Государственная Дума первого созыва оказалась, под влиянием все еще продолжающейся революции, слишком левой — с преобладанием в ней кадетов, социал-демократов, трудовиков над правыми и октябристами, — чтобы опираясь на нее, царь мог бы править Россией.

Сессия Первой Думы открылась 27 апреля 1906 г. "тронной речью" царя. Речь, по свидетельству депутатов и печати, очень удалась. В ней говорилось: "С пламенной верой в светлое будущее России я приветствую в лице вашем тех лучших людей, которых я повелел возлюбленным моим подданным выбрать от себя. Трудная и сложная работа предстоит вам, верю, что любовь к Родине и горячее желание послужить ей воодушевят и сплотят вас". Лидер кадетов Ф.ИРоди-чев вспоминал потом о впечатлении от речи царя: "Хорошо написанная, она была еще лучше произнесена, с правильными ударениями, с полным пониманием каждой фразы, ясно и искренне". Председатель Думы (из кадетов) проф. С.А.Муромцев добавлял: "Государь — настоящий оратор. У него отлично поставленный голос". Однако полным диссонансом к этой идиллической увертюре к открытию русского полупарламента прозвучала речь другого лидера кадетов И.И.Петрункевича, который, первым взяв слово, заявил: "Долг чести, долг совести требует, чтобы первое свободное слово, сказанное с этой трибуны, было посвящено тем, кто свою жизнь и свободу пожертвовал делу завоевания русских политических свобод… Свободная Россия требует освобождения всех, кто пострадал за свободу". После такого вызова царю и правительству председательствующий Муромцев постарался восстановить гармонию между верховной властью и Думой, когда сказал, что надо "уважать прерогативы конституционного монарха", но и соблюдать "права Государственной Думы, вытекающие из самого существования народного представительства". Муромцев, профессор римского права в Московском университете, конечно, заблуждался, называя царя "конституционным монархом", а Думу "парламентом". Если бы это было так, то, вероятно, февральская революция, которую возглавили те же кадеты и октябристы, вообще не состоялась бы. Дума избрала свой президиум только из числа депутатов кадетов (к-д, то есть "конституционные демократы", иначе назывались "Партией народной свободы", и считались "левой партией"). В президиум вошли, кроме председателя Муромцева, товарищи председателя — князь П.Д.Долгоруков и Н.А.Гредескул, секретарь — князь Д.И.Шаховской. Когда Дума решила в ответ на его "тронную речь", потребовать от царя амнистии всем политзаключенным, то тот же Родичев сказал в прениях: "Мы знаем, сколько преступлений прикрыто священным именем монарха, сколько крови скрыто под горностаевой мантией, покрывающей плечи государя императора". Заявляя, что никакие кары не остановят террор, оратор воскликнул: "Этих людей можно наказать только прощением". В адресе Государственной Думы, кроме амнистии, выдвигались и другие требования: ответственность перед Думой министерства, упразднение государственного Совета (род "второй палаты"), принудительное отчуждение земель. Царь, в знак недовольства, отказался принять президиум Думы с таким адресом, а предложил передать его министру Двора. Он указал также, чтобы на обсуждение в Думу вносили только такие проекты законов, которые крайне необходимы, например бюджетные ассигнования. Отсюда первым законом, который обсудил русский "парламент", стало предоставленное Министерством народного просвещения утверждение кредита на содержание… оранжереи и прачечной Юрьевского университета!

Правительство (премьером тогда был Н.Л.Горемыкин) 13 мая огласило в Думе декларацию, в которой резко и категорически отвергло все требования Думы. Кадет В.Д.Набоков от имени большинства Думы ответил правительству: "Мы недопустим такого правительства… власть исполнительная да покорится власти законодательной". Дума выразила недоверие правительству (против голосовало только 11 депутатов). Об этой Думе министр внутренних дел и будущий премьер А.А.Столыпин писал в "Новом времени" от 1 июля:

"Главная позиция захваченная революцией, — это Государственная Дума. С ее неприкосновенных стен, как с высокой крепости, раздаются воистину бесстыжие призывы к разгрому собственности, к разгрому государства и день ото дня наглее и разнузданнее, чаще и чаще поднимаются голоса, угрожающие самой Верховной власти".

Столыпин подготовлял общественное мнение к тому, что такой Думе не дана долгая жизнь. Последний повод для разгона подала сама Дума, когда выпустила "разъяснение" к народу о том, что она от своего требования по аграрному вопросу — "принудительное отчуждение частновладельческих земель" — не отступит.

9 июля 1906 г. царь подписал манифест о роспуске Думы.

