Тайные страсти

Автор неизвестен

Литературная версия одноименного телесериала.

Целая череда несчастий обрушивается на юную Марию Алехандру — девушку из состоятельной колумбийской семьи. Пережив смерть отца и разорение, она становится жертвой изнасилования. Но несмотря на все несчастья, душа ее сохранила чистоту и способность любить. Прошлое постоянно преследует ее, грозя лишить последней надежды.

Но она не сдается…

 

 

ГЛАВА 1

Все началось, как обычно, с пустяка. При входе в тюремную столовую одна заключенная толкнула другую… Надзирательницы и глазом моргнуть не успели, как вспыхнула драка. Кровавая и бессмысленная, через мгновение она захватила всех, кто был в столовой. Женщины, ослепленные яростью, уродовали друг друга, давая выход давно накопившемуся раздражению.

Надзирательницы блокировали двери, держа наготове дубинки, но не решаясь лезть в гущу дерущихся. Раненых, которым удавалось добраться до выхода, выпускали во двор, однако тех, у кого не было признаков повреждений, безжалостно вталкивали обратно в толпу. Главное было «локализовать» беспорядки, не дать им выхлестнуться за пределы столовой — а здесь пусть хоть до смерти замордуют друг друга.

Мария Алехандра стояла у стены, пытаясь прикрыть голову от сыпавшихся с разных сторон ударов. Когда началась драка, она оказалась в дальнем углу столовой, и о том, чтобы пробраться к выходу, нечего было и думать. Она не отвечала на удары, только сильнее втягивала голову в плечи и закрывала глаза. В конце концов ее перестали трогать. Эпицентр побоища сдвинулся ближе к двери, да и накал его стал понемногу стихать. Стоны избитых и раненых слышались теперь чаще, чем воинственные крики дерущихся.

Надзирательницы, решив, что пришло время вмешаться, бросились в толпу, яростно обрабатывая дубинками и без того изломанные, налитые болью тела. Внезапно толпа расступилась и в центре образовавшегося круга оказалась высокая, мужеподобная заключенная с обезумевшим от гнева лицом. В руке у нее был длинный самодельный нож, неизвестно каким путем пронесенный в столовую. На мгновение все замерли. Казалось, даже раненые перестали стонать.

Мария Алехандра открыла глаза и огляделась. Увидев неподвижные спины столпившихся у двери женщин, она стала медленно пробираться вдоль стены к выходу. Надзирательницы тем временем пришли в себя и начали окружать заключенную, державшую нож. Отпрянув, та пробила спиной живое кольцо и закружилась на месте, как затравленный зверь, в поисках выхода. Взгляд ее остановился на испуганном лице Марии Алехандры. Ничего не успев сообразить, Мария Алехандра почувствовала, как сильная рука схватила ее за горло, а к щеке прижалось холодное лезвие ножа.

— Только троньте меня, и я исполосую девчонке ее красивое личико!

Хриплый голос нападавшей заставил надзирательниц остановиться. Ее негодующий, мутный взгляд не оставлял ни малейшего сомнения в том, что она поступит именно так, как говорит. Мария Алехандра старалась не шевелиться, ощущая, как при каждом движении железные пальцы все глубже впиваются ей в горло и как подрагивает прижатое к щеке лезвие. Словно чужими, посторонними глазами смотрела она на топтавшихся в нерешительности надзирательниц, на застывших, как статуи, женщин-заключенных. Она видела ужас в их глазах, и понимала, что ужас этот вызван ее собственным жалким видом и трагедией, которая вот-вот могла разыграться. Тем не менее она не чувствовала ни жалости к себе, ни даже гнева по отношению к той, что готова была изувечить и убить ее. Она знала, до чего может довести человека отчаяние, и всей своей тонкой натурой ощущала, что чувство это выше любого другого, выше гнева, жалости, страха, желания выжить и всего того, к чему можно было подходить с обычными человеческими мерками. Отчаявшаяся душа преступает грань земного и, обращаясь непосредственно к Богу или дьяволу, отдает себя на их суд, разочаровавшись в суде земном. Мария Алехандра знала, что это такое. Беспросветное, невыносимое отчаяние не раз овладевало ею. Нет человека, который, оказавшись в тюрьме и проведя в ней долгие годы, ни разу не думал бы о самоубийстве. Мария Алехандра не была исключением, и первой мыслью, что мелькнула сейчас у нее в голове, была мысль об избавлении. Быть может, сам Господь сжалился над ней, ниспослав ей смерть более достойную, чем грех самоубийства?

Словно рябь пробежала по толпе, нарушив всеобщее оцепенение.

— Не подходите! Я ей башку отрежу!

Хриплый вопль, вновь раздавшийся над ухом Марии Алехандры, выдавал одновременно животный страх и абсолютную решимость идти до конца. Толпа тем не менее продолжала волноваться, и в конце концов ее ближние ряды раздвинулись, пропуская вперед коренастую, далеко не благостного вида монахиню, решительно работавшую локтями. Ее черные, сросшиеся на переносице брови и тяжелый, выдвинутый вперед подбородок могли напугать кого угодно, а свирепое выражение лица, с которым она направилась к державшей Марию Алехандру заключенной, придавало ей сходство с армейским капралом, идущим наказывать новобранца.

— Не подходите, сестра Эулалия! Клянусь Богом, я убью ее!

Лезвие ножа сверкнуло перед глазами Марии Алехандры, и острие его больно уперлось ей в горло.

Монахиня остановилась.

— Не богохульствуй, Лорена, — процедила она сквозь зубы. Клянись дьяволом, раз уж решила продать ему душу. Он похлопочет о том, чтобы в аду тебе досталась жаровня поудобней. Но это потом. А пока давай решим дела земные…

Не спуская глаз с Лорены, монахиня стала засучивать рукава своего длинного одеяния. Когда она вновь заговорила, голос ее звучал особенно громко и четко, словно она хотела, чтобы ни одно произнесенное ею слово не пропало даром.

— Решим пока наши земные дела, Лорена, — повторила она. Давай режь ей горло, и через секунду ты будешь кататься по полу и визжать от боли, потому что, прости меня Господи, я переломаю тебе все кости, одну за другой, и ты отправишься в ад не раньше, чем ощутишь себя свиной отбивной, готовой к поджарке… Ты меня знаешь, Лорена, я слов на ветер не бросаю.

— Уйдите, матушка… — Лорена огрызалась теперь с меньшей решимостью.

— Не вмешивайся, Эулалия, — прошептала Мария Алехандра, почувствовав, что острие ножа уже не так глубоко впивается ей в горло. — Ради Бога, будь осторожна…

Но монахиня, словно не замечая ее, по-прежнему обращалась только к Лорене:

— Матушка?! Матери тебе как раз и не хватало, девчонка. В противном случае она давно бы выбила из тебя всю дурь, и мне не пришлось бы заниматься этим сейчас вместо нее… Послушай, Лорена, отдай мне нож, и я отпущу тебе этот грех. Даю слово, никто тебя не тронет.

Лорена явно колебалась, и монахиня воспользовалась этим, чтобы приблизиться к ней на пару шагов.

— Не выводи меня из терпения, — опять повысила она голос. — Сегодня с утра у меня было отличное настроение, и я бы не хотела, чтобы ты мне его испортила. Отдай нож, и мы забудем об этой неприятности. А иначе…

Протянув руку, она подошла еще ближе, и Лорена не выдержала. Она отшвырнула нож и бросилась вон из столовой, расталкивая попадавшихся на пути женщин.

Несколько мгновений Мария Алехандра стояла неподвижно, не в силах пошевелиться. Затем задрожала всем телом и рухнула бы на пол, если бы монахиня не подхватила ее. Словно сквозь пелену Мария Алехандра увидела озабоченное лицо своей спасительницы.

— Никогда больше так не делай, Эулалия, — с трудом проговорила она. — Ты не должна была ради меня рисковать своей жизнью…

— Вот еще… — Эулалия презрительно фыркнула. — Ты еще будешь учить меня, дурочка… Что хочу, то и делаю!

Улыбнувшись, Мария Алехандра благодарно обняла ее:

— Смотри, как бы Господь не покарал тебя за эти слова…

— Лучше помолчи… А то и вправду Он тебя услышит.

На глазах монахини блеснули слезы. Заметив удивленный взгляд Марии Алехандры, она отвернулась.

— Что с тобой, Эулалия? Ты плачешь?

— Ничего подобного… У меня есть новость для тебя, Мария Алехандра. Хорошая новость. Впрочем, не знаю, хорошая ли… Не знаю, радоваться мне или действительно плакать?

Впервые Мария Алехандра видела Эулалию, всегда столь решительную и энергичную, в таком состоянии. Лицо ее расплылось, резкие черты разгладились, а слезы, бегущие по щекам, придавали ей сходство с обидевшимся на что-то ребенком.

— Ты совсем меня заинтриговала, — ласково сказала Мария Алехандра. — Что случилось, Эулалия?

— Пятнадцать лет ты — в тюрьме, — помедлив, произнесла монахиня. — Пятнадцать лет ждешь суда, который так и не состоялся. Пятнадцать лет мечтаешь выйти отсюда, увидеть наконец свою дочь Алехандру…

— Неужели?.. — Мария Алехандра испугалась собственной робкой догадки. — Эулалия, ты хочешь сказать, что…

— Ты выходишь отсюда, — кивнула монахиня. — Тебя освобождают условно. С завтрашнего дня ты свободна, Мария Алехандра!

— Мама! Мама! — Алехандра влетела в дом словно ураган, сметая все на своем пути.

Дельфина, сидевшая в гостиной, подняла глаза и не смогла сдержать улыбки, видя радостное, разгоряченное лицо девочки.

— Я вижу, новое платье тебе понравилось! — ласково сказала она, обнимая дочь.

— Что ты! Он просто прелесть! — Алехандра швырнула на диван пакеты с покупками, вырвалась из объятий Дельфины и в восторге закружилась по комнате. — Представляешь, мама, вот здесь все приталено, аж дышать трудно, а здесь юбка-плиссе, а здесь…

— Ладно, ладно, — остановила ее Дельфина. — Ты мне потом все расскажешь. Сейчас мне нужно уехать.

Лицо Алехандры мгновенно сморщилось. Казалось, она готова была расплакаться:

— Но, мама! Ты же обещала рассказать мне о празднике. День моего пятнадцатилетия должен запомнить весь город, правда?

Дельфина укоризненно покачала головой. Но всерьез сердиться на девочку она не могла. Алехандра буквально лучилась счастьем, и это ее настроение передавалось всем, кто в последние дни имел с ней дело. «Вот ты и выросла, Алехандрита, — думала Дельфина. — Боже! Неужели прошло пятнадцать лет?!» Легкая тень набежала на лицо Дельфины. Она тряхнула головой, словно прогоняя неприятное воспоминание, и вновь обняла Алехандру.

— Твой отец истратил целое состояние и на этот праздник, и на подарки… Кажется, он пригласил оркестр из консерватории, сказала она.

— Мамочка, возвращайся скорее, — прильнула к ней Алехандра. — Кстати, а где Пача?

— Сидит наверху и переживает, — ответила Дельфина. — Ты же ее знаешь. Теперь она боится идти на праздник, потому что ее праздничное платье, видите ли, кажется ей ужасным. Может, ты сумеешь ее переубедить…

Они обе понимающе улыбнулись. Пача, двоюродная сестра и ровесница Алехандры, отличалась неимоверным количеством самых разнообразных комплексов. Главным образом они были связаны с ее внешностью, которую она почему-то находила ужасной. Она носила очки и страшно стеснялась этого. На лице ее часто появлялись прыщики, и всякий раз это вызывало у нее настоящий ужас. Будучи на самом деле вполне миловидной девушкой, она постоянными переживаниями доводила себя до такого состояния, что действительно начинала казаться окружающим некрасивой занудой. Алехандра, поцеловав мать на прощание, бросилась наверх, в комнаты, но на середине лестницы остановилась:

— Мама, а где папа? Я его еще сегодня не видела…

— Он у себя в кабинете. Кажется, у него Монкада. Ты сейчас не докучай им. У них там какое-то важное дело. — Дельфина послала дочери воздушный поцелуй и, подобрав сумочку с дивана, направилась к двери. Она слышала, как Алехандра побежала дальше по лестнице, как хлопнула дверь комнаты Алехандры и Пачи, и, выходя из дома, грустно подумала: «Дай Бог, девочка, чтобы ты была так же счастлива всю свою жизнь. Может, тогда и моя жизнь будет иметь хоть какой-то смысл…»

Сенатор Самуэль Эстевес стоял у окна и, чуть отодвинув занавеску, смотрел в парк. Невысокая кирпичная стена, густо увитая плющом, окружала особняк. Взгляд сенатора скользил по дорожкам парка, по зеленым верхушкам кипарисов. Он любил стоять вот так и смотреть из окна своего кабинета, ни о чем не думая и наслаждаясь ощущением покоя и власти. Дом его стоял на холме, и внизу открывался великолепный вид на столицу, на его столицу, на город, ставший подножием для его восхождения. Он — Самуэль Эстевес — сумел взойти высоко, а скоро взойдет и еще выше. Не только этот город, но вся страна окажутся у его ног, когда он станет президентом. Он был реалистом и не стал бы тешить себя пустыми мечтами. Самуэль знал, что всего лишь шаг отделяет его от заветного кресла, и ощущал в себе силы сделать этот шаг, несмотря ни на что и ни на кого… Неожиданно Самуэль вздрогнул и отодвинулся от окна. Хлопнула входная дверь, и из дома вышла Дельфина. Быстрым шагом она направилась к своей открытой спортивной машине вызывающе красного цвета, стоявшей у выезда из парка. Сенатор повернулся к секретарю, тенью маячившему у него за плечом.

— Монкада!

— Слушаю вас, сенатор!

— Тебе известно, куда отправилась моя жена?

Монкада не спешил с ответом. Ни единый мускул не дрогнул на его лице. Выдержав достойную паузу (видимо, он полагал это необходимым в столь деликатных обстоятельствах), Монкада доверительно произнес:

— Сеньора Дельфина поедет в центр города. Там она отпустит шофера с машиной и пересядет в такси…

— И что дальше? — Сенатор подошел к письменному столу и тяжело опустился на стул, не спуская глаз с секретаря. Он полностью доверял Монкаде. Он сам поднял его из грязи, сделал его своим личным шофером, а потом и доверенным лицом. Все эти пятнадцать лет Монкада, как верный пес, служил своему хозяину, и ни разу еще у сенатора не было случая пожалеть о своем давнишнем выборе.

— Полагаю, что дальше… что сеньора, вероятно…

— Говори!

Монкада притворно закашлялся, затем лицо его вновь приняло непроницаемое выражение.

— Дальше сеньора отпустит такси и пересядет в другую машину с темными стеклами… А эта машина отвезет ее… — Он вновь замолчал, продолжая свою игру в деликатность.

— Куда отвезет?! — взорвался сенатор. — Хватит ходить вокруг да около, Монкада! Я задал тебе вопрос, и у меня нет времени на все эти игры!

— Эта машина отвезет ее в гостиницу, — несколько обиженный резким тоном хозяина, произнес Монкада. — Там она проведет пару часов, а уж затем…

— Кто еще, кроме тебя, знает об этом? — перебил его сенатор.

— Никто. Я лично следил за нею несколько раз.

— Хорошо. — Сенатор вздохнул и строго глянул на Монкаду. — Позаботься, чтобы никто и не узнал.

Монкада позволил себе легкую гримасу досады.

— Извините, сенатор, — как можно мягче проговорил он, но меня беспокоит поведение вашей жены. Это может сказаться на вашей репутации…

— С моей репутацией разберемся после! — остановил его сенатор. — После того, как я поговорю с женой!

Он встал и быстро вышел из кабинета, раздраженно хлопнув дверью. Не повернув головы, Монкада подошел к письменному столу и аккуратно положил на него папку с бумагами. Затем, оглянувшись на дверь, обошел стол и приблизился к окну. Словно передразнивая сенатора, он двумя пальцами слегка отодвинул занавеску и небрежно обвел глазами парк. «Ай-яй-яй! — укоризненно произнес он про себя. — Как нехорошо, сеньора Дельфина! Жена сенатора, без пяти минут президента, а ведете себя как последняя…». Он отпустил занавеску и оправил ее ладонью, словно платье на бедре женщины. «Я твоя тень, Дельфина, — продолжал он про себя, и легкая улыбка прорезала его узкие губы. — Я всегда там, где ты… И когда этот тип раздевает тебя, я раздеваю тебя вместе с ним… Тебе нравится, Дельфина?». Все так же улыбаясь, он пересек кабинет и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Привычное возбуждение охватило Дельфину, как только она отпустила машину в центре города. Острое чувство опасности будоражило кровь, доставляя невероятное наслаждение. Она, Дельфина, дама высшего света, образец порядочности и супружеской верности, ломала границы привычного мира, взрывала эту душную жизнь и с радостью ощущала на своем лице свежий ветер свободы, рвущийся сквозь пробитые стены. В темных очках она вошла в холл гостиницы и, привычно забрав ключи у портье, поднялась в номер. Себастьяна еще не было. Закрыв дверь, Дельфина сняла очки, бросила сумочку на ночной столик, на котором уже стояла бутылка шампанского и два бокала, и, повернувшись, взглянула в зеркало, висевшее над постелью. Легким движением она распустила по плечам свои светлые волосы, скинула с ног туфли и, проявляя нетерпение прошлась по ковру. В дверь постучали. Дельфина бросилась открывать. Себастьян не спешил входить в номер. С улыбкой он стоял и смотрел на Дельфину, пока она не схватила его за руку и не втащила в комнату. Обнимая и целуя его, она почувствовала легкий запах алкоголя на его губах.

— Ты сегодня раньше меня, — вместо приветствия сказал Себастьян.

— Я не могу без тебя, — прошептала Дельфина. — Я хочу быть твоей…

Она вновь порывисто обняла его и, запустив руку в его густую шевелюру, жадно приникла к его губам. Другая рука ее скользнула ему под рубашку. Затем Дельфина отпрянула и стала быстро расстегивать пуговицы у него на груди. Она торопилась, срывая с него рубашку и одновременно стараясь выскользнуть из своей легкой блузки, которая, казалось, жгла ей кожу…

— Подожди, подожди… — Себастьян отстранил Дельфину и, обойдя ее, подошел к ночному столику.

Дельфина опустилась на постель и, чувствуя всевозрастающее возбуждение, стала снимать чулки. Невольно она сама залюбовалась своими стройными белыми ногами на фоне алого шелкового покрывала. Себастьян тем временем налил себе бокал шампанского и жадно выпил его. Поставив бокал, он, кажется, впервые вздохнул полной грудью. Когда он повернулся к Дельфине, глаза его весело искрились.

— Иди ко мне… — прошептала Дельфина.

Теперь движения Себастьяна были не менее порывисты, чем ее собственные. Их тела сплелись, и Дельфина почувствовала, что какая-то таинственная, удивительная сила, как на крыльях, возносит ее на вершину блаженства…

Она все еще ощущала возбуждение и лежала, прислушиваясь к себе, когда Себастьян поднялся и вновь подошел к ночному столику. На этот раз он наполнил оба бокала и один из них протянул Дельфине.

— Знаешь, после всего… — тихо проговорила Дельфина, — после того, как мы любим друг друга, я словно засыпаю наяву, странные неземные пейзажи проходят перед моими глазами, какие-то непонятные чувства переполняют душу… Это ощущение возникает у меня только с тобой…

Себастьян кивнул. Он улыбался и по-прежнему протягивал ей бокал. Взяв у него бокал, Дельфина продолжала:

— Я все время думаю о тебе, Себастьян. Мы прощаемся, но душа моя не в силах расстаться с тобой. Она мечется в отчаянии, ищет тебя. Ты мне необходим каждую минуту, каждую секунду…

Легкая тень набежала на лицо Себастьяна.

— Не надо, Дельфина, — глухо проговорил он. — Мы же договорились не выяснять наших отношений. У каждого из нас своя жизнь. И проблем, по-моему, обоим хватает.

— Чего ты боишься? — Дельфина резко приподнялась на постели и взглянула ему в глаза. — Ты слишком много пьешь, — добавила она, заметив, что он опять наполняет свой бокал.

— Ради Бога… — Себастьян досадливо поморщился. — Это мое дело.

— Хорошо. Прости.

— В конце концов, таковым было изначальное условие, продолжал Себастьян, не замечая, что слова его ранят Дельфину все больше и больше. — Я не влюблен в тебя. Я вообще не собираюсь больше влюбляться. И не хочу, чтобы влюблялись в меня. У тебя муж, у тебя дочь, короче, прекрасная семья, фотографии которой не сходят с журнальных страниц. Зачем тебе такой человек, как я?

— Ты сам не веришь в то, что говоришь, — сдерживая слезы, проговорила Дельфина. — Ты же знаешь, когда я с тобой, то свободна не только телом, но и душой. Ты единственный знаешь, что я чувствую, что мне нужно, и единственный можешь дать мне это.

Себастьяну надоел этот разговор. Допив шампанское, он вновь прилег на постель и, обняв Дельфину, крепко прижат ее к себе. Она все еще говорила что-то, в чем-то упрекала его, но в конечном счете его ласки возымели действие, она замолчала и жадно отдалась чувству, пронизывающему все ее существо. Два часа свидания пролетели незаметно. Прощаясь, она смотрела на него так, словно это была их последняя встреча. Но так она всегда смотрела на него при расставании.

В маленькой тюремной часовне Мария Алехандра преклонила колени перед распятием. Радость, испытанная ею, когда Эулалия принесла ей весть об освобождении, скоро прошла и сменилась гнетущим, непреодолимым чувством страха. Что ждет ее за стенами тюрьмы? Она не представляла, какая там сейчас жизнь и что ей делать в этой новой, незнакомой жизни. Тюрьма многому научила ее: бороться за пищу и постель, за места в камере и в столовой, не ронять свое достоинство, даже рискуя подчас жизнью, каждую минуту, каждое мгновение быть настороже… Но пригодится ли ей все это там, на свободе? Ее, как щенка, выбрасывали в океан неизвестности, но долго ли она сможет плыть, не погибнет ли при первом же его волнении, так и не научившись толком держаться на воде? Океан этот представлялся ей бескрайним. Сумеет ли она разглядеть берег на горизонте? Да и есть ли он, этот берег? Единственным знакомым ей берегом была тюрьма. Но Мария Алехандра уходит отсюда и больше сюда не вернется. В этом она дала себе клятву. Пусть она погибнет, но погибнет свободной.

Мария Алехандра и раньше часто приходила в эту часовню, не слишком-то посещаемую заключенными. Господь поддерживал и утешал ее все эти долгие пятнадцать лет. В молитвах она обретала надежду, но никогда ранее не молилась так истово, как сегодня:

— Не знаю, как благодарить тебя, Господи. Не нахожу слов, достойных тебя. Пятнадцать лет ты уберегал меня от смерти, не требуя взамен ничего, кроме веры и надежды на то, что когда-нибудь этот день настанет. Ты знаешь, что творится в моей душе, знаешь, как я счастлива… Господи, наконец-то я увижусь с ней, с моей дочерью, смогу обнять ее, прижать ее к груди…

Дверь часовни тихонько скрипнула, и на пороге показалась Эулалия. Она молча наблюдала за Марией Алехандрой, потом подошла к ней и положила ей руку на плечо.

— Храня тебя Господь, дочь моя.

Мария Алехандра обернулась, испуганно взглянув на монахиню.

— Это я, девочка. Извини, что прерываю твою молитву, но дела земные требуют своего… Ты, я вижу, думаешь только о дочери…

— О чем мне еще думать, Эулалия? У меня голова идет кругом. Ты представляешь, я наконец-то увижу ее. — Ты знаешь… — Голос Марии Алехандры зазвучал совсем глухо. — Ты знаешь, что завтра ей исполняется пятнадцать лет. Пятнадцать лет, Эулалия. У меня пятнадцатилетняя дочь…

Эулалия обняла Марию Алехандру. Как же бежит время… Она вспомнила, как пятнадцать лет назад жуткие крики заставили ее остановиться посреди тюремного коридора и броситься в комнату досмотра. Словно вихрь ворвалась она туда и увидела беременную девочку, которая кричала и заливалась слезами, видя, как надзирательницы потрошат ее игрушку, то ли медвежонка, то ли барсучка…

— Что здесь происходит, черт возьми?! — строго спросила Эулалия.

Надзирательницы растерялись. Та из них, что сидела за столом и резала игрушку длинным, узким ножом, замерла, словно преступница, застигнутая на месте преступления.

— Сопротивление при досмотре, — попыталась оправдаться другая, державшая беременную девочку.

Но Эулалия уже не слушала их.

— Господи! Да разве же вы люди?! Что вы хотите от нее? Вы что, не видите, она вот-вот родит?!

Вырвав девочку из рук надзирательницы, Эулалия осторожно повела ее к выходу.

— Но, святая мать… — хотела возразить надзирательница с ножом.

Жестом руки Эулалия остановила ее:

— Помолчи, Пурификасьон. И благодари Господа, что он сделал меня монахиней, а не боксером-тяжеловесом. Иначе не собрать бы вам тут костей! Успокойся, малышка. — Она погладила девочку по длинным черным волосам. — Не плачь, все будет в порядке. Верните ей игрушку!

Ее лицо, и без того не слишком миловидное, приобрело такое свирепое выражение, что надзирательницы не осмелились возражать. Та, что сидела за столом, без звука протянула игрушку монахине и отвела глаза.

— Возьми, глупая, — ласково сказала Эулалия, передавая игрушку заплаканной девочке. — Возьми и идем со мной. Никто тебя больше не тронет. Боже, ты же совсем ребенок… Куда тебе рожать?!

Это она, Эулалия, принимала роды у Марии Алехандры. Тринадцатилетняя девчонка, сама еще ребенок, стала матерью. Да и родила не где-нибудь, а в тюрьме. Эулалия помнила, как впервые принесла ей новорожденную малышку. Мария Алехандра лежала, отвернувшись к стене, никого не желая видеть и не отвечая на вопросы. От начальницы тюрьмы Эулалия знала, что несчастную девочку изнасиловали и что она убила насильника. Семь месяцев после этого родственники прятали ее в горах, но полиции все же удалось напасть на ее след. Семья убитого, богатая и влиятельная, сделала все, чтобы девочку поймали и водворили в тюрьму. Сопровождавший ее полицейский рассказывал, что в операции было задействовано несколько машин и вертолет, словно речь шла о государственном преступнике. Кто-то (это было очевидно) позаботился и о том, чтобы суд над Марией Алехандрой так и не состоялся. Но тогда, пятнадцать лет назад, Эулалия даже представить себе не могла, что девочка проведет за решеткой столько лет. Дело Марии Алехандры казалось предельно ясным — вынужденная самозащита. Все, включая администрацию тюрьмы, были уверены, что она выйдет на свободу через пару месяцев…

В тот день, принеся ей новорожденную, Эулалия проговорила целый час, пока Мария Алехандра не взглянула на малышку.

— Это… девочка? — тихо спросила она.

— Девочка! И такая же красивая, как ты! — радостно затараторила Эулалия, стараясь по возможности смягчить свой грубый, как наждак, голос. — Она еще ничего не знает и не понимает… У нее есть только ты, и ты ей необходима. Возьми-ка ее на руки!

Мария Алехандра села на постели и осторожно приняла малышку. В глазах ее читалось скорее чисто детское любопытство, чем материнские чувства.

— Мне известно, как ты здесь оказалась, — продолжала Эулалия. — Известно, что с тобой случилось. Представляю, сколько тебе пришлось вынести, но… пойми, эта девочка, твоя дочь… она ни в чем не виновата!

— Она такая сморщенная! — Легкая улыбка тронула губы Марии Алехандры, но тут же пропала. — Она ни в чем не виновата, так же как и я… Мы с ней совсем одни, и обе не знаем, за что мы тут.

Прижав к себе девочку, Мария Алехандра внезапно расплакалась. Эулалия, почувствовав, что и сама вот-вот разревется, отвернулась и закашлялась.

— Ты должна дать ей имя, — наконец сказала она, чтобы как-то отвлечь Марию Алехандру от грустных мыслей. — Только не выдумывай никаких дурацких имен, вроде моего. Эулалия! Да что же это такое! Это мой родной братец мне удружил. Эулалия! Не разберешь, то ли человек, то ли рыба из аквариума!

Мария Алехандра улыбнулась сквозь слезы. Взгляд ее вновь обратился на малышку.

— Я назову тебя… Алехандрой, — прошептала она, целуя девочку в сморщенный лобик. — Алехандра… Половина моего имени и… вся моя жизнь.

— Я до сих пор представляю себе Алехандру только малышкой. — Слова Марии Алехандры заставили Эулалию очнуться. — А она ведь уже взрослая девушка. Пятнадцать лет…

— Ну и что? Что тебя беспокоит?

Мария Алехандра тяжело вздохнула.

— Ты не понимаешь, Эулалия, — грустно сказала она. — Я ни разу не видела ее с тех самых пор, как отдала сестре… Дельфине. Какая она? Что подумает, когда мы встретимся? Почему у нее такая молодая мать? Почему так рано родила ее? Где пропадала все это время?

— Да нет… Я тебя понимаю, — нахмурилась Эулалия. — Я ведь тоже никогда не думала о ней как о взрослой девушке. И вообще всегда, когда мы говорили с тобой о вашей встрече, это была скорее мечта… несбыточная мечта.

— А теперь это — реальность! Я выхожу на свободу как раз в день ее пятнадцатилетия. Боже мой, что будет, когда мы встретимся? — Мария Алехандра закрыла лицо руками.

Эулалии показалось, что Мария Алехандра вот-вот потеряет сознание. Она схватила ее за плечи и сильно встряхнула:

— Ну все… Успокойся! Конечно, все будет непросто. Но разве не этой встречи ты ждала столько лет?

— Что сказала ей обо мне Дельфина? — тихонько всхлипывая, причитала Мария Алехандра. — Как объяснила мое отсутствие? Почему она больше ни разу не навестила меня за все эти годы?

Эулалия не знала, что сказать. Не знала, как утешить Марию Алехандру. Все эти вопросы беспокоили и ее тоже. Но в силу своей натуры она не могла так переживать и попусту хныкать. Сталкиваясь с проблемой, она предпочитала действовать, не задумываясь о том, легко или трудно ей будет. В конце концов, главное то, что Мария Алехандра теперь на свободе. А все прочее как-нибудь да решится.

Она обняла Марию Алехандру за плечи и вывела из часовни.

— Не плачь, девочка. Господь поможет тебе. Мой брат Фортунато хотел побеседовать с тобой и исповедать тебя напоследок. Так что давай вытри слезы и приведи себя в божеский вид. Братец мой хоть и священник, и страшный зануда, но все же какой-никакой, а мужчина Там на свободе тебе то и дело придется общаться с этой братией — это тебе не женская тюрьма. А мужчины не любят, когда женщины хнычут. У них к женским слезам патологическое отвращение. Вот и отучайся… Идем, девочка, идем.

Вернувшись домой, Дельфина столкнулась в гостиной с Алехандрой. В руках у девочки был поднос с чашкой кофе. Она направлялась в кабинет к отцу. Удивившись, Дельфина слишком сильно хлопнула дверью, и Алехандра растерянно оглянулась, словно застигнутая за чем-то нехорошим. Вид ее с подносом в руках и смиренным выражением лица в самом деле был столь необычен и даже смешон, что Дельфина не удержалась и съязвила:

— С каких это пор, Алехандра, ты нанялась в прислуги? Алехандра огорченно поставила поднос на журнальный столик и присела на диван, приложив палец к губам. Это еще больше удивило Дельфину.

— Что происходит?

— Ах, мама, ты просто не представляешь, я такое натворила… Отец на меня рассердился, вот я и подумала, может, принесу ему кофе…

— Если отец сердится, кофе тут тебе не поможет, — резонно заметила Дельфина.

— Может быть, ты с ним поговоришь? — Глаза девочки вспыхнули от внезапно пришедшей в голову мысли. — Ты с ним можешь что угодно сделать. Прикажешь ему достать луну с неба, и он достанет… Помоги мне, мама!

— А что ты натворила?

Алехандра опять вздохнула и тихим, виноватым голосом рассказала о своем недавнем разговоре с отцом. Радостная и возбужденная — она была такой все последние дни — она влетела в комнату к отцу, зацеловала его, стала расспрашивать о празднике и, видя, как порозовело и расправилось в улыбке его обычно хмурое и сосредоточенное лицо, осмелилась попросить о том, что давно ее беспокоило. В конце концов, завтра день ее пятнадцатилетия, а отец сам сказал месяц назад, что готовит ей замечательный подарок — предел ее мечтаний. Алехандра была этому, конечно, рада, но в душе сомневалась в том, что родители, и в частности отец, имеют представление об ее истинных мечтах. В последнее время многие девочки из ее школы, привилегированного частного заведения, расположенного на севере столицы, заимели личные автомашины. Алехандра искренне завидовала им. Ей тоже хотелось машину. Полагая, что отец в подходящем расположении духа, она сказала ему об этом.

— И что? На это отец рассердился? — спросила Дельфина.

— Нет, не на это, мама, — Алехандра опустила глаза и уставилась в пол. — Он мне сначала просто ответил, что в пятнадцать лет никто не даст мне водительских прав.

— А ты?

— В этом-то все и дело! — Алехандра вскочила с дивана, чуть не опрокинув поднос, стоявший на самом краю стола. — Я же знаю, мама, что у других девочек есть права, хотя многие из них даже моложе меня!

— Ты попросила отца «сделать» тебе права незаконно?!

Алехандра опустила голову еще ниже. Дельфине стало жалко ее. Она подошла к дивану и, присев рядом с девочкой, ласково погладила ее по голове.

— Представляешь, что началось? — глухо проговорила Алехандра. — Он кричал на меня так, словно я человека убила. Или ему предложила убить. Он — крупный политический деятель, сенатор, а я прошу его о столь грязном деле. Прошу его нарушить закон! Какая же я ему дочь после этого?! Ладно, мама… Может пойдешь и скажешь ему, что я вся в слезах? А я пока сбегаю на кухню и приложу лук к глазам…

— Не теряй времени, — улыбаясь, остановила ее Дельфина. Отца нет. Я не видела во дворе его машины.

— Да? Возможно, оно и к лучшему. — Алехандра не умела долго огорчаться. — Может, проветрится и перестанет на меня сердиться. Мама, знаешь, мое праздничное платье уже прислали. Давай я его надену, а ты посмотришь!

— Подожди, — запротестовала Дельфина. — Дай мне дух перевести. Я с ног валюсь от усталости.

Алехандра нежно обняла ее. Дельфина, не привыкшая к подобным проявлениям нежности, почувствовала себя неуютно в объятиях девочки. Их отношения всегда были довольно сдержанными, но сегодня Алехандра, похоже, любила весь мир. Чувства рвались из нее, как брызги из фонтана.

— Хочешь, я сделаю тебе массаж? — спросила она.

Дельфина покачала головой.

— Ступай в свою комнату, Алехандра. Нужно готовиться к завтрашнему празднику.

— Обещай мне, что завтра будет самый счастливый день в моей жизни! — воскликнула Алехандра, взбегая по лестнице. — Обещай, что ничего не омрачит нашей радости. Что ты, мама, будешь самой прекрасной на свете, а отец перестанет на меня сердиться! Обещай мне, что все будет замечательно!

— Обещаю, — с улыбкой ответила Дельфина, хотя в глазах ее читалась легкая грусть. — Завтра будет самый счастливый день в твоей жизни. И в нашей тоже, дочка.

 

ГЛАВА 2

На следующее утро Дельфина проснулась рано и в самом скверном расположении духа. Дурные предчувствия одолевали ее. Ей приснилось что-то страшное, но что именно, припомнить она не могла. Содержание сна испарилось, осталось только впечатление пережитого ужаса. Дельфина уговаривала себя, что у нее просто шалят нервы, но самоуговоры эти ее не успокоили. Накинув халат она спустилась в гостиную и попросила Бениту — верную служанку Эстевесов — приготовить ей кофе покрепче. Молча кивнув, Бенита удалилась на кухню, и Дельфина вновь осталась одна со своим беспокойством в утренней, еще не согретой солнцем гостиной. Длинные серые тени лежали на полу, углы комнаты скрадывала темнота, а занавеси, что при свете дня выглядели белоснежными, отдавали теперь какой-то могильной синевой.

«Господи, не дом, а склеп, — невольно подумала Дельфина. — Как же я раньше этого не замечала? А впрочем… — Она присела на диван и поглубже запахнула халат. — Впрочем, вся моя жизнь — склеп, и я только теперь начинаю отдавать себе в этом отчет. Что ты сделала со своей жизнью, Дельфина? Где та жизнерадостная восемнадцатилетняя девушка, которой казалось, что весь мир у ее ног? Что осталось у тебя в жизни? Муж, которого ты не любишь? Дочь, которую ты украла? Сестра, которая возненавидит тебя, когда узнает, как ты с ней поступила? И любовник… любовник, который вот-вот тебя бросит?»

Дельфина встряхнула головой, как бы прогоняя наваждение, и вновь оглядела гостиную. Редкие солнечные лучи уже проникали в дом. Взгляд Дельфины прояснился. Теперь она могла оценить изысканность обстановки, стоившей немалых усилий ей и немалых денег Самуэлю. Она различала тонкий узор обивки, а занавеси на окнах приобрели свойственный им по утрам розоватый оттенок.

«Ладно, все не так уж и плохо… — подумалось ей. — Пусть ты не любишь мужа, зато он тебя любит безумно. Твоя дочь не знает, что она тебе не родная, и, даст Бог, никогда не узнает. Сестра тоже пока пребывает в неведении о твоих делах, и это «пока» вполне может растянуться еще лет на пятнадцать, а любовник… с любовником ты разберешься! В конце концов, ты — Дельфина Фонсека де Эстевес, а это кое-что значит!»

Бенита внесла кофе и молча поставила его перед хозяйкой на низкий столик. Кивком головы Дельфина отпустила ее, но вдруг передумала:

— Бенита, газеты уже пришли?

— Да, сеньора.

— Принеси их мне в комнату. Хочу посмотреть сообщения о пятнадцатилетии Алехандры.

— Хорошо, сеньора.

— Ты не знаешь, Алехандра с Пачей уже проснулись?

— Мне кажется, они и не спали сегодня, — позволив себе улыбку, произнесла Бенита. — Еще до рассвета я слышала шепот в их комнате. Алехандра так счастлива и так ждет этого праздника…

— Ладно, можешь идти.

Поднявшись с дивана и взяв со стола кофе, Дельфина направилась к себе в комнату. Настроение ее заметно улучшилось, и все же тоска, необъяснимая гнетущая тоска и не отпустила ее.

Последнюю ночь перед освобождением Марии Алехандре позволили провести не в камере, а в комнате Эулалии. Монахиня сама ходила к начальнице тюрьмы с соответствующей просьбой, объяснив свою настойчивость тем, что боится за жизнь Марии Алехандры. Многие из закоренелых уголовниц недолюбливали эту «неженку», и, останься она с ними в ту последнюю ночь, Бог знает что могло случиться. Сдобрив свои аргументы изрядной долей фантазии — а воображение никогда не подводило ее, — Эулалия своего добилась: Мария Алехандра получила разрешение не возвращаться в камеру. Впрочем, фантазии Эулалии были не так уж далеки от истины. Во всяком случае, одна из заключенных — та самая Лорена по кличке Мача, что угрожала Марии Алехандре ножом в столовой, — услышав об освобождении своей жертвы, пришла в ярость. Она и сама не могла объяснить, что выводит ее из себя, но соседи по камере слышали, как она поклялась отомстить «этой смазливой дуре». Зная Мачу, можно было предположить, что слова эти не останутся пустой угрозой, но как бы там ни было, месть, замешенная на зависти и отчаянии, откладывалась.

Утром Мария Алехандра первым делом отправилась в церковный приют попрощаться с детьми заключенных женщин. Эти бедные создания, в силу различных обстоятельств вынужденные «отбывать срок» вместе со своими непутевыми родительницами, встретили ее обычным гамом и толкотней. Они знали и любили Марию Алехандру, проводившую с ними почти все свое свободное время. И она тоже любила их, часто стараясь рассмотреть в них черты своей дочери Алехандры, которую ни разу больше не видела с тех пор, как совсем малышкой отдала Дельфине.

Весть о том, что она выходит на свободу, вызвала настоящий переполох среди маленьких обитателей приюта. Дети постарше поздравляли Марию Алехандру, втайне грустя о том, что она их покидает, в то время как малыши же, не скрывая своих чувств, ревели во весь голос.

