные волосы. Вокруг собрались и остальные ребятишки. Все слушали, как отец снова и снова выводит на скрипке начало все той же мелодии.

Господин Фолкнер подъехал прямо к дому и остановился перед скваттером, игравшим на скрипке.

— Привет, хозяин! — сказал господин Фолкнер. Дети и все прочие молча уставились на него.

— Привет, привет, — отвечал скваттер, продолжая водить смычком.

Так за все время разговора он все повторял и повторял начало одной и той же мелодии.

Путник. Можно мне остаться у вас ночевать?

Скваттер. Не-ет, сэр. Зайти можно.

Путник. А джин у вас водится?

Скваттер. Не-ет! Какой Джинн, только домовые да черти. Намедни ночью один так напугал мою Сэлли, что она чуть богу душу не отдала.

Путник. Да я не про то. Замерз я и устал. Мне бы с дороги глоток спиртного.

Скваттер. А-а, спиртное все вышло. Сегодня утром выпил последнее.

Путник. А поесть чего-нибудь? С утра крошки во рту не было. Не найдется ли у вас что поесть?

Скваттер. Не-ет, во всем доме хоть шаром покати. Мясо съели, крошки подобрали.

Путник. Ну тогда хоть лошади моей задайте корму.

Скваттер (все продолжая пиликать). Не-ет, лошади корма нету.

Путник. А далеко от вас до ближайшего дома?

Скваттер. Путник! Откуда мне знать? Я там сроду не был.

Полковник Фолкнер не на шутку рассердился на бестолкового хозяина и на его пискливую скрипку и сказал строго: — А кто там живет, вы хоть знаете?

Скваттер. Не-ет, откуда мне знать? Я там не был.

Путник. Тогда осмелюсь спросить, а как вас самого зовут?

Скваттер. Предположим, Дик или Том, какая тебе печаль?

И продолжал пиликать на скрипке.

Тут уж полковник не выдержал и прямо спросил: — А куда идет эта дорога, сэр?

Скваттер. Никуда! Сколько живу здесь, никуда никогда не шла, каждое утро, как встану, она все на месте.

Путник. Ну ладно! А где развилка?

Скваттер. Никакой развилки. Просто расходится в разные стороны, двоится, как дьявол в глазах у честного человека.

Путник. Хорошо, видно, не добраться мне сегодня до другого дома, так можно мне все-таки переночевать у вас? И привязать лошадь к дереву? Без питья и еды, стало быть, обойдемся.

Скваттер. Протекает у меня дом-то. Одно только местечко сухое. Там спим мы с Сэлли. Лошадь к дереву? Да это любимая хурма моей старухи! Если привяжете к ней лошадь, вся хурма враз попадает на землю. А старуха собиралась варить из нее пиво.

Путник. Чего же ты не починишь крышу, чтоб не протекала?

Скваттер. Да весь день дождь льет.

Он ни на минуту не бросал пиликать на скрипке.

Путник. А что ж ты не починишь ее в сухую погоду?

Скваттер. Да тогда ж не течет.

Путник. Вижу я, никакой живности у вас, кроме детишек, не водится. Как же вы тут живете-то?

Скваттер. Спасибо, хорошо. А вы как?

Путник. Я хотел спросить, как удается вам сводить концы с концами?

Скваттер. А мы держим таверну.

Путник. Так я ж разве не просил у тебя выпить, а?

Скваттер. Послушай, путник, прошло уже больше недели, как я купил последнюю бочку. Отсутствием жажды мы тут не страдаем, так что мы ее просто выпили.

Путник. Что ж, очень жаль. А скажи, дружище, почему ты все топчешься на месте и не играешь дальше?

Скваттер. А куда дальше-то?

Путник. Я имею в виду, почему не доиграешь до конца?

Скваттер. Послушай, путник, ты умеешь играть на скрипке?

Путник. Да так, немножко.

Скваттер. На скрипача ты вроде не похож, но ежели ты полагаешь, что у тебя получится дальше эта проклятая мелодия, валяй, попробуй!

Полковник Фолкнер слез с лошади и, улыбнувшись, взял у скваттера скрипку. Мелодия эта была ему хорошо знакома, и он начал играть. Он был прекрасным скрипачом, просто мастером, и доиграл мелодию до конца чисто и даже с блеском.

О-о, вы бы посмотрели на лица этой арканзасской семейки! Произошло чудо. Они просто одурели от восторга и притопывали, пританцовывали в такт музыке. Вы же знаете, как арканзасцы любят музыку — больше, чем кошка сливки! Хорошая мелодия им дороже длинной политической речи, это уж точно. Славная песня — вот прямой путь к их сердцу.

Когда полковник Фолкнер кончил играть, скваттер воскликнул:

— Путник, будь дорогим гостем, не стесняйся, присаживайся! А ты, Сэлли, не топчись на месте, словно шестерня, увязшая в грязи после сезона дождей. Давай быстрей в погреб, куда я схоронил того борова, которого зарезал нынче утром. Отрежь-ка хороший кусок, отбей и поджарь для нас с этим славным джентльменом. Да не мешкай! Потом отыми доску в изголовье нашей кровати и достань кувшин, что я припрятал от Дика. Побалуй нас винцом! Тилл, голубка, полезай на чердак и развяжи мешок, в котором у нас сахар. Дик, отведи-ка лошадку нашего дорогого гостя под навес и задай ей сена и овса. Не скупись!

— Па, — сказала Тилл, — у нас не хватает ножей, чтоб накрыть на стол.

Скваттер. Ха, а колун, и топор, и секач, и мой столярный инструмент, и старый бабушкин нож, и тот, который я вчера насадил на ручку, это что, по-твоему, мало для двух джентльменов, которые решили спокойно пообедать? Плюнь мне в глаза дорогой гость, если хоть словом я упрекну тебя в чем. Оставайся у нас сколько твоей душе угодно. Можешь и есть и пить вволю только играй нам на скрипке хоть изредка. А как насчет кофе к ужину?

Путник. Можно, сэр.

Скваттер. Мы в лепешку расшибемся, лишь бы тебе угодить. А пока наши дамы там валандаются, сыграй что-нибудь, а? Спать мы положим тебя в сухом месте, уж будь спокоен.