Мария Алехандра и сама вышла из приюта со слезами на глазах, но тут ее сразу же взяла в оборот энергичная Эулалия.

— Вот что, хватит сырость разводить! — заявила она. — Там, на улице, ждет такси, и счетчик у этого негодяя водителя уже работает.

— Идем, — сказала Мария Алехандра. — Ты проводишь меня?

— Еще бы! — Эулалия прищурила глаза. — Ты думаешь, от меня так легко отделаться? Но не спеши, девочка. Ты выходишь на свободу, а значит, тебе нужна соответствующая экипировка! Тут тебе кое-что приготовлено от щедрот Господних и рабы божьей Эулалии.

Монахиня выхватила из-за спины небольшой пластиковый пакет и помахала им перед носом Марии Алехандры, словно дразня ее.

— Что это, Эулалия?

— Вот смотри… — Эулалия стала вынимать из пакета разноцветные коробочки и футляры, тарахтя при этом, как диктор в телевизионной рекламе. — Я купила тебе новую зубную щетку, просто замечательную щетку, твоя старая совсем никуда не годится… А это — маникюрные ножницы…

— Но у меня ведь уже есть такие… — попыталась возразить Мария Алехандра.

— Есть? Точнее сказать «были»… — Эулалия заметно смутилась. — Понимаешь, Мария Алехандра, я тут чинила телефон и хотела обрезать проволоку твоими ножницами, а они вдруг взяли да и сломались. Но эта новая — даже лучше. А вот… румяна, просто замечательные румяна и лосьон под названием «Фашинешн»! Боже, что за название! Но запах отличный…

Мария Алехандра взяла ее за руки, пытаясь остановить непрерывный словесный поток.

— Ты будешь по мне скучать, Эулалия? — тихо спросила она.

Эулалия умолкла и отвела взгляд. Слезы стояли у нее в глазах. Словно разозлившись на свою невольную слабость, она резко передернула плечами:

— Вот еще! Теперь я наконец-то смогу спать спокойно.

— Посмотри мне в глаза, Эулалия!

— Как бы не так! Одна вот так смотрела-смотрела да… окосела. Прости, Мария Алехандра, я что-то не в себе сегодня.

Мария Алехандра обняла ее, чувствуя неудержимое желание расплакаться. Так они стояли обнявшись не говоря ни слова. Мария Алехандра внезапно подумала, что впервые расстается с Эулалией. За годы заключения она привыкла постоянно видеть ее рядом с собой. Эулалия стала ее настоящим ангелом-хранителем, защитницей и утешительницей. Ее присутствие, постоянная готовность прийти на помощь были настолько естественными для Марии Алехандры, что только теперь она начала по-настоящему осознавать, как много теряет, расставаясь с Эулалией.

— Ничего… — будто отвечая на ее мысли, произнесла монахиня. — Мы с тобой будем часто видеться, будем звонить друг другу… Слушай, я достала адрес сенатора Эстевеса, мужа твоей сестры. Шофер уже знает, куда тебя везти.

Мария Алехандра вытерла слезы и едва заметно улыбнулась.

— Ты не представляешь, как мне страшно, Эулалия!

— Почему же не представляю?.. Я как раз подумала… Я сказала себе: «Эулалия, твоя девочка может умереть от страха там, у Эстевесов!» и решила: «Какая же ты дура, Эулалия! Почему бы тебе не поехать с Марией Алехандрой?!» Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой?

На лице сенатора Эстевеса читалось выражение высокомерия, которое так не любила и которого так боялась Дельфина. Во время частых размолвок он смотрел на нее как на низшее существо, как на клопа, осмелившегося потревожить императора, и тогда Дельфина ощущала, что пятнадцать лет совместной жизни не только не сделали их родными людьми, но даже ничуть не сблизили. Перед ней стоял совершенно чужой человек, не понимавший и не желавший ее понять. Дельфина знала, как не любит муж, когда его отвлекают от служебных дел семейными заботами, и видела, что сейчас он раздосадован не меньше, но выхода у нее не было. Она вызвала его домой из офиса, и только страх, страх не перед ним, а перед неожиданно надвигавшейся на них трагедией мешал ей заговорить первой.

Самуэль молча ждал объяснений, не замечая смятенного состояния жены, но в конце концов не выдержал. Голос его звучал предельно сухо, почти официально:

— Надеюсь, случилось нечто действительно из ряда вон выходящее, раз ты решилась вызвать меня из сената в разгар избирательной кампании!

— Ты уехал утром, даже не попрощавшись… — не зная, как начать, пробормотала Дельфина.

— Я уехал, не прощаясь, сегодня утром, потому что ты вчера вечером точно так же исчезла из дома, не удосужившись даже объяснить, куда и зачем едешь.

— Извини, Самуэль. — Дельфина собралась с духом и решительно произнесла: — Случилось нечто ужасное! Ты должен об этом знать. Я просматривала газеты и…

— И что?

— Ты видел сегодняшнее сообщение министерства юстиции?

— Не говори мне ни о министерстве, ни о министре юстиции! — раздраженно воскликнул Самуэль. — Ты отлично знаешь, что он мой враг. Я делаю все, чтобы его убрали с этого поста!

— Надеюсь, то, что случилось, это не его месть тебе. — Дельфина увидела, как муж побледнел и переменился в лице.

— О чем ты говоришь? В чем дело?!

— Мою сестру Марию Алехандру выпустили на свободу. Она вскоре приедет за своей дочерью!

Реакция Самуэля удивила даже Дельфину, считавшую, что хорошо знает его. Это известие ошеломило Эстевеса, он не в силах был вымолвить ни слова, но потом наконец, закричал так, будто сама жизнь его находилась в опасности:

— Нет! Будь она проклята! Нет, я не допущу этого!!!

Заметив удивленный взгляд жены, Самуэль заставил себя говорить спокойно, но Дельфина видела, что руки его дрожат.

— Она — наша дочь, Дельфина, только наша. И после всего, что мы сделали для нее, я не отдам ее бывшей заключенной!

— Говори тише, пожалуйста, — попросила Дельфина. — Алехандра может услышать.

Но Самуэль не слушал ее.

— Да как же это возможно? Почему эту тварь отпустили?..

— Не смей так говорить о моей сестре! Я боюсь ее приезда не меньше, чем ты, Самуэль. Но она — моя единственная сестра! Это мы совершили ошибку, а не она…

— Ошибку?! Какую ошибку? Черт возьми, она ведь сама отдала тебе малышку и просила позаботиться о ней!

— Но она думала, что скоро выйдет из тюрьмы.

— Скоро?! После того, как убила человека из такой влиятельной семьи?!

— Она заплатила за это пятнадцатью годами тюремного заключения. Мы должны были подумать о том, что однажды она выйдет на свободу.

Самуэль пристально посмотрел на жену, словно оценивая, может ли он доверять ей в той борьбе за Алехандру, которая им предстоит. Дельфина спокойно выдержала его взгляд. У них могут быть какие угодно разногласия, но что касается Алехандры, то тут они союзники. Дельфина была готова поддержать мужа.

— У твоей сестры нет никаких прав на Алехандру, — тихо заговорил Самуэль. — Мы воспитывали ее все это время, мы окружили ее любовью, она училась в лучших школах, ни в чем не знала отказа… В конце концов, она — моя дочь, моя Алехандра, я люблю ее и никому не отдам.

— Мария Алехандра в любом случае явится за ней, — урезонила мужа Дельфина. — И тогда Алехандра узнает, что она нам не родная дочь. Пусть даже у сестры нет на нее никаких прав, мы потеряем Алехандру.

— Выслушай меня, Дельфина! — Голос Самуэля зазвучал почти торжественно. Было видно, что он принял решение. — Мы с тобой никогда не были счастливой парой, хотя, видит Бог, я делал все возможное ради нашего счастья. Но по какой-то причине тебе оказалось недостаточно моей любви. И все-таки я по-прежнему буду бороться за тебя. Сейчас я чувствую все происходящее сближает нас, что мы снова вместе, и никто не отнимет у нас нашу дочь!

Дельфина согласно кивнула:

— Ты прав, Самуэль. Моя сестра не отнимет у нас Алехандру.

Марии Алехандре не терпелось как можно скорее увидеться с дочерью, и все-таки поездка в такси по городу вызвала у нее живейшее любопытство. Еще не окунувшись в новую жизнь, но уже глядя на нее сквозь стекла машины, она чувствовала себя как бы в большей безопасности. К тому же и Эулалия, верная Эулалия была пока с ней. Монахиня не умолкала всю дорогу, давая Марии Алехандре всевозможные наставления о том, как вести себя в доме сенатора, и лишь иногда отвлекаясь и переругиваясь с шофером, который почему-то не вызывал у нее симпатии. На полпути они остановились, так как шофер сказал, что нужно заправить машину и «подзаправиться» самому, поскольку он с самого утра не съел ни крошки. Эулалия ничего не могла с ним поделать. Когда они остановились во второй раз — шоферу потребовалось в туалет, монахиня совершенно вышла из себя и заявила, что в туалете при его-то потливости делать ему совершенно нечего. Шофер только ухмыльнулся в ответ и спокойно отправился по своим делам.

— Ладно, — сказала Эулалия Марии Алехандре, когда они остались одни в машине. — Раз из-за этого осла мы никак не доедем до места, я думаю, ты можешь позвонить сестре и предупредить ее о приезде.

— Если бы у меня был ее телефон, — вздохнула Мария Алехандра, — я бы давно позвонила.

Покопавшись в своих одеяниях, монахиня все тем же жестом фокусника выудила бумажку с написанными на ней цифрами:

— Держи и помни — со мной не пропадешь!

Расцеловав Эулалию, Мария Алехандра бросилась к телефону-автомату. Дважды она неправильно набирала номер — цифры прыгали у нее перед глазами. Наконец голос, сказавший «Алло!» на другом конце, показался ей знакомым.

— Дельфина! Это ты, Дельфина?

Ответом ей было молчание.

— Это говорит Мария Алехандра — твоя сестра! Дельфина, ответь!

На другом конце повесили трубку. Какое-то время Мария Алехандра изумленно слушала гудки, начала было набирать номер еще раз, но передумала и тоже повесила трубку.

— Наверное, тебе дали неправильный номер… — сказала она Эулалии, вернувшись к машине. — По этому номеру никто не отвечает.

— Ну не знаю… — Эулалия разочарованно покрутила головой. — Источник вроде был надежный. Ладно, вон идет наш потливый Иуда, садись скорее! По этим уличным телефонам можно только в ад дозвониться…

Сидя в такси и по-прежнему глядя в окно, Мария Алехандра никак не могла сосредоточиться. Одна мысль не покидала ее — она была уверена, что голос, услышанный ею в телефонной трубке, принадлежал Дельфине.

Тем временем Самуэль Эстевес вновь вызвал к себе Монкаду.

— Прикрой дверь поплотнее и слушай меня внимательно, — приказал он, когда секретарь бесшумно, как тень, проскользнул в кабинет.

— Что-то случилось, сенатор? — Как всякий вышколенный секретарь, Монкада угадывал настроение шефа по одному его взгляду.

— Министр юстиции или кто-то из министерства пытается загнать меня в угол, — объяснил Эстевес. — Выясни, кто отдал приказ об освобождении моей свояченицы — сестры моей жены.

— Ее освободили?! Но она же…

— Молчать! — прикрикнул сенатор, и Монкада осекся. — Никто не помнит о том, что у Дельфины есть сестра, и никто… слышишь?.. никто не должен вспомнить об этом!

— Что я должен сделать?

— Эту женщину выпустили условно. Она не имеет права покидать пределы страны. Я хочу, чтобы ты вывез ее из Колумбии.

— Все ясно, сенатор, не беспокойтесь.

Отпустив Монкаду, сенатор направился в комнату дочери. Алехандра и ее двоюродная сестра обсуждали детали предстоящего праздника. Алехандра хвасталась Паче, что отец пригласил на ее пятнадцатилетие оркестр из консерватории. Пача, делая вид, что слушает Алехандру, с огорчением рассматривала в зеркале вновь высыпавшие на ее лице прыщики.

Когда Самуэль вошел в комнату, Алехандра замолчала. Она не знала, сердится ли еще на нее отец, и молча ждала, что он скажет. Самуэль раскрыл ей свои объятия, и Алехандра радостно бросилась к нему.

— У меня очень мало времени, дочка, — мягко сказал Самуэль. — Я должен ехать в конгресс и зашел, только чтобы еще раз поздравить тебя и сказать, что приготовил тебе приятный подарок…

— Какой, папа? — Алехандра сгорала от нетерпения.

С улыбкой глядя на нее, Самуэль не спешил с ответом.

— Кто-то когда-то говорил мне, что хочет поехать в Европу… Повидать Париж, Рим, покататься на лыжах в Швейцарии… — наконец произнес он и, обернувшись к племяннице, лукаво добавил: — Ты не помнишь, кто это был, Пача?

Повисшая на шее Самуэля Алехандра чуть не задушила его.

— Папа! Папа! Неужели это правда?

— Я когда-нибудь обманывал тебя, дочка? — в тон ей спросил Самуэль. — Вот отпразднуем сегодня твое пятнадцатилетие и поедешь. Пача, если захочет, тоже может поехать с тобой.

Оставив девочек, которые сразу же радостно принялись обсуждать предстоящее путешествие, Самуэль спустился в гостиную и приказал подать машину. Дельфина, проводившая его до дверей, на прощание положила руку ему на плечо.

— Делай, что хочешь, — тихо сказал Самуэль, — но они не должны встретиться. Все остальное я устрою. Ты поняла меня?

Дельфина молча кивнула, и Самуэль направился к машине.

Такси, в котором сидели Мария Алехандра и Эулалия, медленно подкатило к дому Эстевесов.

— Вот то, что вам нужно, — с облегчением сообщил шофер. Его явно утомила Эулалия, ворчавшая всю дорогу, и он рад был отделаться от надоевших пассажиров.

Мария Алехандра выглянула из машины, и от одного вида роскошного особняка у нее перехватило дыхание.

— У тебя что, ноги отнялись от страха? — Эулалия уже выбралась наружу и тянула за собой Марию Алехандру. — Выходи, девочка, приехали! Здесь живет твоя сестра. И твоя дочь, разумеется, тоже.

— Ты пойдешь со мной? — только и смогла вымолвить Мария Алехандра.

— Нет, нет… — Эулалия наконец вытащила ее из машины и обняла, пытаясь приободрить. — У вас тут дело семейное, деликатное, а я… ты меня знаешь… я только все испорчу!

— Что же мне делать, Эулалия?!

Мария Алехандра готова была расплакаться. Вся ее решимость и даже желание увидеть дочь как можно скорее куда-то улетучились. Остался только страх, страх, заполнивший, как ей казалось, все поры ее тела.

— Как это «что делать»?! — возмутилась Эулалия. — Подойди к воротам, нажми кнопку звонка и спроси сестру! А я поеду обратно с этим мужланом, который водит машину не лучше, чем я танцую…

Последняя фраза была произнесена нарочито громко. Услышав ее, таксист вздохнул и отвел взгляд.

— Эулалия, — умоляющим тоном сказала Мария Алехандра. — Прошу тебя, помолись за меня! Помолись за то, чтобы все было хорошо!

— Конечно, помолюсь, глупая! — Эулалия отвернулась, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы. — Господь, надо отдать ему должное, всегда прислушивался к моим словам. Но никакие молитвы не стоят той огромной материнской любви, что ты хранила все эти годы в своем сердце. Ступай, Мария Алехандра, доверься мне и моему небесному шефу!

Мария Алехандра обняла и поцеловала монахиню.

— Я найду тебя, как только все более-менее устроится, — шепнула она.

Эулалия мягко подтолкнула ее к воротам особняка.

— Хватит нюни распускать… И хватит прощаний, раз пришло время встреч! Иди, девочка, и будь счастлива!

Мария Алехандра подождала, пока Эулалия сядет в такси, и проводила взглядом удалявшуюся машину. Затем подошла к воротам и, протянув руку, нерешительно нажала кнопку звонка.

Дельфина, встретившая сестру в гостиной, сразу же повела себя довольно странно. Она торопилась увезти Марию Алехандру подальше от дома, несмотря на ее сильное желание увидеть дочь. Мария Алехандра не понимала причин столь подозрительной суетливости сестры, но поверив, что Алехандры нет дома, послушно села в роскошный «кадиллак» Дельфины и позволила отвезти себя в ресторан. Только там Дельфина успокоилась и сделала заказ радостно приветствовавшему ее метрдотелю. Мария Алехандра крутила головой во все стороны, удивляясь роскошной обстановке дорогого ресторана и той предупредительности, с которой здесь относились к ее сестре.

— Удивительно! — заметила она, слегка обиженная оказанным ей приемом. — Тебя здесь все знают и даже помнят о твоем любимом мартини. Ты хорошо устроилась в жизни, Дельфина, выйдя замуж за компаньона нашего отца и будущего сенатора.

— Не будем говорить обо мне, — небрежно отмахнулась сестра, — моя жизнь скучна. Поговорим лучше о тебе.

— Обо мне? — удивилась Мария Алехандра. — А что можно говорить о человеке, который всего два часа как вышел на свободу, проведя в тюрьме, в ожидании суда, целых пятнадцать лет? Чем я могу похвастаться, в отличие от тебя — только тем, что меня освободили за примерное поведение? Но главное это моя дочь. Как она, расскажи мне о ней?

— Сначала давай выпьем. — Дождавшись, пока официант принес два бокала — с сухим мартини для нее и с красным испанским вином для Марии Алехандры, — Дельфина чокнулась с сестрой и сделала вид, что не замечает ее нетерпеливого ожидания. — Прежде всего, я хочу перед тобой извиниться за то, что все это время не навешала тебя в тюрьме. Но с тех пор, как муж стал сенатором, наша жизнь сделалась достоянием журналистов, таким образом, если бы стало известно о наших с тобой родственных отношениях, этим бы могли воспользоваться враги Самуэля.

Про себя Мария Алехандра подумала, что Дельфина вполне бы могла писать письма или посылать передачи, но вслух ничего не сказала, чтобы не обижать сестру. О том, что обиженной в первую очередь является она, Мария Алехандра как-то не подумала.

— Но мы не о том говорим, Дельфина, — сказала она и нетерпеливо заерзала на стуле, словно намереваясь встать. — Поедем к моей дочери, я пятнадцать лет мечтала увидеть ее, а сегодня у нее как раз день рождения.

— Твоя дочь ничего о тебе не знает! — сухо прервала ее Дельфина. Она привела Марию Алехандру в этот самый дорогой ресторан Боготы именно для того, чтобы повлиять на свою сестру, сделать ее робкой и послушной, а эта несчастная даже не ест и все твердит о своей дочери! — Алехандра даже не догадывается, что ты ее мать…

Мария Алехандра вскочила со своего места и испуганно посмотрела на сестру.

— Нет, ты не могла так поступить! Неужели ты хочешь сказать, что украла у меня дочь? Я немедленно поеду к тебе домой и заберу ее…

«Какая дура! — подумала про себя Дельфина и брезгливо поморщилась. — Она думает, что Алехандра только и ждет возможности упасть в объятия какой-то нищенки, только что вышедшей из тюрьмы, и, зарыдав, признать ее своей матерью.»

— Во-первых, твоя дочь — не вещь и совсем не мечтает о том, чтобы ее кто-то забрал, — сухо сказала она. — А во-вторых, что ты ей сможешь дать, когда у тебя самой нет за душой ни гроша? Твоя дочь — уже взрослая девушка, у нее есть положение в обществе и двое любящих ее родителей — Самуэль и я. Что, ну что ты ей скажешь? Что ты — ее мать, которая провела пятнадцать лет в тюрьме за убийство ее отца? Представляешь, что она при этом почувствует? Так-то ты любишь свою дочь, что даже не задумываешься о ее душевных переживаниях?

Как бы ни была взволнована Мария Алехандра, она не могла не признать справедливость всего сказанного Дельфиной, и потому вновь опустилась на свое место. Дельфина, почувствовав, что одержала первую победу, продолжала:

— Ты молода и красива, обязательно кого-нибудь полюбишь, заведешь семью и сможешь иметь еще детей. Я признаю, что поступила с тобой жестоко, но, поверь, другого выхода тогда у меня не было.

— Она вас любит? — глухо спросила Мария Алехандра.

— Конечно. И мы любим ее. Самуэль так просто боготворит Алехандру, она для него самое дорогое в жизни. Сегодня он устраивает ради нее такой торжественный… — Дельфина, поняв, что вот об этом-то говорить как раз не стоило, прикусила язык, но было уже поздно.

— Могу я побывать на дне рождения своей дочери и увидеть ее хотя бы издали?

— Это было бы не совсем желательно… — с запинкой произнесла Дельфина, и Мария Алехандра опять сорвалась с места.

— Вот теперь мне все ясно! — громко заявила она. — Ты похитила у меня дочь и не хочешь в этом честно сознаться. Я обязательно увижу Алехандру, хочешь ты того или нет… — С этими словами она бросилась к выходу. Дельфина устремилась было вслед за ней, но тут заметила резкие вспышки фотокамер и, поняв, что ее выследили журналисты, вновь опустилась на свое место.

Между тем Мария Алехандра, выскочив из ресторана, стала невольным свидетелем уличной сцены. Перед светофором остановилось несколько машин, и вдруг какой-то мальчик лет шести открыл дверцу и, выпрыгнув из машины, бросился бежать через дорогу. Однако в этот момент загорелся зеленый свет и ребенка едва не сбил белый «мерседес». Раздался пронзительный скрип тормозов, и машина затормозила прямо перед мальчиком, слегка толкнув его бампером. Мальчик упал и заплакал, а насмерть перепуганный отец бросился к нему, охваченный паническим ужасом. Его опередила Мария Алехандра, которая подняла мальчика с асфальта и стала нежно успокаивать, тем более что малыш, сотрясаясь от рыданий, повторял одну и ту же фразу, совершенно ей непонятную.

— Не хочу к маме, не люблю маму! Нет, нет, нет!

Водители других машин яростно сигналили сзади, а владелец белого «мерседеса», убедившись, что с ребенком все в порядке, стал гневно выговаривать его отцу за то, что тот не следит за своим сыном. У мальчика началась истерика, и тогда его отец, высокий и смуглый красавец с каким-то страдальческим выражением на лице, попросил Марию Алехандру сесть в его машину вместе с Даниэлем (так он называл своего сына). Она чувствовала, что в ее объятиях ребенок начинает успокаиваться, и потому охотно согласилась проводить их домой. В пути они познакомились, и Мария Алехандра узнала, что мужчину зовут Себастьян Медина, он хирург, разведен и живет с матерью и сыном. В тот момент, когда едва не произошло несчастье, он вез Даниэля в аэропорт, чтобы отправить его к матери, которая теперь жила в Канаде.

— Но видите, что произошло, — сказал Себастьян, полуоборачиваясь к Марии Алехандре, устроившейся на заднем сиденье и прижимавшей к себе ребенка. — Малыш явно этого не хочет. А что бы вы сказали, если бы я предложил вам поработать у меня в качестве воспитательницы сына?

— Я как раз ищу работу и потому охотно бы согласилась, — откровенно призналась Мария Алехандра.

— Вот и отлично! — обрадовался Себастьян и улыбнулся. — А я уже начал давать объявления в газетах, подыскивая женщину, которая бы могла заниматься с моим сыном. Даниэль — очень своеобразный ребенок и, почему-то никогда не улыбается. Сейчас приедем ко мне домой и я познакомлю вас со своей мамой, она сегодня возвращается с курорта.

«Странно, — подумала Мария Алехандра, вытирая носовым платком заплаканное лицо мальчика, — если ребенок никогда не улыбается, значит в доме что-то неладно».

— Вы можете приступить к работе, начиная прямо с сегодняшнего дня? — спросил Себастьян.

Мария Алехандра сначала заколебалась, а потом отрицательно покачала головой.

— Мне очень жаль, но сегодня вечером я занята. Кроме того, мне еще надо пройтись по магазинам и купить себе кое-что из вещей — я лишь недавно вернулась из одного длительного путешествия.

— Ничего страшного, начнете завтра. А мой слуга отвезет вас куда вам будет угодно. Ну вот мы и приехали.

— А ты знаешь, почему мы с друзьями согласились прийти и сыграть на твоем пятнадцатилетии? — спрашивал у Алехандры высокий длинноволосый студент музыкальной консерватории, которого друзья называли Фернандо. Алехандра была одета в великолепное, золотистого цвета платье и туфли на высоких каблуках; но даже в этих туфлях она едва доставала до плеча этому верзиле с простодушными глазами, смотревшему на нее с откровенным восхищением. Да она и сама знала, что выглядит сегодня необычайно хорошо, тем более что ей как нельзя шло волнение всеобщим вниманием. Но как было не волноваться, если в честь ее дня рождения на этот вечер был снят весь банкетный зал фешенебельного элитарного клуба, куда пускали только по специальным приглашениям!

— Конечно, знаю, — насмешливо наморщив нос, отвечала она. — Потому что такие музыканты, как вы, готовы играть где угодно, лишь бы нашелся хоть один слушатель.

— Ничего подобного, вот и не угадала.

— Ну тогда почему?

— Нам сказали, что ты толста, глупа и страшна, вот мы и решили сделать подарок бедной уродине. Но поскольку нас обманули, мы немедленно собираем инструменты и уходим.

Алехандра засмеялась.

— Ну хоть вальс-то вы сыграете? Слушай, а почему ты такой небритый?

— Вальс-то мы сыграем, — отвечал Фернандо, — но я не небритый. То, что ты видишь, — это модная художественная щетина, которую должны носить все начинающие музыканты, чтобы их можно было отличать от начинающих поэтов, которые носят бороды.

— А что носят начинающие художники? — весело поинтересовалась Алехандра, ее очень забавлял этот разговор, тем более что двоюродная сестра Пача болтала напропалую с другими музыкантами их оркестра, а толпа приглашенных гостей в ожидании музыки развлекалась прохладительными напитками.

— Тюбики с красками, — ответил Фернандо и, воспользовавшись новым взрывом звонкого девичьего смеха, торопливо добавил: — Слушай, а как ты смотришь на то, чтобы мы еще разок встретились?

— А зачем?

— Я научу тебя играть на скрипке и покажу настоящего волосатого крокодила.

— Что за чушь! Ты когда-нибудь бываешь серьезным?

— Разумеется. — Фернандо мгновенно придал своему лицу соответствующее выражение. — Ты помнишь ту знаменитую сцену у Шекспира, где Ромео впервые видит на балу Джульетту? Так вот я, при виде тебя испытал те же чувства…

Алехандра была так увлечена разговором, что не обратила внимания на то, как в толпе гостей появилась эффектная молодая женщина в вечернем платье, не сводившая с нее больших, выразительных глаз. Зато ее сразу заметил Эстевес, который, не долго думая, приблизился к ней и самым любезным тоном предложил выпить шампанского, сделав при этом знак державшему поднос официанту.

— Ваше здоровье, — вежливо сказала Мария Алехандра, принимая из его рук свой бокал и чокаясь с этим невысоким, лысоватым сеньором.

— За ваши прекрасные глаза, — отозвался Эстевес и после того как они выпили по глотку, добавил: — Извините мою бестактность, но я никак не могу вспомнить — мы с вами не были знакомы раньше? Я — хозяин этого праздника, сенатор Самуэль Эстевес, а вы?

В этот момент музыканты заиграли вальс, и Марии Алехандре удалось справиться с замешательством, тем более что Эстевес, не дожидаясь ответа, пригласил ее на танец.

Увидев мужа, танцующего с ее сестрой, Дельфина ужаснулась. Она никак не ожидала, что Мария Алехандра сумеет проникнуть на этот вечер, да еще будет выглядеть так, словно всю жизнь только и делала, что танцевала на балах, а не сидела в тюрьме. Едва дождавшись окончания танца, она послала Монкаду позвать своего мужа и как только он с самым довольным видом подошел к ней, сказала:

— Самуэль, та женщина, с которой ты только что танцевал, — моя сестра Мария Алехандра.

— Проклятье! — взревел Эстевес. — Да как она только посмела явиться сюда! Я прикажу, чтобы ее немедленно вышвырнули вон, как собаку.

— Нет, ты этого не сделаешь, она все-таки моя родная сестра…

— Нет, сделаю, и будь я проклят, если…

— Мама, папа, почему вы ссоритесь? Мама, ты что — сердишься на папу за то, что он потанцевал с этой красивой сеньорой? — Дельфина и Самуэль даже не заметили, как к ним приблизилась Алехандра.

— Нет, нет, дело совсем в другом, — поспешно произнесла Дельфина, пряча глаза от пытливого взора дочери. Однако Эстевес не сумел сдержать своего раздражения.

— Черт бы подрал эту нахалку, явившуюся сюда, чтобы разрушить нашу семью, — сквозь зубы процедил он и пошел разыскивать Монкаду.

Дельфина тоже была явно не в состоянии поддерживать разговор с дочерью, и, страдальчески улыбнувшись, она поспешила уйти. Алехандра осталась одна и с ненавистью поискала глазами ту высокую незнакомку, которая доставила ее родителям столько неприятностей. Оказалось, что та тоже смотрит на нее и, обменявшись с ней взглядами, Алехандра решительно направилась к этой женщине, встретившей ее самой приветливой улыбкой.

— Кто вы такая и почему из-за вас у моих родителей возникли проблемы? — с ходу спросила она, и Мария Алехандра сразу же переменилась в лице от этих злых слов своей дочери. Сколько раз на протяжении всех пятнадцати лет она мечтала об этой встрече, но и представить себе не могла ничего подобного.

— Алехандра…

— Не называйте меня по имени, — резко оборвала ее девочка. — Я с вами не знакома и не желаю знакомиться. Зачем вы пришли на мой праздник, кто вас сюда звал?

— Меня зовут Мария Алехандра, и я совсем не хотела тебя огорчать…

Алехандра почувствовала, что в своей грубости зашла слишком далеко, тем более что эта женщина смотрела на нее такими грустными глазами, что казалось, вот-вот расплачется.

— Извините, если я вас обидела, — отрывисто произнесла она, — но я очень люблю своих родителей и не могу смотреть, когда они ссорятся. Мне показалось, что вы имеете к этому какое-то отношение, поэтому, не откажите мне, как имениннице, в одной просьбе — уйдите.

— Алехандра, немедленно вернись к гостям, — раздался позади нее голос отца, и девочка, поспешно кивнув, удалилась. Мария Алехандра была чрезвычайно расстроена, а теперь, по суровому выражению на лице своего недавнего кавалера, поняла, что ей предстоит нелегкий разговор. Однако Эстевес боялся публичного скандала, к тому же что репортаж о сегодняшнем вечере должен был появиться в завтрашних утренних газетах, в связи с этим он предложил Марии Алехандре услуги своего помощника, который должен будет устроить ее на сегодняшнюю ночь в гостиницу, а завтра утром привезти к ним в дом.

— Тогда мы обсудим все наши проблемы и найдем взаимоприемлемое решение, — пообещал Самуэль.

Марии Алехандре не оставалось выбора, ей пришлось уйти, бросив последний взгляд на дочь, которая, заметив это, поспешно отвернулась. Но уже ночью, лежа без сна в своем номере и вспоминая все события сегодняшнего, бурного дня — первого дня ее жизни на свободе, Мария Алехандра не смогла удержаться и горько-горько расплакалась.

На следующее утро, учтивый помощник сенатора, представившийся Хоакином Монкада, вежливо постучал в дверь ее номера-люкс, и пригласил спуститься в машину. Однако сам он никуда не поехал, оставив недоумевающую Марию Алехандру на попечение двух типов самого мрачного вида: один из них сидел за рулем, а другой пристроился рядом с ней на заднем сиденье. Взглянув на обоих, Мария Алехандра решила, что даже в тюрьме у надзирательниц были более приветливые лица. «Но может быть, сенатор им мало платит?» — подумала она и стала думать над тем, что скажет сейчас Дельфине и ее мужу, в каких выражениях потребует вернуть свою дочь.

Она плохо знала Боготу, но сразу поняла, что машина стала удаляться из города, и забеспокоилась.

— Что такое? Куда вы меня везете?

— Успокойтесь, сеньорита, — лениво процедил один из ее сопровождающих, — если вы будете хорошо себя вести, с вами ничего не случится — это единственное, что я могу вам сказать.

— Что значит «хорошо вести»? — возмутилась Мария Алехандра, которая за время своего долгого заключения сполна наслушалась подобных выражений. — Немедленно отвезите меня в дом сенатора Эстевеса, я сестра его жены.

— Мы отвезем вас туда, куда нам приказано… пожелаем счастливого пути… и даже дадим денег на дорогу… Эх, чтоб я так жил! — в перерывах между пережевыванием жевачки проговорил тип в небрежно повязанном галстуке.

Мария Алехандра заметила дорожный указатель «В аэропорт» и все поняла. Ее хотят отправить куда-нибудь подальше, избавиться от нее, как от возмутительницы их семейного спокойствия, и лишить возможности поговорить с Алехандрой, все ей объяснить! Какая низость, какое лицемерие! У нее мгновенно созрел план, она не стала кричать и возмущаться, а с деланно равнодушным видом поинтересовалась:

— Я не знаю, куда вам приказали меня везти, но, в туалет-то, я надеюсь, мне можно сходить?

— Останови машину, Пако, когда будем проезжать мимо какой-нибудь автостоянки, — все так же лениво сказал ее охранник, и шофер согласно кивнул.

Все дальнейшее происходило, как в детективном фильме. Мария Алехандра пошла в женский туалет, вылезла через заднее окно и побежала в лес, а оба типа, охранявшие ее, минут через пятнадцать, устав ждать, ворвались в помещение, обшарили все кабинки и, разумеется, никого не нашли, кроме одной пожилой сеньоры, поднявшей истошный крик.

Итак, Мария Алехандра вновь была на свободе и думала о том, что теперь, зная, на что способны ее родственники, будет действовать намного осмотрительнее. Она вспомнила, что с сегодняшнего дня нанялась на работу в качестве гувернантки к маленькому Даниэлю, взяла такси и поехала в дом Себастьяна Медина.

Его матери, донье Деборе, загорелой и привлекательной даме лет пятидесяти, с первого взгляда не понравилась новая воспитательница ее внука — ведь сын нанял ее, не посоветовавшись с ней. Поэтому она не замедлила выказать ей свою неприязнь еще накануне, во время их знакомства. После того как Себастьян разошелся, хотя и не оформив развода, со своей женой Кэти, которую сама донья Дебора считала интеллигентной и современной женщиной, в их семье дела обстояли крайне неблагополучно. Себастьян был лишен права на медицинскую практику, когда в результате одной операции безнадежно больной мальчик скончался прямо на операционном столе. Не выдержав отлучения от любимой работы — а он считался одним из наиболее перспективных молодых хирургов страны — Себастьян начал пить, и от спиртного его не могли отвадить ни донья Дебора, ни лучший друг и коллега Мартин Седеньо.

Еще одной тщательно скрываемой причиной его пьянства, о которой мать могла только догадываться, были отношения Себастьяна с его тайной возлюбленной — женой могущественного сенатора Эстевеса, Дельфиной. Их отношения складывались хорошо только в постели — Себастьян был опытным мужчиной, а Дельфина темпераментной женщиной. Однако во всем остальном у них начинались большие сложности, из-за которых они непрерывно ссорились и изводили друг друга. В глубине души Себастьян понимал, что эта связь ни к чему хорошему не приведет, но несмотря на свою мужественную внешность, он был весьма слабовольным человеком, и этим умело пользовалась Дельфина. Отыгрываясь на своем любовнике за те унижения, которые она терпела от мужа, она тем не менее не допускала и мысли о том, что они могут расстаться.

Когда Мария Алехандра подъехала к дому Медина и, расплатившись с таксистом, подошла к входной двери, то первым кого она увидела, был пьяный Себастьян, сидевший на пороге дома и тупо смотревший куда-то вдаль.

— Что вы здесь делаете, доктор? — изумленно спросила она. — Что с вами? — Впрочем, последний вопрос можно было не задавать, все было ясно по одному внешнему виду этого человека. Однако в его мутных глазах читалась такая тоска и боль, что у нее невольно защемило сердце.

— Ну что же вы здесь сидите? Пойдемте, я доведу вас до вашей комнаты. Надо постараться сделать это так, чтобы вас не заметил Даниэль.

— Вот-вот, Даниэль, — хмуро пробормотал Себастьян, делая попытку подняться на ноги, — я нанял вас присматривать за ним, а не за собой. Так что, ради нашего общего спокойствия, ухаживайте лучше за ним.

Мария Алехандра покраснела, но сделала вид, что пропустила этот намек мимо ушей.

— Пойдемте же в дом, вставайте, — настойчиво тянула она за рукав упирающегося Себастьяна.

— А ну вас к черту, оставьте меня в покое, я сам!

Он попытался встать на ноги, но пошатнулся и непременно бы упал, если бы Мария Алехандра не успела подставить ему плечо. По счастью, кроме слуг, их никто не видел, и они спокойно поднялись наверх, в комнату Себастьяна. И вот здесь произошло совершенно неожиданное — он вдруг обнял ее и поцеловал так страстно, что у нее потемнело в глазах. Оттолкнув Себастьяна, Мария Алехандра в смятении выбежала из его комнаты и остановилась, чувствуя неистово колотящееся сердце. Первый раз в жизни ее поцеловал мужчина!

— Ты выглядывала из окна этой ночью? После дождя луна отражалась в лужах и, казалось, что прошел звездопад. Однажды очень давно, когда я еще только начинал свою политическую карьеру, такой же ночью я наблюдал за небом и, заметив падающую звезду, загадал желание. Мое желание сбылось — и та стройная светловолосая девушка с прозрачно-зелеными глазами стала моей женой. Сегодня ночью мне тоже захотелось загадать желание… — Поэтическое объяснение сенатора Эстевеса с женой прервал верный Монкада, постучавший в дверь спальни. Догадавшись, что произошло нечто важное, Эстевес извинился перед Дельфиной, которая прихода Монкады со злой усмешкой внимала пылким речам мужа, и вышел из спальни.

— Сенатор, ваша милая родственница ухитрилась удрать, — сказал Монкада, когда они прошли в кабинет.

— Что? — взорвался тот. — Каким образом эти два вооруженных болвана не смогли уследить за одной шалой бабенкой?

— Она попросилась сходить в туалет, после чего только они ее и видели.

— Немедленно уволь обоих к чертовой матери! И постарайся на этот раз найти таких людей, в мозгах которых имелась хотя бы одна извилина.

— Слушаюсь, сенатор.

Монкада удалился, а хмурый Эстевес вернулся в спальню жены. Дельфина заметила, что он изменился в лице, но не стала задавать никаких вопросов.

— Я хотел отправить твою сестру за границу и разом решить все наши проблемы, потому что если бы она вздумала вернуться, то мигом бы вновь оказалась за решеткой. Но эта мерзавка ухитрилась сбежать и теперь в любой момент может опять явиться сюда. В этом случае, видимо, есть смысл отправить за границу нашу дочь, определив ее в какой-нибудь приличный частный пансион, где она сможет получить отличное образование…

— По какому праву ты смеешь так бесцеремонно решать судьбы людей — мою, моей сестры, Алехандры? — чуть не задохнувшись от негодования, спросила Дельфина.

— По праву любви к тебе и своей дочери, — надменно отвечал Эстевес. — Поверь, что мне легче отрубить руку, чем расстаться с Алехандрой, но я хочу, чтобы она никогда ни в коем случае не узнала правды. Я для нее настоящий отец и намерен оставаться им до конца жизни.

— Но ты мне еще тогда, на балу, пообещал, что мы сможем договориться с Марией Алехандрой…

— Договориться о чем, Дельфина? Как поделить нашу дочь? Хочешь, я скажу тебе правду о том, почему твоя сестра пятнадцать лет провела за решеткой и вышла оттуда то ли по чьему-то злому умыслу, то ли по недосмотру? — Эстевес сделал паузу и, не дождавшись ответной реакции жены, сказал:

— Только из-за любви к тебе я и смог все это устроить. Именно ради нашего будущего, ради того, чего мы сумели добиться за эти пятнадцать лет, я сумел похоронить несостоявшийся процесс над Марией Алехандрой в пыльных архивах судейских канцелярий. А знаешь ли ты, каких усилий мне все это стоило?

— И ты гордишься тем, что совершил над несчастной и беззащитной несовершеннолетней девчонкой? Как же ты мне отвратителен, Самуэль!