И пока женщины суетились и стряпали, полковник вскинул к подбородку скрипку, взял смычок и сыграл снова знакомую мелодию, потом новую и еще новую — на радость скваттеру и всей его семье. Живей, веселей! Ноги сами так и пустились в пляс. Глаза разгорелись, лица сияли, словно в день праздника.

Гость играл, пока запах жареной свинины не сделался слаще цветочного аромата.

Все расселись вокруг неотесанного бревна заместо стола, и пир начался. Но вот полковник, наевшись досыта, откинулся на спинку.

— Скажи, друг, — обратился он к хозяину, — а по какой же дороге мне завтра идти отсюда?

Скваттер. Никаких завтра, путник! Шесть недель сидеть тебе в этой лисьей норе. А когда придет срок идти, видишь во-он овраг? Ну так, стало быть, ты пересечешь его и пойдешь по дороге до самого берега реки. Примерно через милю будет небольшое поле акра в два, два с половиной. А еще через две мили начнется чертово болото. Могу побиться об заклад, поганей места ты не встречал, путник. Засосет лошадь с попоной. А под ним футах в шести гладкая дорога.

Путник. Как же мне до нее добраться?

Скваттер. Когда начнется засуха, никак не раньше. Ну так вот, а еще через милю дорога эта оборвется. Иди хоть направо, хоть налево, все одно сам увидишь, дорога кончилась. И тебе крупно повезет, если ты найдешь оттудова дорогу назад к моему дому, который всегда открыт для тебя. Живи, и радуйся. и играй нам на скрипке сколько твоей душе угодно!

И полковник остался в гостях у этой музыкальной семьи. Жил не тужил, пока не надоело, а когда собрался уходить, получил полные карманы наилучших пожеланий и вернулся туда, откуда пришел.

Вот вам и знаменитая история про арканзасского путника.

 

Майк Хутер и мудрый миссисипский медведь

Пересказ Н. Шерешевской

Спросите у любого жителя штата Миссисипи про медведей, и вы услышите уйму историй про Майка Хутера.

Майк Хутер был великий охотник. Своей славой он мог сравниться разве что с самим Дэви Крокетом. Его справедливо можно считать народным героем штата Миссисипи, столько легенд создано о нем, о его семье и его дочке.

Жаль, мало места, а то бы мы все их пересказали. Но вот вам самая любимая охоничья история, какую рассказывают о нем.

Медведь медведю рознь — бывают медведи умные, а бывают глупые. Жители Миссисипи утверждают, что в их штате самые мудрые медведи из всех, какие водятся в Америке.

Так говорил сам Майк Хутер, а уж он-то знал медведей лучше всех в своем южном штате.

Майка считают не только великим охотником, но и самым громкоголосым человеком на свете. Некоторые его так и звали — Майк Громкоголосый, потому что он мог перекричать десять водопадов сразу, когда ему случалось поспорить насчет того, умны или нет миссисипские медведи. Только попробуйте усомниться в этом, он тут же вам расскажет про Айка Хэмберлина и его знаменитую охоту в тростниковых зарослях.

Однажды Майк Хутер и Айк Хэмберлин разговорились о медвежьей охоте и условились как-нибудь вместе поразвлечься ею. Однако Айк ужасно завидовал Майку и решил потихоньку опередить своего друга и раньше его выйти на охоту.

Поднялся он ни свет ни заря и вывел своих собак. Майка они ждать не стали.

Но Майк, не будь дурак, учуял что-то и тоже поднялся на рассвете, подхватил двуствольное ружье и пошел вслед за Айком. Собак на этот раз он оставил дома.

Вскоре он увидел Айка и продолжал идти следом на некотором от него расстоянии.

Айк углубился в тростниковые заросли, и вдруг его собаки громко зарычали и залаяли. Шерсть у них на спине встала дыбом, словно у диких котов, приготовившихся к схватке. В ответ послышалось грозное хриплое не то рычание, не то урчание.

— Фас, взять его! — скомандовал собакам Айк.

Но собаки не сдвинулись с места. Они бегали вокруг Айка, поджав хвосты, повизгивая и скуля, словно были напуганы до смерти

— Искать! Искать! — закричал Айк собакам, но те и ухом не вели, словно оглохли.

А Майк стоял в отдалении и смотрел, что дальше будет. Айка охватило дикое бешенство, но он сдержался и продолжал уговаривать собак поднять медведя, который укрылся где-то поблизости. Собаки вели себя очень странно и неестественно. Майк, наблюдавший всю эту картину, даже посочувствовал Айку.

Все шло будто как надо. Был и охотник, и медведь, и охотничьи собаки. Но вместо того, чтобы исполнить свой долг, как положено хорошо обученным охотничьим собакам, и поднять из тростника засевшего там медведя, они жалобно скулили, поджав хвосты. Ни на что это было не похоже. Словно их кто приворожил. Айк готов был убить их.

— У-у, негодные твари, я научу вас уму-разуму! — кричал он.

Он снял с плеча ружье, прислонил его к дереву и побежал к ручью. Там он набрал камней и стал швырять их в собак.

А пока Айк Хэмберлин развлекался камнями, швыряя их в истошно воющих собак, в зарослях тростника раздался оглушительный шум и треск. Все крушилось, ломалось, грохотало, словно налетел ураган, и наконец оттуда вышел огромный-преогромный медведь. Ни Айк, ни Майк такого гиганта в жизни не встречали!

Этот могучий великан вышел на задних лапах. А потом знаете что он сделал? Подошел к дереву, к которому Айк прислонил ружье, взял его передними лапами, заглянул в дуло, да как дунет! И выдул весь порох.

Однако все это время Айк Хэмберлин стоял спиной к медведю и ничего не видел. Ему просто надоело швырять камнями в своих трусливых собак, и он решил, что пора взяться за ружье. Но, повернувшись и увидев свое ружье в лапах у медведя, он так и замер на месте. Волосы у него на голове стали дыбом, челюсть отвисла, глаза вылезли из орбит. Даже Майк онемел, увидев такое.

Медведь поглядел на Айка с медвежьей усмешкой, даже равнодушно как-то, потом поставил ружье на место, прислонил его к дереву, повернулся и побежал вперевалочку.

Айк кинулся к ружью, схватил его, прицелился в медведя и спустил курок…

Молчок! Его старое, верное ружье не сработало. Зато откуда-то издалека в это молчание ворвался смех. Майк все видел, что проделал медведь, и теперь покатывался со смеху. Медведь обернулся и глянул на Айка. Его рот расплылся в улыбке — медведь тоже смеялся. А переднюю лапу он поднес к своему носу — показал бедному Айку нос, пока тот все щелкал и щелкал затвором.

Наконец Айк перевернул ружье и увидел, что пороха-то нет! Ну и лицо у него сделалось, словно шесть месяцев его вымачивали в уксусе. Он погрозил медведю кулаком, пустил вдогонку пару крепких словечек и повернулся, чтобы идти домой.

На сегодня хватит с него медвежьей охоты!

Майк тоже повернул домой, утирая глаза, мокрые от смеха.

Эту историю он до конца своей жизни рассказывал всем в точности, как мы сейчас поведали ее вам. И все над ней всегда громко смеялись.

Ну, теперь вы согласны, что миссисипские медведи самые умные на свете?

 

Старуха и дьявол

Перевод С. Болотина и Т. Сикорской

Жил-был старый фермер на склоне горы, должно быть, живет и до этой поры. Однажды сам дьявол явился к нему: «Кого-нибудь с фермы с собой я возьму». «Ты старшего сына, прошу, не бери, работает он от зари до зари». «Тогда заберу я старуху твою». «Ну что ж тут поделать? Бери, отдаю». Взял дьявол старуху и был очень рад, и с нею потопал прямехонько в ад. Пройдя только милю, он плюнул со зла: «Ух, дьявол, старуха! Как ты тяжела!» Добравшись до ада, был дьявол без сил и жарить ее чертенят попросил. Она же сказала: «Вот это — ваш ад?» — и стала ногами пинать чертенят. Визжат чертенята: «Папаша, спаси! Скорей эту ведьму от нас унеси!» Едва зарумянился утром восток, уж дьявол старуху обратно волок. «Эй, фермер! Бери ее снова в свой дом: она нам весь ад повернула вверх дном. Хоть пробыл я всю свою жизнь сатаной, но ад я узнал лишь с твоею женой!»

 

Прощай, Леандр!

Пересказ Н. Шерешевской

Самая удивительная из всех змей, каких знало человечество, была гремучая змея, которая приползла однажды поздно вечером на железнодорожную станцию в низовьях Миссисипи. Служащий этой станции — назовем его ну хотя бы Джонас Джаг, ибо это имя не хуже любого другого, — оставил дверь на ночь приоткрытой, чтобы тянуло прохладным ветерком с реки.

Как сам он рассказывает, работа в тот вечер просто замучила его, вздремнуть удавалось редко, какой-нибудь разок через каждые пять-шесть минут, не чаще. И вдруг он услышал странные звуки, совсем не похожие на стрекот кузнечиков, крик совы или кваканье лягушек. Джонас огляделся вокруг, вверх, вниз поглядел и у ножки своего стула увидел свившуюся кольцом гремучую змею. На хвосте у нее было столько погремушек, что пустого места не оставалось. Змея во все стороны поводила головой, разглядывая Джонаса, его керосиновую лампу и даже паутину на потолке.

Джонас не смел пошевельнуться: он очень боялся, а вдруг вспугнет змею и она по нечаянности укусит себя за хвост и, чего доброго, отравится насмерть — уж очень яду в ней было много. Он так и замер на месте, притаив дыхание, гадая, что делать дальше.

Змея развилась, так сказать, вытянулась во весь рост и поползла шарить по комнате, словно искала что-то… Только тут Джонас заметил, какой же худенькой она была — одна кожа.

Не зная, как лучше поступить, Джонас решил на всякий случай подружиться с гремучкой. Он потихоньку встал, вынул из своей обеденной сумки кувшин с молоком, налил немного в жестяную кружку, поставил ее на пол и хотел уж было пригласить змею отведать угощение, но вот беда, он не знал, как к ней обратиться. Не мог же он ей сказать: «Послушай, змея!» Получилось бы невежливо.

Он еще раз внимательно посмотрел на змею, и ему показалось, что она смахивает на долговязого, тощего носильщика, которого звали Леандр.

Не успел Джонас позвать: «Леандр!» — как змея описала круг и скользнула прямо к кружке с молоком. Заглянула в нее, застыла на месте, словно обдумывая, как поступить, и начала быстро лакать. Осушив кружку, змея подняла глаза на Джонаса.

Во взгляде ее Джонас прочел тоску и понял, что она очень одинока. Джонас и сам чувствовал себя одиноко, особенно в ночные дежурства на станции, когда не с кем было поговорить. Что ж, змея все лучше, чем никто. В особенности такая вот, полная дружеских чувств.

Джонас побеседовал немного с Леандром и вернулся на свое рабочее место, к телеграфному аппарату. Он как раз занимался азбукой Морзе. Только он успел отстукать точка-тире, что означало букву «а», а потом тире-точка-точка-точка, что означало букву «б», как Леандр уже вполз на стол.

Вот тут для Джонаса и в самом деле настал момент удивляться.

— Я собственным глазам не поверил, — признавался Джонас, когда впоследствии рассказывал эту историю. — Только я кончил выстукивать медным ключом букву «б», как Леандр поднял хвост и сначала повел им из стороны в сторону, а после помахал им. Сделал один длинный размах и три коротких кивка, вы представляете? Сомневаться не приходилось, он пользовался хвостом, как телеграфным ключом, чтобы выбить букву «б»: тире-точка-точка-точка. Выходит, с азбукой Морзе Леандр был знаком!

Он знал всю азбуку назубок, неприятности были только с буквой «х», которая состояла из четырех точек. От того, что вместо помахивания из стороны в сторону он вынужден был кивать хвостом, Леандр приходил в ужасное возбуждение. К тому же он плохо умел считать и, случалось, бил хвостом до десяти раз, прежде чем успокоиться. Однако и с буквой «х» он справился, и они с Джонасом теперь подолгу беседовали.

Леандр поведал Джонасу, что родом он из многодетной семьи, которая насчитывала двадцать змеенышей, только все его сестренки и братишки утонули во время половодья. Он так был привязан к ним, что, когда рассказывал об этом, у него дрожал хвост от волнения.