Добившись своего (Эстевес ушел, выругавшись сквозь зубы), Дельфина задумалась над тем, где и как ей теперь искать свою сестру и о чем с ней можно будет договориться. Примерно через час вошла горничная Бенита и сказала, что хозяйку просит к телефону какая-то молодая сеньора, представившаяся ее хорошей знакомой. Это была Мария Алехандра, которая самым серьезным тоном, ни в чем не упрекая сестру, попросила ее о встрече. Дельфина согласилась и тут же продиктовала ей адрес ресторана, где они смогут встретиться часа через три. Она не знала, что Алехандра, случайно подняв трубку, слушает их разговор. Девушка ждала звонка Фернандо, который каким-то чудом узнал ее номер, хотя на балу она ему так ничего и не сказала. Сначала Алехандра хотела сразу же повесить трубку, но, узнав голос той незнакомой женщины, которая чуть было не испортила ей праздник, передумала.

— В моей семье завелись какие-то тайны, — сообщила она Паче, — и все они связаны с Марией Алехандрой… Я умру от любопытства, если не узнаю в чем дело, тем более что папа хочет отправить меня за границу и говорит об этом со слезами на глазах, словно под дулом пистолета. Нет, Пачита, став взрослой и познакомившись с Фернандо, я уже никуда не хочу уезжать…

Секретарша сенатора Эстевеса Перла, которая помимо своих официальных обязанностей исполняла и обязанности неофициальные, была женщиной настолько непредсказуемой и опасной, что накануне пятнадцатилетия Алехандры Эстевес предпочел отправить Перлу на Сан-Андрес — курортный островок в Карибском море — чтоб только застраховать себя от ее неожиданного появления на балу у дочери. Теперь она вернулась и устроила своему шефу небольшой скандал.

— Всю мою жизнь женщины были для меня сплошным наказанием, Монкада, — пожаловался Эстевес своему верному помощнику после ее ухода. — Моя мать до последних своих дней пыталась мной командовать, а в тот день, когда меня избрали сенатором, не нашла ничего лучшего, чем умереть. Моя жена обращается со мной, как со своим злейшим врагом, а теперь еще и Перла, став моей любовницей, вздумала предъявлять какие-то странные претензии…

— Хотите чего-нибудь выпить, сенатор?

— Да, спасибо, — устало кивнул Эстевес, принимая поданный бокал. — А тут еще проделки этого кретина, этого паршивого хиппи, который добился должности сенатора тем, что покорял жен своих избирателей и давал невыполнимые обещания их мужьям…

— Вы имеете в виду сенатора Касаса? — догадался Монкада.

— Разумеется. Он публично заявляет, что обратит на меня внимание прокуратуры, поскольку я, дескать, стою на страже каких-то там теневых интересов. «Стоять на страже теневых интересов» излюбленная фраза этого убогого краснобая. Как ты считаешь, с ним нельзя будет договориться по-хорошему, возможно, сторговаться на чем-нибудь?

Монкада с сомнением покачал головой.

— Боюсь, что нет, сенатор. Честность — это его общественный имидж, именно на этом он и построил свою избирательную кампанию. Однако в сегодняшних газетах можно обнаружить нечто такое, что поможет заткнуть рот нашему бравому сенатору…

— Да? — оживился Эстевес. — И что же это? Почему ты мне сразу ничего не сказал?

— Я рассчитывал тем самым развеять ваше дурное настроение, — ответил Монкада, подавая ему утреннюю газету. — Обратите внимание на статью «Девушка в красных туфельках найдена мертвой». Это сообщение о вчерашнем убийстве секретарши сенатора Касаса Дженни Ортеги. Она была убита во время интимной вечеринки с участием своего шефа.

— Да, вижу, — отозвался Эстевес, погружаясь в чтение, — но пока не очень понимаю, какое отношение эта статья имеет к теме нашего разговора.

— Самое прямое, сенатор, — охотно пояснил Монкада. — Обстоятельства этого убийства весьма таинственны, к тому же сенатор Касас был последним, кто видел свою секретаршу в живых… Все это неизбежно бросит на него тень подозрения, и он не сможет так же активно противодействовать вашим планам.

— Прекрасно, — отозвался Эстевес, с восхищением гладя на своего помощника. — Я всегда ценил твою светлую голову, Хоакин, и очень желал бы видеть тебя своим сыном.

— Благодарю вас, сенатор, — пробормотал растроганный Монкада, — я оправдаю ваше доверие.

 

ГЛАВА 3

«Когда же я смогу открыто назвать ее своей дочерью?» — думала Мария Алехандра, с нежностью и удивлением глядя на чем-то озабоченную девушку. Трудно было предвидеть ее неожиданное появление в этом ресторане, где они должны были встретиться с Дельфиной, но еще труднее было угадать цель ее прихода. Алехандра и сама понимала всю необычность ситуации, а потому, не дожидаясь вопросов, заговорила первой:

— Я понимаю, что вы удивлены, только больше мне не к кому обратиться. Мне нужна ваша помощь.

Услышав эти слова, Мария Алехандра невольно вздрогнула от радости — наконец-то ее дочь нуждается в ней! Она постаралась не выдать своего волнения и как можно более спокойным тоном произнесла:

— Нет, нет, все в порядке. Присаживайся. Не хочешь ли выпить чего-нибудь прохладительного?

— Спасибо, не хочу. — Алехандра осторожно присела на стул и сложила руки на коленях. — Я понимаю, что для вас я — несмышленый ребенок, от которого надо скрывать все неприятности и проблемы. И все же постарайтесь понять, что я уже выросла… Я знаю, отец так любит меня, что не желает говорить мне о том, что случилось. Но ведь у вас какие-то неприятности, и именно потому вы ссоритесь с моим отцом! Пожалуйста, скажите же мне, в чем дело, я хочу, чтобы вы относились ко мне как к взрослой и сказали мне правду! По вашим глазам, я вижу как вы добры, и мне кажется, что вы любите меня, хотя я и не понимаю за что.

«Ах, девочка, если бы ты только знала! — подумала Мария Алехандра. — Как жаль, что я сама не знала тебя ребенком, а узнала лишь вот такой — сердитой и милой, с очаровательно надутыми губками, заявляющей, что уже взрослая. Ты на самом деле сразу бы повзрослела, если бы я рассказала тебе всю правду».

— Ты даже не представляешь, как я хочу тебе помочь, сказала она вслух, придвигая свой стул поближе к дочери, — и как я хочу стать тебе другом…

— Я помню, вы говорили… — нетерпеливо перебила ее девочка, встряхнув пышными волосами, — но докажите теперь это на деле. Расскажите мне, что творится у нас дома, почему все стало так сложно с тех пор, как вы появились. Кто вы такая и что вам нужно?

«Ну вот, опять этот вопрос! — Мария Алехандра, пытаясь выиграть время для ответа, взяла в рот соломинку и стала потягивать коктейль. — Мне не удастся оправдаться перед ней, если я не расскажу всю правду от начала и до конца… Но именно этого я и не могу сделать».

— Я жду, Мария Алехандра, — раздался взволнованный голос девочки.

— Что я могу тебе сказать? — Мария Алехандра внимательно посмотрела на дочь.

Та, не выдержав, отвела взгляд, делая вид, что рассматривает публику за столиками.

— Правду о ваших отношениях с моей матерью! — воскликнула она.

И вновь Мария Алехандра неимоверным усилием воли заставила себя сдержаться и не крикнуть: «Да я же и есть твоя мать, дурочка!» Глубоко вздохнув, она заговорила медленно, тщательно подбирая слова:

— Когда-то у нас с Дельфиной были очень теплые отношения, но потом все, к сожалению, изменилось.

— И что между вами произошло?

— Ну… — смущенно улыбнулась Мария Алехандра, — это довольно давняя история, и незачем теперь ее ворошить.

Но дочь не приняла ее улыбки и порывисто вскочила с места. От волнения она перешла на «ты»:

— По-моему, ты мне просто не доверяешь! Вообще, мне никто не доверяет! Теперь понятно, почему вам всем вдруг захотелось отправить меня за границу!

— Что?! — удивленно воскликнула Мария Алехандра, но дочь уже не сдерживалась и, глядя на мать своими широко раскрытыми глазами, кричала:

— Это все из-за тебя! Иначе, как это объяснить?

— Замолчи! На нас уже и так оглядываются! Кто тебе сказал, что ты должна уехать?

— Отец, кто же еще… — удивленная резким тоном Марии Алехандры, ответила девочка.

«Этого и следовало ожидать, — в ярости подумала Мария Алехандра, — наш достопочтенный сенатор, как всегда, готов на любую подлость. Только уж нет, на этот раз я не дам себя обмануть!»

— Нет, нет… — произнесла она вслух, смягчая тон и ласково глядя на свою раскрасневшуюся и похорошевшую дочь. — Ты никуда не уедешь. Ты останешься здесь. Я сделаю все ради этого и, если понадобится, расскажу всю правду.

— Если понадобится рассказать всю правду, это сделаю я!

При звуке этого голоса и Алехандра, и Мария Алехандра вздрогнули. Увлеченные разговором, они не заметили, как возле их столика появилась Дельфина. Вдоволь насладившись их замешательством, она продолжила:

— Впрочем, правда эта касается только нас с Марией Алехандрой! К тебе, Алехандра, она не имеет отношения.

— Но, мама, я тоже должна знать, что происходит… — попыталась возразить девочка, однако Дельфина жестом руки остановила ее.

— Это не твое дело! И вообще, что ты здесь делаешь? Кто позволил тебе являться сюда? — Глядя в упор на Алехандру, она заставила ее опустить глаза.

— Но, мама…

— Дельфина, я… — попыталась было вмешаться Мария Алехандра, чувствуя неловкость и за себя, и за дочь, но сестра была неумолима:

— Помолчи, Мария Алехандра! А ты, — она вновь повернулась к растерянной девочке, — немедленно убирайся домой! Ты и так достаточно натворила сегодня! Вот тебе деньги, возьми такси и жди меня дома. Нам с тобой еще предстоит серьезный разговор.

Девочка вопросительно посмотрела на Марию Алехандру, но та молча кусала губы и в ответ на ее взгляд только пожала плечами. Ей было больно видеть, как Дельфина обращается с Алехандрой, но еще больнее было сознавать, что она, Мария Алехандра не может даже вступиться за дочь. Поэтому она молчала, пока обиженная девочка не вышла из ресторана. Проводив ее взглядом, она хотела заговорить, но Дельфина, опередила ее:

— Что тебе нужно, Мария Алехандра? Ты позвала меня сюда ради этой сцены с участием моей дочери?

— Я не ожидала, что она тоже придет, — резко отозвалась Мария Алехандра, ошеломленная тем, что даже наедине с ней Дельфина осмеливается называть Алехандру своей дочерью.

— Ты лжешь! — не менее резко произнесла Дельфина. — Впрочем, я догадываюсь, что ты замыслила!

— Думай, что хочешь, но я не позволю так обращаться с девочкой. Ты даже не дала ей высказаться. Пойми, ей нужно было с кем-нибудь поговорить.

Сестры сидели друг против друга, обмениваясь презрительными взглядами.

— Не тебе учить меня, — холодно процедила Дельфина. — Лучше скажи прямо, что ты задумала? Будь честной хотя бы со мной.

— Я могу предложить тебе то же самое, Дельфина, — отозвалась Мария Алехандра, скрестив на груди руки. — Почему мою дочь хотят отправить за границу?

Удивившись, Дельфина помедлила с ответом:

— Так решил Самуэль. Откуда ты об этом знаешь?

— Не важно. Но имей в виду, что я этого не допущу. Это один из запрещенных приемов, на которые вы с мужем так горазды!

Дельфина, чувствуя, что трудного разговора не избежать, сделала знак официанту и заказала себе джин с тоником. Она сознавала, что Мария Алехандра во многом права, но именно правота сестры раздражала ее больше всего. Ведь и она, Дельфина, по-своему права и может это доказать. В конце концов, в этой борьбе за Алехандру у нее есть определенное преимущество.

— А что же ты хотела? — заговорила она почти спокойным тоном, глядя на рассерженную сестру. — Ты сама во всем виновата. Если бы ты с самого начала подумала о том, к чему могут привести твои нелепые попытки отнять у нас Алехандру, то сейчас бы все было нормально…

Мария Алехандра задохнулась от гнева. Казалось, она была готова испепелить сестру взглядом. Дельфина смеет обвинять ее?! Дельфина, укравшая у нее дочь?! Просто нет сил слушать весь этот бред!

А Дельфина, намеренно не обращая внимания на состояние сестры, невозмутимо продолжала:

— С тех пор как ты отдала мне свою дочь, прошло немало лет, и не ты одна мучилась все это время. Пятнадцать лет мне приходилось хранить чужую тайну, переживать, волноваться, не находить себе покоя… И все это ради чего? Ради твоей дочери! Да, да, Мария Алехандра, и не смотри на меня с такой ненавистью, я знаю, что говорю. Именно ради нее я согласилась стать женой Самуэля, который протянул мне тогда руку помощи. Мы с ним сделали твою дочь счастливой. Что ты теперь от меня хочешь, зачем превращаешь нашу жизнь в ад? И нечего строить из себя невинную жертву, в жизни все гораздо сложней!

Нет, это уже было невыносимо! Она еще смеет сидеть здесь и хладнокровно рассуждать об этих пятнадцати годах, которые не она, а Мария Алехандра провела в тюрьме! Мария Алехандра почувствовала, что не в силах больше оставаться с этой женщиной, к несчастью, приходившейся ей сестрой. Она порывисто встала, расплатилась с официантом и направилась к выходу, но, передумав, вернулась и бросила сестре на прощание только одну фразу:

— Я не дам вам разлучить меня с дочерью!

Себастьян Медина шел к своей машине, размышляя о только что состоявшемся телефонном разговоре с Мартином, который, позвонив ему домой, сообщил приятную новость: в медицинской коллегии пришли к выводу, что у погибшего ребенка не было никаких шансов выжить, а потому он, Себастьян, был не виноват в его смерти. Но самое главное — он теперь вновь может практиковать, у него есть шанс вернуть свою жизнь в прежнее русло. Окрыленный этой мыслью, он взялся за дверцу и тут услышал стук каблуков.

При виде Дельфины его приподнятое настроение мгновенно испарилось. Откуда, черт возьми, она здесь взялась?

— Я пришла потому, что нам нужно поговорить, — словно отвечая на его мысли, поспешно объяснила Дельфина.

— О чем?

— Я больше так не могу, Себастьян! Вся моя жизнь пошла прахом. Только теперь я это поняла. — Она непритворно вздохнула, достав из сумочки шелковый платок, словно собираясь расплакаться.

— Ничего, в жизни все поправимо. — Себастьян постарался произнести это как можно естественнее, но Дельфина все же уловила невольную иронию в его голосе и болезненно поморщилась:

— Оставь, оставь этот тон! У меня на самом деле большие неприятности.

Себастьян тяжело вздохнул, сознавая, что долгого и неприятного разговора не избежать. Вновь придется выслушивать упреки и бесконечные жалобы на жизнь. Черт, как же она все-таки здесь оказалась?!

— Что у тебя случилось? — обреченно поинтересовался он, садясь в машину и распахивая дверцу Дельфине.

— Многое, — и усаживаясь возле Себастьяна и делая вид, что не замечает его холодности, отозвалась Дельфина. — И вообще, я убедилась, что в этой жизни ничто не имеет смысла… Что бы ты ни делал, все равно ошибаешься и блуждаешь, как в запутанном лабиринте, из которого лучше и не искать выхода.

— Неужели ты все это говоришь только потому, что твоя дочь должна уехать? — холодно спросил Себастьян.

— О, нет. — Она приложила платок к глазам. — Это как раз наименьшая из проблем. — Дельфина взглянула на него с непонятным блеском в глазах. — Давай прямо сейчас уедем куда-нибудь подальше… Мне надо забыться хотя бы на несколько часов.

«Так я и знал, что этим кончится, — с досадой подумал Себастьян, следя за ее движениями. — Ну уж нет, если для того, чтобы избавиться от нее потребуется решительное объяснение… пусть будет решительное объяснение!»

— Куда ты хочешь ехать? — вяло поинтересовался он, заранее зная ответ.

— Ты сам не догадываешься?

Себастьян вздохнул и завел машину. Всю дорогу до отеля Дельфина молчала. Что-то странное, почти безумное было в ее взгляде, неподвижно устремленном вперед.

В номере отеля Дельфина, так же молча, присела на постель и стала раздеваться.

— Подожди, — остановил ее Себастьян. — Может, нам лучше поговорить и выслушать друг друга?

— О нет, Себастьян, только не сейчас, — возбужденно прошептала Дельфина, — сейчас у меня нет желания ни говорить, ни слушать. Я хочу отдаться тебе так, как еще никогда не отдавалась! Я хочу свести тебя с ума, хочу принадлежать тебе как животное, как шлюха, стать развратной, как Мессалина… Ну скажи, что я на нее похожа! — Она поднесла руки к груди и стала медленно расстегивать платье, не сводя с Себастьяна напряженно-растерянных глаз.

— Дельфина… — Он поймал ее за руки и крепко сжал. — Прекрати. Ты совсем не развратна, а у меня сейчас не то настроение.

— Не говори ничего! — Освободив руки, она вдруг резко прильнула к нему и попыталась поцеловать, одновременно расстегивая его рубашку. — Дай я все сделаю сама. Я хочу завладеть твоим телом, я хочу получить то удовольствие, о котором всегда мечтала…

— Да что с тобой? — Он резко встряхнул ее за плечи. — Ведь ты же притворяешься! Посмей только сказать, что это не так! Что означает вся эта игра?

— Нет, это я тебя хочу спросить, что с тобой, милый? — Дельфина сверкнула глазами и, передернув плечами, откинулась назад. — Что тебе не нравится? То, что я беру инициативу в свои руки? Может быть, тебе хочется почувствовать себя настоящим мужчиной-самцом? — Она вновь придвинулась к нему с манящим блеском в глазах. — Хорошо, тогда возьми меня силой. Я вся твоя, я твоя рабыня! Пусть даже… одна из многих. — Дельфина замерла в ожидании, но видя, что Себастьян не сдвинулся с места и смотрит на нее с явным отвращением, вдруг содрогнулась и простонала:

— О нет, только не это! Не отвергай меня, Себастьян!

Он схватился руками за голову, не в силах понять ее настойчивости и чувствуя страшную неловкость. Ему хотелось бежать, хотелось ударить ее и даже убить, лишь бы сделать хоть что-нибудь! Нет, хватит этих мучений, надо решить все раз и навсегда!

— Между нами все кончено, Дельфина, — откашлявшись, глухо сказал он, — ты просто никак не хочешь этого понять. Все наши отношения были построены на лжи, все ложь, ложь…

— Ложь? — возмущенно воскликнула Дельфина и стремительным движением распахнула платье, обнажив грудь. — И это тоже ложь? — Она прижалась вплотную к Себастьяну, не отводя от него горящих глаз. — Посмотри на это, возьми меня, а потом говори, что все это ложь!

— Прошу тебя, перестань! Неужели ты не видишь, что я тебя не хочу? Ты мне противна! И хватит изображать из себя шлюху!

— Ну почему же? — горько усмехнулась Дельфина. — Я и есть шлюха, но только для тебя. Почему бы не поиграть в эту игру, если она доставляет мне удовольствие?

— Не будь дурой! Неужели ты не поняла до сих пор, что наши отношения, Во всяком случае, для меня — не любовь, а месть?

По ее растерянному виду Себастьян догадался, что она действительно этого не понимает, и сейчас надо ожидать очередного взрыва.

— О чем ты говоришь? О чем ты говоришь, негодяй? — простонала Дельфина со слезами на глазах.

— Хочешь узнать всю правду? — спросил Себастьян. — Ну что ж, видно, иного выхода нет. — Он вздохнул. — Тогда слушай. Я просто сделал тебя орудием своей мести. Твой муж погубил мою карьеру, и, лежа с тобой в постели, я думал лишь о том, как расквитаться с ним…

— Ты лжешь! — взвизгнула Дельфина, и слезы брызнули у нее из глаз. — Ты лжешь!

— В тот вечер, когда мы познакомились на коктейле в посольстве, я собирался набить морду твоему мужу за то, что он восстановил против меня всю медицинскую коллегию. Но тут я увидел тебя и подумал…

— Хватит! Я не могу больше этого слышать.

— Ну почему же? — Себастьян попытался улыбнуться, но вместо этого его лицо исказила какая-то странная гримаса. Он смотрел на подавленную Дельфину, так и не застегнувшую свое кремовое платье, и не мог понять, что он сейчас чувствует к ней — то ли жалость, то ли отвращение… а может быть, он испытывал облегчение от того, что теперь их отношениям, построенным на непрестанном обмане, придет долгожданный конец.

— Я заметил — спокойным тоном продолжал он, — что супруга сенатора Самуэля Эстевеса явно жаждет наслаждения… Все было предельно просто, ты сама пошла за мной, Дельфина. Я был тебе нужен в тот момент.

— Ложь, ложь, какая же это гнусная ложь, — в отчаянии качала головой Дельфина, — ты просто решил отделаться от меня, потому что я тебе надоела…

— Вовсе нет. — Он покачал головой. — Просто должен же я быть честен хотя бы перед самим собой. — Сказав это, он тут же подумал, что его честность, будет стоить стольких слез этой в общем-то ни в чем не повинной женщине. — Я не люблю тебя. При этих словах она вздрогнула как от удара. — Все это была только игра, которой пора положить конец. Теперь мне пора вновь налаживать свою жизнь, потому что нельзя постоянно жить одной местью.

— Не бросай меня, — Дельфина сказала так жалобно, что он слегка поморщился от невольной и непрошеной жалости. — Умоляю тебя, забудем все, что только что наговорили друг другу, только не уходи от меня. Я не могу и не хочу без тебя жить!

В этом отчаянном восклицании было столько страсти, что Себастьян понял: то, что для него было лишь местью, для Дельфины являлось чем-то гораздо большим…

— Мне очень жаль, Дельфина, — как можно мягче сказал он, — честное слово, я очень сожалею. Я сейчас сам себе противен, поэтому не заставляй меня испытывать то же чувство к тебе.

— Ты лжешь! — снова всхлипнула она. — Ты ласкал и целовал меня по-настоящему…

— Прощай! — Себастьян повернулся и вышел из комнаты.

Оставшись одна, Дельфина долгое время сидела, не шевелясь и уставившись в одну точку.

— Ложь? — наконец, прошептала она. — Все было ложью?! Я не верю, Себастьян. Не могу поверить…

Мария Алехандра была так взволнована известием о предстоящем отъезде ее дочери за границу, что немедленно отправилась к Эулалии, которая встретила ее с распростертыми объятиями:

— А я уж думала, ты забыла меня, — проговорила она, выбежав навстречу своей подопечной в небольшой церковный дворик. Они радостно обнялись и поцеловались.

— Нет, просто столько всего случилось, Эулалия. — Мария Алехандра вытерла невольные слезы и присела на скамью, усадив монахиню возле себя.

— Да уж, — насмешливо кивнула та, — но об этом я теперь узнаю только из газет. Ну, рассказывай, ты была на дне рождения дочери?

— Она у меня просто красавица, — кивнула Мария Алехандра. — Я была на празднике. Мы даже перебросились с ней парой слов. Но дело не в этом. Сегодня она впервые обратилась ко мне за помощью.

— Прекрасно! — просияла монахиня. — Так чего же ты хнычешь? Почему такой кислый вид?

— Ее хотят отправить учиться за границу…

— Что?! — Эулалия нахмурила густые сросшиеся брови. Несколько минут она раздумывала, потом сказала: — Впрочем, я даже не хочу спрашивать, чья это затея… Знаешь, девочка, благодари Бога, что ты пришла ко мне. Эулалию не проведешь! Так что вытри слезы и ступай за мной!

Мария Алехандра недоуменно поднялась со скамьи, не понимая решительного настроя монахини.

— Что ты собираешься делать?

— Прежде всего выйдем на улицу и поймаем такси. Ты должна научиться отстаивать все то, что тебе принадлежит по праву. Все, слышишь, в том числе и любовь собственной дочери. Едем, объясним все это сенатору…

Мария Алехандра испугалась и хотела отказаться, но было уже поздно. Они вышли на улицу, Эулалия отчаянно замахала рукой, и у тротуара остановилась желтая машина такси. Эулалия распахнула дверцу и жестом приказала Марии Алехандре садиться.

— А если он нас не примет? — с трепетом спросила Мария Алехандра, чувствуя, что наступает один из тех решительных моментов, которые многое меняют в жизни человека.

— Пусть только попробует, — ответила неунывающая монахиня и, усмехнувшись, добавила: — Я отлучу его от церкви.

Однако им повезло — Кармен, секретарша сенатора, отошла в этот момент к факсу, и они беспрепятственно проникли в кабинет Эстевеса. Эулалия шла первой, и именно ей достался разъяренный взгляд Самуэля:

— Что это значит? Кто вы такая? — Тут он заметил ее спутницу. — Мария Алехандра, в чем дело?

— Мы пришли поговорить о моей дочери…

— Можете не осторожничать, сенатор, — тут же перебила ее Эулалия, с грозным видом приближаясь к письменному столу, за которым сидел Эстевес, — мне все известно. Я знала Алехандру еще совсем малышкой.

— Вот как? — Сенатор встал с кресла и вышел из-за стола. — Начало разговора очень напоминает шантаж…

— Выбирай выражения, Самуэль, — резко произнесла Мария Алехандра, — Эулалия не только служит Богу, но и является моей единственной подругой. Вот почему я и просила ее прийти сюда со мной… — Она сделала паузу и вдруг выпалила: — Тебе не удастся отправить мою дочь за границу!

Сенатор нажал кнопку селектора:

— Перла, ни с кем меня не соединяй и передай Кармен, что я ею недоволен.

Он подошел к Марии Алехандре, словно не замечая стоявшую рядом Эулалию.

— Ну что ж, давай поговорим. Но запомни, Мария Алехандра, это будет наш первый и последний разговор на данную тему!

— Я согласна. — Мария Алехандра смотрела в мрачные глаза Эстевеса и ощущала темную, злую силу, которую излучал этот человек. Как хорошо, что с ней Эулалия! Она оглянулась на монахиню и твердым голосом продолжила: — Пусть моя дочь никогда не узнает правды о своем рождении и того, кто ее настоящая мать. Пусть она никогда не узнает, насколько бесчестными людьми оказались вы с Дельфиной. Но я требую, да, требую, чтобы мне не препятствовали встречаться с Алехандрой, и настаиваю на том, что я знала о ее жизни все! Не смей отправлять ее за границу!

— Вот как? И как же ты собираешься этому помешать?

На этот вопрос ответила Эулалия, которая неизвестно откуда достала сложенный лист бумаги и молча передала его сенатору.

— Что это? — брезгливо поморщился тот.

— Это настоящее свидетельство о рождении моей дочери, — объяснила Мария Алехандра, — здесь есть и отпечаток твоего пальца. Я не собираюсь использовать этот документ, если ты сам меня к этому не вынудишь.

— Черта с два ты его используешь! — завопил сенатор, яростно разрывая бумагу на клочки и разбрасывая их по красному паласу, устилавшему пол кабинета.

— Это вы напрасно, — улыбнулась Эулалия, словно ее забавлял вид взбешенного Эстевеса, — вы разорвали только копию, а оригинал остался у меня.

— Так поступают настоящие шантажисты! — вновь завопил Самуэль. — Ты еще не знаешь, с кем связалась, Мария Алехандра! Смотри, не наживи себе неприятности!

— Благодаря тебе и моей сестре у меня их и так хватает, Самуэль, — хладнокровно отозвалась Мария Алехандра и, повинуясь жесту Эулалии, направилась к двери, но на пороге остановилась и добавила: — Сама Алехандра не хочет никуда уезжать, так что подумайте и о ней. Всего доброго, сенатор!

— Откуда же она успела узнать, что я собираюсь отправить Алехандру в Швейцарию? — сквозь зубы бормотал Эстевес, возбужденно прохаживаясь по кабинету после их ухода. — И что еще может натворить эта шалая бабенка? Надо будет поручить Монкаде выяснить, что это за монахиня с ней приходила. И где, черт подери, Дельфина? Следует отправить дочь как можно скорее, а она шляется неизвестно где и Бог знает с кем. Впрочем, на это мне плевать, а вот Алехандра…

— Даже если у тебя нет законных прав на собственную дочь, материнская любовь все равно сильнее всех законов, — говорила Эулалия, пока они ехали в такси к дому Себастьяна Медины, — и потому в любом случае ты правильно сделала, что объяснилась с сенатором начистоту…

— Он… он любит Алехандру, как и положено отцу, — разговаривая сама с собой, прошептала Мария Алехандра, забившись в угол сиденья. — Поэтому мне становится страшно.

Эулалия изумленно взглянула на нее:

— Знаешь, Мария Алехандра, порой я удивляюсь тебе — что ты за человек? — Наверное, я просто не такая, как тебе кажется. — Мария Алехандра грустно улыбнулась. — Раньше я считала, что на свободе жизнь такая же, как в тюрьме. Но теперь я поняла, что здесь еще хуже, чем там….

— Ну-ну, не преувеличивай, — улыбнулась монахиня и дружески обняла Марию Алехандру за плечи, — кроме того, хочу тебе сказать, что ты должна думать не только о своей дочери, но и о себе самой. Ты еще полюбишь кого-нибудь, и у тебя будет свой дом, семья…

В этот момент они проезжали вдоль парка, за невысокой оградой которого были видны прогуливающиеся парочки. Мария Алехандра проследила за взглядом Эулалии и медленно покачала головой:

— Об этом я тоже мало что знаю. В тюрьме мне не приходилось задумываться о том, чего я лишилась из-за того, что меня изнасиловали. За всю мою жизнь меня только раз поцеловал мужчина!

— Да? — Эулалия быстро взглянула на Марию Алехандру. — Значит, у тебя уже кто-то есть?

Ответом ей был лишь продолжительный вздох. Впрочем, после небольшой паузы, во время которой они проехали через площадь Согласия и свернули на улицу Кортасара, Мария Алехандра все же объяснилась:

— Это — Себастьян, я у него работаю. Он врач, но сильно пьет после того, как начались нелады с карьерой… В ту ночь он тоже был пьян, а я хотела его успокоить… Короче, он меня поцеловал, но тут мне стало страшно, и я почувствовала такое отвращение, словно повторился весь тот кошмар… Боже мой!..

— Успокойся, успокойся, тем более что мы уже подъезжаем… Мне кажется, тебе стоило бы обратиться к психиатру, чтобы он помог тебе преодолеть эти комплексы и стать нормальной женщиной. Ну вот и все, мы приехали, выходи.

— Спасибо тебе, Эулалия. — Мария Алехандра, поцеловав монахиню на прощание, вылезла из машины и пошла по дорожке к дому.

— Да благословит тебя Господь, дочка, — задумчиво пробормотала монахиня.

Алехандра была обижена и грубостью матери, и поведением Марии Алехандры, которую она уже стала считать своим другом, что о возвращении домой не могло быть и речи. Решение пришло неожиданно, когда она уже села в такси и водитель, молодой, смуглый парень с озорными глазами, спросил: «Куда едем?» Она дала адрес Фернандо, понадеявшись на то, что застанет его дома и ей не придется торчать на лестнице, дожидаясь его возвращения. Но уже нажав на кнопку звонка, она вдруг пришла в замешательство и, когда отворилась дверь, не смогла произнести ни слова.

— Боже мой, Алехандра! — весело приветствовал ее Фернандо. — Что случилось? Слон в Африке сдох?

— Не паясничай, — холодно сказала она, проходя в квартиру и осматриваясь. Беспорядок был ужасный: носки лежали на столе, а тарелка с недоеденными бутербродами стояла на полу; всюду валялись разбросанные нотные листы, а там, где была хоть какая-то ровная поверхность, лежал толстый слой пыли.

— Узнаю мою милую, сердитую Алехандру, — заявил Фернандо, вернувшись в комнату после того, как закрыл входную дверь. — Но, все-таки, что ты здесь делаешь?

— Пока отвечаю на дурацкие вопросы… Нет, ну как ты здесь только живешь, ведь это же свинарник!

— Ну, не преувеличивай, — смутившись, возразил Фернандо, — здесь просто немного не убрано, только и всего.

— Немного? Да здесь не убирали сто лет! Ладно уж, я постараюсь привести твою квартиру в божеский вид, потому что не смогу жить в такой грязи.

— Жить?

От удивления у него округлились глаза. Алехандра не выдержала и расхохоталась:

— Да, я ушла из дома и буду жить здесь не зависимо от того, нравится тебе это или нет.

— Послушай, Алехандра, но ведь это безумие!

— Вовсе нет. — Она закружилась по комнате. — Родителям захотелось избавиться от меня, вот я и облегчила им эту задачу. — Алехандра внезапно остановилась и настороженно посмотрела на Фернандо. — А ты что, не хочешь мне помочь, ты меня гонишь?

Фернандо почувствовал, что еще мгновение, и он может все потерять. Вот черт, теперь еще разбирайся в настроении этой своенравной, но такой очаровательной девчонки! И тут его осенила счастливая мысль:

— Вот что, я все равно собрался сейчас ужинать, так давай сначала поедим, а после обо всем подумаем. Нет, нет, — поспешно добавил он, видя, как Алехандра вскочила с кресла, в котором только что уютно устроилась, — я сам все приготовлю… — и ехидно добавил: — Не могу же я допустить, чтобы такая драгоценная гостья пачкала свои белые ручки!

— Откуда в тебе столько злости? — крикнула Алехандра ему вслед, когда он скрылся на кухне.

— Никогда не знаешь, как тебя может наказать судьба, — отозвался он, гремя посудой. — Мне и в кошмарном сне не могло присниться, что придется возиться с дочерью всесильного сенатора-реакционера Эстевеса.

— Ты же не знаком с моим отцом! Он самый порядочный человек на свете!

— Конечно, — согласился Фернандо, появляясь с двумя тарелками в руках и присаживаясь на диван, куда уже успела перебраться Алехандра, — по отношению к тебе он и не может быть другим, но вот остальные почему-то отзываются о нем совсем иначе.

— Кстати, готовит он намного лучше тебя, — отозвалась девушка, морща нос от непривычного запаха. — Что это?

— Сам не знаю, — широко улыбнулся Фернандо, — купил сегодня в супермаркете, в отделе полуфабрикатов. Что это вы плюетесь, сеньорита? К сожалению, у меня только вчера кончилась икра, так что ничего лучшего вам предложить не могу.

— Дело не в этом, ты просто не умеешь готовить. Завтра я сама накормлю тебя завтраком. Увидишь, я тоже кое-что умею делать.

— Ты все-таки решила остаться? Но у меня только одна кровать… — Как он ни старался, но последняя фраза вышла довольно двусмысленной, хотя Алехандра предпочла сделать вид, что не заметила этого.

— Тогда дай мне одеяло, и я переночую на диване, — просто сказала она.

— Ну, я все же не такой невоспитанный, чтобы не уступить тебе кровать на несколько дней… Надеюсь, ты у меня не задержишься?

— Если будешь так же кормить, как сегодня, то, разумеется, нет.

То, какому испытанию ему предстоит подвергнуться, ночуя в одной комнате с этой очаровательной девчонкой, Фернандо понял почти сразу, как только они вымыли посуду и стали готовиться ко сну.

— Погаси свет и отвернись, — скомандовала Алехандра, и он послушно выполнил и то и другое, уткнувшись носом в спинку дивана и слыша за спиной шорох снимаемой одежды. «Вот черт, интересно, о чем она сама думает и о чем вообще думала, когда шла сюда? Спокойно, Фернандо, спокойно, — уговаривал он сам себя, — ведь случись что — тебя ждет тюрьма. Кто поверит, что мы спали в одной комнате и между нами ничего не было? Да меня же первого засмеют приятели! Вот положеньице, и до чего же жарко!»

— А ты очень любишь своего отца? — спросил Фернандо, лишь бы прервать тягостное молчание, и Алехандра тотчас откликнулась, словно ждала этого вопроса.

— Да. Что бы там про него ни говорили, он самый добрый и порядочный человек из всех, кого я знаю… И он так любит мою маму!

— Тогда почему тебе хочется сделать ему больно? Ведь он же сейчас мучается, переживает…

Она ответила не сразу, а сначала поворочалась в постели, и он с трепетом подумал, неужели она встает и идет к нему? Услышав вновь ее голос, Фернандо неслышно вздохнул.

— Я понимаю, — задумчиво говорила Алехандра, сев на постели и обхватив руками колени, — и мне на самом деле его очень жаль, да и маму тоже. Но как иначе заставить их понять, что я уже не ребенок и со мной нельзя поступать, как им заблагорассудится, даже не объясняя, в чем дело?

— Ты завтра же позвонишь им и скажешь, что жива и здорова!

— Не буду я звонить, потому что тогда мой побег из дома теряет всякий смысл!

— Тогда позвоню я…

— Ну и звони! Предатель!

— Ладно, к черту, давай спать!

На следующий день, узнав об исчезновении дочери, сенатор Самуэль Эстевес буквально рвал и метал. Его мало успокаивали заверения преданного Монкады в том, что ни в больницы, ни в морги города никто, похожий по описанию на Алехандру, не поступал. Он чувствовал, что дочь совершила подобный поступок назло ему и теперь где-то скрывается — осталось только выяснить где? Из разговора с женой он узнал, что Алехандра была у своей настоящей матери и именно после этого разговора не вернулась домой. Отсюда следовало сделать только один вывод: появление в его кабинете Марии Алехандры и сестры Эулалии было всего лишь ловким ходом, чтобы скрыть похищение его дочери. Естественно, что за этой «чертовой бабой», как называл он про себя сестру жены, следовало проследить. За подобными размышлениями его и застала взволнованная Дельфина, только что побывавшая у Пачи.

— Ну, что еще случилось, — хмуро поинтересовался он, — тебе удалось узнать, где наша дочь?

— Нет, — с тяжелым вздохом отозвалась Дельфина, — Пача мне так ничего и не сказала. Я вспылила и даже дала ей пощечину…

— Именно это тебя так огорчает?

— Да, хотя тут есть и еще одно обстоятельство. Во время нашего разговора Паче позвонил какой-то парень. Она уверяет, что познакомилась с ним на дне рождения Алехандры, но судя по тому, как странно она с ним разговаривала, можно было предположить, что звонила сама Алехандра.

— Ну и?.. — насторожился сенатор.

— Ничего! Она мне все равно ничего не сказала!

— Ладно, пусть Алехандра только найдется, я поговорю с ней по-отцовски! — зарычал от злости Эстевес. — Впрочем, я, кажется, знаю, у кого скрывается наша дочь. Это как раз та ошибка Марии Алехандры, которую я ждал, чтобы снова отправить ее в тюрьму!

 

ГЛАВА 4

Как ни странно, но два ближайших друга Мартина — Себастьян Медина и Камило Касас — до сих пор не были знакомы между собой, хотя оба регулярно «исповедовались» перед ним во всех своих грехах и делились своими секретами. Причем оба были такими эгоистами, что мало интересовались его собственными делами, а он, как добрый ангел-хранитель, вынужден был утешать своих друзей и давать им советы, посвящая этому едва ли не все свое свободное время. Вот и сейчас Мартин ехал из клиники к Себастьяну, размышляя о проблемах Камило. А тот действительно попал в неприятную историю, связанную с убийством своей секретарши Дженни, занимавшейся проблемами, связанными с экологическим ущербом, который может причинить строительство плотины в Санта-Марии, на чем так твердо настаивал сенатор Эстевес. Это убийство было совершено с чудовищной жестокостью, причем, как предполагала полиция, мужчиной, находившимся в ту ночь с Дженни. Но главная проблема состояла в том, что, по собственному признанию Камило, сделанному им Мартину с глазу на глаз, именно он и был с ней в ту ночь. Однако Камило ничего не мог сказать по поводу убийства, поскольку в тот вечер впервые в жизни попробовал водки, после чего «отключился». Вообще, как это ни странно, но у сенатора Касаса — сильного, красивого, мужественного мужчины — всегда были проблемы с женщинами. Казалось, он боялся сходиться с ними на долгое время, ограничиваясь короткими связями и ни к чему не обязывающими разговорами. Наверное, только один Мартин знал, что причина этого кроется еще в той самой, невероятной юношеской застенчивости сенатора, которая давала такие необычные рецидивы у этого взрослого и внешне самоуверенного мужчины. Знал он и о давней любви сенатора к девушке по имени Мария Алехандра. В ту ночь, когда он наконец решился объясниться с ней, она была изнасилована, а затем сама же и убила своего насильника.