Леандр не только составил Джонасу хорошую компанию, но оказался полезен и в других отношениях. Он ловко обвивал хвостом половую щетку, выгибал спину и, поводя носом по полу дул как настоящий ураган, развевая пыль по углам. А то вот еще чему научился — угадывать приближение поезда. Он вытягивал через окошко голову, высовывал длинный, узкий язык и улавливал вибрацию от соприкосновения колес со стальными рельсами, когда поезд был еще на расстоянии тридцати одной мили от станции. Тогда, если Джонасу случалось соснуть, а это и в самом деле случалось через каждые пять-шесть минут, как вы уже знаете, Леандр тихонько трогал Джонаса за плечо и будил его.

Они стали такими друзьями, что Джонас теперь даже представить себе не мог, как он раньше обходился без Леандра. И Леандр отвечал ему взаимностью, о чем не уставал повторять каждый вечер с помощью азбуки Морзе.

А потом Джонас получил приказ о переводе на другую станцию. Надо было сообщить эту грустную новость своему другу Леандру.

— Сердце сжалось у меня от печали, — признавался Джонас позднее.

Он чуть не плакал, когда выстукивал по телеграфу эту весть Леандру, расположившемуся против него на столе и молча внимавшему его признанию.

«Я был счастлив познакомиться с тобой, — выстукивал Джонас. — А теперь меня переводят на другую станцию. Единственное, что утешило бы меня, если бы ты согласился перейти вместе со мной».

Леандр сидел как в воду опущенный. Минуту-другую он молчал в задумчивости. Потом покачал в ответ хвостом. Не может он покинуть это место, как бы ему этого ни хотелось, говорил он. Вот уже не одну сотню лет его семья обитает на берегах Биг-Блэк-Ривер. А поскольку он последний из их рода, его долг остаться на этом месте, к которому они все так привыкли. Не скрывая своего огорчения, он поблагодарил Джонаса за то, что тот обучил его азбуке Морзе, и медленно направился к выходу. Перед тем как выскользнуть в темноту, он обернулся еще раз, в глазах его была печаль. Он поднял хвост, и простучал «73», что на языке телеграфа означает «Прощай».

Больше Джонас и Леандр не встречались. Известно, однако, что Леандр прожил долгую и счастливую жизнь и обучил азбуке Морзе всех остальных гремучек, водившихся на берегах Биг-Блэк-Ривер. Правда, иные люди говорят, что все это враки, что Джонас Джаг все это сам выдумал, а его еще считали честным человеком.

 

Подружка Дикони

Пересказ Н. Шерешевской

На свете не так уж много людей, у кого бы водилась ручная рыба. Да, да, ручная, или, точнее, домашняя, ну как бывают животные дикие и домашние. Домашние — это, например, кошка или собака. А тут рыба, чудно, правда? Почему? Ну, во-первых, рыбу труднее приручить, даже такую покладистую и смышленую, какой была форель по имени Дикони. О ней рассказывают просто чудеса! А во-вторых, не у каждого есть терпение учить рыбу по всем правилам.

Однако если послушать человека, который первым рассказал про Дикони — кое-кто утверждает, что он был индейцем, другие — нет, белым со среднего Запада, а вообще-то он мог с тем же успехом быть и южанином, и янки из Новой Англии, — так вот, он говорил, что, если вам удастся поймать молоденькую форель и правильно взяться за ее обучение, вы воспитаете прекрасную ручную домашнюю рыбу.

Человека того звали Старый Боб, правда в юности все звали его Юный Боб, ну да ладно. В то утро — было это одиннадцатого июля, возле Ксении в штате Огайо — вышел он на своей весельной лодке ловить рыбу. Шлеп, шлеп — шлепали весла по воде, и вдруг к востоку от озерной протоки он увидел форель длиной так примерно дюймов шести. Он забросил удочку, поймал форель и внимательно осмотрел ее. Она была очень хороша собой и выглядела на редкость смышленой. «Сроду такой не встречал», — подумал Боб. У нее был высокий лоб, мягкий, округлый подбородок и очень умный взгляд.

Именно о такой форели Старый Боб и мечтал.

— Иди ко мне! — ласково позвал он.

Но от волнения проглотил буквы «и» и «м», и получилось не «иди ко мне», а «дикони». Форель поняла, что обращаются к ней, и решила, что так ее зовут — Дикони.

Крючок подцепил форель за кончик нижней губы, и Старый Боб осторожно отцепил его. На дне лодки собралось немного воды, так часто бывает, сколько лодку ни конопать. Боб пустил туда форель. «Пусть поплавает, пока не доберемся до берега», — решил он. На берегу Боб нашел деревянное корыто, выдолбленное из ствола дуплистого дерева. Наполнил корыто водой, а у самого дна просверлил в стенке маленькую дырочку. Потом выстругал затычку и заткнул дырочку, чтобы вода не убегала.

Когда все было готово, он отнес корыто к лодке, налил в воды и пустил туда форель. Как Дикони была счастлива, получив свой собственный бассейн!

Старый Боб подхватил корыто с Дикони, вернулся к своей хижине и устроил рыбку в темном углу под навесом. Накормил он рыбку не скупясь: кукурузной муки насыпал и добавил дождевых червей вперемешку с жареной грудинкой. Пусть поест и отдохнет!

Ночью в темноте Старый Боб в одних носках на цыпочках подошел к корыту и осторожно заглянул туда. Слава богу, Дикони спала сладким сном. На это Боб и рассчитывал. Он осторожненько вынул из корыта затычку и выпустил немножко воды. Совсем немножечко! А потом сунул затычку на место и вернулся к себе.

И так ночь за ночью Старый Боб повторял то же самое: выпускал из корыта понемногу воды, капля за каплей. И воды в корыте становилось все меньше, но так постепенно, что Дикони не замечала этого.

Мало того, она даже не заметила, как воды в корыте вовсе не стало. И целых три недели продолжала жить в совершенно сухом корыте, так и не чувствуя, что что-то изменилось.

Вот тогда только Старый Боб решил, что пора взяться за обучение своей подружки. Он вынес Дикони со двора и пустил ее поковылять по тропинке. Дикони и в самом деле оказалась очень сообразительной и быстро научилась при ходьбе пользоваться плавниками вместо ног. Было видно, что ей ничуть не хуже на земле, чем в воде, впрочем, выбора ей в общем-то не оставалось.