Подъехав к дому, Мартин остановил машину и пошел искать Себастьяна. Он не знал о сцене, происшедшей незадолго до его появления, а потому был весьма удивлен нелюбезным видом сеньоры Деборы, попавшейся ему на пути. А дело было всего лишь в том, что мать Себастьяна решила выяснить при помощи своей закадычной подруги Мечи, кем же является эта красивая девушка, которую привел в дом ее сын и которая занимается теперь воспитанием ее единственного внука. Велико же было удивление сеньоры Деборы, когда Мече сообщила ей, что Марии Алехандры Фонсеки просто не существует, то есть на это имя нет ни паспорта, ни иных документов! Заподозрив, что перед ней какая-то авантюристка, Дебора при первом же удобном случае попыталась поставить ее на место и была весьма обижена тем, как яростно и, пожалуй, даже грубо вступился за Марию Алехандру ее сын. Естественно, что у нее было скверное настроение, и она даже не стала интересоваться, с чем приехал к Себастьяну его лучший друг.

— Черт тебя побери! — горько воскликнул Мартин, входя в кабинет Себастьяна и застав его прикладывающимся к бутылке.

— Только один глоток, — смущенно сказал Себастьян, пожимая его руку, — я очень волнуюсь.

— И напрасно. В клинике уже ждут тебя.

— Мне будет нелегко начинать все сначала, Мартин.

— Я тоже так считаю, но у тебя нет иного выбора. И прежде всего, тебе надо обязательно бросить пить, а для этого стоит обратиться к специалисту.

— Чушь! — резко возразил Себастьян, со стуком захлопывая створки бара. — Я могу бросить в любой момент, когда захочу, так что нет оснований считать меня больным.

— Кого ты хочешь обмануть? — поинтересовался Мартин, подходя к окну и бросая рассеянный взгляд на лужайку перед домом, где находился плавательный бассейн. Его внимание привлекла высокая, загорелая девушка в купальнике, пытавшаяся уговорить маленького Даниэля прыгнуть в воду.

— Кто это? — недоуменно поинтересовался Мартин.

— Мария Алехандра, — коротко ответил тот, — она присматривает за моим сыном.

— И такую красавицу ты скрывал столько времени?

— Пойдем, я тебя с ней познакомлю.

Они вышли из дома и направились к бассейну. Даниэль уже барахтался в воде, поддерживаемый Марией Алехандрой, и при этом отчаянно визжал:

— Я угону, утону!

— Не говори глупости, — успокаивала его Мария Алехандра, — смотри, я уже почти не держу тебя… Ты плывешь сам.

— Отлично! Молодец, Даниэль! — похвалил его Себастьян, подходя к самому краю бассейна и обмениваясь улыбкой с Марией Алехандрой. — Похоже, этот бассейн наконец-то стали использовать по назначению!

— Может быть, вы тоже искупаетесь и поможете мне? — лукаво спросила Мария Алехандра.

— Правда, папа, искупайся, давай поиграем все вместе, — поддержал ее Даниэль.

— Увы, мне надо ехать в клинику, — извиняющимся тоном произнес Себастьян, кивая в сторону Мартина, стоявшего неподалеку. — Может быть, в другой раз…

— Ну хорошо. — Мария Алехандра посадила Даниэля на край бассейна. — Тогда помогите мне выбраться.

По мнению слуг — Ансельмо и Гертрудис — видевших всю эту сцену именно Мария Алехандра, сделав резкое движение, заставила Себастьяна свалиться в воду; хотя Мартин, который тоже все видел, затруднился бы сказать, как все произошло на самом деле. Но в конечном счете Себастьян, как был в костюме и при галстуке, оказался в бассейне под звонкий смех своего сына.

— Ну, этого я вам не прощу, — улыбаясь, заявил Себастьян, когда они все же выбрались из бассейна, — вы испортили мой лучший костюм.

— Можете вычесть его стоимость из моей зарплаты, — тоже улыбаясь, парировала Мария Алехандра. — Такой вариант вас устроит?

— А как мне расплатиться с вами за улыбку моего сына?

— Вы уже расплатились за нее своей собственной улыбкой. Знаете, когда вы улыбаетесь, то становитесь совершенно другим человеком.

— И как вам нравится этот «другой человек»?

«Господи, помоги мне, — вдруг подумала Мария Алехандра, глядя на улыбающиеся лица отца и сына, — но я, кажется, наконец нашла свое счастье!» Она вспомнила об их первом поцелуе и по одному только взгляду Себастьяна поняла, что он тоже помнит об этом. Ее обрадовало то, что они думают об одном и том же. Казалось, их души разговаривали друг с другом без слов.

— Мария Алехандра, — начал свое признание Себастьян, воспользовавшись тем, что Даниэль побежал поздороваться с Мартином, — может быть, это прозвучит сейчас нелепо, но в моем сердце впервые за долгое время проснулось настоящее чувство…

— Не надо, прошу тебя, — тихо произнесла Мария Алехандра, начиная волноваться. — Я боюсь любви. Мне и так хорошо, и я хочу, чтобы все оставалось по-прежнему…

Лицо его исказилось, как от боли, но он тотчас взял себя в руки:

— Вот, познакомьтесь, это Мартин, мой хороший товарищ.

— Очень рад, — первым приветливо произнес Мартин, пожимая смуглую и влажную руку Марии Алехандры.

— Взаимно. Простите. — Она вдруг почувствовала неловкость от того, что стоит в одном купальнике перед двумя одетыми мужчинами, даже несмотря на комический вид Себастьяна. — Простите, нам с Даниэлем нужно переодеться. Ну-ка, лентяй, — обратилась она к счастливому малышу, — давай посмотрим, кто из нас быстрее добежит до дома. — И они наперегонки помчались по зеленой лужайке.

— Твоего сына просто не узнать, — заметил Мартин, глядя им вслед и любуясь стройной фигурой Марии Алехандры, — с ней он стал совсем другим.

— И не только он, — отозвался Себастьян, когда они тоже пошли к дому, — она многое здесь изменила.

— Вижу. И где ты только нашел такую красавицу? Скажи хоть, кто она?

— Я почти ничего не знаю о ней, но у меня такое чувство, словно мы знакомы целую вечность. И я бы ни за что не хотел с ней расстаться. Она наполнила мою жизнь новым смыслом, я не могу жить без нее.

— Как врач я бы тебе тоже посоветовал побольше времени проводить с этой девушкой, — хладнокровно заметил Мартин, — ну иди переодевайся, я подожду тебя в машине.

Через полчаса они уже подъезжали к клинике, причем купание в бассейне пошло Себастьяну явно на пользу — он был трезв, спокоен и собран.

— Так, значит, ты уверен, что любишь Марию Алехандру? Занятно… — задумчиво проговорил Мартин, останавливая машину на перекрестке в ожидании зеленого света светофора. — Знаешь, у меня есть друг, который влюблен в девушку с точно таким же именем. Как-нибудь я вас с ним познакомлю… Кстати, а с Дельфиной у тебя все кончено?

— Да, и я уже сказал ей об этом, — отозвался Себастьян, глядя прямо перед собой, — тем более что наша связь стала болезненной для нас обоих, особенно для нее.

— Понятно. Ну, как ты себя чувствуешь? — бодро поинтересовался Мартин, когда впереди уже показались белые корпуса клиники.

— Все-таки волнуюсь и мечтаю выпить глоток.

— Лучше думай о чем-нибудь стоящем, например о Марии Алехандре… Черт подери!

— Дельфина! — воскликнул Себастьян, заметив знакомую женскую фигурку, прогуливающуюся прямо перед центральным входом клиники. Бросив растерянный взгляд на Мартина, который сочувственно поцокал языком, Себастьян нехотя выбрался из машины. Заметив его, Дельфина бросилась ему навстречу, не обращая внимания на любопытные взгляды врачей и медсестер.

— Что тебе здесь нужно? — сухо поинтересовался Себастьян, не ответив на ее взволнованное приветствие.

— Мне необходимо поговорить с тобой. Я просто в отчаянии. — По дрожащим рукам и отрывистому голосу Дельфины Себастьян понял, что она в любой момент может разрыдаться, а потому осторожно взял ее под руку и повел вдоль аллеи, стараясь как можно дальше увести от центрального входа.

— Что у тебя случилось? — со вздохом спросил он, боясь очередных неистовых признаний.

— Моя дочь Алехандра исчезла, ты меня бросил, моя жизнь кончена!

— Боюсь, что ничем не смогу тебе помочь. Обратись в полицию или сиди дома в ожидании известий от дочери. В отношении нас с тобой я тебе уже все сказал. — Себастьян старался говорить как можно более безучастно и коротко, боясь, что при малейшем проявлении слабости с его стороны Дельфина сумеет вырвать у него какое-нибудь неосторожное обещание.

— Не говори так, — буквально простонала она, вцепившись в рукав его пиджака, — я не отпущу тебя, пока ты не скажешь, что все это неправда, что ты спал со мной потому, что любил меня и что…

— Прекрати! На нас же смотрят! Ты ведешь себя как безумная…

— А я действительно без ума от тебя, Себастьян Медина. Это ты пробудил во мне женщину, ты научил меня любить и чувствовать себя любимой. Ты, ты, и только ты!

— Хватит, Дельфина, в конце концов у тебя пропала дочь, а это гораздо важнее. Ты должна вернуться к мужу и заняться ее поисками. А меня ждут мои пациенты.

— Только не надо о пациентах, — вдруг злобно огрызнулась Дельфина. — Ты же давно не оперируешь. Скажи лучше, что у тебя появилась другая женщина! Кто она, Себастьян? За что ты ее любишь — она моложе и красивее меня, так?

— Выбрось эти мысли из головы, — грубо отвечал он, — возвращайся к мужу и занимайся своей дочерью, а мне предоставь возможность наладить собственную жизнь. Пойдем, я посажу тебя в такси.

— Думаю, что в этом нет необходимости, — вдруг раздался рядом невозмутимый голос Монкады, — сеньора может поехать домой и в моей машине.

Как только Мария Алехандра переоделась, высушила волосы и спустилась вниз, ее тут же окликнула сеньора Дебора:

— В гостиной вас ожидает какая-то монахиня.

— Сестра Эулалия? — недоверчиво уточнила Мария Алехандра.

— Да, кажется, ее зовут именно так. Она очень милая женщина и, пока дожидалась вас, все мне рассказала. — В голосе сеньоры Деборы слышалось плохо скрываемое торжество. Наконец-то она все знала об этой скромнице, которая сумела прельстить ее сына!

— Простите, но что именно она вам рассказала? — вежливо поинтересовалась Мария Алехандра.

— Все… точнее, всю твою жизнь. Но вот, кстати, и она сама. Мы поговорим с вами, сеньорита, когда вы вернетесь.

Действительно, Эулалии надоело сидеть в гостиной, просматривая женские романы — любимое чтиво сеньоры Деборы, и она пошла разыскивать Марию Алехандру, ориентируясь на звук голосов, доносившихся из соседней комнаты. При виде ее Мария Алехандра сразу поняла, что случилось нечто важное, тем более что монахиня красноречиво намекнула ей на необходимость остаться вдвоем, заговорщически кивнув на сеньору Дебору.

— Нам нужно куда-нибудь ехать? — упавшим голосом спросила Мария Алехандра.

— Да, дочка. В сиротском приюте неприятности. Помнишь Карлитоса, ну того симпатичного малыша… короче, ты понимаешь, о ком я говорю. Тебе придется поехать со мной, потому что без тебя мне не обойтись.

Мария Алехандра понятия не имела ни о каком Карлитосе, но, зная бурную фантазию своей давней подруги, послушно кивнула.

— Не беспокойтесь, сестра Эулалия, — с понимающим видом сказала сеньора Дебора, — я тоже помогаю благотворительным организациям: перевожу деньги на их счета или посылаю кое-какую одежду. Поезжайте, поезжайте, Мария Алехандра, и как же я сама раньше не догадалась!

— Идем, такси уже ждет, — поторапливала сестра Эулалия, и Марии Алехандре, недоумевающей по поводу того, о чем же все-таки не «догадывалась раньше» сеньора Дебора, не оставалось ничего другого, как последовать вслед за энергичной монахиней.

— Что ты там ей наговорила? И куда ты меня тащишь? — спросила Мария Алехандра, едва они вышли из дома и поспешно пошли к дороге.

— Я все тебе объясню, когда мы сядем в машину. О Боже, теперь мне придется просить об отпущении грехов у Фортунато за всю свою ложь! Да, самое главное… только не волнуйся, но твоя дочь куда-то пропала. Ну что ты остановилась, словно громом пораженная небесным? Видимо, ее так притеснял любезный папаша, что она решила уйти из дома. Ну и тип же, я тебе скажу, этот сеньор Эстевес! Вообрази себе, он явился прямо в церковь и заявил нам с Фортунато, что ты похитила свою дочь! Более того, он решил, что и я замешана в этом похищении, и стал требовать от меня вернуть Алехандру… Вот была потеха, жаль, что ты не видела при этом лица Фортунато!

Мария Алехандра смогла наконец перевести дух и поразмышлять над услышанным. Она прежде всего подумала о том же, о чем несколько часов назад думал и сенатор Эстевес. Если Самуэль, узнав о пропаже дочери, тут же решил, что это подстроила Мария Алехандра, явившись потом его шантажировать, чтобы замести следы, то и Мария Алехандра, в свою очередь, решила, что исчезновение ее дочери дело рук сенатора Эстевеса, который, чтобы отвести от себя всякие подозрения, устроил эту комедию с Эулалией и Фортунато. Да, как непримиримые соперники они друг друга стоили, приписывая друг другу самые худшие намерения и подозревая в чем угодно!

— Я сказала сеньоре Деборе, что ты много лет была послушницей, а затем отказалась от пострижения, — пытаясь вывести ее из задумчивости, — произнесла Эулалия, когда они уже ехали к дому Эстевеса.

— Только этого мне не хватало! — возмутилась Мария Алехандра.

— А как иначе можно оправдать твое долгое отсутствие в миру? Да и вообще, разве плохо быть послушницей?

— Не знаю, — невольно усмехнулась Мария Алехандра, — я — и вдруг послушница, подумать только!

— Хочешь я пойду с тобой к сенатору Эстевесу?

Мария Алехандра с сосредоточенным видом покачала головой:

— Не надо, Эулалия, на этот раз я должна сделать все сама. Или я научусь жить в этой тюрьме без решеток, или мне действительно только и останется, что податься в послушницы.

Бенита тщетно пыталась ее остановить, уверяя, что «сенатор очень занят и никого не принимает». Грозная, с горящими глазами, Мария Алехандра ворвалась в кабинет Эстевеса и закричала, едва завидев сенатора:

— Где моя дочь, Самуэль, что ты с ней сделал?

— Я думал, это ты похитила ее! — медленно произнес он, выходя из-за стола.

Они взглянули друг другу прямо в глаза и поняли, что их взаимные подозрения были напрасными. Мария Алехандра почувствовала внезапную слабость и опустилась в кресло. Сенатор остановился напротив нее, внимательно всматриваясь в ее побледневшее лицо.

— Зачем бы я это стала делать? — устало произнесла она. — Мой единственный грех состоит в том, что я произвела эту девочку на свет и любила ее, как могла.

— А я в чем виноват? — в тон ей отозвался Эстевес. — В том, что полюбил ее, как родную дочь, и оберегал, как самое драгоценное сокровище? Ты хоть можешь понять, как мне сейчас страшно? Она не ночевала дома, ты здесь ни при чем… Значит, ее похитили… Я не верю, что она ушла сама, потому что Алехандра слишком нас любит.

— Да, только ты никак не хотел признать, что она уже не ребенок! Знаешь, Самуэль, Алехандра похожа на меня не только внешне, но и характером тоже. Вы с Дельфиной должны дать мне возможность вложить в нее хотя бы частичку себя!

Она подняла глаза на Эстевеса, и, к ее немалому удивлению, он не стал возражать, более того, отвел взгляд и глухо сказал:

— Возможно, ты права… Мы с Дельфиной что-то упустили…

Мария Алехандра удивилась еще больше — сенатор Эстевес признает свои ошибки? Сенатор Эстевес готов разрешить ей воспитывать дочь? Что это? Минутная слабость или опять точно рассчитанное коварство?

— Я согласен, но ты должна дать мне слово не говорить ей, что ты — ее мать.

— А ты понимаешь, что означает для меня это условие?

— Да, понимаю, но не позволю тебе отнять ее у меня, ни под каким видом.

— Хорошо, — решившись, произнесла Мария Алехандра, — я обещаю тебе, что от меня она этого не узнает. А теперь давай решим, где нам ее искать. В первую очередь я хочу поговорить с ее двоюродной сестрой…

— Это бесполезно, — раздался вдруг голос Дельфины, стремительно вошедшей в кабинет. — Пача молчит, как русская шпионка.

— С вашего позволения, я все-таки попытаюсь поговорить с ней. — Мария Алехандра поднялась с кресла.

Эстевес безразлично пожал плечами, а Дельфина ответила сестре ничего не выражающим взглядом. Мария Алехандра уже подошла к двери, но вдруг остановилась и сказала:

— Мы все понимаем, что Алехандра ушла из дома не просто так, это наша общая вина. А потому, когда мы ее найдем, давайте постараемся вести себя так, чтобы подобного больше не повторялось.

— Тебе придется выбросить из головы эту затею — отправить ее за границу, Самуэль, — обратилась Дельфина к мужу, на что тот довольно равнодушно кивнул:

— Я уже отказался от этой затеи и хочу только одного: чтобы моя дочь поскорее вернулась домой. Остальное меня не интересует.

— Тогда еще одно… — Мария Алехандра сделала паузу, заметив, как сразу насторожился Эстевес. Она перевела взгляд на Дельфину, словно приглашая ее в свидетельницы того, что собралась сказать. — Я обещаю не рассказывать Алехандре правду о ее рождении, однако взамен хочу получить право не только видеться с ней, но и считаться хотя бы… ее родной тетей.

Эстевес переглянулся с Дельфиной, затем как-то неуверенно произнес:

— Подожди немного, Мария Алехандра.

— Нет, — решительно возразила Мария Алехандра, — это мое непременное условие. Не знаю, что вы придумаете и как все объясните, но я ее тетя! А теперь я пошла к Паче.

К удивлению Марии Алехандры, расследование и дальнейшие поиски дочери заняли у нее не слишком много времени. Она умела нравиться и внушать доверие, а потому и Пача, рассказавшая ей о Фернандо, и сам Фернандо, приведший ее в свою квартиру, не смогли устоять перед ее искренностью и обаянием. Действительно, разве можно было подумать, что встреча с этой милой молодой женщиной причинит какой-либо вред Алехандре?

Однако сенатор Эстевес был верен себе, и именно по его приказанию Монкада пристально следил за всеми передвижениями Марии Алехандры, благодаря этому сам Эстевес узнал о месте нахождения Алехандры почти одновременно с ее матерью.

— Сразу вас предупреждаю, что она меня за это убьет, — говорил Фернандо, поднимаясь впереди Марии Алехандры по старой, обшарпанной лестнице.

— Нет, нет, Фернандо, уверяю тебя, что ты поступаешь правильно, — слегка запыхавшись от быстрой ходьбы, успокоила его Мария Алехандра.

Они вошли в квартиру, и пока Мария Алехандра с любопытством осматривала ее, Фернандо прошел к дивану и потряс за плечо спавшую на нем девушку.

— Ну что там еще? Дай поспать! — недовольно пробурчала Алехандра, но Фернандо был неумолим:

— Вставай, вставай, соня, к тебе тут пришла одна интересная сеньора.

Мария Алехандра улыбнулась про себя, видя недоумевающую и заспанную дочь, и решила первой начать разговор:

— Алехандра, ты поступила очень скверно, и я пришла, чтобы забрать тебя домой.

Вмиг очнувшись от сна, Алехандра с упреком взглянула на своего приятеля, смущенно отводившего глаза:

— Ну молодец, Фернандо! Предатель!

— Нет, нет, не торопись его обвинять, — поспешно произнесла Мария Алехандра, хотя ее очень забавлял сконфуженный вид этого крепкого бородатого парня, стоявшего перед ее маленькой, хрупкой дочерью. — Я сама его нашла, и никто тебя не предавал… Ты не оставишь нас на минутку одних, Фернандо?

— Хорошо, — кивнул тот и, обращаясь к Алехандре, добавил: — Я буду неподалеку.

— Ну и что вы хотите мне сказать? — с недовольным видом спросила Алехандра. — И вообще, зачем вы меня преследуете? Что вам от меня нужно?

— Я беспокоюсь о тебе… — начала объяснять Мария Алехандра и тут же поняла, что избрала неправильную тактику, потому что дочь мгновенно надула губы и недовольно перебила ее:

— А кто вы такая, чтобы беспокоиться?

— Выслушай меня, Алехандра, — терпеливо произнесла мать, делая вид, что не замечает недовольных гримас дочери, — вчера в ресторане у меня сложилось впечатление, что ты умная девушка, которую не понимают родители.

— И я просила вас объяснить, что же происходит между ними, но вы мне так ничего и не сказали!

Мария Алехандра почувствовала справедливость упрека, несмотря на всю невозможность подобных объяснений, тогда она попыталась скрыть это не самым удачным образом — упрекая сама:

— Однако твой побег только подтверждает, что тебе еще рано все знать. И побег, и то, что ты отказываешься признавать чувства других людей. — Она стала прохаживаться перед дочерью, сидевшей на диване. — Что ты можешь знать о том, что чувствую я, Дельфина, Самуэль? Тебя так избаловали, что ты вообразила себя центром Вселенной.

— Почему вы со мной так разговариваете?

Мария Алехандра на минуту остановилась, пораженная неприязненным тоном дочери, а затем взглянула ей прямо в глаза:

— Любовь иногда заставляет говорить неприятные вещи…

— Только не надо утверждать, что вы меня любите!

— Я утверждаю то, что считаю нужным, — в тон дочери, холодно сказала Мария Алехандра. — А теперь сделай одолжение, сними эту мужскую рубашку, оденься и едем домой.

Алехандра вызывающе блеснула глазами и не сдвинулась с места:

— А почему я должна вам подчиняться?

— А потому, что, если ты этого не сделаешь, я увезу тебя силой! Даю тебе десять минут на то, чтобы одеться и проститься с Фернандо. Я буду ждать тебя на улице. Все понятно?

В глубине души Мария Алехандра вовсе не была уверена в том, что дочь послушается, поэтому она рассеянно прохаживалась по тротуару перед домом, взволнованно покусывая губы. Если бы она не была так озабочена только что состоявшимся разговором с дочерью, то наверняка обратила бы внимание на темно-синий «шевроле», одиноко стоявший на другой стороне дороги. Как только появилась Алехандра, сидевший в машине Монкада тут же поднял телефонную трубку:

— Все произошло, как мы и думали, сенатор, они обе вышли из дома этого музыканта.

— Прекрасно, — отозвался Эстевес, — не попадайся им на глаза, пусть едут. И позаботься о том, чтобы этого паршивого музыкантишку каждый раз, когда он услышит мое имя, пробирала холодная дрожь, чтобы он просыпался, дрожа от страха, стоит ему увидеть во сне мою дочь!

— Будьте спокойны, сенатор, — ответил Монкада и положил трубку.

— Сейчас мы поймаем такси, и ты сразу поедешь домой, — между тем говорила Мария Алехандра, стараясь скрыть свою радость, вызванную приходом дочери. — Надеюсь, твой характер не помешает тебе извиниться перед родителями.

— Значит, вы со мной не поедете?

— Конечно, нет, иначе твои родители непременно стали бы расспрашивать, где я тебя нашла, а мне совсем не хочется рассказывать им, что я нашла тебя на холостяцкой квартире молодого парня, да еще в его рубашке и на его диване… Слушай, — Мария Алехандра слегка запнулась, — ну-ка посмотри мне в глаза… Вы не спали вместе?

— Конечно, нет, — улыбнувшись невольному испугу, прозвучавшему в голосе Марии Алехандры, ответила дочь, — я не такая уж глупая, чтобы не знать как появляются дети.

— Прекрасно, сеньорита, — тоже улыбнулась мать. — В таком случае желаю вам успеха, и не забудьте извиниться перед родителями за свой проступок. Если вы будете вести себя вызывающе, то ни к чему хорошему это не приведет.

Алехандра вдруг почувствовала искреннюю симпатию к этой малознакомой красивой женщине, проявлявшей такую заботу о ней. Ей стало жаль, что ее собственная мать оказалась неспособна на это.

— Вы правы… — согласилась Алехандра и вздохнула, — мне очень не хватало такого друга, как вы. Можно я вас поцелую и буду называть на «ты»?

Марии Алехандре удалось скрыть свое волнение лишь потому, что в этот момент подъехало такси.

Дома Алехандру ждали бледная, растерянная мать и разъяренный, испепеляющий своим гневным взглядом отец. Она едва успела пролепетать: — «Мама… папа… поверьте, я очень сожалею», как сенатор Эстевес бешено топнул ногой и зарычал:

— Не подходи ко мне!

— Но…

— Алехандра, иди к себе, — попыталась разрядить обстановку Дельфина, но Самуэль не позволил ей этого сделать:

— Нет уж, пусть сначала меня выслушает!

— Папа, я хотела…

— Помолчи. — Никогда раньше отец не обращался к ней в таком тоне, и потрясенная Алехандра застыла на месте, переводя умоляющий взгляд с отца на мать. — Ты надругалась над моими чувствами, — продолжал говорить Эстевес, распаляясь все больше и больше при мысли о том, чем его дочь могла заниматься ночью с этим «паршивым музыкантишкой», — над моим доверием и уважением к тебе. Твое поведение — это насмешка над моей заботой и старанием обеспечить тебе счастливую жизнь в этом доме. Знай: такого я не забываю. Ты утратила и мое доверие и мое уважение. Я никогда тебя не бил и сейчас до этого не унижусь, хотя ты вполне этого заслуживаешь. Иди к себе и плачь там, бесстыжая… Я прекрасно знаю, где ты была и с кем.

Последняя фраза поразила плачущую Алехандру больше всего. Она подняла мокрые глаза на отца:

— Но, папа…

— Иди к себе и не попадайся мне в этом доме на глаза, пока я сам тебе этого не разрешу. И помни — мое сердце теперь для тебя закрыто навсегда!

Только когда рыдающая дочь поспешно убежала наверх, Эстевес слегка перевел дух и обратил внимание на молчавшую все это время жену. Потрясенная случившимся, Дельфина застыла на диване. Несколько раз пройдясь по комнате, Самуэль что-то пробормотал ей сквозь зубы, но Дельфина ничего не поняла, а переспросить побоялась. Тогда Самуэль повторил громко и отчетливо:

— Моя дочь, пятнадцатилетняя девчонка, провела ночь на квартире какого-то бродяги, дешевого музыкантишки, подыхающего с голоду…

— Как ты об этом узнал? — поразилась Дельфина.

— Когда мне надо что-то узнать, я всегда найду способ это сделать. Твоя драгоценная сестрица нашла Алехандру именно там, но ничего нам не сказала… хороша тетушка… сводня!

Дельфина молчала, не зная, что ответить. Тогда Самуэль остановился перед женой и, глядя ей в глаза, произнес своим властным тоном:

— Ты должна сейчас же пойти к Алехандре и все у нее выведать. Мне необходимо знать, что у них там было этой ночью.

— Ты имеешь в виду, что…

— Да, да, черт подери, именно это! Мне надо знать, осталась ли моя дочь девственницей?!

Не в силах сдержать волнение, Дельфина вскочила с дивана. Казалось, подобное предположение ошеломило ее.

— Неужели ты веришь в то, что она и этот парень…

Такая реакция жены еще больше разозлила Самуэля. Он буквально скрежетал зубами:

— Дельфина, не спрашивай меня, верю я или нет, я ни во что и ничему не верю. Пусть верят попы и идиоты. Ты женщина, мать… поговори с ней по-женски и все узнай.

— Хорошо, — кивнула Дельфина, — завтра я с ней поговорю. — Она уже повернулась, собираясь уходить, как Самуэль подскочил к ней и схватил за руку.

— Не завтра, а прямо сейчас, иначе я этой ночью глаз не сомкну! Если он только притронулся к ней, я убью этого жалкого кретина!

Дельфина поняла, что придется уступить мужу, и, молча кивнув, направилась в комнату дочери.

Алехандра не была готова к серьезному разговору с матерью. Сцена в гостиной потрясла ее до глубины души, а теперь еще и это новое разочарование — предательство Марии Алехандры. Пача призналась Алехандре, что все ей рассказала. «Значит, — думала Алехандра, — отец мог узнать о Фернандо только от этой женщины. И это несмотря на все ее обещания! Какая подлость и какое коварство!» Алехандра никак не могла успокоиться, ее щеки горели от возмущения, глаза блестели. Появление матери она восприняла с нескрываемой враждебностью, как еще одно испытание такого ужасного дня.

Дельфина отослала Пачу на кухню и, только когда они остались одни, заговорила с дочерью.

— Алехандра, — в ее голосе не чувствовалось уверенности, — ты очень обидела нас с отцом, хотя мы понимаем, что в свои пятнадцать лет ты совсем-совсем ребенок. Возможно, ты просто не подумала о последствиях, когда сбежала от нас и скрывалась на квартире… этого молодого человека. — Дельфина глубоко вздохнула и села на кровать рядом с дочерью. — Посмотри на меня, Алехандра, и скажи…

Упрямый взгляд дочери мешал ей говорить, но отступать уже было поздно:

— Я ведь не ошибаюсь в тебе, Алехандра, ты вела себя правильно?

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, мама, — отворачиваясь от нее, произнесла Алехандра, — но я не ночевала на квартире у Фернандо. Это ложь. Я была совсем в другом месте.

— Алехандра, только не надо лгать! Мы прекрасно знаем, где ты была, и ты хорошо поняла, о чем я тебя спрашиваю.

— Да, поняла, — равнодушным тоном согласилась Алехандра и отодвинулась подальше, словно ей было неприятно сидеть рядом с матерью, — но только потому, что я не такая инфантильная дурочка, какой вы меня привыкли считать. И я могу ответить на твой вопрос, который ты все никак не осмеливаешься мне задать, — да, мы с ним переспали!

— Как ты ужасно выражаешься, Алехандра!!!

— А разве не ты меня научила этому языку? — холодно поинтересовалась дочь, вставая с постели и отходя к окну. Дельфина поняла, что ничего уже больше не добьется и направилась к двери — нет, ну что за невозможная девчонка!

— Не понимаю, что с тобой происходит, — заговорила она снова, стоя уже на пороге, — но скажу тебе только одно: мы с отцом наставим тебя на путь истинный, как бы ты этому ни противилась. Мы выбьем из тебя это глупое бунтарство, которым ты с некоторых пор принялась нас запугивать. И я сама попрошу отца быть с тобой построже, потому что ты ведешь себя с поразительной наглостью.

И уже покидая комнату, она услышала брошенные ей вслед слова дочери:

— А тебе, мама, всегда недоставало бунтарского духа. И я никогда не буду такой, как ты, никогда…

Эстевес продолжал метаться по гостиной, как разъяренный лев. Заметив спускающуюся Дельфину, он подскочил к ней, уже заранее скаля зубы, чтобы взорваться очередным проклятием.

— Алехандра не хочет со мной разговаривать. Она отрицает, что провела ночь на квартире этого парня.

Эстевес ждал чего угодно, но только не этого, а потому в первый момент опешил:

— Отрицает? Но как она может это отрицать?

— Кроме того, она разговаривала со мной грубо и вызывающе…

— Ну так спала она с этим кретином или нет?

Дельфина уклонилась от прямого ответа, тем более что и сама не верила тому, что ей сказала Алехандра:

— Не знаю. Она не хочет об этом говорить. Разбирайся с этим сам… она твоя дочь.

— Проклятье! Но ты же мать, женщина, почему же ты не могла этого выяснить?

— Ты забыл, что я не настоящая мать?

Эстевес понемногу начинал успокаиваться, понимая, что вот так, одним лишь бешеным напором, он только повредит всему делу и ничего толком не узнает.

— Никогда этого не повторяй, — заметил он Дельфине. — Кстати, пока ты разговаривала с Алехандрой, мне звонила твоя чертова сестрица.

— И что?

— Я ответил, что мы еще не говорили Алехандре о ваших родственных отношениях, и тогда она напросилась на завтрашний визит… Но, черт подери, а это еще что?

Откуда-то снаружи, с лужайки возле дома, послышался приятный мужской голос, распевавший под гитару какую-то любовную песню. Самуэль и Дельфина застыли на месте, недоуменно переглядываясь…

 

ГЛАВА 5

— Да, — говорил Рикардо, приятель Фернандо по консерватории, вращая руль своего старенького пикапа, — мне жаль твою скрипку! А этот тип был вооружен?

— Не знаю… — отвечал Фернандо, сидевший рядом с ним на переднем сиденье, но меня как будто парализовало. От изумления я не мог сдвинуться с места и повел себя как последний трус.

— Но он тебе угрожал?

— Похоже на то, но все это было как-то между делом. Сначала он заявил, что очень любит оперу и мечтал когда-то стать оперным певцом. Потом сказал, что каждый должен знать свое место, а потому — если я в следующий раз приближусь к Алехандре Эстевес, то мои руки музыканта может постичь та же судьба, что и мой инструмент… И еще он произнес одну запомнившуюся мне фразу: «Сделать выбор в пользу будущего — это лучше, чем из каприза упорствовать в любви, у которой нет будущего». Согласись, что не каждый день встречается такой философствующий гангстер!

— Как тебя угораздило влюбиться в дочь сенатора, пользующегося такой дурной славой! Неужели трудно было найти другую девушку?

— Это не я, — только и вздохнул Фернандо, прижимая к себе футляр с гитарой, — это она меня нашла.

— Ну конечно, ведь ты же у нас такой неотразимый, — насмешливо заметил Рикардо, прибавляя газу.

— Не в этом дело, старик, я просто пытался помочь этой девчонке. У нее проблемы с родителями.

Рикардо в ответ лишь присвистнул, причем так насмешливо, что Фернандо смутился и молча уставился на дорогу. Был уже поздний вечер, и кроме редких огней, проносящихся мимо машин, ничего не было видно.

— Ну и в чем заключалась твоя помощь? — спросил Рикардо после небольшой паузы, выключая радиоприемник. — Помогал ей раздеваться и рассказывал сказочку на ночь?

— Между нами ничего не было, — буркнул Фернандо, не слишком довольный бесцеремонными расспросами приятеля, который в ответ лишь иронически усмехнулся:

— А ты и в самом деле талантливый сказочник. Дай-то Бог, чтобы тебе удалось убедить в этом сенатора, в противном случае тебе придется просить убежище в каком-нибудь африканском посольстве. Кстати, мы что, сейчас едем убеждать его в этом?

— Не совсем. Я хочу показать сенатору, что его угрозы на меня не действуют, и спеть Алехандре серенаду.

Рикардо показалось, что он ослышался:

— Что ты собираешься делать?

— Спеть ей серенаду. Пусть она поймет, что я от нее без ума, а он узнает, что я не какой-то трусливый заяц с дрожащими от страха лапками.

— Да ты часом не рехнулся? — Рикардо с сожалением покачал головой. Сожалел он о том, что поддался настойчивой просьбе Фернандо и согласился подвезти его в столь поздний час «на свидание с одной девушкой». Про себя он подумал, что слишком поздно узнал, кто эта девушка… но, с другой стороны, нельзя же бросить этого сумасшедшего!

— Значит, так, — заговорил он, останавливая машину около дома сенатора, — я, разумеется, с тобой не пойду, потому что не хочу, чтобы меня подстрелили, как… кролика, поэтому буду ждать тебя здесь, не выключая мотора… на тот случай, если придется быстро сматываться, в чем я абсолютно уверен.

Фернандо молча кивнул и вышел из машины. Рикардо проследил за ним взглядом до тех пор, пока он не перелез через невысокую металлическую ограду и замер в ожидании, больше всего на свете боясь услышать звук выстрела.

Быстрыми шагами Фернандо пересек лужайку, зачем-то пригибаясь, как повстанец, крадущийся к неприятельскому штабу; усмехнулся сам себе, и, приблизившись к освещенному дому, встал под окнами второго этажа, где, по его расчетам, располагалась комната Алехандры. Достав из футляра гитару, он глубоко вздохнул, набираясь мужества, и запел — сначала негромко, но потом все громче и уверенней. В песне было четыре куплета, но Фернандо не смог добраться даже до второго, так как внезапно распахнулась входная дверь. Ему на лицо упал мощный поток света, и он едва разглядел невысокую и коренастую фигуру сенатора Эстевеса, стоявшего на пороге и всматривавшегося в темноту, — а в том, что это был именно он, Фернандо не сомневался. За спиной сенатора виднелись две явно испуганные женщины. Никогда в жизни Фернандо еще не держали на мушке, а то, что в руке сенатора находится пистолет, было совершенно очевидно — уж очень характерно тот держал руку, согнув ее в локте.

— А ну-ка заткнись, кретин! Заткнись и немедленно убирайся отсюда!

Фернандо опустил гитару, но не тронулся с места, следя за неторопливым приближением сенатора. Бешено колотившееся сердце буквально выскакивало из груди, перед глазами поплыли красные круги, но он с трудом облизал пересохшие губы и охрипшим голосом произнес:

— Я не сдвинусь с места, пока не скажу вам то, ради чего пришел, — я люблю вашу дочь…

— Молчать!!! — взревел Эстевес, и его рука, державшая пистолет, стала выделывать какие-то странные колебательные движения. Фернандо заметил это и заговорил быстрее, стремясь выговориться до того, как раздастся выстрел:

— Я люблю ее настолько пылко, что, если вы меня сейчас не убьете, я все равно буду искать с ней встречи; ради одной ее улыбки я готов на все, и мне не страшны ни вы, ни ваши наемники!

— Гнусный развратник, ты недостоин даже произносить имя моей дочери… я сотру тебя в порошок. Фернандо показалось, что в глазах сенатора красное адское пламя. В доме послышался испуганный голос Алехандры, и это вдруг придало ему новые силы:

— Я не собираюсь скрывать ни своего страха перед вами, сенатор, ни любви к вашей дочери… И еще мне нужна скрипка такого же высокого качества, как и та, что разбил ваш подручный!

— Еще одно слово, — предупредил Эстевес, — и я стреляю. Пошел вон!

Фернандо решил больше не искушать судьбу и медленно попятился назад…

А в это время в доме разыгралась настоящая трагедия. Услышав голос Фернандо, Алехандра вместе с Пачей поспешно сбежала вниз и попыталась выйти из дома, но Дельфина преградила ей дорогу:

— Ты никуда не пойдешь, отец сам с ним разберется!

— Но, мама, он же убьет Фернандо! А я люблю его, и он любит меня. Ну что в этом плохого?

— Алехандра!!!

На помощь Дельфине пришла Бенита, и им вдвоем удалось оттеснить Алехандру от двери. Пача, оцепенев от ужаса, смотрела на все происходящее, не зная, что и делать. Она не узнавала своей двоюродной сестры, которая была похожа на разъяренную фурию, словно унаследовав непреклонный характер самого сенатора. В самый разгар этого скандала в холле появился Эстевес, и Алехандра тут же бросилась к нему:

— Что ты с ним сделал, папа?

— Немедленно в свою комнату, Алехандра!

— Но…

— В комнату, я сказал! Мы обо всем поговорим завтра. Сегодня ночью по твоей вине едва не произошла трагедия. Мне бы очень хотелось надеяться, что ты не давала повода этому кретину вести себя подобным образом. И я приказываю тебе, слышишь, Алехандра, ни в коем случае не смей встречаться с ним, иначе последствия могут быть самыми ужасными и для тебя, и для него! А теперь марш отсюда, мне надо побыть одному.

— Ну, старик, последний раз я соглашаюсь участвовать в подобном мероприятии, — заговорил Рикардо, когда бледный как смерть Фернандо занял свое место в кабине пикапа, — я пошел за тобой и все видел. Почему ты не убежал, когда увидел у него пистолет?

— Да потому что, когда я заговорил об Алехандре, то почувствовал себя таким сильным и уверенным, что уже не мог вести себя как трус. Более того, я обнаглел настолько, что потребовал у него новую скрипку!

Рикардо вытаращил на него глаза и чуть не врезался в ближайший фонарный столб:

— А о приданом ты с ним не успел поговорить?