Уже через несколько дней форель принимала еду у Боба прямо из рук. Но больше всего Дикони любила, взобравшись к Бобу на колени, сидеть там и взирать на мир с жадностью и любопытством.

Вскоре Дикони следовала за Старым Бобом по пятам, куда бы он ни шел. Особенно ей нравилось обходить с ним все его хозяйство, это было так трогательно. Иногда, правда, она застревала в густой траве, плавники путались в ней, и Бобу приходилось возвращаться и расчищать своей ручной рыбке дорогу.

Словом, Старый Боб и Дикони стали неразлучными друзьями; они не разлучались, даже когда старый фермер шел в лес. По ночам Дикони спала в ногах у своего хозяина. А когда ночи выпадали прохладные, он прикрывал ей нос краешком одеяла.

Старый Боб никому не рассказывал о своей удивительной питомице, и не почему-нибудь, просто не надеялся, что ему поверят. Но он решил, что пора показать Дикони кому-то из соседей, тогда пусть верят или не верят. Это решение окончательно и бесповоротно он принял однажды вечером, когда перед заходом солнца пошел к роднику, бившему позади его хижины, где он хранил в бадье масло. Ледяная вода такого вот родника была получше нынешнего холодильника для хранения масла, яичек, молока и подобных продуктов. Старый Боб даже построил специальные мостки, с которых было удобнее опускать в воду или поднимать оттуда закрытую бадью.

Вечер был тих и прекрасен, ни ветерка. Когда они пересекали поляну, на которой Боб совсем недавно строгал для зимней растопки лучину, он слышал, как она шуршит под плавниками у Дикони, трусившей покорно за ним. Вскоре они достигли берега ручья, где по мокрой земле Дикони было легче передвигаться.

Так они дошли до мостков. Дикони чувствовала себя здесь как рыба в воде. Она уже не раз следовала за старым Бобом к ручью, это была ее любимая прогулка, но смело выходить на мостки ей еще не случалось. Мостки возвышались над водой фута на два, и Старый Боб опасался, как бы у Дикони не закружилась голова. А тут она впервые поднялась на мостки, и Старый Боб был очень горд, что его ручная рыбка отважилась на такой шаг.

— Молодец, Дикони, — сказал он. — Хвалю за храбрость! Теперь можешь здесь посидеть и подождать, пока я достану бадью с маслом.

Он собирался в этот день напечь для себя и Дикони блинов, а Дикони очень любила к блинам побольше масла.

И вот Боб склонился над водой и стал вытягивать бадью за веревку, как вдруг услышал легкий всплеск. Он подумал, что голыш скатился с берега в ручей. Поглядел, и сердце у него упало. На том месте, где только что сидела Дикони, между двумя досками зияла дыра. Или Дикони сделала неверный шаг, или просто не заметила щели, так или иначе, но она оказалась в воде.

Старый Боб кинулся к щели, распластался на животе и, вглядываясь в глубину, стал звать свою рыбку. Он надеялся еще спасти ее.

— Задержи дыхание! — закричал он.

Он начал срывать с себя башмаки, чтобы прыгнуть вслед за Дикони в воду. Но снова раздался всплеск, буль-буль-буль — забулькала вода, и тут Старый Боб увидел свою Дикони. Рыбка всплыла брюшком кверху. Она утонула.

Старый Боб был безутешен. Он отнес Дикони к своей хижине, выкопал ей могилку и даже поставил мемориальную дощечку, где написал ее имя и даты жизни. Весной он решил посадить здесь незабудки.

Теперь он долгие вечера проводил в одиночестве, сидя в кресле у кухонной плиты и ругая себя, что сам отучил рыбку плавать и всё так грустно обернулось. Но потом посыпал густой снег, запорошил хижину и все тропинки, и Старый Боб подумал, что Дикони никогда не удалось бы научиться перелезать через сугробы, она не смогла бы, как прежде, следовать всюду за ним, и от горя у нее разбилось бы сердце. Так что, может, оно и к лучшему, утешал себя Старый Боб, что все так случилось.

Одно только не давало ему покоя, как же это он сплоховал и не пригласил вовремя своих соседей полюбоваться на его ручную форель? Единственное, что оставалось, это рассказать всем о ней, что он и сделал. Соседи было не поверили, решив, что Старый Боб плетет им небылицы. Но когда он отвел их к ручью и показал щель между досками в мостках, они убедились, что он говорил правду.

Во всяком случае, щель эта до сих пор цела. Старый Боб никому не разрешил чинить мостки и передвигать доски. Так она там и осталась в память о Старом Бобе и его ручной рыбке.

 

О том, как полковник Уокер преподал судье урок вежливости

Пересказ Н. Шерешевской

Случилось это давно, но рассказывают эту историю и по сей день.

Жил в штате Арканзас в местечке под странным названием Гарнизон один славный человек. Звали его — полковник Уокер. Роста он был невысокого, но зато отличался высокими идеями насчет того, как себя вести, как хранить свое достоинство, и всякое такое прочее. Правда, не все соседи соглашались с ним в этом, а потому и говорили, что он чудак. Так всегда говорят про тех, чьи идеи вам чужды.

Он утверждал, что все на свете прекрасно, кроме женщин, которые свистят, куриц, которые кукарекают, каминных решеток, которые скрипят, и скрипачей, которые фальшивят.

Слишком привередлив был этот полковник Уокер, и Бог за это наказал его. Его родная дочка, красотка Джейн, сбежала из дома со скрипачом, который безбожно фальшивил.

Когда администрация штата переехала в Литл-Рок, полковник Уокер купил себе в его окрестностях ферму.

В те времена не так уж населены были эти места. Ближайший сосед Уокера жил в двух милях от него. Звали его — судья Ровер.

Однажды судья Ровер пришел к полковнику Уокеру.

— Послушайте, Уокер, — сказал судья Ровер, — мне нужно ярмо, чтобы запрячь вола и вспахать землю. Мое сломалось пополам. Не одолжили бы вы свое на время?

— Берите, пожалуйста, судья. Пользуйтесь им, сколько потребуется.

Ровер взял ярмо, пользовался им, сколько было надо, а потом «забыл» его вернуть.