— Нет, старик, кроме шуток. — Фернандо был на удивление спокоен и серьезен, его приятелю даже показалось, что рядом с ним сидит совсем другой человек. — Но эта девчонка перевернула мне душу. Давай заедем в ближайший бар и отметим это дело.

— Какое? Что тебя чуть не пристрелили?

— Нет, что моя жизнь имеет теперь только один смысл — Алехандра!

Марии Алехандре тоже пришлось пережить в этот вечер несколько неприятных минут. Пока возле дома сенатора Эстевеса происходили все эти бурные события, она успела побеседовать с доньей Деборой, и узнать от нее, каким сокровищем является Кэти, жена Себастьяна, и какой идеальной парой они еще будут, когда преодолеют «некоторые трудности в своих взаимоотношениях». Поскольку преданная Гертрудис ухитрилась подсмотреть за тем, как целовались Себастьян и Мария Алехандра, и, разумеется, доложила об этом своей хозяйке, то данная беседа имела откровенно назидательное значение. Однако и Мария Алехандра тоже не осталась в долгу и указала донье Деборе на ту опасность, которую она почему-то никак не замечала, — на алкоголизм ее сына. После чего она заявила матери Себастьяна, «что очень хорошо знает свое место в этом доме», и они расстались весьма озадаченные друг другом. Одна никак не ожидала такой прыти от бывшей «монашенки», а другая не понимала упорной слепоты матери, не замечающей в каком состоянии находится ее собственный сын.

А Себастьян безумно волновался перед предстоящей операцией, тем более что он уже не практиковал столько времени. Хуже того — к нему явился отец больного мальчика, умолявший спасти его сына. Все это не могло не сказаться на его душевном состоянии, и он с трудом сдерживался, чтобы не приложиться к бутылке. Темное прошлое Марии Алехандры, против которой его усиленно настраивала собственная мать, тоже отнюдь не способствовало его душевному успокоению.

Когда на следующий день, нагруженная всевозможными забавными сувенирами, Мария Алехандра появилась в доме Эстевеса, она, естественно, ни о чем не знала: ни о событиях прошедшей ночи, ни о том, что она якобы предала Алехандру, ни об утреннем разговоре сенатора с дочерью. Во время этого разговора он в своей обиходной зловещей манере сообщил взволнованной дочери, что у нее появилась новая тетушка, и поведал о том, что «в молодости Мария Алехандра Фонсека совершила некий проступок, опозоривший всю семью, после чего ей пришлось надолго расстаться со своими родственниками, так что никто уже не думал, что она когда-нибудь вернется». Разумеется, после подобных откровений Алехандра встретила свою «тетку» не только холодно, но и враждебно. В первый момент Мария Алехандра даже растерялась.

— Ну давай же, посмотри подарки, которые я тебе принесла, — тормошила она дочь, но та лишь с самым равнодушным видом отворачивалась.

— Никак не пойму, почему это люди верят, что подарками можно все уладить…

— Что уладить? — в недоумении спросила Мария Алехандра. Но дочь уклонилась от ответа.

— И вообще, мне как-то не нравится получать подарки от незнакомых людей.

— Но я же твоя тетка!

— Ну и что? — последовал равнодушный ответ.

— Я хочу, чтобы мы подружились…

— А я этого не хочу… Извините, но у меня болит голова, и мы с Пачей идем гулять… И заберите свои подарки.

Решив проверить свои подозрения, Мария Алехандра направилась к сенатору Эстевесу.

— Что вы ей наговорили обо мне? За один день у нее так резко изменилось отношение ко мне!

— Ничего, я сказал лишь то, о чем мы договорились, — спокойно отвечал Самуэль, стараясь скрыть довольную улыбку, — я сказал, что ты ее тетка, у которой в молодости были какие-то неприятности, но теперь все уже в прошлом.

Мария Алехандра чувствовала, что здесь таится какой-то подвох.

— Но многое зависит еще и от того, как сказать! Алехандра просто задыхалась от злости ко мне!

— А чего ты ждала? Ты думала, что она сразу бросится тебе на шею? Кроме того, у нее сейчас трудный период, она обозлилась на весь свет…

Мария Алехандра молча пожала плечами и с тяжелым сердцем покинула дом. Однако испытания этого дня еще только начинались. «Что же на самом деле происходит с Алехандрой? — думала она по дороге к Себастьяну Медине. Ей так хотелось побыть одной, что она отпустила такси за целый квартал и теперь медленно шла пешком, рассеянно прижимая к груди пакет с так и не пригодившимися подарками. — Неужели все дело только в переходном возрасте с его постоянной сменой настроений? Ну нет, это чушь, нельзя вот так, без всякой видимой причины, перейти к столь откровенной враждебности… Похоже, она обижена на меня, считает меня в чем-то виноватой… но в чем? Какое еще преступление успел приписать мне дьявольский ум Самуэля Эстевеса? В том, что без него здесь не обошлось, сомневаться не приходится. Напрасно я не нажала на него, позволила ему уйти от ответа». Мария Алехандра вздохнула и опустила голову, глядя себе под ноги. Она так ждала сегодняшнего дня… Радовалась, что у нее складываются дружеские отношения с дочерью… И вдруг такое разочарование… Размышляя о своих проблемах, Мария Алехандра медленно брела по улице. Если бы она знала, в каком состоянии находился в эти минуты Себастьян, то наверняка прибавила бы шагу.

Себастьян метался по комнате. Он то подходил к бару, чтобы приложиться к бутылке, то, схватившись за голову, бросался прочь, в дальний угол гостиной. Все, все, все, он человек конченый! Утром этого дня он так и не решился оперировать сам и трусливо прятался в ординаторской все то время, что продолжалась операция. Именно там и нашел его верный Мартин, когда пришел сообщить, что все прошло благополучно. «А я так надеялся на тебя!» — с горечью сказал он, увидев, в каком состоянии находится друг. И не только он, думал про себя Себастьян, все близкие в чем-то на него надеялись, а он не оправдал ничьих ожиданий. Даниэлито надеялся, что его отец женится на Марии Алехандре; она, в свою очередь, надеялась, что Себастьян бросит пить… Как все-таки ужасно быть предметом всеобщих надежд, не чувствуя в себе ни сил, ни решительности! Как сможет он спокойно смотреть в глаза своему сыну, постоянно помня при этом, что так и не решился встать за операционный стол и спасти жизнь одному из его сверстников, что сможет сказать в ответ на укоризненный взгляд милой Марии Алехандры?

Нет, это невыносимо! Себастьян сделал сразу два больших глотка и в отчаянии бросился на диван. Зачем он живет, что может дать своим близким людям, как сможет оправдать свое безволие и трусость? Он не имеет права называться мужчиной, он ничтожество, способное лишь на то, чтобы влачить жалкое существование и быть предметом всеобщего сочувствия или даже презрения. Так есть ли смысл в такой жизни? Неужели он так и не решится хотя бы на один мужественный поступок?

— Себастьян!!! — отчаянно закричала Мария Алехандра, появившись на пороге комнаты. Ей было достаточно одного взгляда на его безжизненное тело, распростертое в неестественной позе, чтобы сразу понять: произошло нечто ужасное. Ее подозрения только подтвердились, когда она увидела полупустую бутылку виски и, что самое ужасное, абсолютно пустой флакон из-под снотворного!

— Боже мой, что ты с собой сделал? Себастьян, Себастьян! — тщетно взывала она, пытаясь приподнять его тяжелое тело и перевернуть на спину. — Ансельмо! Ансельмо!

— Что случилось, сеньорита? — Слуга торопливо вошел в комнату. Впрочем, он мог бы этого и не спрашивать — все было ясно и так.

— Быстро вызови доктора Гутьерреса, — скомандовала Мария Алехандра, стоя на коленях возле дивана, — и пусть кто-нибудь побудет с Даниэлито, ему ни в коем случае нельзя этого видеть.

— Но что произошло с нашим доктором? — все еще не решаясь повиноваться, ревниво поинтересовался Ансельмо, досадуя на то, что не он первый обнаружил хозяина.

— Попытка самоубийства, — яростно сверкнула на него глазами Мария Алехандра, — звони скорее, у нас мало времени.

Все дальнейшие события она прочно взяла в свои руки, немало успев сделать до приезда Мартина. Во-первых, она попыталась самостоятельно сделать Себастьяну промывание желудка; во-вторых, кое-как сумела успокоить перепуганного Даниэлито: он все-таки вырвался из рук Гертрудис и прибежал в гостиную; и, в-третьих, успела учинить разнос самой Гертрудис, у которой хватило ума сказать мальчику, что отец пьет именно из-за него.

— Не смейте с ним вообще разговаривать до тех пор, пока не осознаете, какой вред может причинить ваш невоздержанный язык! — настолько гневно и повелительно сказала она служанке, что у той от изумления пропал дар речи. — Идите, соберите все бутылки со спиртным, какие только есть в этом доме, и спрячьте их подальше. И если после вас я найду хотя бы одну, то сделаю так, что за все случившееся сегодня придется отвечать именно вам.

Совершенно потрясенная подобным обращением, Гертрудис выбежала из комнаты. Когда вернется хозяйка, она обязательно пожалуется ей на своеволие Марии Алехандры.

Наконец приехал Мартин.

— Вы позвали меня вовремя, — заявил он, осмотрев Себастьяна и проделав все необходимые процедуры.

— Это он из-за операции, да? — удрученно спросила Мария Алехандра, стоявшая рядом с Мартином возле дивана, на котором неподвижно лежал Себастьян.

Мартин кивнул:

— Он не явился к назначенному времени, а когда все же пришел, то был уже пьян. Я стал его стыдить и…

— Ему и так, наверное, было ужасно стыдно, — вздохнула она, — ведь он же мне обещал больше не пить.

— Честно говоря, вы, по-моему, первая женщина, которая в состоянии оказывать на него влияние…

— А его первая жена? — тут же перебила Мария Алехандра, на что Мартин пренебрежительно пожал плечами.

— Я не люблю ни о ком говорить за глаза, но Кэти этого заслуживает. Она страшная женщина, именно при ее помощи Себастьян дошел до его сегодняшнего состояния. Кстати, — и он сделал выжидательную паузу, глядя Марии Алехандре прямо в глаза, — если вы любите моего друга и готовы за него бороться, то могу дать вам один совет.

— Неужели вы сомневаетесь в том, что у меня к нему настоящее чувство? — Мария Алехандра наклонилась и нежно поцеловала спящего Себастьяна во влажный лоб, затем выпрямилась и гордо взглянула на Мартина. — Можете говорить все, что считаете нужным.

— Вы слышали про общество анонимных алкоголиков?

О том, что произошло в ее доме, донья Дебора узнала самой последней и была этим совершенно потрясена. «Боже мой, — взволнованно размышляла она, отослав Гертрудис со всеми ее жалобами, — за что я заслужила подобную судьбу? Один сын убит какой-то девицей, обвинившей его в изнасиловании, другой — алкоголик, пытавшийся покончить с собой в собственном доме… За что Господь так жестоко меня наказывает?» Она досадливо поморщилась, уловив изрядную долю лицемерия в самом вопросе, — привыкнув лицемерить перед другими, она не могла удержаться от этого даже сама с собой. А ведь собственная память услужливо напоминала обо всех ее провинностях перед сыновьями, в том числе и о той, которую она так отчаянно надеялась замолить, создав в своем доме комнату старшего сына, охраняемую как священный алтарь. Там были собраны и тщательно сохранялись все его личные вещи и фотографии, а сама комната имела тот же самый вид, как и тогда, когда ее занимал старший сын доньи Деборы. В тот день, когда был убит Луис Альфонсо, она сбежала за границу, испугавшись общественного мнения, так как оно могло обвинить ее в том, что она воспитала насильника. Но ведь это ложь, ведь ее дорогой мальчик был таким порядочным и чистым, что никогда бы не смог пойти на такое преступление! Подумав об этом, Дебора почувствовала, что в ее душе раскаяние уступает место гневу. Ей следовало остаться, найти ту девчонку и вогнать ей в глотку все эти лживые обвинения! Только так можно было спасти доброе имя ее сына. Но ничего, даст Бог, она еще посчитается с той, которая так жестоко ее опозорила!

Сразу после своего выступления по телевидению, посвященного строительству плотины в Санта-Марии — предмету их давнего соперничества с сенатором Эстевесом, Камило Касас направился в тюремную часовню, где разыскал сестру Эулалию и имел с ней взволновавший его разговор. Монахиня подтвердила, что Мария Алехандра недавно вышла на свободу и «теперь изо всех сил пытается наверстать упущенное за те годы, что были вычеркнуты из ее жизни». Сестра Эулалия не упускала случая блеснуть красноречием. Однако она ничего не сказала о ее дочери, не дала адреса самой Марии Алехандры, да и вообще всячески старалась увильнуть от прямых ответов на его настойчивые и многочисленные вопросы. Но зато она обещала передать предмету их разговора его визитную карточку, и теперь Камило по-настоящему волновался, не зная, как отнесется Мария Алехандра к его желанию непременно увидеться с ней.

Каждый влюбленный стремится говорить только о предмете своей любви, поскольку иные темы его просто не интересуют. Влюбленная женщина может говорить об этом с кем угодно, и даже с тем несчастным, чьи чувства она отвергает, в то время как влюбленный мужчина предпочитает общество своего приятеля, на чью скромность он может положиться. Именно поэтому прямо из церкви, оттуда, где врачуются души, Камило отправился в больницу — туда, где врачуются тела и где как раз должен был находиться на дежурстве его ближайший друг Мартин, у которого на роду было написано выслушивать излияния своих ближайших друзей.

Какая странная и трогательная вещь — пробуждение в зрелом и опытном мужчине его первой, юношеской любви! Куда только деваются и солидность и мудрость, составляющие главное достояние прожитых лет, и откуда вновь всплывают давно забытые застенчивость и трепетность, когда опять начинает дрожать голос, прерываться дыхание, и за одну улыбку любимой не жаль отдать сотню ночей с другими женщинами. И кто бы мог подумать, что у красавца сенатора Камило Касаса вдруг снова проснется не только юношеская любовь, но и юношеская застенчивость, от которой он так страдал в свое время и которая помешала ему объясниться с Марией Алехандрой тогда, пятнадцать лет назад. Он и сам сейчас удивлялся своему состоянию, и не только удивлялся, но и радовался ему, как радуются самым светлым воспоминаниям молодости. Мария Алехандра… Какая она сейчас? Сможет ли он ее узнать и не разочаруется ли при этом — пятнадцать лет тюрьмы кого угодно могут изменить! А как она сама отнесется к их встрече и захочет ли вспомнить скромного мальчика, пылко влюбленного в нее когда-то — ведь свидания с юностью бывают порой не только трогательны, но и весьма болезненны? Но ему все равно во что бы то ни стало хочется увидеться с ней, и он обязательно ее найдет!

Во время ночного дежурства в клинике Мартин иногда позволял себе немного расслабиться и выпить легкого вина. Тем более что на этот раз был такой подходящий повод, как задушевный разговор с другом. Он уже привык быть поверенным в сердечных тайнах своих друзей, так что терпеливо и сочувственно выслушал очередную исповедь, пока они вдвоем с Камило сидели в полутемной ординаторской, освещаемой лишь дежурной лампой.

— Если ты собираешься дежурить со мной и дальше, тебе стоит выпить еще, — хладнокровно заметит он, передавая стакан Камило. Тот сделал несколько глотков и задумчиво покачал головой: — Никак не могу ее забыть!

— Марию Алехандру номер два?

— Почему номер два? — недоуменно вскинул брови Камило.

— Да потому что Марии Алехандре номер один мой друг Себастьян Медина сегодня вечером собирается сделать предложение. Интересно, получилось ли у него что-нибудь?

— А какая она, эта вторая Мария Алехандра? — зачем-то поинтересовался Камило. Может быть, он испытал легкое чувство ревности, оттого что неизвестный ему приятель Мартина так близок к тому, чтобы преуспеть с какой-то не менее неизвестной девушкой, носящей то же имя.

— Прежде всего она очень красива, — мечтательным тоном произнес Мартин, — и, кроме того, при разговоре с ней возникает впечатление, словно говоришь с существом с другой планеты. К ней словно бы не пристает земная грязь… недаром она собиралась стать монахиней.

— Ну что ж, повезло твоему другу, — с легким вздохом признал Камило, подумав про себя: «Когда же наконец и мне повезет?»

В отличие от сенатора Камило Касаса, склонного приукрашивать свои отношения с женщинами, сенатор Самуэль Эстевес считал себя человеком практичным и досконально познавшим все тайны женского сердца. Во всяком случае, его отношения с собственной секретаршей Перлой Фарфан, казалось, предоставляли для такого мнения достаточно убедительные основания. Перла действительно любила своего шефа, хотя эта любовь и не обходилась без некоторой доли тщеславия, потому что со временем она надеялась занять место Дельфины и была всецело ему предана. Однако ей приходилось многое сносить от сенатора, который бывал груб со всеми, кем хоть сколько-нибудь дорожил. Однажды, это было как раз во время исчезновения Алехандры, она осмелилась явиться в дом Эстевеса под предлогом беспокойства о судьбе его дочери, но он довольно грубо выставил ее вон, заявив при этом, что семья для него — «святое». Потом он, правда, весьма галантно извинился, прислав ей с посыльным роскошный букет роз и несколько необычную для него записку. Перла сохранила ее как память о его галантности. В этой записке было всего четыре строки:

«Если бы я обладал властью Всевышнего, то повелел бы именовать женщиной только тебя, Перла. Но я всего-навсего мужчина, а потому прошу у тебя прощения за то, что не понял твоих чувств. С любовью Самуэль».

Перла, конечно, простила, не могла не простить, и все же ее не покидало чувство неудовлетворенности. Ее состояние, в сущности, объяснялось достаточно просто. Она уже не соглашалась на роль неприхотливой секретарши, с которой можно заниматься любовью прямо в кабинете, а мечтала теперь об иной роли, позволявшей ей управлять этим импульсивным и недоверчивым человеком.

— Так я прощен или прикажешь мне умереть у твоих ног? — скользя усами по ее стройной шее, интересовался Эстевес, явившийся к ней домой вскоре после посыльного. Перла лишь слабо увертывалась, зная, что не в силах долго противиться его ласкам.

— Подожди, Самуэль, — произнесла она, кладя свою руку поверх его руки, лежавшей у нее на колене, — я хочу, чтобы ты понял одно — это была не просто ссора, ты нанес мне глубокую рану…

— И как же мне ее лечить? — усмехнулся Эстевес. — Я думал, что лучшее средство — это мои ласки и поцелуи, но сегодня ты на себя не похожа. Скажи слово — и мы найдем другое.

Перле показалось, что она уже близка к заветной цели, осталось лишь проявить немного терпения. Освободившись от объятий Эстевеса, она встала и, подойдя к сервировочному столику, взяла бокал с шампанским. Пусть только он выполнит ее просьбу, и это будет тот первый шаг, за которым последуют и все остальные!

— Пригласи меня на сегодняшний вечер куда-нибудь потанцевать!

— Потанцевать?

Даже стоя спиной к нему, она моментально почувствовала перемену в его настроении и укорила себя за поспешность. Но теперь уже поздно было отступать, и она резко повернулась.

— Да, потанцевать! До сих пор ты еще не делал ничего подобного.

— Но ведь меня же все знают, — слегка сбитый с толку ее вызывающим тоном, принялся оправдываться Эстевес, — это вызвало бы столько толков, губительных как для меня, так и для тебя, Перла. Проси все, что хочешь, но, умоляю, не подставляй меня под вспышки фотокорреспондентов.

— В таком случае, Самуэль, у меня есть все основания для того, чтобы прервать наши отношения.

«Да, на этот раз она загнала меня в ловушку, — думал, хмурясь, Эстевес, когда возвратился домой от Перлы на машине, которую вел Монкада, — если я буду и дальше отказываться вывести ее в свет, мне придется придумать взамен что-нибудь экстраординарное, чтобы не осложнять наших отношений. Но появиться с ней в общественном месте — значит оскорбить семью! Как должен вести себя мужчина моих лет, чтобы ублажить любовницу и не нанести ущерба семье? Насколько же проще в этом отношении было в молодости… Глупо терять Перлу с ее стройными ногами и роскошной грудью — она умеет доставлять мне столько удовольствия, но нельзя вызывать подозрения и у Дельфины, хотя, мне кажется, это бы ее не слишком взволновало… Но самое главное — это Алехандра! В тот день, когда ей скажут, что ее отец — распутник, мне останется только застрелиться».

Предаваясь подобным размышлениям, Эстевес явился домой и еще с порога поинтересовался у Бениты, где находятся дочь и жена. Узнав о том, что Дельфины нет дома, он заметно помрачнел и, приказав подать бульона, принялся нетерпеливо расхаживать по гостиной, дожидаясь прихода жены. Услышав звук открываемой двери, он бросился навстречу жене, но тут же в ярости отшатнулся:

— Почему ты возвращаешься домой так поздно, да еще вдребезги пьяной?

Дельфина действительно была пьяна, но дойти до такого состояния ее побудило одно ужасающее открытие. Оказывается, Себастьян собрался бросить ее потому, что и в самом деле завел себе другую женщину, и этой женщиной была Мария Алехандра! Сомневаться в этом больше не приходилось, поскольку Дельфина своими глазами видела, как они целовались. Это произошло в тот момент, когда она подъехала на такси к дому Себастьяна и, сидя в машине, принялась размышлять, каким образом можно оповестить его о том, что она уже здесь. Но не прошло и пяти минут, как из дома вышли Себастьян и Мария Алехандра и направились к его машине, поглощенные каким-то разговором. Сам Себастьян был бледен и задумчив, в то время как Мария Алехандра, казалось, в чем-то его настойчиво убеждала. Уже открыв дверцу машины, он вдруг улыбнулся, привлек ее к себе, и эта бесстыдница сама потянулась к нему навстречу с поцелуем!.. Дельфина пришла в бешенство, впившись зубами в собственную руку. «Она мстит, она мстит мне, проклятая. О Господи, да что же это такое?!»

Дельфина очнулась лишь тогда, когда машина, увозившая Себастьяна и Марию Алехандру, скрылась из виду и водитель такси, самоуверенный, красивый парень повернулся к ней и сочувственно-издевательски улыбнулся:

— Что, куколка, дружок изменяет?

Дельфина молча кивнула, вытирая платком глаза.

— Бывает, — безразличным тоном подтвердил таксист и опять улыбнулся: — Слушай, а ты красивая… Как тебя зовут?

— Рикарда, — сухо отозвалась Дельфина, еще не решив для себя, как относиться к заигрываниям водителя, и вдруг зачем-то добавила: — Но обычно меня называют Сенаторшей.

— Замечательно, — оживился тот, и в глазах его появился циничный блеск, — а как госпожа сенаторша смотрит на то, что мы заглянем в одно местечко, здесь, неподалеку, и пропустим по стаканчику — самое мировое средство утешиться, не считая, разумеется, и кое-чего другого…

«Ну нет, это уже свинство», — подумала Дельфина и холодно взглянула на таксиста, отметив при этом его полные, чувственные губы и нахальные маленькие усики.

— С чего это ты взял, что я куда-то пойду с такой деревенщиной, как ты?

Водитель вмиг перестал ухмыляться и злобно оскалился:

— Да ты что, крыса? Что ты о себе вообразила? Грива у тебя крашеная, шмотки, небось, взяла напрокат… Да и в постели, судя по тому, что твой приятель от тебя отделался, наверное, холодна, как труп.

— Вовсе нет. — Дельфина оскорбленно сверкнула глазами. — Просто я женщина не твоего пошиба, свинья!

— Женщина? — задохнулся от возмущения таксист. — Да таких стерв, как ты, я покупаю по три штуки за песо!

Дальнейший разговор уже становился опасен, и Дельфина, небрежно швырнув ему крупную купюру, заставившую его изумленно замолчать, выбралась из машины и пошла пешком. Голова у нее кружилась, ноги подкашивались, а в памяти вновь и вновь всплывала эта проклятая сцена — взволнованная Мария Алехандра открывает свои бесстыжие губы навстречу поцелую Себастьяна. Дельфина ощущала в себе такую ненависть к сестре, что готова была задушить ее собственными руками. Именно после выхода этой несчастной из тюрьмы, где для нее было самое место, в жизни Дельфины начались большие неприятности, она стала лишаться всего того, чем жила до сего дня — своей дочери и своего возлюбленного. По какому праву эта мерзавка перебегает ей дорогу, будь прокляты все эти амнистии и условные освобождения! Чувство вины перед сестрой уступило место всепоглощающей ярости. Нет, она не уступит без боя, она сделает все от нее зависящее, чтобы помешать этой притворной скромнице осуществить свои коварные планы!

За оставшуюся часть дня Дельфина посетила три бара, постепенно напиваясь все больше и больше, надеясь таким образом заглушить неутихающую тоску этой проклятой жизни. Заметив одинокую красивую женщину, которая пила только водку, к ней неоднократно подсаживались завсегдатаи баров, но теперь она сразу же отшивала их. Дельфина согласилась бы стать шлюхой для Себастьяна, но это вовсе не значит, что она и в самом деле была шлюхой.

— Нет, я не позволю тебе пройти! Не позволю пропитать мой дом запахом перегара! Не позволю, чтобы мордой дешевой шлюхи ты пятнала мою репутацию! — орал в ярости Самуэль, преграждая ей путь в ее комнату.

— Ну наконец-то дождалась правды, — вспыхивая от обиды и гнева, в свою очередь закричала Дельфина, — вот, значит, за кого ты меня принимаешь! Недаром ты и в жены меня себе покупал как шлюху!

— Заткнись! — потребовал Эстевес. — Мало того, что ты являешься в таком состоянии, ты еще осмеливаешься мне дерзить. Мне давно следовало выкинуть тебя на улицу, потому что именно там твое место… Где и с кем ты была?

Ответом ему был взрыв презрительного хохота. Дельфине стало так смешно, что она ухватилась, чтобы не упасть, за перила лестницы, глядя снизу вверх на мужа, стоявшего на три ступеньки выше нее.

— Ревнуешь? Нет, Самуэль, к моему глубочайшему разочарованию, я была одна! — Смех ее внезапно сменился рыданием. — Я была одна и все пила, пила, пила… только бы забыть о лжи, пропитавшей нашу жизнь. Мне не хочется жить, потому что я — жена человека, которого не люблю… и никогда не любила!

— Замолчи! — крикнул Эстевес, сжимая кулаки. — Ты не в своем уме и не соображаешь, что несешь.

— Ошибаешься, Самуэль, только сейчас я и говорю тебе правду… — Дельфина вызывающе подняла голову, заметив угрожающий жест мужа. — Тебе хочется меня ударить? Ну так бей, бей меня, Самуэль, ведь ты так любишь делать это в постели!

— Дельфина!!!

 

ГЛАВА 6

Поздно вечером, когда все в доме уже спали, а сама Мария Алехандра, лежа в постели, улыбалась в темноте, перебирая в памяти события минувшего дня, главным из которых была поездка с Себастьяном в общество анонимных алкоголиков, где он торжественно пообещал бросить пить, в гостиной вдруг раздался какой-то подозрительный шум. Мария Алехандра насторожилась. Шум повторился, и теперь в его происхождении уже не могло быть сомнений — кто-то осторожно пробирался по гостиной, видимо не зажигая света, поскольку то и дело на что-нибудь натыкался. В другое время она бы могла заподозрить грабителя, но сегодня ей в голову пришла совсем иная мысль…

Проворно выскользнув из постели, она набросила халат поверх ночной рубашки, надела туфли и осторожно спустилась вниз. Так и есть — по залу, приглушенно чертыхаясь, бродила чья-то темная фигура, в которой можно было легко узнать Себастьяна. Мария Алехандра разочарованно вздохнула и, выждав еще несколько секунд, зажгла верхний свет. Себастьян дернулся и пригнулся, как грабитель, застигнутый на месте преступления, а затем повернулся к Марии Алехандре.

— Привет, — холодно сказала она, скрестив руки на груди.

— Привет, — отозвался Себастьян. В руках у него был какой-то маленький футляр. Он улыбнулся и поспешно добавил: — Нет, нет, это совсем не то, что ты думаешь! Ведь ты решила, что я ищу выпивку, не так ли? Но я обещал и не обману тебя.

— Да уж, пожалуйста, — ничего не понимая, растерянно отозвалась Мария Алехандра, следя за его движениями.

— У меня для тебя кое-что есть, от чего, я надеюсь, ты не посмеешь отказаться. — Себастьян подошел к ней почти вплотную и, раскрыв футляр, протянул его Марии Алехандре. Там, внутри, на черном бархате, тускло поблескивало золотое кольцо с бриллиантом.

— Это — мне?

— Пожалуйста, возьми, — становясь серьезным, попросил Себастьян, — я давно хотел тебе его подарить, но нечаянно потерял и нашел только за минуту до твоего прихода. Я люблю тебя, понимаешь?

У Марии Алехандры закружилась голова. Нет, это все было так невероятно, что казалось сном — поздний вечер, пустая гостиная, кольцо с бриллиантом и умоляющие глаза любимого человека, объясняющегося в любви! Все это слишком неправдоподобно, чтобы в это можно было поверить. Она закрыла глаза и покачала головой, немало изумив тем самым Себастьяна.

— Я люблю тебя, — повторил он, начиная по-настоящему волноваться, — и хочу, чтобы ты стала моей женой, возлюбленной, другом… кем угодно, но только чтобы это было на всю жизнь!

— Ох, Себастьян, Себастьян… — Мария Алехандра не могла сдержать счастливой улыбки и застилавшие глаза слезы. — Ты сошел с ума! Как ты можешь просить меня стать твоей женой?

Себастьян, взявший ее за руку, смутился и отвел глаза. Он никак не мог уловить настроения Марии Алехандры и потому чувствовал себя неловко. Он-то хотел отложить это объяснение до завтра, но все получилось так неожиданно и странно.

— Да, я понимаю, — забормотал он, пытаясь собраться с мыслями, — все это очень поспешно и внезапно… я должен дать тебе время подумать… Но мне казалось, что все женщины так или иначе ждут такого момента.

— Но только не я, Себастьян… — Мария Алехандра заметила, как у него вытянулось лицо, и поспешила добавить: — Спасибо тебе за твое предложение… это был самый чудесный сон в моей жизни, но мне кажется, говорить о браке пока рано… Ты еще так мало меня знаешь. Оставим пока все как есть, и возьми назад свое кольцо.

— Нет, нет, — словно цепляясь за последнюю надежду, быстро заговорил Себастьян, — оставь его себе и никогда не снимай. Я согласен ждать твоего решения…

В холле резко и неожиданно зазвонил телефон. Мария Алехандра и Себастьян удивленно переглянулись, предчувствуя, что произошло что-то такое, что может иметь непосредственное отношение к их сегодняшнему объяснению. Себастьян недоуменно пожал плечами и снял трубку. Мария Алехандра застыла на месте, желая слышать все — каждое слово, каждую фразу.

— Да, — между тем говорил Себастьян, — нет, не разбудил… отлично, причем в этом есть и твоя заслуга… Операция?.. А сколько лет пострадавшей? — Наступила томительная пауза. Мария Алехандра не выдержала и подошла к Себастьяну. — Хорошо, сейчас приеду, — сказал он и положил трубку.

Мария Алехандра пристально смотрела на него и ждала объяснений.

— Это звонил Мартин, — пояснил Себастьян. — Срочный вызов. Кажется, случилось так, что других хирургов не оказалось под рукой.

— Ты так нервничаешь, — заметила Мария Алехандра. — Может, мне стоит поехать с тобой?

— Не стоит. Уже поздно, да и на улице холодно. Я поеду один, а ты ложись спать.

Но Мария Алехандра уже приняла решение.

— Я даже обсуждать это не буду, — решительно сказала она, направляясь к себе в комнату, — пока ты выводишь машину, я буду готова.

— И все же лучше не надо, — настаивал Себастьян. — Сегодня ночью в больнице могут произойти весьма неприятные события, поскольку пострадавшая — жена сенатора Эстевеса, известного своим скверным характером…

— Пострадавшая — Дельфина?!

Только совсем недавно у Камило Касаса в стенах сената произошло столкновение с Самуэлем Эстевесом, которое едва не переросло в большой скандал. Причина была все та же — Камило пригрозил выяснить, что стоит за горячей поддержкой сенатором Эстевесом строительства экологически вредной плотины; на это Эстевес пригрозил Касасу судом обвиняя в клевете. Расстались они крайне враждебно, а полому сам Камило впоследствии ругал себя за несдержанность. Узнав от Мартина о том, что Эстевес сейчас привезет в больницу свою жену, с которой произошло несчастье, он решил воспользоваться случаем и вновь поговорить со своим непримиримым противником, а для начала заказал по телефону корзину с фруктами на имя сеньоры Эстевес.

Хотя Эстевес вел себя сейчас сдержаннее и, казалось, был даже тронут беспокойством, проявленным Камило по поводу состояния его жены, договориться им не удалось. И причиной тому вновь стал злополучный вопрос о строительстве плотины. Однако на сей раз их разговор не дошел до взаимных оскорблений, более того Эстевес признал политический талант своего молодого соперника и даже выразил сожаление по поводу того, что они принадлежат к разным партиям. Камило Касас был представлен и дочери, и племяннице Эстевеса, которые, без всякого на то разрешения, взяли такси и, несмотря на поздний час тоже приехали в клинику. Все семейство Эстевеса осталось в приемной ждать результатов операции, которую, вопреки бурным протестам и угрозам сенатора, все же стал проводить Себастьян Медина; а Камило задумчиво направился к выходу, размышляя о поразительном сходстве Алехандры с девушкой из далеких воспоминаний юности. Пройдя по длинному больничному коридору, он свернул за угол и остановился, дожидаясь лифта. Когда дверцы лифта распахнулись, из него вышла высокая молодая женщина с взволнованным, озабоченным лицом. Камило от неожиданности застыл на месте, а затем, чувствуя, как бешено у него колотится сердце, преградил ей дорогу. Женщина удивленно взглянула на него, и тогда он в волнении произнес:

— Простите, сеньорита, но я уверен, что мы с вами где-то встречались.

Фраза получилась настолько пошлой, что он сам невольно поморщился, тем более что девушка лишь небрежно передернула плечами:

— Нет, вряд ли. Позвольте я пройду.

Но Камило решил проявить настойчивость:

— Посмотрите на меня повнимательней. Честное слово, это не та дешевая уловка, которой пользуются для знакомства с красивыми женщинами.

Девушка пристально всмотрелась в его побледневшее лицо, и в ее глазах промелькнула легкая тень воспоминания.

— Знаете, — произнесла она, — ваше лицо действительно кажется мне знакомым, но, боюсь, мне так и не удастся вспомнить, где мы могли встречаться.

— А я вам напомню, — обрадованный первой победой, оживился Камило. — Пятнадцать лет назад напротив вашего дома в Марино находилась небольшая лавка, в которой один старик торговал сладостями. Он очень любил, когда к нему приходила одна красивая девочка по имени Мария Алехандра, у нее еще был плюшевый медвежонок по кличке Фернандо…

— Подождите, — взволнованно перебила его девушка, — вы… то есть ты — Камило?

— Да, — счастливо улыбнулся Касас, — я тот самый внук дедушки Касаса, помогавший ему фасовать отборные сладкие финики. Но что такое? — встревожился он, заметив на лице Марии Алехандры выражение холодности и отчужденности. — Ты не рада меня видеть?

«Чему мне радоваться, — подумала Мария Алехандра, стараясь не встречаться с его пытливым взглядом. — Ты ведь еще одно напоминание о том времени, которое я, как ни стараюсь, никак не могу забыть. Где она теперь, та невинная и веселая девчушка, так радовавшаяся сладким финикам дедушки Касаса? Я все пытаюсь начать жизнь заново, но мне постоянно напоминают о моем прошлом… и враги, и… друзья».

— Нет, я рада тебе, Камило, — сухо произнесла она, — но теперь извини, мне надо идти.

— Подожди, подожди, — заволновался он, — я так давно мечтал с тобой встретиться… Я ездил в тюрьму и беседовал там с монахиней, которая обещала передать тебе мою визитную карточку… Мария Алехандра, когда мы снова увидимся?

— Зачем?

— Затем, что ты — одно из самых радостных моих воспоминаний, и я о многом мечтал с тобой поговорить. Ты могла бы помочь мне восстановить некоторые пробелы в памяти…

Камило был так расстроен холодным видом Марии Алехандры, что не сразу заметил, как из-за угла появился Мартин и подошел к ним.

— О, я вижу, вы уже беседуете, — весело сказал он. — Успели познакомиться? Камило, именно об этой Марии Алехандре я столько тебе рассказывал.

Сенатор призвал на помощь все свое самообладание, поскольку сюрпризы сегодня следовали один за другим, не давая времени опомниться. Пока он искал подходящий ответ, Мария Алехандра сама обратилась к Мартину:

— А вы знакомы?

— Ну еще бы, — отозвался тот, похлопывая Камило по плечу, — это мой школьный друг, а ныне сенатор, известный борец за сохранение природы. Неужели ты никогда не видела его выступлений по телевидению?

— Нет, — ответила Мария Алехандра и вдруг заторопилась, — простите меня, но мне надо узнать, как идет операция…

— А она уже закончилась, — поспешил обрадовать ее Мартин, — и все прошло как нельзя лучше. Если хочешь, можешь подождать Себастьяна в моем кабинете.

— Спасибо, я так и сделаю, — с видимым облегчением отозвалась Мария Алехандра, явно тяготясь молчаливым присутствием Камило и собираясь уходить.

— Надеюсь, мы увидимся снова, — только и успел сказать он, на что она как-то неопределенно кивнула и, поспешно цокая каблуками, пошла по гулкому больничному коридору.

— Не заглядывайся, старик, — вновь хлопнул его по плечу Мартин, — этот участок уже застолбили.

Однако Камило думал в этот момент совсем о другом…

Давно известную истину о том, что от прошлого никуда не уйти и оно вновь и вновь напоминает о себе, оказывая самое решительное воздействие на настоящее, постоянно приходится открывать заново. Да и как же иначе, если вдруг всплывают на свет старые документы и фотографии, появляются из небытия давно забытые люди и вновь начинают волновать прежние тайны, казавшиеся надежно погребенными под холодной золой перегоревших страстей. Спокойно живет только тот, кто не боится собственных воспоминаний. Что вызывает к жизни призраки прошлого и почему они появляются именно в том месте и в то время, когда сильнее всего становится их влияние на текущие события? Вот величайшая из загадок истории, если только не видеть в этом чьего-то злого умысла.

Что побудило донью Дебору заняться перед сном ревизией старой и пыльной шкатулки, найденной под кроватью: то ли любопытство, то ли бессонница?.. Но именно благодаря этому обстоятельству она и наткнулась на взволновавшую ее до глубины души заметку из газеты пятнадцатилетней давности: «ЗАДЕРЖАНА ДЕВУШКА, ВИНОВНАЯ В УБИЙСТВЕ МОЛОДОГО АДВОКАТА ЛУИСА АЛЬФОНСО МЕДИНЫ». Она жадно прочитала все от первой и до последней строки и была немало удивлена тем, что ни в одной фразе не упоминалось имени этой девушки — убийцы ее старшего сына. Только потом она сообразила, что во время совершения этого преступления та девушка была еще несовершеннолетней, а в подобных случаях закон запрещает упоминать в прессе имена.

Однако и того, что она узнала из текста заметки, ей хватило для многочасовых бессонных размышлений. Оказывается, у этой твари в тюрьме родилась дочь, то есть ее, Деборы, внучка! Но это невероятно, в это трудно поверить, в этом деле можно доверять лишь собственным глазам; и потому донья Дебора решила действовать, начиная прямо со следующего утра. Надо побывать в тюрьме и выяснить у начальницы имя этой мерзавки, а заодно и то, что сталось с ее новорожденной дочерью. Пока она не увидит эту девчонку, которой теперь никак не меньше пятнадцати лет, она не сможет понять, течет ли у той в жилах ее, Деборы, кровь!

Но если донья Дебора собиралась посетить тюрьму только завтра, то седая, толстая и неопрятная старуха по имени Маргарита постучалась в тюремные двери уже сегодня, переполошив всех охранников и надзирательниц. Она кричала, что является матерью Марии Алехандры Фонсеки и не уйдет, пока не узнает, где ее дочь. Тогда одна из надзирательниц решила посоветоваться с добрейшим отцом Фортунато, братом Эулалии. Именно ему выпало первому узнать еще одну страшную тайну. Оказывается, эта старуха сбежала из сумасшедшего дома, куда ее упрятал сенатор Эстевес. Легко было понять, какой опасности подвергается эта женщина, если влиятельный сенатор был так заинтересован в ее молчании, поэтому священник разрешил ей переночевать у себя, надеясь решить все остальное на следующий день при помощи Эулалии.