Уокер ждал, ждал… Ярмо ему самому было нужно, и он послал человека с весточкой к Роверу. Ровер в тот день был в плохом настроении и рявкнул:

— Если оно ему так срочно нужно, пусть сам придет и возьмет!

Услышав ответ судьи, Уокер чуть не задохнулся от возмущения. И, прихватив хорошо смазанное ружье, отправился к дому судьи Ровера, хотя день был жаркий и идти надо было две мили. Но меньше всего он думал о солнце.

Судью Ровера он нашел на заднем дворе, тот осматривал молодого бычка.

— Дэвид Ровер, — сказал полковник Уокер, наставив ружье на судью, — берите-ка ярмо, которое вы у меня когда-то одолжили, и немедленно отнесите его ко мне домой или вы обратитесь во прах!

Ровер глянул на дуло ружья и сказал:

— Миленькое обращение с соседями! Я что, по-вашему, обворовал церковный алтарь? Ладно, я пришлю ваше поганое ярмо с моим человеком!

— Ни с кем вы его не пришлете! Вас следует учить добрососедским отношениям и простой вежливости. Снимайте-ка с гвоздя ярмо и несите ко мне домой, не то…

Ровер перевел взгляд с Уокера на ружье, нацеленное ему в грудь, и прикусил язык. Он снял со стены тяжелое ярмо, надел на себя и отправился в путь. Две мили по солнцепеку. А Уокер шел за ним по пятам с ружьем на плече.

Ровер еле передвигал ноги. Ярмо с каждым шагом делалось все тяжелей. Он трижды хотел остановиться и сбросить его на землю, но каждый раз полковник Уокер приставлял дуло ружья к его затылку и говорил:

— Вперед!

Наконец они дошли до дома Уокера. У ворот Ровер сбросил ярмо и прислонил его к изгороди.

— Вы взяли его не у ворот, — заметил Уокер строго, — а в сарае. Отнесите его туда, где взяли. — Тон его не терпел возражений.

Ровер поднял ярмо и отнес в сарай.

Когда он повесил ярмо на место, Уокер опустил ружье и сказал миролюбиво:

— Пойдемте на веранду, судья Ровер. Там лучше продувает, день-то жаркий. Я попрошу мою жену сходить за водой и приготовить нам прохладный напиток.

Они сели на веранде, Уокер позвал жену, и она приготовила им прохладный напиток.

Полковник Уокер поговорил с судьей о том, о сем, о ферме, делах, а потом добавил:

— Ровер, вы в любое время можете брать мое ярмо для вола, только, чур, уговор: когда закончите пахать, верните его на место, чтобы мне не приходилось просить об этом. Вот это будет по-добрососедски.

И они расстались друзьями.

 

Про судью, любившего бейсбол

Пересказ Н. Шерешевской

Не было во всем Арканзасе судьи, более известного, чем Айзек С. Паркер. Он заседал в Форт-Смите и прославился тем, что избавил этот город и весь штат от отчаянных разбойников, выходивших на большую дорогу в черных повязках и с оружием в руках и наводивших страх на честных людей. В те далекие времена в Арканзасе водилось видимо-невидимо конокрадов, угонщиков скота, грабителей и даже убийц. А судья Паркер вывел их, вырвал с корнем, очистив эту землю, словно косой по лугу прошел.

Двадцать восемь тысяч преступников и обвиняемых предстали перед его судом, и всех судил он по справедливости. Но судья Паркер любил не одни только законы да судебные заседания. Больше всего на свете он любил бейсбол. И среди многих-многих историй про знаменитого судью Паркера одна из самых известных как раз про бейсбол.

Судья Паркер готов был объявить перерыв в разгар самого серьезного заседания суда, только б не пропустить хорошую игру, объявленную где-нибудь поблизости. Надо сказать, что в те далекие времена, да, собственно, и в наши дни, каждый город имел свою команду, и между ними шла постоянная борьба, кто возьмет верх.

Однажды была назначена решающая встреча между командами Форт-Смита и соседнего Ван-Бьюрна. Команды эти были ведущими весь летний сезон, и теперь предстояло решить, кто же из них победитель.

Судья Паркер сидел с друзьями и обсуждал политику, когда к ним подошли трое. Это были члены команды Форт-Смита.

— Судья, — обратился к Паркеру один из них, — нам предстоит решающая встреча с командой Ван-Бьюрна, а наш первый игрок, индеец Верная Рука, попал в тюрьму. Он у нас лучший на подаче, и без него мы проиграем. А если он будет играть, победа за нами.

Судья внимательно слушал молодых людей.

— Не могли бы вы отпустить его на тренировки и на встречу? — попросили они.

Судья помолчал. Он никогда не говорил, пока еще не решил, что сказать. Но, подумав, он ответил:

— Посмотрим. Сходите-ка пока за мячом, перчаткой и лаптой. Принесите их в тюремный двор. Мы будем ждать вас там.

И судья вместе с друзьями отправился в тюрьму. Гости устроились во дворе, и судья, вызвав к себе стражника, велел привести индейца. К тому времени подоспели и три бейсболиста с мячом, перчаткой и лаптой. Индейца вывели во двор.

— Сделаешь несколько подач, — сказал ему судья. — Я видел, как ты играешь. Подаешь ты неплохо, но я хочу лишний раз убедиться.

Индеец Верная Рука бросал мяч за мячом игроку в перчатке, а второй отбивал их, размахнувшись лаптой, так что только свист стоял.

— Годится, — молвил судья. — А теперь, Верная Рука, слушай внимательно. Я тебе разрешаю принять участие в игре. Но учти, я буду стоять рядом с пистолетом наготове. Только попробуй бежать, далеко не убежишь. И если ты посмеешь плохо бросать и мы проиграем, сидеть тебе в тюрьме до скончания века. Так что помни об этом и выкладывайся, как сумеешь. Если ж ты выиграешь… Впрочем, об этом мы поговорим, когда пробьет час.

Индеец выслушал и не сказал ни слова. Потом ушел со всеми на тренировку. Стражник следом за ним.

На другой день — день состязания — Верная Рука явился вместе с командой Форт-Смита на бейсбольное поле. Зрителей собралось видимо-невидимо. Судья сидел в первом ряду.

Игра была первоклассная, и болельщики шумели больше, чем индейцы, вышедшие на тропу войны.

Верная Рука бросал мяч, раз за разом все лучше. В жизни он так не играл. Ван-бьюрнцы проиграли всухую, и команда Форт-Смита выиграла матч. Она оказалась непобедимой! А все из-за Верной Руки. Все его горячо поздравляли. Зрители так орали и ревели от восторга, что было слышно в соседнем штате Оклахома.

На другое утро судья заседал в суде. Перед ним стоял индеец Верная Рука. Дело его было пустяшное: он вел запретную торговлю целебными травами. Судья его внимательно выслушал. В это утро он был настроен милостиво, и справедливость восторжествовала.

Паркер провел длинную беседу с Верной Рукой, он постарался объяснить ему, что все кошки смелы, пока собачьего лая не слышно. А у закона голос громкий, очень громкий, и никому, кто нарушил его, еще не удалось долго прятаться в кустах. Но если он, Верная Рука, будет водить компанию с честными людьми, ему никогда и не придется прятаться.

Под конец судья добавил, что на этот раз он отпускает его на все четыре стороны и желает побольше таких лихих бросков, как в последнем матче.

 

Смелая шутка Белокурого Дока

Пересказ Н. Шерешевской

Об этой истории рассказывается о докторе Рэйбёрне, уроженце Техаса, прославившемся на весь Арканзас своей безрассудной отвагой и смелостью.

Это был невысокого роста молодой человек, весом не более ста фунтов, длинные белокурые волосы его рассыпались по плечам, как это модно было среди мужчин в ту далекую пору. Оттого его и прозвали Белокурый Док. На голове он носил широкое сомбреро с колокольчиками, поля которого украшала змеиная кожа от тех гремучих змей, что он собственноручно убил в Техасе.

Он любил ездить верхом на самых крупных лошадях и других не признавал. Увидев эдакого субтильного юношу верхом на гигантской кобыле, вы невольно сравнили бы его с утлой лодчонкой посреди бескрайнего океана.

Но внешность, сами знаете, бывает обманчива. Когда вспыхнула Гражданская война между Севером и Югом, Белокурый Док стал лейтенантом и представлял в кавалерийской бригаде генерала Парсона свой родной штат. Ему дали великолепного крупного гнедого, по кличке «Проворный Джим», и когда Белокурый Док садился в большущее седло, его самого почти не было видно. На сапогах его блестели огромные шпоры, на боку висела преогромная сабля, а за пояс заткнуты два длинных кольта. Выглядел он смешно, что и говорить, однако никто не смел потешаться над ним. Все знали, что он горяч, как порох, голубые глаза его сверкали стальным блеском.

Белокурый Док был всеобщим любимцем, но особенно его жаловали прекрасные дамы. Он так увлекался танцами по ночам, выпивками и пирушками в дневное время, что надорвался и схватил горячку. Так что, когда его рота выступила в поход, ему пришлось воспользоваться приглашением одной семьи и остаться. Он был в отчаянии, что оторвался от своих, хотя хозяева обращались с ним, как с родным сыном. С их помощью он быстро поправился, однако присоединиться к своему эскадрону он не мог, так как северяне заняли этот штат.

Белокурый Док был не из тех, кто сидит сложа руки, когда долг призывает его. Не теряя времени, он сколотил небольшой отряд из отважных южан, что не боятся ни диких зверей, ни людей; пантеры иль змеи, им все нипочем. И они открыли партизанскую войну, что было хуже острой занозы в боку у северян. Они нападали на них и днем и ночью, в самый неожиданный момент и жалили врага злее москитов.

Но война разгоралась. Одним декабрьским утром Белокурый Док разбил свой лагерь на берегу неглубокой речушки неподалеку от Дезарка. Сверкало яркое солнце, погода стояла ясная, прохладная, только на душе у бойцов были мрак и туман. Они думали о предстоящих рождественских праздниках, вспоминали дом и своих любимых. Лишних слов не говорилось, развалясь, сидели они, отдыхали и с горечью думали: что-то принесет им это рождество, какой подарок приготовит Санта Клаус?

Белокурый Док отличался не только отвагой и бесстрашием, но и острым умом.

— Стану-ка я сам Санта Клаусом, коли Дед Мороз позабыл про нас, — сказал он. — У меня отличная идея, ребятки! Хотели бы вы получить каждый по свежей лошадке в подарок на рождество, ну, как?

Кто ухмыльнулся в ответ, кто промолчал, иные сказали:

— Новый год тут ни при чем. Как тебе это удастся?

— Проще пареной репы! Завтра янки устраивают танцульку со своим скрипачом и всяким таким прочим. Я тоже собираюсь к ним пойти и буду танцевать под их музыку до упаду пока не стопчу каблуков. И приведу с танцульки их лучших коней в подарок вам на рождество.

— А как тебе это удастся? — был снова вопрос.

— Поглядим, увидим — цыплят по осени считают. Только держите рот на замке.

На другой день ближе к вечеру Док Рэйбёрн взялся за дело. Перво-наперво он пошел к одному своему другу, которому мог доверять, и попросил одолжить ему на эту ночь нарядное платье его младшей дочки, ее туфли и чепец. Потом нарядился во все это, расчесал и завил свои длинные белокурые волосы и уложил их вокруг головы.

— Ай да лейтенант! — сказали его ребята. — Да ты не хуже любой местной красотки с Уайт-Ривер.

— Того мне и надо! — сказал довольный Док и отправился в Дезарк.

Но сначала он обратился к капитану северян и попросил у него пропуск, чтобы ночной патруль не задержал его. Он прикинулся фермерской дочкой и сказал, что идет на танцы, которые, ей известно, будут сегодня в городе. Все только и толковали об этом, и пропуск был ему выдан. Когда стемнело, Эмма-Лу — Док Рэйбёрн выбрал себе такое имя — спокойно прошла мимо часовых. Мало того, двое часовых даже поспорили, с кем бы она предпочла пойти на танцы, если бы они сами могли отлучиться.

Рейбёрн не спеша направился к дому, из которого слышались звуки музыки. Он старался идти, по-женски покачивая бедрами, но и без того никто бы не заподозрил в хорошенькой Эмме-Лу грозного Дока Рэйбёрна. Что же до его девичьей походки, то потому он так шел, что ему мешали два сорокапяти-калиберных кольта, спрятанных у него под юбкой и подвязанных как раз под коленками.