— Простите, это вы оперировали мою маму?

— А, так ты, значит, ее дочь? — Себастьян невольно залюбовался стройной, хорошенькой девчонкой с пышной гривой густых черных волос. Однако Алехандра по-прежнему сохраняла серьезность, несмотря на приветливую улыбку молодого хирурга.

— Можно узнать, как она?

— Некоторое время ей придется провести в постели, но причин для беспокойства нет, она вне опасности. А ты собираешься за ней ухаживать?

— Хотела бы, — вздохнула Алехандра, — но не знаю как.

— Ну это несложно. Ваш семейный врач все тебе объяснит.

— Наш семейный врач? — в комическом ужасе воскликнула девочка, широко раскрывая глаза. — Да ведь этот древний старик умеет только пичкать пилюлями. Пожалуйста, доктор, лучше вы сами лечите мою маму!

— Твой отец этого не хочет, — коротко сказал Себастьян, не желая больше ничего объяснять, но затем не удержался и добавил: — Во всяком случае, тебя я всегда готов лечить бесплатно, можешь обращаться ко мне.

— Почему? — изумилась Алехандра.

— А ты мне нравишься!

У Себастьяна было прекрасное настроение, поэтому и приход Марии Алехандры он воспринял как еще одно приятное событие. Однако она была удивительно грустной, если не сказать мрачной. Себастьян догадался, что она хочет ему что-то сказать, и быстро избавился от девчонок (Алехандра была вместе с Пачей), которые отправились навестить Дельфину. Когда они с Марией Алехандрой остались в ординаторской одни, он спросил:

— У тебя что-то случилось?

Она лишь вздохнула и села в кресло, не решаясь сразу сказать ему о том решении, к которому она пришла всего десять минут назад, взволнованная неожиданной встречей со своим прошлым, представшим перед ней в образе все так же влюбленного в нее Камило Касаса. Он знал все ее тайны и был другом Мартина, приятеля Себастьяна. «Зачем оттягивать это болезненное состояние, — говорила себе Мария Алехандра, — ведь когда он узнает обо мне всю правду, наше расставание будет гораздо мучительней. Нет, лучше сделать это сейчас, все равно у нас ничего не получится».

— Себастьян… — запинаясь произнесла она, — думаю, мы должны прекратить наши отношения. Пока не поздно, нам лучше расстаться.

Меньше всего он ожидал услышать от нее подобные вещи, а потому так растерялся и побледнел, что Мария Алехандра чуть было не пожалела о только что сказанном. В глубине души она понимала, что была с ним не совсем искренней, и, говоря о необходимости расставания, желала услышать его бурные протесты — он должен был попытаться переубедить ее, лишний раз доказав, что жить без нее не может. Все это было естественным женским кокетством, естественной, хотя и жестокой игрой, с помощью которой женщины овладевают мужскими сердцами. И если бы Себастьян повел себя неожиданно, хладнокровно согласился бы со всем, что она говорит, то Мария Алехандра была бы так шокирована, что скорее всего сама бросилась бы ему на шею. Однако, Себастьян был слишком простодушен, чтобы разбираться в хитроумном лабиринте женской души, а потому отреагировал именно так, как и ожидала Мария Алехандра, то есть по-настоящему испугался и дрожащим голосом пролепетал:

— Но почему? Что ты такое говоришь?

Чуть позже, вспоминая этот разговор, сам Себастьян решил, что лишь чудом избежал катастрофы. Он уже не помнил все свои лихорадочные уговоры и клятвы в любви, главное, что цель была достигнута — Мария Алехандра согласилась перенести этот разговор и ничего пока не решать. Теперь предстояло выяснить: что же случилось за те несколько часов, пока он делал операцию, поскольку даже известным женским непостоянством нельзя было объяснить столь резкую перемену? От Мартина он уже знал, что Мария Алехандра познакомилась с Камило Касасом, но это ничего не проясняло, разве что этот сенатор… совершенно неотразим. Гораздо правдоподобнее выглядело другое объяснение: Мария Алехандра откуда-то узнала о том, что он состоял в любовной связи с ее родной сестрой и в порыве ревности решила разом со всем покончить.

— Что у тебя такого в крови, что ты всем нравишься? — допытывалась Пача, когда они с Алехандрой вернулись домой и, сидя в спальне в пижамах, обсуждали события прошедшего дня.

— Честное слово, не знаю, — отвечала Алехандра, расчесывая волосы.

— Надо мне тяжко заболеть… Ты, как сестра, дала бы мне немного своей крови, а переливание сделал бы этот замечательный хирург… — мечтала Пача. — Может, и я тогда буду пользоваться таким же успехом, как ты?

— Глупенькая моя сестричка, — Алехандра звонко поцеловала Пачу, — ты заставляешь меня чувствовать себя виноватой, потому что Бог знает что о себе вообразила. А на самом деле ты очень красивая, только одеваешься не так, как надо.

— Хуже ничего не могла придумать? — недовольно надула губы Пача.

— Нет, я серьезно, — продолжала Алехандра, — ты просто внушила себе, что у тебя комплекс неполноценности, и сама же от этого мучаешься. Знаешь, что пишут в журналах мод? Чтобы тебя считали красивой другие, ты сама должна считать себя красивой! Тебе это совсем несложно понять, ведь ты у меня такая умная девушка.

— Не хочу быть умной! — взорвалась Пача. — Лучше быть не умной, а такой, чтобы все мужчины на улице оглядывались и смотрели тебе вслед. Эх, нашлась бы какая-нибудь добрая фея и превратила бы меня из Золушки в прекрасную принцессу, а этого идиота Рикардо в осла, чтобы можно было запрячь его в мой экипаж!

Алехандра звонко расхохоталась, вспомнив, как совсем недавно познакомила Пачу с Рикардо, приятелем Фернандо; и, разумеется, за то время, что они оставались вдвоем, Пача успела с ним вконец разругаться. Глядя на смеющуюся сестру, Пача не удержалась и тоже улыбнулась.

— Ну ладно, — сказала она, — с моими жалобами покончено. Расскажи теперь, о чем вы разговаривали с Фернандо, пока этот гнусный тип пытался развлечь меня своими скудоумными остротами. Кстати, если твои родители узнают, что ты с ним виделась, нас обеих могут подвергнуть пожизненному заключению…

— А-а! — легкомысленно отмахнулась Алехандра и откинулась на подушку, мечтательно заложив руки за голову, — все это уже не важно. Главное, что мы с Фернандо любим друг друга и ни за что не расстанемся.

— А он хорошо целуется?

— Глупая, — сердито поморщилась Алехандра, — это уже интимные подробности!

— Хорошо, — усмехнулась Пача, которой нравилось слегка поддразнивать сестру, — тогда поговорим о менее интимном. Как он тебя ласкает и где вы встречаетесь?

— Если ты будешь задавать мне такие вопросы, я тебе вообще ничего не буду рассказывать!

— Ну хорошо, хорошо, молчу как рыба. Итак, о чем вы с ним говорили, кроме любви, разумеется?

— О многом. Во-первых, он не сдал экзамен в консерватории, поскольку из-за меня не смог подготовиться. Но это даже не самое главное… Знаешь, Пача, оказывается после моего ухода к нему приходил какой-то человек, посланный моим отцом, угрожал ему и даже разбил его скрипку…

— Монкада! — тут же воскликнула Пача. — Это мог быть только Монкада!

Однако Алехандра с сомнением покачала головой:

— Я разговаривала с ним об этом. Он заявил мне, что никогда никакой скрипки в руках не держал. Видите ли, в далеком детстве отец предупредил его, что если увидит его со скрипкой в руках, то разобьет эту скрипку о его голову. Вообще, разговаривать с ним совершенно невозможно.

— Подожди, подожди, — задумалась Пача и наморщила лоб, — ко если это так, то получается, что твой отец мог тебя просто вычислить, приказав проследить за Марией Алехандрой! — Скорее всего, так и было. — Алехандра уныло кивнула. — Мария Алехандра не стала бы мне лгать, а вот я к ней была очень несправедлива…

— И вернула ей подарки, — не удержалась от напоминания Пача, на что ее сестра только сокрушенно покачала головой и вздохнула.

— А мне теперь так нужна ее помощь… Ты знаешь, Пача, — вновь загораясь, заговорила она, — Фернандо познакомил меня со своей бабушкой. О, у него такая молодая и красивая бабушка, что просто не верится!

— А ты уверена, что это была бабушка? — не удержавшись, фыркнула Пача, но Алехандра решила не обращать на нее внимания и продолжала:

— И самое главное, я сумела ей понравиться…

— Я этому не удивляюсь…

— Подожди, не перебивай. Она заявила, что мы великолепно подходим друг другу.

— Осталось только добиться, чтобы такого же мнения придерживался и твой отец.

При мысли об отце Алехандра погрустнела. Она еще в больнице успела выложить ему все, что думала о разбитой скрипке Фернандо, и он не посмел ничего отрицать. Однако, отвечая на вопрос о том, за что он избил ее мать, сенатор остался верен себе и заявил, что «в любви есть вещи, которые дети понять не способны». «Ничего себе любовь, которая доводит до больничной койки, — думала Алехандра. — Вот Фернандо бы меня никогда не посмел ударить, в чем бы я перед ним ни провинилась. Впрочем, я и не собираюсь кичем его огорчать — ведь он такой милый».

Сенатору Эстевесу еще только предстояло оценить преданность Перлы, и чтобы помочь ему поскорей это сделать, она приготовила ему довольно неожиданный подарок. Явившись в офис к одному из его политических противников — сенатору Бетанкуру, Перла сумела убедить того, что некие функционеры из его же партии потребовали от финансовой комиссии расследования по поводу средств, полученных Бетанкуром в прошлом году. Конечной целью такого расследования должно было стать лишение его депутатской неприкосновенности и направление дела в суд. Показав не ожидавшему такого подвоха со стороны коллег Бетанкуру некоторые письма, неведомыми путями попавшие в ее руки, Перла добилась нужного эффекта — сенатор решил поддержать при голосовании предложение Эстевеса по строительству плотины. Теперь осталось только умело подать это Самуэлю и для начала не забыть продемонстрировать свою обиду по поводу его отказа показаться с ней на людях.

— Чем обязана твоему визиту? — холодно спросила она, открывая входную дверь. — Ты уже пытался подарить мне браслет, писал стихи и посылал цветы, но вот сводить меня потанцевать куда-нибудь так и не решился, поэтому я объявляю о разрыве дипломатических отношений.

— Признаю свою ошибку и постараюсь больше не огорчать тебя, — с нарочитым смирением заявил Эстевес, — позволь только вручить тебе этот конверт, и я сразу же уеду.

— А что в нем? — не выдержала Перла.

— Документы на владение этой квартирой.

Нет, против такого обаятельного любовника невозможно устоять, подумала Перла, широко распахнув дверь и свои объятия. Однако Эстевес был чем-то озабочен, и даже сообщение о том, что его поддержит Бетанкур, не слишком его обрадовало. Перла не торопилась расспрашивать и оказалась права — Самуэль все рассказал сам. Оказывается, во время очередной ссоры с женой та запальчиво выкрикнула, что знает о наличии публичных домов, принадлежавших нынешнему сенатору еще в ту пору, когда он только собирался баллотироваться в члены конгресса.

— Не понимаю, откуда она могла об этом узнать? — заметила Перла, пожав плечами. — Старые наши заведения давно распроданы, я держу только несколько женщин для особых случаев…

— И ты сама — лучшая из них, — пробормотал Эстевес, притянув ее к себе и страстно целуя в шею. Перла не сопротивлялась и, стараясь не расплескать бокал шампанского, который держала в руке, позволила сенатору увлечь себя на софу.

— Хочешь вина, дорогой? — проворковала она и, не дожидаясь ответа, вылила на свои смуглые груди весь бокал.

Мария Алехандра была ужасно потрясена сообщением Эулалии о появлении своей внезапно воскресшей матери. Они договорились о встрече, но, встретившись, отправились сначала не в тюрьму, где их дожидалась эта загадочная старуха, а на кладбище. По словам Дельфины, могила их с Марией Алехандрой матери должна была находиться рядом с могилой отца. И каково же было изумление Марии Алехандры, когда ее там не оказалось!

Потом в комнате Эулалии Мария Алехандра сразу же узнала в страшной, оборванной старухе свою мать. Сколько слез было пролито обеими, сколько всего переговорено! И вновь перед Марией Алехандрой стали открываться страшные тайны семейства Фонсека, все члены которого, как оказалось, испытали на себе зловещее влияние сенатора Эстевеса. Именно он, Самуэль, был виновен в смерти и разорении отца Марии Алехандры и Дельфины, не говоря уже о том, что после этого он отправил в сумасшедший дом донью Маргариту, их мать. От долгого пребывания в этом заведении она находилась теперь на грани помешательства.

— Я отомщу этому негодяю, мама, — рыдала в объятиях старухи Мария Алехандра, не слушая благоразумных увещеваний Эулалии, присутствовавшей при этой сцене и пытавшейся напомнить своей воспитаннице о таких христианских добродетелях, как смирение и всепрощение.

— Месть — страшная вещь, — говорила Эулалия, с жалостью глядя на мать и дочь. — Если ты искренне веришь в Бога, то должна знать, что и твоя сестра, и сенатор уже платят или заплатят позже за все свои прегрешения.

— Я не могу полагаться в этом деле на Бога, который был несправедлив ко всей моей семье…

— Бог не может быть несправедлив, — сурово прервала ее монахиня, — и как ты можешь говорить такое, если Он наделил тебя немалыми достоинствами? Помни о том, что ты не вправе вершить суд над другими людьми в тех делах, что целиком в Его власти! Иначе легко потеряешь все то, что сумела обрести!!

— А что я сумела обрести? — гневно воскликнула Мария Алехандра таким голосом, что Маргарита, сидевшая рядом с ней, вздрогнула. — Дочь, для которой я не мать, а тетка? Любовь к человеку, которому не могу сказать всей правды о своей жизни из страха его потерять?

Впрочем, эти упреки были не совсем справедливы, и очень скоро сама Мария Алехандра в этом убедилась. Договорившись что Эулалия спрячет Маргариту в безопасном месте, она поехала домой к Себастьяну Медине и увидела, что он ее давно ждет.

— О чем ты задумалась? — спросил он, стоило ей переступить порог, но, не дав ей ответить, тут же заговорил сам, словно торопясь высказаться, прежде чем будет прерван. — Мне не терпелось снова увидеться с тобой и сказать: ничто и никогда не должно нас разлучать, тем более твое прошлое, в котором не было меня… Я люблю тебя, дорогая моя!

Он произнес это с такой нежностью, что она не удержалась и бросилась в его объятия:

— Я тоже не могу без тебя, Себастьян!

После долгого поцелуя, от которого у обоих закружилась голова, Мария Алехандра вдруг решительно заявила:

— Мне необходимо на некоторое время покинуть этот дом, и я надеюсь, что ты меня поймешь.

— Нет, не пойму и не хочу понимать, — горячо заговорил он, но она его перебила:

— Остановись, Себастьян… у нас с сестрой есть одна общая тайна, поэтому я и не хотела говорить тебе о нашем родстве.

— Нет такой тайны, которая бы помешала нам любить друг друга, — сказал он таким уверенным тоном, что Мария Алехандра больше не колебалась и выпалила:

— У меня есть дочь. Подожди, — поспешно добавила она, заметив удивление на его лицо, — дай я договорю до конца. Я родила ее, когда была совсем девчонкой, но не могу рассказать тебе всех подробностей, потому что они затрагивают множество других людей. Скажу только одно — мою дочь похитили и воспитали так, что она не знает, кто ее настоящая мать.

— Кто это сделал? — тихо спросил Себастьян, беря за руки Марию Алехандру.

Они сидели на диване в гостиной, напротив живописной картины, изображавшей горный водопад. Мария Алехандра молчала, как будто рассматривая картину. Затем, не отводя взгляда от полотна, она сказала:

— Моя сестра Дельфина и ее муж Самуэль Эстевес…

Себастьян долго не мог прийти в себя от неожиданности, а Мария Алехандра с трепетом ждала его реакции на свои слова. Наконец он взглянул на нее и улыбнулся:

— Значит, та очаровательная девчушка, с которой я познакомился в больнице, твоя дочь?

— Ты ее уже видел? — изумилась Мария Алехандра.

— Да, она интересовалась здоровьем Дельфины, — ответил Себастьян и уже серьезно спросил: — Ты собираешься им мстить?

— Да.

— Но ты ничего не сможешь сделать!

— Посмотрим, — упрямо произнесла Мария Алехандра, и они вновь замолчали.

Себастьяну хотелось прервать эту затянувшуюся паузу, он тщетно подбирал слова.

— Во всяком случае, можешь на меня рассчитывать, — нашелся он и тут же, кое-что вспомнив, весело добавил: — Да, кстати, ты знаешь, как меня удивила сегодня моя мать? Оказывается, и у меня объявился неожиданный родственник, причем его появлению я тоже обязан нашей семейной тайне. Ты ведь знаешь, что у меня был старший брат — Луис Альфонсо. Так вот, после одного из его многочисленных любовных похождений на свет появился мальчик, и ему теперь восемнадцать лет. Как уверяет меня матушка, это замечательный парень, улыбкой очень похожий на своего отца. Он обещал прийти к нам обедать, так что вскоре мы оба сможем с ним познакомиться. К тому же он музыкант и учится в консерватории по классу скрипки. Мать говорила мне и еще о какой-то тайне… Но ты меня не слушаешь?

Мария Алехандра только вздохнула, сейчас ей было не до того. А если бы она дослушала Себастьяна до конца, узнала бы нечто весьма для себя интересное, поскольку донья Дебора, добившись благодаря Мече разрешения на посещение женской тюрьмы, в скором времени собиралась нанести визит начальнице этого заведения и узнать у нее имя той девушки, что сидела за убийство Луиса Альфонсо Медины.

— Извини, Себастьян, — сказала она, потирая виски, — но у меня что-то разболелась голова. Я, пожалуй, пойду прогуляюсь…

— А еще лучше, — весело подхватил Себастьян, вставая вслед за ней с дивана, — прокатись на моем велосипеде, это иногда помогает.

Если бы он знал, какая встреча ожидает Марию Алехандру по дороге, то вряд ли стал предлагать ей эту велосипедную прогулку. Да она и сама ни о чем не подозревала, безмятежно катясь по лесной дороге, когда из-за поворота вдруг показался темно-синий джип, ехавший на большой скорости. Она испуганно вскрикнула и свернула на обочину, а джип резко затормозил, едва не задев бампером ее велосипед.

— Ты что, слепой, идиот?! — закричала Мария Алехандра.

Хлопнула дверца, водитель выскочил из машины, и Мария Алехандра тотчас его узнала — это был Камило Касас. Она не смогла удержаться от восклицания.

— Извини, — смущенно пробормотал он, подходя к ней, — я как раз ехал повидаться с тобой.

Результатом их долгого разговора стало укрепившееся в Марии Алехандре желание во что бы то ни стало отомстить Эстевесу, о черных делах которого она узнала уже так много. Она считала, что теперь имеет полное право потребовать у него отчета. В свою очередь и Камило получил от нее мощное оружие против своего противника. Теперь ему была ясна причина того, почему сенатор Эстевес так усиленно проталкивал через конгресс решение о строительстве плотины в Санта-Марии, не считаясь с возможным экологическим ущербом. Оказывается, земли, на которых должно было развернуться это строительство, были присвоены самим сенатором после смерти главы семейства Фонсека! Естественно, что теперь он мог продать их правительству втридорога, если только это долгожданное решение будет принято. «Но этому не бывать!» — стиснув зубы, поклялся Камило, провожая взглядом удалявшуюся Марию Алехандру. Он подождал, пока ее велосипед не скрылся за поворотом, потом развернул машину и поехал обратно.

 

ГЛАВА 7

Чувство вины может отравить жизнь любому человеку, и так будет продолжаться до тех пор, пока он либо не покается, либо не отдастся во власть иного, не менее сильного чувства, способного заглушить угрызения совести. Путь покаяния был для Дельфины закрыт, поскольку это означало бы отказ и от всех материнских прав на Алехандру, и — самое главное — от любви Себастьяна. А несмотря на все его обидные слова, Дельфина не переставала думать, что все же дорога ему, и что он обязательно одумается и вернется к ней. Но за это следовало бороться, пуская в ход все женские хитрости и все женское обаяние. Первым шагом такой борьбы должен был стать переезд Марии Алехандры в их дом. Этим Дельфина достигала сразу двух целей: препятствовала регулярным встречам Себастьяна с Марией Алехандрой и получала возможность в какой-то мере контролировать ситуацию, внося смятение в душу сестры своими признаниями. В том, что Мария Алехандра не откажется хотя бы временно поселиться в их доме, она почти не сомневалась, если только ей, Дельфине, удастся пробудить в ней родственные чувства и посетовать на отсутствие рядом близкого человека. Сложнее оказалось убедить мужа, который пришел в ярость, узнав о предполагаемом переезде.

— Ты сошла с ума, — завопил он, брызгая слюной, — эта женщина хочет отнять у нас дочь, а ты предлагаешь ей поселиться в нашем доме!

— Во-первых, эта женщина моя родная сестра, — хладнокровно парировала Дельфина, на всякий случай отодвигаясь подальше от мужа, — а во-вторых, вспомни, как мы поступили с ней! Нечего прикидываться жертвой, когда на деле ты — палач!

— Ты все это придумала, чтобы отомстить мне, я угадал? — подозрительно поинтересовался Эстевес, сбитый с толку внешним спокойствием жены.

— Нет, я так поступаю, потому что мне необходим радом верный человек. Я не могу больше доверять ни тебе, ни твоим людям, после того как ты оказался способен спустить меня с лестницы!

— Но я же извинился перед тобой и готов извиниться еще раз.

— Что мне от твоих извинений, — поморщилась Дельфина, демонстративно ощупывая огромный, во всю щеку, синяк под левым глазом. — Мария Алехандра будет жить в этом доме. Я ей уже позвонила, и она дала свое согласие.

— А я этого не допущу, я не позволю…

— А мне плевать на твои позволения, Самуэль! — перебила Дельфина. — Или будет так, как я сказала, или мы уйдем отсюда втроем, взяв с собой Алехандру.

— Ты не посмеешь! — злобно прошипел Эстевес, подходя к ней почти вплотную.

— Так брось мне вызов, Самуэль, тогда и посмотрим! Пойми раз и навсегда — я тебя ненавижу и никогда больше не позволю тебе распоряжаться моей жизнью!

Тяжело дыша и обмениваясь ненавидящими взглядами, они разошлись в разные стороны, а через полчаса в доме появилась Мария Алехандра.

— Самуэлю, видимо, не слишком-то приятно мое присутствие, — заметила она, появляясь в комнате Дельфины, — я поздоровалась с ним при входе, но он пробурчал в ответ что-то невнятное.

— Меня совершенно не интересует, что приятно, а что неприятно Самуэлю, — поморщилась Дельфина, — я терпела этот адский брак целых пятнадцать лет, но больше терпеть не намерена. Если б ты знала, сколько обид, унижений, насилия пришлось мне вытерпеть за эти годы… — Она помолчала и, тщательно подобрав соответствующую интонацию, поинтересовалась: — Ведь мы можем быть откровенны друг с другом?

— Я всегда была откровенна с тобой, Дельфина, — просто ответила Мария Алехандра, не ведая еще, к чему ведут эти таинственные приготовления.

— А я — нет, — задумчиво отвечала Дельфина, словно беседуя сама с собой, и при этом краем глаза следя за реакцией сестры. — Я запуталась в собственной лжи и почти утратила веру в будущее. Единственное, что у меня осталось, — это любовь… Нет, Самуэля я никогда не любила и теперь не могу простить себе этой сделки, которой с самого начала и являлся наш брак. — Она помедлила и вздохнула. — У меня есть другой мужчина, и он моя последняя надежда на счастье, от него я не откажусь ни за что на свете!

Произнеся эту напыщенную фразу, Дельфина испугалась, что переигрывает и что Мария Алехандра может догадаться, для чего затеян весь этот разговор. Она искоса взглянула на сестру, но та выглядела спокойной, хотя и поинтересовалась, знает ли об этом Самуэль. Было видно, что она спрашивает об этом скорее из вежливости, чем из любопытства. «Ну, голубушка, сейчас ты у меня попляшешь!» — злорадно подумала Дельфина, а вслух сказала:

— Нет, кроме тебя, об этом никто не знает. Да ты его видела, это тот самый врач, что делал мне операцию.

Мария Алехандра твердила себе, что не стоит доверять сестре, что, солгавши раз, она не погнушается сделать это снова и снова, что Дельфина, прожив с Эстевесом столько лет, просто разучилась быть искренней… И все же последние слова сестры причинили ей настоящую боль, а сама Дельфина отметила это с плохо скрываемым удовольствием.

— Что с тобой? — принимая озабоченный вид, поинтересовалась она и даже спустила ноги с кровати, на которой полулежала во время всего разговора. — Тебе плохо?

«Да, мне очень плохо, — подумала Мария Алехандра, качая головой. — Неужели Себастьян — любовником моей сестры, и все его слова о любви ко мне — это ложь? Ну нет, скорее всего лжет она, как лгала все эти годы, как лгала, когда говорила о смерти матери. Ну, а если это все-таки правда? Спокойно, Мария Алехандра, — уговаривала она себя, — не будь такой наивной дурочкой, которой тебя здесь считают, и не позволяй себя обмануть! Теперь, когда ты уже столько знаешь, ты без труда сможешь определить степень искренности своей дорогой сестрицы».

— Ты лжешь, Дельфина, — сделав над собой усилие, спокойно сказала она, — ты лжешь мне, как лгала всю жизнь. Кто говорил, что мамы давно нет в живых?

Дельфина, уже немало озадаченная долгим молчанием сестры, поразилась этому неожиданному вопросу.

— А с чего ты взяла, что она жива? — осторожно поинтересовалась она.

— Я была на кладбище и не нашла ее могилы. Теперь скажешь, зачем лгала мне?

— Да ради твоего же блага, — сердито отозвалась Дельфина, досадуя на то, что разговор неожиданно ушел в сторону. — После того как ты угодила в тюрьму, а папа умер, мама сошла с ума. Самуэль поместил ее в больницу для престарелых, ну и… вот, собственно, и все.

— Нет, не все, — строго произнесла Мария Алехандра, поднимаясь с места, — мы еще продолжим этот разговор в присутствии нашей мамы.

«Ну вот, на ловца и зверь бежит», — с удовлетворением подумал Монкада, заметив, что напротив дома Эстевеса остановилось такси и из него с трудом выбралась толстая седая старуха. Ему достаточно было одного взгляда, чтобы сразу узнать Маргариту, которую он, по приказанию сенатора, безуспешно разыскивал уже целых два дня. Вот и сейчас он как раз выходил из дома, чтобы отправиться на ее поиски, но, к счастью, далеко идти не пришлось. А Маргарита, что-то недовольно бурча себе под нос, расплатилась с таксистом, который сразу уехал, и остановилась на тротуаре, рассматривая фасад роскошного особняка. Монкада решил, что пришло время действовать, неторопливо спустился вниз и зашагал по дорожке, мощенной серыми каменными плитами, навстречу старухе.

— Сеньора что-нибудь ищет? — подойдя к ней, вежливо осведомился он.

Старуха дернулась и затрясла головой. Монкада терпеливо ждал, пока она соблаговолит ответить, и молил Бога, чтобы в этот момент из дома не вышел кто-нибудь еще. Улица перед особняком сенатора была пустынна, и потому свидетелей Монкада пока мог не опасаться. Однако следовало действовать быстро и при этом не дать старухе что-нибудь заподозрить.

— В этом доме живет сенатор Самуэль Эстевес?

— Да, сеньора, но…

— Спасибо, молодой человек, — перебила его Маргарита, — сюда-то мне и надо. Я хочу кое-что высказать этому господину, спросить с него за все то, что он мне причинил…

— Подождите минутку, — поспешно сказал Монкада, видя, что старуха решительно направилась к дому, — я шофер сенатора и сейчас как раз собирался ехать за ним в офис.

— В офис? — недоверчиво переспросила старуха. — А где этот чертов офис? Опять придется брать такси, а это стоит денег…

— В этом нет необходимости, сеньора, — вежливо заметил Монкада, сдерживая нетерпение, — я охотно вас отвезу.

— Прекрасно, — оживилась старуха, — тогда поскорее поехали к нему, мне не терпится высказать этому негодяю все, что я о нем думаю.

— Я уверен, сенатору приятно будет вас видеть, прошу в мою машину.

Пока все шло успешно. Маргарита, ничего не подозревая, устроилась на переднем сиденье, и Монкада завел мотор. Он уже знал, что будет делать дальше, а потому не торопился, вежливо отвечая на злобную болтовню старухи. Когда ему это надоело, он включил радиоприемник и сразу наткнулся на сводку новостей.

— Власти пребывают в полной растерянности в связи с участившимися за последний месяц в столице убийствами нищих и бродяг. Только сегодня было обнаружено шесть трупов… — сообщил диктор.

— Ох! — не выдержала Маргарита. — Что же это происходит с миром, сеньор, если убивают этих несчастных?

— Да, это настоящая трагедия, — невозмутимо отозвался Монкада, продолжая внимательно следить за дорогой.

— Шесть человек! — ужаснулась старуха. — Можете себе представить — шесть человек!

— По-моему, вы ослышались сеньора — семь.

— Да нет, сеньор, это вы ослышались — шесть!

Монкада усмехнулся и не стал спорить. Он привез Маргариту в красивую старинную церковь, стоявшую на окраине города, поскольку был уверен, что сейчас, когда месса уже закончилась, в церкви никого нет, и потому можно слегка расслабиться и дать волю своему философскому красноречию, прежде чем совершить то, за что ему будет так благодарен сенатор Эстевес. Увидев, куда он ее привез, Маргарита совсем не удивилась и охотно вышла из машины.

— О, благодарю вас, сеньор, — растроганно сказала она, — я уже столько лет не была в церкви.

— Самое лучшее в церкви, — заговорил Монкада, осторожно беря ее под руку и ведя к стрельчатому входу, украшенному обильной каменной резьбой, — это то, что сколько бы времени человек здесь ни показывался, Бог все равно ждет его, ждет, когда боль, раскаяние или близкая смерть заставят человека прийти сюда, моля о спасении.

— А мы с вами? Что привело сюда нас?

— Смерть, сеньора, — просто ответил Монкада, — смерть.

— А кто умирает? — воскликнула старуха, бросая испуганный взгляд на его невозмутимое лицо.

— Мы. Каждый день мы медленно умираем, но иногда смерть поражает нас как молния, так что не успеваешь опомниться и в последний раз взглянуть на священный лик Господа нашего.

Внутри церкви, как и ожидал Монкада, было пусто. Тихо колебались огоньки свечей, бросая тени на гигантское распятие. В глубине здания, впереди черного ряда деревянных скамей, ярко сиял алтарь, озаряемый солнечным светом, проникавшим через витражи. Вся обстановка настраивала на умиротворенный лад, и Маргарита почувствовала теплую волну признательности к этому странному человеку, который был столь любезен, что привез ее сюда. Но почему он так печален, будто скорбящий ангел?

— А я и есть ангел, — словно прочитав ее мысли, тихо сказал Монкада. — Я держу огненный меч в своей деснице и помогаю покинуть этот мир всем несчастным, брошенным, забытым, повергнутым в прах самой жизнью. Давайте помолимся, сеньора, но молите Бога только о сегодняшнем дне, поскольку завтрашнего может уже не быть…

Когда они вышли из церкви и сели в машину, Маргарита пребывала в таком благостном состоянии, что далеко не сразу заметила, куда направляется машина. К этому времени они уже успели выехать за пределы города и теперь мчались по пустынному шоссе в сторону заброшенного известкового карьера. Монкада всю дорогу молчал, храня ангельски скорбное выражение лица, а Маргарита не осмеливалась его ни о чем расспрашивать и заговорила только тогда, когда они свернули с шоссе и, трясясь на ухабах, подъехали к краю карьера, откуда начинался глубокий обрыв.

— Где мы?

— Можно сказать, почти на небесах. Ну может, всего ступенькой ниже.

— Вы же обещали отвезти меня в офис сенатора Эстевеса!

— Ну, это было давно, а теперь мои намерения изменились. Я думаю, надо использовать нашу встречу с максимальной пользой. Ваш облик, сеньора, напоминает мне мою мать, поэтому я бы хотел исповедаться перед вами и сделать одно признание, касающееся вашей дочери. Но для начала давайте выйдем из машины.

Испуганная и заинтригованная, Маргарита нехотя подчинилась. Но подойдя к краю обрыва и взглянув вниз, она в ужасе отшатнулась и бросилась к Монкаде:

— Знаете, сеньор, мне страшно. Давайте лучше вернемся.

— Увы, сеньора, к моему величайшему сожалению, обратной дороги нет. Откуда-нибудь еще можно было вернуться, но отсюда никогда. Скажите, вы могли бы представить меня мужем вашей старшей дочери Дельфины?

— Дельфины? — ничего не понимая, переспросила Маргарита. — Но у нее уже есть муж. Она вышла замуж за человека, хуже которого на всем свете не сыскать. Неужели вы ее любите?

— Как никого другого, сеньора, — печально отвечал Монкада. — И если бы вы только знали, как много я приношу в жертву этой любви! Я хотел бы защитить ее от грубостей мужа и не смею этого сделать, боясь лишиться возможности быть рядом с ней. Я хотел бы свернуть шею ее любовнику — и не решаюсь этого сделать, чтобы не доставлять ей новых огорчений. Как бы я хотел назвать вас своей мамой, но вместо этого буду вынужден освободить вас от ваших страданий. — Он почти силой схватил Маргариту под руку и потащил к краю обрыва. Дул свежий ветер, ярко светило солнце, но Маргарите показалось, будто светло-серый карьер вмиг накрыла огромная черная тень.

— Посмотрите вниз, сеньора, — настойчиво попросил Монкада, — посмотрите и скажите, что вы там видите.

— Пустоту… — стуча зубами от ужаса, пролепетала Маргарита.

— Вам страшно?

— Очень.

— Однако там, внизу, придет конец всем вашим несчастьям и огорчениям. Там ваши страхи исчезнут навсегда, растворившись в бездонной темноте, в которой погаснут даже звезды. Там обретете вы покой и возблагодарите Бога и… меня за то, что я помог вам.

— Нет! — в ужасе закричала Маргарита, и эхо далеко разнесло ее крик по карьеру.

Излишнее любопытство доньи Деборы на этот раз чуть было не довело ее до беды. Явившись вместе с Мечей в кабинет начальницы тюрьмы, она так и не успела узнать имя заключенной, совершившей убийство Луиса Альфонсо, потому что откуда-то снизу, из внутреннего двора тюрьмы, вдруг донеслись опаянные крики и несколько выстрелов подряд, В кабинет начальницы ворвалась взволнованная надзирательница — огромная, двухметровая негритянка, которая доложила, что начался бунт и заключенным удалось заблокировать все выходы из тюрьмы, разоружив несколько человек из охраны. Услышав это известие, донья Дебора едва не упала в обморок, а толстая Мече покраснела и начала задыхаться. Их смятение еще больше усилилось, когда выяснилось, что заключенные ухитрились отключить связь. Разъяренная начальница тюрьмы, узнав о том, что уже есть первые жертвы, приказала подать сигнал общей тревоги и стрелять на поражение. Выяснив, что проход к карцерам еще свободен, она, чтобы избавиться от этих хнычущих дам, приказала запереть их в одну из камер для их же безопасности.

Так, впервые в своей жизни, сеньора Дебора оказалась в тюремной камере, и не просто в камере, а в тесном и темном карцере женской тюрьмы для особо опасных преступниц. Снаружи доносился какой-то приглушенный шум, но у нее уже так разыгрались нервы, что она набросилась с упреками на Мече, беспрестанно повторяя одну и ту же фразу: «Они убьют нас, убьют!» И только после того, как взбешенная Мече пригрозила, что отвесит лучшей подруге парочку оплеух, если та немедленно не прекратит истерику, донья Дебора поневоле умолкла.

Вскоре выяснилось, что, поместив их сюда, начальница тюрьмы приняла опрометчивое решение. Бунт охватил всю территорию тюрьмы. Распахивались двери все новых и новых камер. Через полчаса здание тюрьмы было уже почти полностью в руках заключенных, за исключением кабинета начальницы и небольшого участка коридора, где забаррикадировалась сама начальница и несколько успевших прорваться к ней помощниц. Тех, кто сидел в карцере, выпускали в первую очередь, и велико же было изумление заключенных, когда в одной из камер они обнаружили двух дрожащих от страха дам, по одному лишь виду которых легко было определить, что они относятся к высшим слоям общества.

Та самая Мача, которая, собственно, и затеяла бунт, первой напав на надзирательницу и отобрав у нее пистолет, мгновенно поняла, какой шанс дает судьба в ее худые, сильные и беспощадные руки. Несмотря на отчаянные мольбы доньи Деборы и глухие уговоры Мече, их обоих вытащили из карцера, объявили заложницами и поволокли по длинному коридору во двор, где толстая Мече, не выдержав нервного напряжения и быстрой ходьбы, упала на землю, жадно заглатывая ртом раскаленный от полуденной жары воздух, — у нее начался приступ астмы. Убедившись, что идти она больше не в состоянии, Мача резко изменила планы и, оставив обеих дам в толпе своих сподвижниц, незаметно скрылась.

А подоспевшая наконец полиция уже ломала наружные двери тюрьмы, оцепив плотным кольцом весь квартал. Вскоре специально экипированные полицейские, в бронежилетах и касках с забралами, ворвались в здание, стреляя в воздух и разбрасывая гранаты со слезоточивым газом. Те заключенные, что не успели ускользнуть, принялись поспешно разбегаться, стремясь поскорее вернуться в свои камеры. Дебора окончательно потеряла голову от страха, стоя на коленях в тюремном дворе перед неподвижно распростертым телом своей подруги, — Мече потеряла сознание. И тут к ним подбежал Себастьян, который, узнав от Гертрудис, куда поехала мать, и услышав в новостях сообщение о бунте, поспешил приехать к воротам тюрьмы. Себастьян ворвался внутрь вместе с полицейскими, уверяя всех, что он врач.

Но даже оказавшись дома и немного оправившись от пережитого ужаса, донья Дебора не оставила мысли найти убийцу своего старшего сына и через пару дней вновь продолжила свои поиски. А ее служанку Гертрудис, которая с утра осталась дома одна, ожидал крайне неприятный сюрприз, когда, открыв на звонок входную дверь, она нос к носу столкнулась с Лореной, или той же Мачей. Маче удалось выскользнуть из тюрьмы через задний двор еще до начала штурма, и теперь, оказавшись на свободе без гроша в кармане, ей пришлось вспомнить о своей сводной сестре — дочери ее второго отчима.

Нельзя сказать, что их встреча отличалась особой теплотой, но Гертрудис все же пригласила ее в дом, хотя вскоре и пожалела об этом. Мача ничуть не изменилась, оставшись все такой же наглой и бесцеремонной. Заявив, что она бежала из тюрьмы и теперь вынуждена скрываться от полиции, Мача потребовала от «своей дорогой сестрички» деньги, одежду и убежище. Отдав часть своих сбережений, Гертрудис удалось выпроводить опасную гостью, а та на прощание пообещала «не забывать единственное близкое ей существо», чем отнюдь не обрадовала озабоченную служанку. Волнения Гертрудис были не напрасны, ибо, как вскоре выяснилось, уходя, Мача прихватила с собой фамильные драгоценности сеньоры Деборы Медины.

Земли, на которых намечалось строительство плотины, принадлежали явно фиктивной фирме. Судя по всему, к ней имел какое-то отношение сенатор Эстевес. Камило как раз размышлял на эту тему, когда секретарша Флоральба доложила ему о приходе неизвестной красивой сеньориты, желавшей поговорить с ним о делах, имеющих непосредственное отношение к экологическим проблемам. Изрядно заинтригованный, Касас приказал проводить ее в свой кабинет и был удивлен еще больше, узнав в посетительнице секретаршу Эстевеса Перлу.