Солдаты у входа пропустили его, и он вошел в зал, ярко освещенный огнями свечей. Все предвещало счастливое рождество. Веселье было в разгаре, и его тут же пригласили танцевать. Он выглядел такой хорошенькой девушкой. Эмма-Лу говорила всем, что она фермерская дочка и, услышав про танцы, решила немного поразвлечься.

От кавалеров у нее отбоя не было, и все спрашивали, а когда они увидят ее еще раз. Она всем обещала, что очень скоро, и даже не один раз. Офицеры и хорошенькая фермерская дочка недурно проводили время.

Было уже поздно, и Эмма-Лу сказала, что ей пора домой, не то родители зададут ей и тогда больше уж не отпустят. И незаметно она выскользнула из зала.

На дворе все было тихо. Рэйбёрн без труда отыскал лошадей. Он отвязал их всех и, выбрав самого большого и красивого, смахивающего на вожака, вскочил на него верхом. И повел за собой остальных лошадей, которые погнались за вожаком. Когда стража хватилась их, они были уже далеко, раздались выстрелы, но ночь стояла темная, декабрьская, и вскоре всадник и прочие лошади скрылись в лесу.

Можете представить себе восторг его друзей по оружию, когда он привел им прекрасный табун! Вот это был настоящий рождественский подарок! И все поздравляли своего командира выражали свой восторг и любовь. Ни у кого, говорили они, ни южан, ни у северян, нет такого дерзкого и ловкого командира. И, пожалуй, они были правы.

 

Глоток вина для змеи

Пересказ Н. Шерешевской

Ручаться нельзя, что история эта правдива. Однако сами посудите: если некто каждое воскресенье ходит в церковь, разве станет он в субботу врать первому встречному?

Вот этот-то аккуратный ходок в церковь и поведал данную историю, он поклялся, что все в ней святая правда и что произошло это как раз, когда в виргинской речке под странным названием Коровий Выгон он удил рыбу. В то время по берегам этой речки городов и поселений еще было мало, все пространство покрывали леса и болота.

— Так вот, — рассказал он, — стояло теплое погожее утро, и я отправился на реку, чтобы поудить рыбку.

Пошли мы, стало быть, вдвоем — я и моя старшая дочь Кэрол, которая была великая охотница до рыбной ловли, почти что как я. Я нес удочки, а Кэрол — корзину, сплетенную ею собственноручно из ивняка. А в корзине той было полным-полно всякой снеди да еще кувшин наипрозрачнейшего золотистого вина из одуванчиков, какое ейная мамаша приготовила прошедшей весной. Каждую весну она готовила вино из одуванчиков, и вот вам мое честное благородное, никто лучше ее не умел его делать во всей нашей Виргинии.

Насчет живца мы и не беспокоились, потому как червяка одного-другого я мог изловить везде, а то и лягушку. Их всюду пруд пруди.

Так мы и шли. Я размышлял о политике и всякой подобной ненужности, покамест не добрели до реки. Выбрали местечко, сели. Вот тут-то я и вспомнил о наживке.

«Кэрол, — говорю я, — нам бы живца теперь!»

Уселись мы так уютненько, точно кролики под кустом, и до того неохота мне было подниматься. Гляжу я это вокруг, нельзя ль чего вырыть поблизости, как вдруг замечаю старушку мокасинную змею. Лежит неподалече, а в пасти у ней жирненькая лягушка, и она ее вот-вот заглотнет.

«Эх, была не была! Что змея ее заглотит, что на живца я ее возьму, для нее все едино», — подумал я.

Стало быть, встал я, нашел палку вроде рогатки, прижал змею к земле и вытащил у ней из пасти лягушку нам на живца.

Палку потом выбросил, а старушка мокасинка поглядела на меня с таким укором, что я почувствовал, будто виноват перед ней. Пасть у ней была все так же разинута, а глаза ну впрямь молили меня о чем-то.

Да-а, вы ж знаете, человек я богобоязненный и сердобольный, не могу я видеть, когда живая тварь страдает. Лягушку ей отдать я, понятное дело, не мог, потому нужна она мне была самому. А рядом стоял, значит, кувшин с одуванчиковым вином, который Кэрол вытащила из корзины, чтоб не упал, не пролился. И недолго думая я плеснул глоток прозрачного одуванчикового сока прямо в глотку старой мокасинке.

Ай-ай-ай, вы бы посмотрели на нее! Только не убеждайте меня, что змеи улыбаться не могут, слово даю, эта старая мошенница расплылась в самой что ни на есть счастливой и благодарной улыбке, какую я встречал в нашем славном штате Виргиния!

Я себя больше не чувствовал виноватым, раз змея теперь глядела счастливой, и сел удить рыбу. Рыбы было много, и мы с Кэрол вскорости наловили ее целую гору. Она лежала прямо на траве, а Кэрол все трещала, не закрывая рта, это она унаследовала от своей матери, а та если начнет говорить, так словно речка журчит. И журчит, и журчит…

Я ее вполуха слушаю и вдруг чую — кто-то легонько толкает меня в ногу. Быстро оборачиваюсь, а это мокасинная змея тыкает меня хвостом. Сама голову задрала, а во рту у нее опять лягушка!

Ах ты, дождик косой! Снимите с меня шляпу, загоните на чердак и уберите лестницу, коли я неверно понял.

Стало быть, змея говорит мне на своем змеином языке: «Видишь, хозяин, я принесла тебе другую лягушку, так дай ты мне, ради бога, еще глоток этого одуванчикового сиропа!»

Ну куда мне было деваться? Человек я сердобольный, сами знаете, а потому взял я у ней из пасти лягушку и налил ей туда глоток одуванчикова вина. Но потом я дал ясно понять этой мокасинке, что больше в лягушках не нуждаюсь, а в одуванчиковом вине очень даже нуждаюсь для поддержания сил.

Змея поглядела на меня так грустно, но уползла, ничего не сказала.

Мы с Кэрол много наловили тогда и домой отправились с полной корзиной рыбы.

С тех пор я никогда не хожу удить рыбу без кувшина доброго одуванчикова вина, а потому о наживке могу не беспокоиться, сами понимаете.

 

Ромео и Джульетта из штата Виргиния

Пересказ Н. Шерешевской