Выглядела она весьма эффектно: черные колготки, короткая черная юбка, плотно обтягивающая бедра, и ярко-красная блузка с высоким воротом. Длинные, цвета вороньего крыла, волосы, обычно свободно распущенные по плечам, на этот раз были взбиты в эффектную прическу, а умело накрашенные глаза еще с порога одарили Касаса откровенно вызывающим взором. Поздоровавшись с Камило, Перла опустилась в кресло, стоявшее напротив его письменного стола, и с самым отсутствующим видом закинула ногу за ногу, показывая тем самым, что не замечает насмешливого взора сенатора.

— Я многократно изучила все те аргументы, которые выдвигаются вами против строительства плотины, — заявила она деловым тоном.

— И сенатор Эстевес послал вас ко мне, чтобы мы вместе их обсудили?

— Никто меня никуда не посылал, — дернула плечом Перла, стараясь не замечать явной издевки, прозвучавшей в этом вопросе. — Я здесь потому, что я — думающая женщина. Вам нравятся думающие женщины?

— Это зависит от того… что они думают, — усмехнулся Камило.

Перла поняла, что так ничего не добьется, и решила сменить тон. Она сразу догадалась, что с Касасом ей придется намного тяжелее, чем с Бетанкуром, тем более что у нее не было никаких обличающих его документов. Именно поэтому она и решила сыграть на своем женском обаянии, ведь, кроме всего прочего, это была увлекательная игра, а сенатор был эффектным молодым мужчиной.

— Я думаю, — вновь заговорила она, слегка меняя позу, — нам не стоит отгадывать намерения друг друга, а есть смысл заключить, пусть даже временное, перемирие. Тогда, возможно, нам и удалось бы отыскать в этом проекте те положительные стороны, какие вы упорно не хотите замечать.

— Очень трудно отказывать такой женщине, как вы… — не торопясь, заговорил Камило, но Перла его перебила:

— А вы и не отказывайте. Давайте сегодня поужинаем вместе, и я постараюсь вас убедить, что вы во многом заблуждаетесь. Ну же, сенатор, — усмехаясь ярко накрашенными губами, произнесла она, заметив его колебания. — Не бойтесь, а то я подумаю, что все эти препирательства в сенате нужны вам лишь для того, чтобы не заснуть на его заседаниях!

— Ну что ж, — отозвался Касас, тоже вставая с места, — в какой ресторан меня приглашает сеньорита?

— Сеньорита приглашает вас к себе на квартиру.

Она вновь устремила на него проницательный взгляд своих черных глаз, но он уже решил подыгрывать ей во всем, а потому лишь вежливо наклонил голову. Тем не менее, когда вечером он парковал свою машину у дома Перлы, его не оставляло сомнение в том, правильно ли он поступает. Ведь все это могло быть самой тривиальной провокацией, затеянной против него Эстевесом. Правда, Камило в это не верил, поскольку Перла, на его взгляд, не годилась на роль провокатора, для этой роли больше бы подошла незнакомая ему женщина. Касас также не сомневался, что его не удастся ни в чем переубедить. Но тогда зачем же он шел к Перле — из любопытства или поверив, что она может вести какую-то свою игру? Как бы то ни было, решил он про себя, но букет роз не помешает.

— Меня приводят в восхищение настоящие мужчины, — проворковала Перла, открывая ему входную дверь и прижимая к груди цветы. — Проходите, Камило. Хотите что-нибудь выпить?

— Вообще-то, я не пью, — отозвался Касас с любопытством, осматривая апартаменты Перлы, — но для вас сделаю исключение. Только без яда, пожалуйста.

— Неужели вы думаете, что у меня такое бедное воображение, и я расправлюсь с вами столь скучным способом? — усмехнулась Перла, подходя к небольшому столику и наполняя два бокала.

— Никогда не думал, что на жалованье секретарши можно приобрести такую прелестную квартиру, — небрежно заметил Касас, опускаясь на диван и принимая из рук Перлы бокал.

— Вы забыли о нашем перемирии? — поинтересовалась она, опускаясь рядом и небрежно запахивая розовый пеньюар, подарок Эстевеса. На ней был сейчас и другой его подарок — модное французское белье, но время демонстрировать его пока не пришло. — И расслабьтесь, можете снять пиджак. Я чувствую, вы меня считаете каким-то лживым монстром, в то время как я, напротив, женщина вполне открытая…

— Я это заметил… — улыбнулся Касас, бросая взгляд на ее полуобнаженные груди.

Она поняла его взгляд и улыбнулась в ответ:

— Давайте продолжим наш разговор после ужина, а то голодные мужчины ужасно несговорчивы.

— Или чересчур податливы, — в тон ей заметил Камило. — Что вы от меня хотите, Перла?

Она постаралась ему это объяснить, пока он с аппетитом поедал изумительно приготовленное жаркое. Как ни странно, но ничего нового она ему не сказала, поэтому Касас, настроившийся на упорную борьбу, был даже слегка разочарован. Секретарша Эстевеса постаралась выразить свою озабоченность экологическими проблемами, затем произнесла тривиальную фразу: «политика — искусство компромиссов» и, наконец, призвала его проявить понимание текущего момента.

— Вы так ничего и не сказали о главном, — заметил он, вставая и благодаря, — хотя надо отдать вам должное — готовите вы превосходно.

— А что, по-вашему, является сейчас главным? — томно поинтересовалась Перла, подходя, а вернее, по-кошачьи подкрадываясь к нему.

— Строительство плотины в этом районе принесло бы неисчислимый экологический ущерб стране и огромные прибыли владельцу затопляемых земель. Так вот, сейчас главное — выяснить, кто на самом деле является этим владельцем. И, кажется, я это уже знаю, — добавил он, заметив изучающий взгляд Перлы.

— Вы уходите?!

— Да, если проведу у вас слишком много времени, то буду уже не столь тверд в своих убеждениях.

— Так в чем же дело? В моем доме для гостей нет графика, и вы можете оставаться здесь сколько хотите.

Призыв звучал настолько откровенно, что Камило решил не рисковать. «Черт возьми, а все-таки нелегко уходить, на ночь глядя, от такой эффектной женщины, только потому, что она работает на твоего политического противника!» — подумал он, покидая ее дом.

Сообщение о том, что в заброшенном известняковом карьере был найден обгоревший труп женщины, при котором оказался документ на имя Маргариты Фонсеки, повергло в ужас и Дельфину, и Марию Алехандру. У Дельфины началась истерика и она все время кричала, что и ее ждет такой же страшный конец. Когда же она наконец успокоилась, то попросила Монкаду позаботиться о похоронах ее матери. Тот обещал сделать все возможное и полностью заменить в этих хлопотах саму Дельфину, сопровождая тело несчастной Маргариты вплоть до самого погребения.

Мария Алехандра, оправившись после шока, тут же заподозрила в этом преступлении сенатора Эстевеса и, содрогаясь от рыданий на плече Эулалии, стала кричать, что «убьет это чудовище». Затем она отправилась в офис Камило и все ему рассказала, не утаив ни своих подозрений, ни желания отомстить.

Сам сенатор Эстевес, который узнал об этом раньше всех, вздохнул с большим облегчением и, так же как и его жена, поручил все заботы о похоронах Монкаде: «Главное, чтобы все было тихо и быстро, а девочки ничего не должны знать».

И получилось так, что именно Монкада своими непрестанными заботами о достойных похоронах растрогал даже служителей похоронной конторы, один из которых пожал ему руку и, выразив соболезнования, заметил, что никогда еще не видел такой преданности со стороны родственников. Монкада, действительно, так увлекся своими новыми обязанностями, что сенатору Эстевесу пришлось немало потрудиться, пока не нашел своего верного помощника в похоронном бюро.

— Можно узнать, что ты здесь делаешь? — поинтересовался он, когда убедился, что Монкада один.

— Представляю семью покойной сеньоры, сенатор.

— Какой еще сеньоры? Вот этой кучки обгорелого дерьма? — брезгливо поморщился Эстевес. — Хватит меня смешить. Ты разговаривал с адвокатами о землях старухи Фонсеки? Нужна подпись моей жены?

— Да, сенатор. Вам причитается часть владений Фонсеки-старшего, поскольку он был вашим компаньоном и есть документы, подтверждающие, что он вам остался должен.

— Это я помню, — нетерпеливо кивнул Эстевес, — а что с остальной частью? Я так и не смог добиться от старухи подписи на документе о передаче этих земель.

— Это бы ничего не изменило, так как она уже была объявлена душевнобольной, благодаря чему нам и удалось поместить ее в сумасшедший дом. Теперь эти земли должны перейти к ее наследникам.

— Проклятье! Жена вышвырнула меня из супружеской постели, и теперь я сомневаюсь, что она согласится заверять даже мои собственные счета.

— Но требуется не обязательно ее подпись, — хладнокровно заметил Монкада, — подписать может и Мария Алехандра.

«Все-таки тяжело иметь двух друзей, влюбленных в одну и ту же женщину», — решил Мартин после того, как у него состоялся обстоятельный разговор с Камило. В тот вечер они сидели за стойкой бара на улице Кортасара, причем если Мартин заказывал себе виски, то Касас пил только пиво. Сначала разговор зашел об убийстве секретарши, и Мартин рассказал о состоявшейся беседе со следователем. Тот высказал предположение о том, что преступление мог совершить и сам Камило, страдавший необъяснимыми провалами памяти. Как врач, Мартин и сам не мог отрицать правомерность такого предположения, и потому ему было вдвойне тяжело видеть, как ужаснулся при этом сообщении его друг. Сознавать себя невольным маньяком-убийцей — нет, это было слишком чудовищно! Ни подтвердить, ни опровергнуть это было невозможно, а поэтому оставалось только ждать результатов следствия.

Немного успокоившись, Камило заговорил о Марии Алехандре, которая приходила к нему в офис, потрясенная жестоким убийством матери, и просила помощи в розыске и наказании убийцы. Однако, рассказав Мартину о вновь открывшемся обстоятельстве, о том, что сенатору Эстевесу были до зарезу необходимы подписи наследников Маргариты Фонсека, чтобы стать единоличным владельцем всех земель, предназначавшихся под строительство плотины, Камило непроизвольно умолчал о совете, который он дал любимой женщине. А совет заключался в том, чтобы воспользоваться проживанием в доме сенатора и попытаться найти в его архиве, компрометирующие документы, благодаря которым можно было бы раскрыть все махинации Эстевеса, связанные с землями семьи Фонсека. Сначала Мария Алехандра призналась, что боится, но потом, когда он убедил ее, что это едва ли не единственный способ вывести на чистую воду ее коварного и жестокого противника, обещала подумать.

Но тяжелее всего пришлось Мартину тогда, когда Камило заговорил о своих чувствах к Марии Алехандре. Ему стало ясно, что речь идет не о какой-то любовной интрижке, а о той настоящей любви, что переворачивает всю жизнь. Но ведь и чувство Себастьяна к этой удивительной женщине тоже заставило его преобразиться! Получалось, что ни один из его друзей не имел преимуществ, и все предстояло решить самой Марии Алехандре. Впрочем, нет, Камило все же находился в более выигрышном положении и сам это сознавал, поскольку он знал правду о ее прошлом, и, несмотря на это, любил ее уже пятнадцать лет. В то время как Себастьяну еще только предстояло об этом узнать, и как он отнесется к тому, что любимая женщина столько времени провела в тюрьме, убив его родного брата, оставалось только гадать. Тем более что и сама Мария Алехандра была отнюдь не уверена в том, что Себастьян поймет ее, и даже пыталась порвать с ним, не дожидаясь шокирующих разоблачений. Короче, Мартин уже настолько запутался во всех этих хитросплетениях, что решил как можно меньше вмешиваться и не давать никаких советов.

Сенатор Эстевес чувствовал себя на редкость скверно, никогда у него еще не было столько проблем и неприятностей сразу. Не успел он вернуть домой дочь и помириться с ней, как Дельфина устроила ему грандиозный скандал, заявив, что ее тошнит от одного его присутствия, поэтому она не только не позволит ему больше притронуться к себе, но даже требует развода. Черт подери, но именно этого нельзя было допустить ни в коем случае! Претендент на пост президента страны — а именно в этом заключалась самая сокровенная мечта сенатора — должен быть безупречным семьянином! То, что у нее был любовник — тот самый врач, которого он однажды лишил практики и чье имя она произносила в бреду, лежа на больничной койке с переломанными ребрами, было наименьшей из проблем. Потому-то два дня назад Эстевес сумел удивить даже Монкаду, привыкшего думать, что сенатор никогда не ошибается.

В тот день, услышав голоса в холле, Эстевес вышел из своего кабинета и застал внизу такую сцену: Себастьян стоял в дверях с докторским чемоданчиком в руке, Монкада преграждал ему путь, а растерянная Бенита переводила взгляд с одного на другого.

— Я лечащий врач сеньоры Эстевес, — говорил Себастьян, — час назад она звонила мне домой. Сказала, что плохо себя чувствует, и просила приехать и осмотреть ее.

— Да, конечно, — отозвалась Бенита, — поднимайтесь наверх, доктор, а я принесу вам кофе.

— На кофе придется сэкономить, Бенита, — холодно заявил Монкада, не сводя глаз с Медины, — сеньор никуда подниматься не станет, поскольку уже уходит.

— Я пришел осмотреть больную, и без этого никуда не уйду, — возмутился Себастьян, который и так приехал сюда с большой неохотой, подозревая за этим вызовом страстное желание Дельфины устроить ему очередную сцену, но сейчас, разъяренный наглостью этого сенаторского холуя, передумал: — Я ее врач!

— Я бы скорее назвал вас наглецом. Проваливайте отсюда, любезный, пока вас не вытолкали пинками.

Пожалуй, впервые Монкада позволил себе дать волю своей ревности, уверенный, что и сенатор не потерпит присутствия любовника жены в своем доме. Однако он глубоко ошибся.

— Пусть он войдет, Монкада, — приказал Эстевес и сам спустился в холл, пропуская наверх Себастьяна. Когда Бенита тоже поднялась наверх и они остались одни, сенатор счел нужным объяснить свой поступок застывшему в недоумении Монкаде.

— Меня мучает чувство беспомощности, а это, можешь мне поверить, одно из самых мучительных чувств, особенно для такого человека, как я. Распадается моя семья, а я ничего не могу с этим поделать! Что толку препятствовать этому докторишке и зачем лишний раз противиться желаниям своей жены? И так уже слово «нет» стало самым употребительным во всех наших разговорах. Лучше иметь врага перед глазами, чем знать, что он действует у тебя за спиной. Тебе трудно меня понять, поскольку у тебя никогда не было семьи, так что поверь мне на слово: самое страшное в любви — это безразличие. Если уж нас с женой больше не связывает взаимное влечение, то пусть свяжет что-то иное, пусть даже это будет несчастье или боль…

Эстевес так и не понял, удалось ли ему убедить Монкаду, однако себя он убедил вполне и даже смирился с присутствием в своем доме своего главного врага — Марии Алехандры. Более того, он даже сумел извлечь из этого определенную выгоду, пригласив свою дочь и Марию Алехандру совершить вертолетную прогулку над своими земельными владениями. Дочь была в восторге, а Мария Алехандра откровенно недоумевала, зачем ему это понадобилось, тем более что Эстевес никогда и ничего не делал «просто так». На следующий день после прогулки сенатор понял, что пребывание Марии Алехандры в его доме, может быть не только полезным, но и приятным.

Случайно спустившись в холл, он застал там накрашенную дочь и сделавшую себе элегантную прическу Марию Алехандру. Обе были одеты в изящные вечерние платья и явно собирались уходить.

— Мария Алехандра пригласила меня сегодня поужинать в ресторан, — радостно сообщила дочь. — Ведь ты не будешь возражать, правда, папочка?

— Да, теперь я понимаю, почему ты так накрасилась, несмотря на мои запреты, — задумчиво проговорил Эстевес, окидывая внимательным взглядом свояченицу. — Рядом с такой прелестной женщиной, как Мария Алехандра, тебе необходимо нечто, что привлечет внимание и к тебе… Ну что ж, идите, я не возражаю, только возвращайтесь домой не слишком поздно.

Мария Алехандра изумленно вскинула черные брови — мало того, что Самуэль впервые делал ей комплимент, но он никогда раньше не смотрел на нее таким откровенным мужским взглядом! Чем это можно было объяснить? И не кроется ли за этим очередной подвох? Пока это было неясно, а потому оставалось лишь полагаться на время, которое все расставит на свои места, да быть предельно осторожной.

После их ухода Эстевес и сам вдруг почувствовал необходимость развеяться и, взяв с собой Монкаду, отправился в свой любимый бар «Ночная звезда».

 

ГЛАВА 8

После своей первой неудачи с Камило Касасом Перла не только не пала духом, но, напротив, почувствовала себя раззадоренной. «Ну что ж, — думала она, — если наш милый сенатор отказал в доверии мне, то посмотрим, как он запоет, когда я пришлю в его офис одну хорошенькую маленькую киску». Ее замысел был достаточно прост, но зато обещал гарантированный успех устроить на работу к Касасу преданную ей секретаршу. И как раз сейчас у нее была на примете подходящая кандидатура — Анна Мария Харамильо. Это была стройная девушка небольшого роста с удивительно изящной фигуркой и очень симпатичной мордашкой. Такие «кошечки» особенно нравятся зрелым мужчинам, сводя их с ума своими, по-детски ясными глазками и пикантными ножками. Пообещав этой девушке, что позаботится об освобождении из тюрьмы ее отца, Перла могла быть почти уверена, что Анна Мария не откажется выполнить ту роль, какую ей предназначали.

И, действительно, когда в его кабинет вошла красивая юная девушка в ярко-зеленой блузке, красной юбке и модных цветных лосинах, Камило был полностью очарован; и его первое впечатление только усилилось, когда он убедился, что Анна Мария всерьез увлечена экологическими проблемами. Таким образом, с приемом на работу никаких проблем не возникло, и уже на следующий день Анна Мария смогла доложить Перле об успешном осуществлении первой части намеченного плана. Поздравив свою протеже, Перла тут же дала ей первое задание — проникнуть в личный архив сенатора Касаса и снять фотокопии всех бумаг, имеющих отношение к сенатору Эстевесу. Однако произошла небольшая заминка — в личный архив сенатора имела доступ только Флоральба, работавшая у Касаса уже много лет. Узнав об этом, Перла задумалась и по телефону пообещала Анне Марии устранить препятствие. Вечером того же дня с Флоральбой произошел несчастный случай — ее сбила машина. Получив множество тяжелых увечий, она оказалась надолго прикована к больничной койке. Тогда Перла решила, что настал ее черед действовать и самое время повторить атаку.

Внимательно осмотрев себя в зеркало и особенно порадовавшись своей новой короткой юбке, великолепно открывавшей ее длинные, стройные ноги, Перла отправилась в офис сенатора Касаса. В приемной никого не было — Анна Мария, ужаснувшись несчастью, происшедшему с Флоральбой, побежала ее навещать — и потому она беспрепятственно прошла в кабинет, насмешливо улыбнувшись недоумевающему Камило.

— Так поздно, а вы все еще работаете, сенатор.

— Должен признаться, что вы умеете застать врасплох, — откликнулся Камило, поднимаясь из-за стола.

— Интересно, поверите ли вы мне, если я скажу, что тоже работала и, уже собираясь уходить, заметила в ваших окнах свет?

— Скорее я готов поверить в то, что сенатор Эстевес — человек упорный и вполне способен воспользоваться услугами секретарши для достижения своих целей.

— Ну, Камило, — протянула Перла, присаживаясь на край стола и забывая при этом одернуть юбку, — вы слишком агрессивны.

— Нет, — сухо отвечал тот, — я просто откровенен и краток, а это совсем другое дело.

Перла почувствовала, что разговор опять заходит в тупик, и поторопилась сказать то, ради чего пришла:

— Ну что ж, тогда и я буду вести себя таким же образом и скажу откровенно — я пришла сюда с единственным намерением пригласить вас пойти выпить.

— Выпить? — Камило был весьма удивлен этим предложением, поскольку никак не предполагал, что Перла осмелится повторить свою попытку. Честно говоря, ему и самому уже надоело разбираться в ворохе бесконечных бумаг, поэтому сама возможность провести вечер в обществе такой эффектной женщины, пусть даже и секретарши-любовницы его злейшего врага, была весьма заманчива.

— Ну же, сенатор, — продолжала настаивать Перла, видя, что он колеблется, — оставьте эту работу для своей секретарши. Помните, что одно из самых ценных качеств руководителя состоит в умении переложить свою работу на других.

— А вы научились хорошо разбираться в руководителях, улыбнулся Камило, — я принимаю ваше приглашение, хотя и не обещаю, что буду пить.

«Ну, это мы еще посмотрим, — подумала Перла, когда они уже сидели в машине Касаса и направлялись в бар, насколько же труднее работать вот с такими святошами, которые изображают из себя трезвенников и девственников. Но ничего, еще не все потеряно, будем надеяться на лучшее — то есть на грехопадение непогрешимого сенатора Касаса».

— Выпейте хотя бы глоток и давайте перейдем на «ты», сказала она, после того как официант принес заказ и наполнил бокалы. — Можно подумать, что ты постоянно чего-то боишься, Камило!

— Просто я привык тщательно выбирать людей, с которыми пью. — Он понимал, что этой фразой может ее обидеть, и все же решил не церемониться, чтобы выяснить, до какой степени заинтересована в нем секретарша Эстевеса. Но Перла и не думала обижаться.

— Так что? — весело воскликнула она. — Я такой чести еще не заслужила? А может быть, ты намекнешь, как это сделать… томно добавила она.

— Это я целиком предоставляю твоему воображению. — Камило хотелось сказать «развращенному», но в последний момент он прикусил язык, чтобы не давать ей повода думать, будто начал поддаваться на ее уловки. Но уже следующая такая «уловка» чуть было не поставила его в тупик.

— Тогда пойдем потанцуем, — предложила Перла, первой поднимаясь с места. — Только не говори мне, что ты не любишь танцевать. — И она тут же схватила его за руку.

— Вообще-то назначение этого древнего ритуала не совсем понятно; хотя, надо признать, мне нравится наблюдать за тем, как его исполняют красивые женщины с длинными ногами. Ты именно сюда приходишь с сенатором Эстевесом?

Перла уже положила руки на плечи Касаса и теперь ответила ему нарочито обиженным взглядом:

— Он мой шеф — не более того.

— Однако в кулуарах сената можно услышать и другое…

— Слухи… куда от них денешься.

— Да я им и не особенно верил, — произнес Камило, обнимая Перлу за талию и осторожно переступая с ноги на ногу, стараясь попадать в такт мелодии. Немного помедлив, он добавил еще одну порожденную его мужским самолюбием фразу, которая наверняка должна была уязвить Перлу: — Трудно представить такую высокую и стройную сеньориту в объятиях лысого коротышки.

«Да он в постели в сто раз лучше тебя, зануда», — злобно подумала Перла, но в ответ лишь принужденно улыбнулась:

— И не пробуй этого сделать, Камило, я с ним никогда не танцевала!

Когда музыка закончилась и они вернулись к своему столику, их уже ждал официант с бутылкой французского шампанского.

— Извините, но это вам прислал сенатор Эстевес.

«Предсказание Мартина все-таки сбылось! — отчаянно подумал Себастьян после очередного объяснения с Дельфиной. — Недаром он говорил, что эта связь принесет мне много проблем». А проблем действительно хватало. Дельфина становилась неуправляемой и ничего уже не стеснялась. «Мы любим друг друга и готовы на любое безумство!» — кричала она в присутствии Марии Алехандры до тех пор, пока та, заткнув уши, не выбежала прочь. «Моя сестра никогда тебя не любила, — заявила она Себастьяну, когда они остались одни, — это была всего лишь жалость. Ты любишь меня, и только меня, пусть даже сейчас так слеп, что сам не замечаешь этого. Иди расскажи ей о том, что целых два года был моим любовником и предавался со мной самым утонченным ласкам с единственной мыслью отомстить Самуэлю. Посмотрим, что она тебе на это ответит!»

Да, здесь она была права: женская ревность не знает границ, а когда еще к ней добавляются уязвленная гордость и обманутое самолюбие, тогда трудно рассчитывать на какое-то понимание. И Себастьян не мог найти нужных слов, чтобы объяснить Марии Алехандре всю лживость исступленных речей Дельфины; он боялся новой встречи с ней, понимая, как многое она может решить.

Один небольшой эпизод немного отвлек его от мрачных мыслей. Когда он покинул комнату Дельфины и собрался спуститься с лестницы, то в коридоре вдруг столкнулся с худенькой прыщавой девушкой, племянницей Эстевеса, которая приходила вместе с Алехандрой в больницу. По тому, как она слабо вскрикнула и отвернулась, пытаясь закрыть лицо руками, он понял, что она стыдится своих прыщей, и, усмехнувшись, заставил ее опустить руки.

— Ну, стыдиться здесь нечего, ведь это всего лишь симптом того, что ты из девочки превращаешься в женщину, Я могу порекомендовать тебе крем, от его употребления они исчезнут за несколько дней. И, вообще, у тебя красивое лицо, так что если сделать хорошую прическу и подобрать очки поменьше, ты превратишься в очаровательную девушку. Тебя, кажется, зовут Пача, то есть Франсиска, не так ли?

— Ой, вы даже запомнили, как меня зовут? — изумилась Пача, смотря на него с восхищением.

— А кто смог бы забыть такую девушку, как ты? — усмехнулся Себастьян и стал спускаться вниз, не замечая того восторженного взгляда, каким его проводила Пача.

Прямо от Эстевесов Себастьян поехал на встречу с Мартином, который ждал его в открытом летнем кафе, располагавшемся в небольшом парке, неподалеку от клиники. Он застал его за одним столиком с красивым, загорелым мужчиной одних с ними лет, тот задумчиво пил апельсиновый сок и внимательно слушал, что говорит Мартин.

— Наконец-то я могу познакомить двух своих лучших друзей, — улыбнулся Мартин, — присаживайся, Себастьян, мы с Камило как раз говорили о тебе.

— О вас и о Марии Алехандре, — неожиданно поправил его Камило.

— А вы знакомы? — встрепенулся Себастьян.

— И очень давно. В юные годы мы с ней были соседями и… друзьями.

— Мир тесен, — холодно заметил Себастьян, чувствуя инстинктивную неприязнь к своему собеседнику. Мартин, насторожившись уже при виде того, что они так и не обменялись рукопожатием, молчал.

— Да, и я подумал то же самое, когда узнал, что она работает в вашем доме, — спокойно согласился Камило.

— Не работает, а помогает мне воспитывать сына…

— Возможно, но я надеюсь, вы не станете возражать, если я время от времени буду к ней наведываться?

— Мне кажется, вам будет лучше наведываться к ней в дом сенатора Эстевеса!

— Послушайте, — сказал Камило, — не стоит воспринимать происходящее подобным образом…

— Я сам знаю, что и как воспринимать!

И вот тут-то у Себастьяна неожиданно прорвалось долго накапливавшееся раздражение. Он вскочил с места и ударил по лицу сидевшего Камило. Тот вместе со стулом отлетел в кусты, а Мартин поспешно встал между ними:

— Ну что с вами обоими случилось? Успокойтесь, прошу вас…

Но успокоился Себастьян только по дороге домой, еще не зная, что самые большие неприятности и сюрпризы сегодняшнего дня только начинаются. Первой его огорошила мать, напомнив о визите племянника и рассказав о пропаже своих драгоценностей. Дебора старалась не перегибать палку, чтобы не пробудить ненависти к себе в собственном сыне, но все же не удержалась, поведав о своих подозрениях в отношении Марии Алехандры. Все это было настолько гнусно слышать, что Себастьян вновь ощутил знакомый прилив раздражения. К счастью, эта тема все же не стала основной для сегодняшнего вечера, поскольку сама Гертрудис побоялась нагнетать напряжение и под большим секретом рассказала хозяйке о визите сестры.

Однако на смену неприятной неожиданности вдруг явилась неожиданность приятная и, даже можно сказать, удивительная. Когда в доме появился Фернандо, ему не пришлось никому представлять свою девушку, поскольку ею оказалась Алехандра. Но самым замечательным было даже не это, а то, что она явилась в гости в компании своей тетки.

Когда Мария Алехандра вместе с дочерью вышли из дома Эстевеса, они, разумеется, совсем не собирались идти в ресторан. Это был лишь удобный предлог вырваться на волю, не вызывая подозрений сенатора. Однако Мария Алехандра и представить себе не могла, чьим племянником окажется Фернандо; и поняла это лишь тогда, когда он назвал таксисту адрес. Ей так не хотелось представать пред изумленным взором доньи Деборы и второй раз за сегодняшний день объясняться с Себастьяном, что она охотно бы избежала этого визита, но Алехандра и Фернандо буквально затащили ее в дом. Впрочем, поняв причину ее отказа, они весело переглянулись и решили, что Мария Алехандра и Себастьян будут прекрасной парой. Однако, если бы они услышали их разговор, состоявшийся в кабинете Себастьяна, то поняли бы, что до этого еще далеко.

— Ну и что тебе от меня нужно, Себастьян? — вопрошала Мария Алехандра, скрестив руки на груди. — Ты уже разбил жизнь сестры, а теперь решил взяться за мою?

— Все совсем не так, как ты говоришь, — мучительно морщился он, — ты появилась в моей жизни тогда, когда между мной и Дельфиной уже все было кончено. Я не хотел начинать наши отношения с таких неприятных вещей, и только потому решил ничего не рассказывать. Но между нами и не было никакой любви — я спал с ней, чтобы отомстить ее мужу, а она просто бесилась от безделья, хотя сейчас нафантазировала себе какие-то бешеные страсти.

— Ох, Себастьян, — покачала головой Мария Алехандра, — если ты мог так чудовищно поступить с моей сестрой, то где гарантии, что и меня не ждет та же участь?.

— Ты никак не хочешь понять, как сильно я тебя люблю!

— Наверное, и Дельфине приходилось слышать такие же слова. Нет, я теперь просто не могу тебе верить!

В этот момент в комнату постучали, и в приоткрытую дверь просунулась плешивая голова Ансельмо:

— Доктор, вас к телефону одна из ваших пациенток.

— Сейчас не могу, Ансельмо, — яростно отмахнулся Себастьян, не отводя глаз от Марии Алехандры.

— Но она говорит, что вы ей срочно нужны.

— Что за черт!

Себастьян неохотно вышел из комнаты и взял трубку:

— Алло.

— Если ты сейчас же не выйдешь, то я приду к тебе домой и тогда все узнают, какое ты ничтожество.

Дельфина была пьяна, и он сразу это понял по голосу. Понял — и испугался, что она может наделать глупостей, которые потом не исправить.

— Хорошо, я иду, — коротко сказал он.

— Я жду тебя на улице, жалкий и презренный тип, и если ты не выйдешь, то будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь…

Он нашел ее в машине, которая стояла неподалеку от главного входа, скрытая кустами, что росли вдоль дороги. Удивительно, как она в таком состоянии еще смогла сесть за руль! Себастьян открыл дверцу с той стороны, где находилось сиденье водителя, и заставил ее пересесть на соседнее. В руках она держала бутылку, содержимого в которой оставалось совсем на донышке.

— Что это значит, Дельфина? — строго спросил он, но она его тут же перебила:

— Ты, наверное, целовался сейчас с моей сестрой, Себастьян?

— Не говори ерунды. Ты не ответила на мой вопрос — что ты здесь делаешь?

— Пришла к тебе, любимый, — вдруг жалобно захныкала она и попыталась его поцеловать, но он вовремя уклонился. — Ты не смеешь так поступать со мной, мне уже больше нечего терять, а она тебя все равно не любит…

— Давай я сейчас отвезу тебя домой, а завтра мы обо всем поговорим спокойно. Тебе просто необходимо успокоиться…

— Но я совсем не хочу успокаиваться! Я хочу лечь с тобой в постель… свою постель… и я хочу, чтобы нас застал Самуэль. От одной этой мысли я прихожу в восторг и у меня дух захватывает… Да, поехали ко мне домой и скорее, скорее!

Себастьян завел мотор и, развернув машину, поехал в сторону дома Эстевеса, думая сейчас о том, что делает в его отсутствие Мария Алехандра, которую он оставил в своем кабинете. Дельфина всю дорогу болтала какую-то чушь и, наконец допив свою бутылку, где-то на полдороге неожиданно потребовала:

— Останови!

— Но…

— Или ты остановишься, или я выброшусь из машины, — с неожиданной твердостью заявила она, распахивая на ходу дверцу, — мне хочется выпить.

— Тебе уже хватит, Дельфина, — слабо запротестовал Себастьян, но она ничего не желала слушать. Притормозив возле какого-то бара, Себастьян задумался над тем, что делать дальше, но Дельфина, оказывается, уже решила все за него.

— Выходи и ты, — потребовала она, вылезая из машины и открывая дверцу с его стороны, — выходи, не бойся, я обещаю вести себя хорошо. Мне надо только выпить и поговорить с тобой, а уж в постель мы заберемся завтра…

Не желая привлекать внимания прохожих, Себастьян выбрался наружу, запер машину и вслед за Дельфиной вошел в широкие двери бара, над которыми сияла огромная разноцветная вывеска «Ночная звезда».

— А тебе не кажется, что твой шеф нас выследил? — поинтересовался Камило, когда они оба увидели сенатора Эстевеса, сидевшего вместе с Монкадой за столиком по другую сторону танцевальной площадки.

— Нет, — не слишком уверенно отозвалась Перла, с досадой думая о предстоящем объяснении с Самуэлем, — это чистая случайность.

— Ты уверена?

— Конечно. Мне надо подойти и поздороваться с ним.

— Желаю успеха.

Громко заиграл рок-н-ролл, замелькали разноцветные огни цветомузыки, по потолку и полу забегали переливчатые тени; а Перла, протиснувшись через толпу танцующих, приблизилась к столику Эстевеса. Он уже ждал ее, но сесть так и не предложил, поэтому на протяжении всего разговора она вынуждена была стоять полусогнувшись, как провинившаяся школьница, и с покорным видом выслушивать его.

— Значит, стоит мне только отвернуться, и ты уже танцуешь с одним из моих заклятых врагов?

— Самуэль, я тебе все объясню…

— Больше всего оскорбляет то, что меня считают идиотом!

— Тише, Самуэль, ты должен мне верить.

— Я верю только собственным глазам, и они меня не обманывают. Ты только что прижималась к этому негодяю…

— Я делала это ради тебя…

— Что? Может, и в постель ты с ним ляжешь ради меня? — Самуэль потерял контроль над собой и, брызгая слюной, кричал так, что едва не перекрывал звуки рока. — Короче, возвращайся к нему и веди себя так, словно ничего не произошло. Ты меня уже достаточно унизила, но унижаться перед Касасом я не собираюсь… Пошла!

Перла молча снесла это оскорбление и вернулась к своему столику. Касас наблюдал всю сцену и решил про себя, что она разыграна просто мастерски. Черт возьми, а почему бы и ему не подыграть этим лицемерам?

— Я думаю, нам пора уходить, — хмуро заговорила Перла, опускаясь на свое место, — завтра мне с утра на работу…

— Но ведь еще рано, — усмехнулся Камило, — и нам еще о многом надо поговорить. Я только сейчас, пока ты стояла перед своим шефом, вдруг понял, какая ты очаровательная женщина. Теперь мне вдруг уже самому захотелось пить, танцевать, и… заниматься множеством других вещей. Нет, но у тебя действительно не было связи со своим шефом?

— Тебя это очень волнует?

— Нет, мне даже нравится сегодняшнее приключение.

Тем временем за столиком Эстевеса Монкада тщетно пытался успокоить своего хозяина, бросавшего ненавидящие взгляды в сторону Перлы.

— Мне кажется, нам лучше уйти, сенатор.

— Ошибаешься, Монкада, это будет означать, что мы оставили поле битвы за своим противником. Нет, ну какова Перла, а я-то еще пожалел, что не взял ее с собой! Смотри, Монкада, этот мерзавец еще больше решил вывести меня из себя… ну нет, я не доставлю ему этого удовольствия.

Когда начался очередной танец, Камило взял за руку Перлу и, несмотря на ее недовольный вид, вывел из-за столика и повел танцевать. Несмотря на все ее попытки воспротивиться его намерению, он, медленно покачиваясь в танце и держа ее в тесных объятиях, все ближе подводил к столику Эстевеса, который не мог оторвать от них злых глаз.

— У вас очаровательная сотрудница, Эстевес, — заговорил он, когда они сблизились до расстояния полутора метров, — вы даже представить себе не можете, как я вам завидую. Но почему у вас такой мрачный вид, может быть, вам самому хочется потанцевать с Перлой?

— Я четко разграничиваю свои служебные и личные дела, и всем моим сотрудникам это прекрасно известно, — мрачно отозвался Самуэль.

— Значит, вы не будете возражать, что я на этот вечер похищу у вас вашу секретаршу?

Эстевес лишь скрипнул зубами в бешенстве, но ничего не сказал, а встревоженный его видом Монкада перегнулся к нему через столик и вновь предложил уйти. Но тот лишь упрямо и отрицательно покачал головой. А Перла была весьма удивлена подобным поведением Касаса и, когда они вновь вернулись за свой столик и выпили по бокалу шампанского, не преминула сказать ему об этом:

— Не думала я, что ты будешь пользоваться такими низкопробными и безвкусными приемами, да еще с моей помощью!

— В политике, моя дорогая, лучше всего придерживаться того же уровня, что и твой противник… каким бы низким ни был этот уровень. Естественно, что это не мой стиль, но с такими ничтожествами, как Эстевес, именно так и надо обходиться.

Перла с удивлением взглянула на казавшегося довольным Касаса, но ничего не сказала.

— А вот тебе и подтверждение моих слов, — добавил он, кивая на Эстевеса и Монкаду, — ты видишь, что они уходят.

Действительно, Эстевес понял, что явно переоценил свои силы. Он больше не мог видеть самодовольное торжество Касаса и поддался на уговоры Монкады, умолявшего его не делать из себя посмешище и не позволять своей любовнице и своему врагу так унижать себя. Они поднялись с места, расплатились и сопровождаемые насмешливым взглядом Камило пошли к выходу. В этот момент, в бар как раз входила Дельфина, поддерживаемая Себастьяном, и получилось так, что все четверо столкнулись буквально нос к носу. Как только прошло мгновение всеобщего оцепенения, Эстевес иронически прищурился и заговорил первым:

— Ну надо же, какая сцена… королеву застают в обществе ее верного телохранителя.

— Что ты здесь делаешь? — с трудом выдавила из себя Дельфина.

— Тот же самый вопрос я могу адресовать и тебе — что ты здесь делаешь, да еще в обществе этого сеньора?

Себастьян решил, что должен вмешаться:

— Я думаю, что смогу вам все объяснить, сенатор…

Но Эстевес меньше всего был расположен разговаривать именно с ним.

— Заткнись, мерзавец! — рявкнул он, но вместо Себастьяна тут же возмутилась Дельфина:

— Самуэль, я не потерплю больше ни одного оскорбления.

— Конечно, не потерпишь… потому что немедленно отправишься вместе со мной домой.

— Никуда я с тобой не пойду!

— Что-о-о?

— У меня есть разговор к доктору Себастьяну Медина.

— Ну, у меня тоже есть разговор к этому паршивому доктору!

— Не надо так горячиться, сенатор, — примирительно заметил Себастьян, — честное слово, у вас нет для этого никаких оснований.

— Нет оснований? — переспросил Эстевес и вдруг, словно что-то задумав, резко переключил свое внимание с жены на бледного и серьезного Себастьяна. — Давайте-ка отойдем с вами в сторонку и поговорим как мужчина с мужчиной.

— К вашим услугам!

— Что ты задумал, Самуэль? — не выдержала Дельфина.

— Не твое дело. Иди в бар вместе с Монкадой и жди меня там.

Дельфине пришлось повиноваться. Они с Монкадой вернулись в бар и сели за стойку, заказав два бренди; впрочем, Дельфина не могла сидеть спокойно и тут же вскочила, после чего, неукоснительно соблюдая правила вежливости, встал и Монкада. Она пыталась выяснить у него, знает ли Самуэль о ее связи с Мединой, но Монкада дипломатично уходил от ответа, заявляя, что сенатор никогда не обсуждает с ним свои личные дела. Однако пойти в комнату отдыха, куда удалились Эстевес и Медина, он наотрез отказался, заметив, что это личное дело сенатора, вмешиваться в которое никому не позволено. Дельфине оставалось только ждать, гадая о том, что в данный момент происходит между мужем и любовником; и она была настолько взволнована, что не заметила Перлу и Касаса, они были весьма заинтригованы ее появлением в этом баре и странным исчезновением Эстевеса.

А тот, прохаживаясь перед Мединой, как бойцовский петух, говорил, что все знает о его связи со своей женой, и потому не надо считать его идиотом. Себастьян был поражен тем, насколько неожиданным предстал перед ним сенатор Эстевес, когда услышал от него следующее:

— Я понимаю, что вы хотели отомстить мне, соблазнив Дельфину. Вам, молокососу, не понять, как снисходителен может быть зрелый мужчина к слабостям своей жены, как он терпим и терпелив, желая сохранить трепетный огонек любви. Но я не позволю вам ее опозорить, и снимаю с себя парламентскую неприкосновенность, чтобы рассчитаться за тот долг чести, что вы были обязаны вернуть не мне, а ей!

Себастьяну чертовски не хотелось драться из-за постылой и смертельно надоевшей любовницы, он изо всех сил пытался вернуть ее мужу. Но теперь он даже проникся симпатией к Эстевесу, который вел себя как мужчина, хотя в предстоящей драке не имел ни малейших шансов.

Эстевес и сам прекрасно это понимал, но, позволив избить себя в кровь своему молодому и более сильному сопернику, добился этим того, чего и хотел — Дельфина была так взволнована его мученическим видом, что не могла сдержать слез. И не только Дельфина, но и Перла пришла на помощь своему шефу, когда он лежал на полу бара, и даже призналась ему в любви, воспользовавшись недолгим отсутствием жены. Но уж свою коварную секретаршу он простить никак не мог и, с трудом шевеля разбитыми губами, потребовал, чтобы завтра же на его столе лежало ее заявление об уходе.

Именно Камило, а не Монкада, разнял дерущихся, и, воспользовавшись моментом, поспешил высказать Себастьяну все, что о нем думал. Несколько дней назад тот ударил его во время разговора о Марии Алехандре, а теперь вдруг вздумал драться из-за жены сенатора Эстевеса!

— Имей в виду, что судьба Марии Алехандры мне не безразлична, — строго предупредил он Себастьяна, — и я не откажусь от нее в пользу такого человека, как ты.

— Пошел к черту! — мрачно выругался Себастьян и ушел, оставив Дельфину с избитым мужем, хотя она всячески порывалась ему что-то сказать.

Эстевес, прежде чем жена повезла его домой, приказал Монкаде позаботиться о том, чтобы этот скандал в баре не попал в завтрашние утренние газеты.

А дома его ждало и еще одно замечательное последствие этого инцидента, ради которого он, пожалуй, мог бы позволить избить себя еще раз. Алехандра была так взволнована видом окровавленного отца, что сама проводила его в комнату, помогла лечь и упросила рассказать о том, что произошло.

— На меня напал какой-то мужчина, — поглаживая по голове дочь, заговорил растроганный Самуэль, — ты же понимаешь, что, занимаясь политикой, обязательно наживаешь себе кучу врагов. А этот тип не разделяет моих взглядов… и, кроме того, он был пьян. Такое случается со мной не в первый и, наверное, не в последний раз.

— Но почему же тебя не смог защитить Монкада, бедненький? — Алехандра первый раз видела отца в таком состоянии и с трудом сдерживала слезы.

— Монкада в этот момент куда-то вышел… — Эстевес приподнялся на подушке и пристально посмотрел на дочь, свет настенного бра освещал ей лицо. — А я и не заметил, как ты стала женщиной… и красивой женщиной, Алехандра. Из-за своего родительского эгоизма я бы хотел, чтобы ты всегда оставалась ребенком… маленькой девочкой. Ты засыпала у меня на руках, и тебе снились прекрасные феи из рассказанных мною сказок. Я помню, что, когда тебе почему-то делалось страшно, ты со своим медвежонком приходила ко мне ночью и смотрела на меня своими большими удивительными глазами.

— Папа… — произнесла Алехандра, пораженная внезапным приливом нежности Эстевеса.

— Родители не замечают, как их дети становятся взрослыми; им хочется, чтобы они всегда оставались малышами и любили их по-прежнему…

— Но я и сейчас люблю тебя так же, папа!

— И я очень рад этому, Алехандра. Но теперь, кроме любви, я прошу у тебя и понимания для себя и для твоей матери. Ты открываешь сейчас этот мир, а мы с ней открываем в тебе женщину, которая только начинает расцветать, но у которой уже такой сложный характер… Пойми нас и прости. Да, кстати, — сенатор неожиданно сменил тон, и Алехандра встрепенулась. — Я хочу заказать большую семейную фотографию нас всех — тебя, меня, мамы, Пачи, чтобы поместить ее на обложках сразу нескольких журналов. Пусть знают все мои недруги, какая замечательная семья у сенатора Эстевеса.

— Вот здорово! — воскликнула Алехандра, хлопая в ладоши. А мне можно будет немножко накраситься, чтобы получше выглядеть на этой фотографии? Ну пожалуйста, папочка!

— Можно, можно, — улыбаясь проговорил Эстевес, — хотя ты у меня и так хороша.

Пока в комнате сенатора проходил этот трогательный разговор, внизу, в гостиной, так и не протрезвевшая до конца Дельфина устроила очередную сцену своей сестре, которая даже не успела переодеться после ужина в доме Медины.

— Ты притворщица и лицемерка! — заявила она усталой Марии Алехандре. — Наслушавшись моих откровений, ты позавидовала мне и решила броситься на шею Себастьяну. Ты хочешь отомстить за то, что я якобы украла у тебя дочь! Но передо мной тебе не удастся разыграть роль жертвы, потому что истинная жертва — это я! И нечего так недоверчиво усмехаться, я знаю, что говорю. Ради чего, по-твоему, я продала свою молодость и красоту Самуэлю, как не ради того, чтобы обеспечить твою собственную дочь? Ради чего я терпела возле себя этого негодяя столько лет? А вот теперь, когда я решила все бросить и уйти к любимому человеку, появляешься ты, убийца, и хочешь перейти мне дорогу! Но запомни — Себастьян не для тебя!

Марии Алехандре стоило больших усилий сдержаться и не наговорить сестре грубостей, тем более что она вполне это заслужила. Но видя, в каком состоянии находятся и Дельфина, и Самуэль, Мария Алехандра была почти уверена — произошло нечто такое, что имеет самое непосредственное отношение и к ней. Мария Алехандра пошла спать, но долго не могла уснуть, ворочаясь в своей постели и смотря в залитое лунным светом окно. Она решила, что завтра же вновь отправится навестить Даниэля и, если получится, поговорить с Себастьяном; но перед этим обязательно заедет посоветоваться к сестре Эулалии.

Именно из-за того, что она целых два часа провела в задушевных разговорах с монахиней, Мария Алехандра не застала Себастьяна дома, поскольку он уже уехал в клинику; но зато ее ждал крайне неприятный сюрприз. Когда Ансельмо отворил ей входную дверь и она, приветливо улыбаясь, прошла в гостиную, то из-за журнального столика, навстречу ей, поднялась невысокая, худенькая женщина, одетая в столь короткое и легкое платье, что напоминала бы девочку-подростка, если только смотреть на нее издалека. Однако вблизи, несмотря даже на модную, короткую стрижку, она производила не слишком приятное впечатление — на шее и в уголках глаз уже появились предательские морщины, кожа лица заметно поблекла, но косметика была вызывающе яркой. Женщина была довольно молода, хотя благодаря своему холодному, оценивающему взгляду, которым она окинула несколько растерянную Марию Алехандру, показалась ей старше.

— Здравствуйте, сеньора, — вежливо произнесла она, еще не догадываясь, кто эта женщина, — меня зовут Мария Алехандра.

— Очень приятно, — живо откликнулась та, — я знаю, вы заботитесь о Даниэле. А я — Катарина Гримальди, мать этого непослушного мальчишки и жена Себастьяна. Что с вами, сеньорита, вы смотрите на меня как на привидение!

— Простите… — с запинкой ответила Мария Алехандра, пытаясь поскорее овладеть собой, тем более что она чувствовала на себе злорадный взгляд неожиданной соперницы, — я столько о вас слышала, но ни разу не видела, даже на фотографии.

— Да, я не слишком фотогенична и не очень люблю фотографироваться, — небрежно ответила Кэти, прекрасно поняв Марию Алехандру, — я вам очень благодарна за внимание к моему сыну, хотя, как я уже успела заметить, вы его изрядно избаловали. Но ничего, я специально вернулась из Канады, чтобы помириться с мужем и самой заняться воспитанием ребенка. Теперь, как вы сами понимаете, потребность в ваших услугах отпадает, так что вы можете пройти наверх и сложить свои вещи.

— Но, сеньора, меня брал на работу доктор Себастьян Медина…

— На этот счет можете не волноваться, милочка, мой супруг всегда соглашается с моими решениями.

Вот здесь Кэти солгала, и солгала не моргнув глазом. Когда сегодня утром она объявилась на пороге дома и радостно объявила раздосадованному ее появлением мужу, что приехала «спасти наш брак», то Себастьян не только не согласился с этим ее решением, но потребовал, чтобы она немедленно убиралась обратно, и даже предложил подбросить в аэропорт. Хуже того, Даниэль состроил кислую мину при виде «его дорогой мамочки» и тут же поинтересовался у отца, когда придет Мария Алехандра. Однако Кэти не теряла оптимизма, и несмотря на пожелание Себастьяна «по возвращении из клиники не видеть здесь ни ее, ни ее чемоданов», все же принялась их распаковывать; тем более что донья Дебора была ей откровенно рада. Этому обстоятельству имелось одно простое объяснение — Себастьян заявил ей, что хочет жениться на Марии Алехандре, а ее прошлое его не интересует. Донья Дебора была несколько испугана непреклонной решимостью сына, и хотя она, в принципе, не имела ничего против Марии Алехандры, ей все же казалось, что «эта девушка не для него». Кроме того, в отличие от сына, она чрезвычайно интересовалась прошлым Марии Алехандры. Неожиданный приезд Кэти во многом облегчал решение всех накопившихся проблем, по этой причине Дебора встретила ее с распростертыми объятиями.

Но Мария Алехандра ничего этого не знала и молча отправилась собирать свои вещи. Неужели Себастьян предал ее и на этот раз и стоит оставить его Дельфине и собственной жене, у которой такие холодные рыбьи глаза? Собрав чемодан, она вновь спустилась в гостиную и попросила у Кэти разрешения проститься с Даниэлем. Мальчик был заперт в своей комнате Гертрудис, выполнявшей распоряжение Кэти, решившей заранее обезопасить себя от «ненужных», по ее мнению, сцен.

— Я понимаю вас, но предпочла бы, чтобы вы этого не делали, — сказала она и приблизилась к Марии Алехандре, протягивая ей стодолларовую бумажку, — а это вам за причиненное мной неудобство. Надеюсь, это больше, чем сумма, обговоренная с моим мужем?

— О, намного больше, сеньора! — радостно воскликнула Гертрудис, наблюдавшая всю эту сцену.

— Оставьте свои деньги при себе, сеньора. Я нанималась на работу не к вам, так что не вам со мной и расплачиваться.

Мария Алехандра вышла из дома, с трудом волоча за собой большой саквояж, и, не оглядываясь, пошла по дороге. Она не почувствовала, что ее любимый Даниэлито смотрит в этот момент ей вслед из окна своей комнаты и горько плачет, приговаривая:

— Не уходи, Мария Алехандра, не уходи!

 

ГЛАВА 9

К большому разочарованию Перлы, Камило Касас и второй раз, соскочил у нее с крючка, заставив всерьез усомниться в собственной неотразимости. Такой двойной неудачи она давно уже не испытывала и теперь даже несколько растерялась, не находя этому удовлетворительного объяснения. Может быть, дело в том, что она слишком горячо бросилась заботиться о поверженном на пол Эстевесе, а потом еще долго не могла прийти в себя от всего происшедшего; а может быть, все можно объяснить еще проще — половой несостоятельностью самого Касаса или его гипертрофированной порядочностью?

Первое предположение подтвердили слова Камило, сказанные им сразу после того, как сенатора Эстевеса увезли домой, взволнованные посетители бара расселись по своим местам и вновь заиграла музыка.

— А ваши отношения с Эстевесом гораздо серьезнее, чем я думал, — заметил он, внимательно изучая мрачное лицо Перлы, вот уж никак не думал, что ты будешь так переживать.

— Думай что хочешь, — холодно заметила она, — а по-моему мнению, этот Медина просто мерзавец. Он моложе и намного сильнее сенатора, и было подлостью с его стороны так жестоко воспользоваться своим преимуществом.

— Может быть, ты и права, — задумчиво ответил он, — в любом случае — извини.

Дальнейший разговор уже не клеился, и вскоре они вышли из бара, сели в машину Касаса и поехали к дому Перлы. У нее вдруг пропало всякое настроение заигрывать с ним, а сам Касас думал о чем-то своем, поэтому большую часть пути они молчали. И все же, когда он остановил свой «джип» прямо напротив ее подъезда, Перла сделала над собой усилие и натянуто улыбнулась:

— Благодарю.

— Нет, это я должен тебя поблагодарить за незабываемый вечер… И вообще, во многих отношениях ты женщина необыкновенная.

— В таком случае как насчет того, чтобы подняться в квартиру к этой необыкновенной женщине и выпить по чашечке кофе, который она необыкновенно умеет готовить?

— Перла…

Она бросила на него мимолетный взгляд и, хотя в полутьме кабины не смогла разобрать выражения его глаз, но поняла, что он сейчас откажется. Что за странный тип! Делает искренние комплименты женщине и при этом отказывается лечь с ней в постель! Вот в этот-то момент Перле и пришло на ум второе из ранее упоминавшихся предположений. Однако она все же решилась на последнюю попытку и самым жалобным голосом тихо произнесла:

— Пожалуйста, Камило, ты и представить себе не можешь, как мне сейчас одиноко…

— Знаешь, Перла, меня не так легко провести, как тебе кажется. И я понимаю, почему тебе так одиноко… Естественно, это немалое потрясение — увидеть, как яростно шеф бросается в драку, стремясь отстоять любовь своей жены. Ты женщина не только красивая, но угрожающе умная и амбициозная. И все-таки одной вещи тебе не хвастает для того, чтобы стать совершенством. И знаешь чего? Искренности.

После таких слов ей оставалось лишь холодно поблагодарить за проповедь и вылезти из машины. Черт бы побрал этого Касаса! Интересно, есть ли у него вообще любовница и какая женщина в состоянии терпеть такого зануду?

Она не понимала этого человека, и потому могла испытывать к нему нечто похожее на уважение; но зато прекрасно понимала и презирала Монкаду, видя в нем такого же беспринципного циника, как и она сама, имевшего к тому же еще и самые холуйские наклонности. Он, несомненно, относился к ней с неменьшей неприязнью, так как на следующий день не поленился специально заехать в офис, чтобы забрать у нее заявление об уходе, которое вчера потребовал Эстевес, и лично отвезти его сенатору. Но Перла не собиралась сдаваться без боя и была уверена в своих силах.

— А кто вам сказал, что я собираюсь уходить, Монкада? Если я вчера вечером была в баре с сенатором Касасом, то исключительно потому, что этого требовали интересы сенатора Эстевеса. И, вообще, пока я из кожи вон лезу, стараясь обеспечить успех политической карьеры сенатора, у вас и вам подобных головы забиты какой-то свинячьей пошлостью.

— Я так тронут вашей самоотверженностью, сеньорита Перла!

— Можете издеваться сколько угодно, но из нас двоих я для сенатора делаю гораздо больше! Впрочем, с какой стати я вообще вступила с вами в какие-то нелепые разговоры… Я сама немедленно поеду к сенатору и поговорю с ним обо всем.

Это решение пришло довольно неожиданно, но, приняв его, Перла уже больше не сомневалась. Ее не остановили никакие возражения Монкады, пытавшегося объяснить, что в данный момент ее появление в доме сенатора будет для него губительно, поскольку к нему приедут журналисты, чтобы сделать семейный портрет в домашнем интерьере, Перла не желала ничего слушать. И только войдя в дом и заметив разъяренно-растерянный взгляд Самуэля, который как раз инструктировал фотокорреспондентов, она поняла, что несколько погорячилась, но отступать было поздно.

«Только ее мне здесь еще не хватало», — подумал Эстевес, пытаясь не показывать своего раздражения. Всего полчаса назад он долго и настойчиво уговаривал жену принять участие в фотосъемке и продемонстрировать перед журналистами «счастливую семью сенатора Эстевеса». Дельфина отказывалась лицемерить, требовала развода и вообще вела себя так, словно вчерашний скандал в баре произошел вовсе не по ее вине. И только припугнув ее тем, что разрушением его имиджа она может помешать ему занять пост президента страны, чего он ей никогда в жизни не простит, Эстевесу удалось смирить непокорный дух Дельфины и заставить повиноваться. Она переоделась, привела себя в порядок и теперь скупо улыбалась нацеленным на нее фотокамерам. Эстевес сидел рядом с ней на диване, надувая щеки и пытаясь сделать значительное лицо, а Алехандра и Пача хихикали за их спинами, заранее предвкушая удовольствие увидеть на глянцевых журнальных обложках веселые рожицы.

Неожиданно появилась Перла, заявив, что у нее к сенатору срочное дело, которое не может ждать. Мысленно выругавшись, Эстевес извинился перед присутствующими и повел ее в свой кабинет.

— Как смеешь ты являться в мой дом?.. — в бешенстве закричал он, раздувая ноздри, но Перла не дала ему договорить.

— Ты просил меня написать заявление об уходе — вот оно. В офисе я уже больше не появлюсь, поскольку теперь я тебе никто — ни секретарь, ни друг, ни любовница.

— И тебе очень хочется, чтобы все об этом узнали? — подозрительно поинтересовался Эстевес. — Ты что, не знала, что у меня в доме полно журналистов?

— Не будь смешным, Самуэль, — небрежно отмахнулась Перла, — ты думаешь, я забыла, как ты покупаешь прессу, ведь я сама выписывала чеки газетчикам?

— Короче, говори, что тебе нужно, и уходи.

А что ей было нужно? Перла пришла высказаться и получить подтверждение или опровержение того, что Эстевес собирается ее бросить. Может быть, и не следовало начинать с упреков, но она не смогла удержаться:

— Пока я вчера весь вечер старалась обработать Камило Касаса, чтобы он перестал препятствовать твоим планам, ты, как мальчишка, бросался с кулаками на любовника своей жены — хорош, нечего сказать. Я помню все, чем тебе обязана, и, как мне кажется, вполне за это расплатилась — ты занимался со мной любовью когда и сколько хотел. Да, я была ничем, а ты сделал меня своей помощницей, но теперь ты сам обратился для меня в ничто… и вот именно это я и хотела тебе сказать!

К ее удивлению, Эстевес ни разу ее не прервал, хотя весь дрожал от ярости. Увидев, что она высказалась, он подошел поближе и заговорил, гипнотизируя ее цепким взглядом:

— А теперь послушай меня, мерзавка. Сама по себе ты как была, так и осталась пустым местом, а точнее сказать, зеркалом, которое может отражать лишь то, что перед ним поставят. Я не просил тебя использовать свои врожденные задатки шлюхи и заручаться поддержкой Камило Касаса…

— Выбирай выражения, Самуэль!

— Молчать! Сейчас ты вернешься к себе домой, наденешь подаренное мной французское белье, приготовишь вино и станешь дожидаться моего прихода. Я готовил тебя к блестящему будущему, а ты сама стремишься опуститься до унижающей тебя роли. Мы с тобой не влюбленные школьники, а два честолюбивых человека, до поры до времени нуждающихся друг в друге. Ты все поняла, Перла?

Она поняла, потому что, опустив глаза, смиренно спросила:

— Я могу считать это повторным наймом на работу?

— Нет, — сказал Эстевес, после чего обнял ее и страстно поцеловал в губы, — а вот теперь — да.

Создание семейного портрета сенатора Эстевеса оказалось омрачено небольшим скандалом — заметив, каким довольным он вышел из кабинета вслед за Перлой, Дельфина вспылила, что-то резко прокричала и побежала к себе.

— Остановись, мы же еще не кончили позировать!

— Фотографируйся со своей секретаршей!

Камило уже второй раз чуть было не сбил Марию Алехандру, когда ехал все по той же окруженной высокими деревьями и кустарниками дороге, направляясь к дому Медины. Но теперь она была не на велосипеде, а шла пешком, сгибаясь под тяжестью огромного саквояжа. На ней были голубые джинсы, белая блузка и красный пиджак, а потому он сумел заметить ее издалека и вовремя затормозить. Да и она увидела приближение его «джипа» и остановилась, опустив саквояж на землю.

— Почему ты с чемоданом? — вместо приветствия спросил Камило, выпрыгивая из машины и подходя к ней.

— Я уже больше не работаю в семье Медина. Ты меня подвезешь?

— Разумеется.

Мария Алехандра еще не решилась сразу же поехать к сестре, и потому Камило предложил ей свои апартаменты. Она безразлично кивнула и всю дорогу молчала, глубоко переживая столкновение с Кэти. Касас, решив, что она поссорилась с Себастьяном, ни о чем не спрашивал и тоже молчал.

И только в новой квартире Касаса, после того как они выпили по глоточку бренди, Мария Алехандра слегка оттаяла и рассказала Камило обо всем происшедшем. И тут он понял, что судьба предоставляет ему такой шанс, который ни в коем случае нельзя упускать, тем более что сама Мария Алехандра невольно спровоцировала его на признание, когда, рассказав о собственном разочаровании в любви, спросила его, любил ли он сам?

— О да, — сразу отозвался он, чувствуя необыкновенное волнение, — это было единственный раз в моей жизни, но зато благодаря ему я уже пятнадцать лет живу с надеждой, и она помогает мне преодолевать все невзгоды. И вот сегодня, когда любимая женщина пришла ко мне и заявила, что любовь — это только иллюзия, моя надежда вспыхнула с новой силой и я понял, что главное в любви — это умение терпеливо ждать своего часа, который обязательно наступит.

Мария Алехандра, пораженная его вдохновенным видом, этими сияющими, устремленными на нее глазами, не знала, что ответить, и ободренный ее молчанием Камило продолжал:

— Любовь требует самопожертвования и самозабвения, ей нельзя посвящать час или два в день, как сексу, она требует всего времени и всех мыслей, и даже всех снов и всех грез. Именно так я любил и люблю, и счастлив тем, что теперь могу сказать это открыто, в надежде на то, что меня услышат и поймут. — Говоря это, Камило приблизился к ней почти вплотную. Как долго я ждал этого момента и как часто твердил про себя, что он обязательно наступит, и тогда моя любовь к этой женщине окажется для нее необходимой и я сумею доказать ей это. Нет, любовь — это не иллюзия, иначе жизнь просто не имела бы смысла! Пусть иногда нам кажется, что все было напрасно, что любовь не дает нам того, чего мы от нее ждали, — в ней все равно нельзя разочаровываться, потому что тогда жизнь станет совсем бессмысленной. Но это не так, в такие мгновения мы просто не замечаем любви, хотя она может быть совсем рядом…

— Что же ты замолчал? — почти шепотом спросила Мария Алехандра, удивленная, испуганная и завороженная этим неожиданным признанием; и тогда он вдруг ответил неизвестными ей, но такими прекрасными стихами:

— Здесь изнемог высокий духа взлет, Но страсть и волю мне уже стремила, Как если колесу дан ровный ход, Любовь, что движет солнца и светила…

Она не успела ничего сказать, как вдруг губы Камило нежно коснулись ее губ и Мария Алехандра почувствовала, что поддается пылающей страсти этого трепетного поцелуя…

Раздался звонок в дверь. Мария Алехандра очнулась и отпрянула от косяка.

— Ты кого-нибудь ждешь?

— Нет, — ответил Камило, проклиная звонившего, кем бы он ни был. Извинившись перед Марией Алехандрой, он пошел открывать и, к своему изумлению, увидел на пороге Мартина. Однако Мартин, застав в квартире Камило Марию Алехандру, изумился еще больше.

— Я был неподалеку и хотел кое о чем поговорить с тобой, смущенно забормотал он, понимая, что помешал, — впрочем, я вам помешал… это дело подождет…

— Нет, нет, — сразу отозвалась Мария Алехандра, — я пойду в ванную приводить себя в порядок и оставлю вас одних, так что можете говорить спокойно.

Она удалилась, но разговора между Мартином и Камило так и не получилось. Мартин, забыв о том, ради чего пришел, тут же принялся выяснять у Касаса, что в его доме делает Мария Алехандра. Узнав обо всем происшедшем, он совсем некстати принялся говорить о ее любви к Себастьяну, заклиная разъяренного Камило «проявить благородство и не пользоваться подходящим моментом».

— К черту твоего Себастьяна! — воскликнул Касас, чувствуя большое желание выставить за дверь старого друга. — Я сам люблю эту женщину больше всего на свете и не уступлю ее этому типу, который совсем запутался в своих отношениях с женой и любовницей, а страдает Мария Алехандра.

— Хорошо, хорошо, — примирительно сказал Мартин, — в конце концов, я вовсе не желаю терять из-за одной женщины сразу двух ближайших друзей. Я уже дал себе обет ни во что не вмешиваться, и уж извини, что от неожиданности поневоле его нарушил. Увидимся позже.

После его ухода Мария Алехандра вышла из ванной и попросила разрешения у Камило позвонить Даниэлю, с которым ей так и не удалось попрощаться. Касас стал невольным свидетелем ее разговора и, хотя и не слышал того, что говорили Марии Алехандре, по ее односложным ответам и изменившемуся выражению лица понял, что произошло нечто серьезное.

— Мне надо срочно ехать в больницу, — наконец сказала она, кладя трубку и начиная собираться. — С Даниэлито произошло несчастье. Ему не дали проститься со мной, заперев в своей комнате, и тогда, сразу после моего ухода, он выпрыгнул в окно со второго этажа. Сейчас его отвезли в больницу на обследование, и мне надо обязательно быть там.

— Я тебя отвезу, — кивнул Камило.

— Хорошо.

Мария Алехандра не стала ему говорить о том, что к телефону подошел Себастьян, который долго извинялся перед ней за поведение своей жены, заявив, что если бы в тот момент он был дома, «то ушла бы не Мария Алехандра, а она». Она чувствовала себя обязанной Камило и не хотела его сейчас разочаровывать.

Подъехав к детской больнице, он остановил машину напротив центрального входа и сказал Марии Алехандре, что будет ждать ее возвращения. Она сосредоточенно кивнула и поспешила выйти из машины. Камило проводил долгим взглядом ее стройную фигуру и глубоко задумался. Ждать ему пришлось довольно долго и тем более обидно было увидеть, что Мария Алехандра появилась не одна, а с Себастьяном. Судя по всему, у них был очень бурный разговор, завершившийся в итоге примирительным поцелуем. При виде этой сцены Камило изо всех сил стиснул зубы, стараясь не поддаваться внезапно возникшему искушению дать полный газ и как можно скорее уехать отсюда. Что за женщина, право! Было отчего сойти с ума. Всего два часа назад она упоенно слушала его любовные признания, позволила себя поцеловать, и… кто знает, что было бы дальше, если бы так некстати не появился Мартин. И вот она уже на его глазах целуется с его соперником и теперь идет к машине, как ни в чем не бывало садится в нее и благодарит за то, что он подождал.

А Мария Алехандра была ему действительно благодарна, поскольку в больнице ее ждали Немалые эмоциональные потрясения и ей совсем не хотелось сейчас оставаться одной. Во-первых, она вновь столкнулась с Кэти, которая на этот раз разговаривала с ней намного грубее, потребовав оставить в покое ее мужа и сына, поскольку ей здесь уже «нечего ловить». Мария Алехандра не осталась в долгу, заметив, что прекрасно понимает намерение Кэти через мнимую материнскую заботу о Даниэле вновь сойтись с Себастьяном. После таких откровений им осталось только обменяться презрительными взглядами и разойтись в разные стороны; но перед окончательным уходом Мария Алехандра все-таки зашла в палату Даниэля, чтобы проститься со своим любимцем, не зная теперь, когда увидит его снова. Мальчик плакал и говорил, что не хочет, чтобы она уходила, что если она уйдет, то и он уйдет вместе с ней; и, глядя на него, едва не расплакалась и сама Мария Алехандра. В палате Даниэля появился Себастьян и прямо в присутствии сына попросил ее руки. Раздосадованная на Себастьяна за то, что он так нечестно решил воспользоваться ситуацией, Мария Алехандра поспешно вышла из палаты и пошла по коридору к лифту.

Заметив, что Себастьян устремился за ней, она не стала дожидаться лифта и побежала по лестнице вниз, но он догнал ее в пролете между вторым и третьим этажом, и здесь у них произошло очередное объяснение. Мария Алехандра чувствовала себя униженной от всех тех сцен, что ей поочередно устраивали то Дельфина, то Кэти, и потому все признания Себастьяна, что она его единственная и самая искренняя любовь, не находили в ней должного отклика. И все же на прямой вопрос, любит ли она его, Мария Алехандра ответила утвердительно, но тут же добавила, что все равно у них ничего не выйдет. И она не устояла перед его поцелуем, хотя уже вышли на улицу, и она прекрасно ощущала на себе взгляд Камило.

Забравшись в машину, Мария Алехандра заметила мрачное выражение его лица и попросила отвезти ее в дом к сестре.

— Себастьян опять просил меня выйти за него замуж, но я отказалась, — глядя на дорогу и ни к кому не обращаясь, произнесла она, чтобы хоть немного разрядить возникшее напряжение.

— Да? — холодно переспросил Камило. — А я смотрел, как вы целовались, и думал, что ты соглашаешься. Честно говоря, я тебя не понимаю… ты заявляешь, что устала страдать, что хочешь наверстать упущенное время, что стремишься к счастью, и при этом связываешься с человеком, от которого одни Неприятности!

— Я не связалась с Себастьяном, а полюбила его как никогда еще не любила, — отозвалась Мария Алехандра, а Камило захотелось в этот момент сделать что-нибудь ужасное например, врезаться в ехавший навстречу грузовик. Любовь и ревность разрывали его сердце на части, поэтому он молчал и старался даже искоса не посматривать на Марию Алехандру, а та всю дорогу думала о чем-то своем и тоже не хотела заговаривать первой.

Неугомонная донья Дебора даже после приключения в тюрьме не отказалась от мысли найти убийцу своего старшего сына. По совету все той же Мече она обратилась за помощью к известному экстрасенсу Обатало, но вышла от него разочарованной. Мало того, что этот «чародей» содрал с нее изрядную сумму, но при этом еще и наговорил «кучу глупостей».

— Представь себе, — обратилась она к Мече, которая дожидалась ее возле дома Обатало, — этот шарлатан заявил, что я могу не искать убийцу своего сына, поскольку уже нашла эту женщину! Целый час я должна была выслушивать весь этот бред, и все по твоей милости!

— Странно, — заметила обескураженная Мече, — а меня уверяли, что он никогда не ошибается…

Теперь поиски должны были неминуемо зайти в тупик, поскольку донья Дебора не имела ни малейшего желания вновь отправляться в тюрьму и завершить тот разговор с ее начальницей, который был так некстати прерван восставшими заключенными. Впрочем, это бы уже не дало никаких результатов, поскольку сестра Эулалия, узнав о том, ради чего приходила Дебора, строго-настрого запретила начальнице открывать тайну «во избежание больших несчастий». «Какой ужас, — подумала она, — среди великого множества мужчин Мария Алехандра влюбилась именно в того, кого ей следовало всеми силами избегать! И хуже того, я сама помогала ей, советуя настойчивее бороться за свою любовь! Нет, с этим надо что-то делать!»

Эулалия, решив поговорить с Марией Алехандрой, отправилась в дом Медина. Первой, кого она встретила, была все та же донья Дебора, которой ее появление показалось прямо-таки перстом судьбы. Поведав монахине о том, почему Мария Алехандра больше не живет в их доме, она пригласила ее выпить чаю и за неспешным разговором попыталась выведать имя интересующей ее женщины. Однако Эулалия уже была начеку и, мысленно взмолившись Богу, чтобы он простил ей эту ложь, не моргнув глазом, заявила, что заключенная уже умерла.

Все шло хорошо до тех, пока в доме не появился Фернандо, решивший воспользоваться разрешением своего дяди и поработать на его компьютере за неимением своего. Любопытная монахиня не преминула поинтересоваться, «кто этот милый юноша, который так похож на Иисуса Христа?» Узнав, что он сын покойного Луиса Альфонсо, к тому же ухаживает за «племянницей» Марии Алехандры, сестра Эулалия не выдержала всех этих потрясающих совпадений и, поняв, что Алехандра и Фернандо являются по отцу братом и сестрой, упала в обморок.

Только это спасло ее от участия в новой затее доньи Деборы — отправиться вместе с ней на кладбище и показать ей могилу той женщины. Донья Дебора была женщиной настойчивой, и, когда ей приходила в голову какая-то мысль, ее уже невозможно было переубедить. Поэтому уже на следующий день она заехала за сестрой Эулалией и повезла ее на кладбище. Бедная монахиня потерянно бродила среди могильных плит, разбросанных там и здесь в густой зеленой траве, и никак не могла ни на что решиться. В конце концов, когда утомленная донья Дебора стала наседать на нее особенно решительно и дальнейшее промедление могло вызвать множество подозрений, Эулалия отважилась на очередную ложь. Подведя свою спутницу к одинокой могиле, находившейся рядом с двумя деревьями, на которой были выбиты подходящие даты рождения и смерти, она со вздохом призналась, что именно здесь лежит женщина, убившая ее сына; а затем в очередной раз мысленно воззвала к Господу Богу с покаянной мольбой простить ей этот обман, бросавший к тому же тень на никому не ведомую покойную Каридад Гусман.

Однако Господь не внял ее молитве и тут же разоблачил коварную монахиню. Не успела донья Дебора, вспомнив о главной христианской добродетели — всепрощении, томно устремить глаза к небу и, сложив перед собой ладони, помолиться за грешную душу убийцы своего сына, как откуда ни возьмись на кладбище появилась старая знакомая сестры Эулалии — мать Кармела. Заметив двух одиноко стоящих женщин, она немедленно устремилась к ним. После короткой процедуры знакомства мать Кармела выразила искреннее изумление, что у одинокой монахини — сестры Каридад, которую в самом юном возрасте неожиданно призвал к себе Господь, вдруг оказались родственники.

Сестре Эулалии ничего не оставалось делать, как только сослаться на слабую память и множество лет, истекших с той поры; однако в душу доньи Деборы уже закралось смутное подозрение, и она не замедлила поделиться им с Мече.

Вернувшись домой, донья Дебора застала в своей гостиной одну элегантную даму довольно привлекательной наружности, которая изъявила страстное желание познакомиться. Этой дамой, к приятному удивлению Деборы, оказалась мать Алехандры и жена могущественного сенатора Эстевеса. Обе сеньоры быстро нашли общий язык и за легкой беседой коротали время до тех пор, пока не появились Кэти и Себастьян. Для последнего появление в его доме Дельфины было неожиданностью гораздо менее приятной, чем для его матери, хотя именно ради встречи с ним Дельфина и явилась сюда, как только в разговоре с дочерью случайно узнала о том, что ее «жених» — родной племянник Себастьяна. Знала бы Алехандра, почему ее мать вдруг так резко изменила свое мнение об «этом бесцеремонном щенке»!

Дельфина решила идти до конца и своим обаянием покорить всех в этом доме. Когда Дебора представила их друг другу, они с Кэти остались одни — Себастьян пошел к себе переодеваться, а донье Деборе было необходимо поговорить с Гертрудис по ее просьбе. Дельфина и Кэти сразу же почувствовали симпатию друг к другу, которая со стороны Кэти только усилилась, после того как Дельфина посоветовала ей не упускать такого чудесного мужа, как Себастьян, и, со своей стороны, пообещала всяческое содействие. Ее лицемерие было, наконец, вознаграждено. Когда Себастьян спустился вниз, именно Кэти попросила его осмотреть Дельфину, у которой якобы еще не зажил шов после операции. Себастьян чувствовал за всем этим несомненное притворство, но не мог отказать. Тогда Кэти пошла наверх за канадским болеутоляющим, а Дельфина с Себастьяном остались в гостиной одни.

— Ну и чего ты хочешь добиться этим фарсом? — хмуро поинтересовался он, облокачиваясь на камин и стараясь держаться от нее подальше.

— Того же, чего и всегда.

— Ты добьешься только того, что я тебя возненавижу.

— Лучше твоя ненависть, чем равнодушие.

— Тебе прекрасно известно, кого я люблю, и тем не менее ты не оставляешь меня в покое…

Дельфина незаметно подкралась к нему и, запрокинув голову, посмотрела ему в глаза откровенно-бесстыдным взором:

— Для меня это уже не имеет значения. Я не требую от тебя верности и лишь хочу, чтобы ты раздевал меня, как и раньше, ласкал, как и раньше…

— Только и всего? — усмехнулся Себастьян. — Сеньоре хочется немного секса? А ты что — газетных объявлений не читаешь? Найдется немало крепких ребят, которые полностью удовлетворят все твои желания всего за несколько тысяч песо.

Дельфина дала ему пощечину и удалилась, хотя то, что он ей сказал напоследок, надолго сохранилось в ее памяти.

— А ведь ты развратная женщина, Дельфина, — произнес Себастьян, распахивая перед ней дверь наружу, — и я даже не представлял, насколько ты развратна!

— О да, — ответила она ему с кривой улыбкой, — и у тебя еще будет возможность в этом убедиться!

И все же, мысленно подводя итог своего первого визита в дом Медина, Дельфина была весьма довольна собой — теперь у нее есть надежный плацдарм в виде дружбы доньи Деборы и Кэти, поэтому она может появляться там вновь и вновь, независимо от желаний самого Себастьяна. Постепенно он привыкнет к ее неизбежному присутствию, перестанет смотреть на нее как на врага и тогда… «Но хватит мечтать, — резко оборвала она себя, до этого еще далеко, к тому же неизвестно, что там еще выкинет моя драгоценная сестрица».

А Мария Алехандра сидела на том самом диване в гостиной, где совсем недавно позировало корреспондентам все семейство Эстевесов, нервно покачивала ногой и со всевозрастающим раздражением ждала появления Дельфины. Алехандра уже поделилась с ней радостью, вызванной внезапно изменившимся отношением ее матери к Фернандо, теперь она горела желанием устроить грандиозный скандал этой лицемерной развратнице.

Именно так она и назвала сестру, когда та наконец появилась в дверях, сдержанно улыбаясь.

— Значит, ты прикрываешься любовью моей дочери и Фернандо, чтобы видеться со своим любовником?

— Не смей разговаривать со мной в таком тоне! — мгновенно отреагировала Дельфина и хищно оскалила свои мелкие зубки: — Ты что, ревнуешь, сестренка?

— А ты уже потеряла всякий стыд, если опустилась до такого поведения.

— Причем тут стыд? Ты, видимо, забыла, что, кроме нас с тобой, права на Себастьяна оспаривает его законная жена Кэти, и что же тут удивительного, что я сражаюсь за его любовь всеми доступными мне средствами?

— Но это же безнравственно!

Только не такими доводами можно было пронять Дельфину, и она мысленно усмехнулась наивности своей сестры.

— А ты, дорогуша, после стольких лет в тюрьме продолжаешь считать себя образцом нравственности? Может, и мне надо кого-нибудь убить, чтобы подняться до твоего уровня?

Мария Алехандра вдруг поняла, что своим поведением Дельфина напоминает ей Самуэля с которым, незадолго до этого она имела не менее бурный разговор; и, поймав себя на этой мысли, Мария Алехандра с отвращением отвернулась.

А разговор с Эстевесом был на довольно необычную тему, да и начался он столь же необычно. Самуэль сам поднялся в ее комнату и предложил пообедать вместе, заявив, что ему надо кое о чем ей рассказать. В столовой он был так любезен, что даже отпустил Бениту и сам накрыл на стол; то ли в шутку, то ли всерьез уверяя немало озадаченную таким поведением Марию Алехандру, что в своем предыдущем воплощении, он наверное, был метрдотелем. «Если Самуэль так обходителен, значит, ему что-то от меня надо, — подумала она. — Ну что ж, будем держать ушки на макушке».

— Так в чем дело? — поинтересовалась она, когда они оба принялись за еду. — Хватит ходить вокруг да около.

— Мне нравится, что ты такая решительная, — усмехнулся Эстевес, разрезая жаркое, — а дело в том, что твой отец, царствие ему небесное, оставил после смерти большие долги, за которые я расплатился своими собственными деньгами.

— Да, и в качестве залога пере