Вечером того же числа бывшие члены Думы подписали в Выборге воззвание к народу, составленное Милюковым. В ответ на роспуск Думы народ призывался к пассивному сопротивлению — неплатежу налогов, отказу идти в армию, непризнанию займов, заключенных правительством. Как и надо было ожидать, царь отставил старика Горемыкина, хотя и преданного, но сторонника "компромиссов”, и назначил премьером энергичного политика, но решительного врага Думы — Столыпина, который как раз в аграрном вопросе имел собственную концепцию, призванную лишить революцию ее важнейшей резервной армии — крестьянства. Если ему это не удалось, то в этом были виноваты в одинаковой мере его враги как справа (дворцовые круги), так и слева (социалисты). Вступая в должность премьера, но оставаясь министром внутренних дел, Столыпин декларировал: "Открытые беспорядки должны встречать неослабный отпор. Революционные замыслы должны пресекаться всеми законными средствами… Борьба ведется не против общества, а против врагов общества. Поэтому огульные репрессии не могут быть одобрены… Намерения Государя неизменны. Старый строй получит обновление". Явно намериваясь сочетать кнут с пряником, Столыпин даже хотел включить в свой кабинет таких видных общественных деятелей умеренного направления как А.И.Гучков, Н.Н.Львов, Ф.Д.Самарин, но царь, побеседовав с каждым из них, сообщил премьеру: "Не годятся в министры сейчас. Не люди дела" — совершенно точное определение, которое так трагически подтвердилось впоследствии, когда в феврале 1917 г. власть перешла именно к этим "общественным деятелям".

Между тем революционные выступления и революционный террор против представителей власти возобновляются с новой силой, охватывая армию и флот (17 июля в крепости Свеаборг восстал артиллерийский полк, 19 июля произошел бунт в Кронштадте с убийством двух офицеров и их семей, того же числа взбунтовалась команда крейсера "Память Азова”, 2 августа 1906 г. на улицах Варшавы было убито 28 полицейских и солдат, ранено 18, в Лодзи было убито и ранено 24, в Полоцке — 8; в Варшаве солдаты стреляли в толпу — убито 16, ранено 150 человек). 12 августа было совершено покушение на самого Столыпина на его даче на Аптекарском острове. Туда явились двое террористов в жандармской форме и бросили бомбу — Столыпин остался невредим, но в его приемной было убито 27 человек, в том числе и сами террористы, 32 человека было ранено, в их числе были и его дети — четырнадцатилетняя дочь и трехлетний сын. 13 августа был убит каратель декабрьского восстания в Москве генерал Г.А.Мин, которого царь очень высоко ценил. 25 августа 1906 г. правительство ответило на террор контртеррором — был издан закон о военно-полевых судах. Обнародывая его, правительство заявило: "Революция борется не из-за реформ, проведение которых почитает своей обязанностью и правительство, а за крушение монархии и введение социалистического строя". Одновременно был опубликован и закон, в котором Столыпин объявил о своем намерении провести ряд неотложных правовых и социальных реформ: свобода вероисповедания, неприкосновенность личности, гражданское равноправие, аграрные реформы в пользу крестьянства, улучшение быта рабочих (государственное страхование), введение земства в Прибалтийском и Западном краях, земское и городское самоуправление в Царстве Польском, пересмотр ограничений для евреев, "как вселяющих лишь раздражение и явно отживших". Закон о военно-полевых судах был очень суровым: создавались особые суды из офицеров, которым предавались лица, совершившие террористические акты или вооруженные грабежи. Разбор дела не может длиться более двух суток, приговор приводится в исполнение в 24 часа (в первое время обычный приговор — повешание, что в народе называлось "Столыпинские галстуки"). За время действия военно-полевых судов с 25 августа 1906 г. по 20 апреля 1907 г. было казнено 683 человека. Но террор революционеров, главным образом террор "Боевой организации" эсеров (которую возглавлял провокатор Азеф) продолжался. Во вторую половину 1906 г. — были убиты самарский губернатор Блок, симбирский губернатор Старынкевич, варшавский генерал-губернатор Вонлярский, главный военный прокурор Павлов, граф А.ПИгнатьев, петербургский градоначальник фон-дер-Лауниц, а не удавшихся покушений против высших чинов было еще больше. В 1906 году было убито 768 представителей власти и ранено 820 (Ольденбург, стр.369–370).

Царь в этих условиях, вопреки ожиданию многих, не отступил от принципов "Манифеста 17 октября", а назначил выборы во Вторую Думу. Она оказалась еще более левой, чем Первая Дума. Вот данные о партийности ее 518 депутатов: трудовики — 104, кадеты — 98, социал-демократы — 65 (большевики на этот раз участвовали в выборах), эсеры — 37, народные социалисты — 16, Польское коло — 47, мусульман — 31, октябристы и умеренные — 54, правые — 22, казаков — 17, беспартийные (преимущественно правые) — 59 и другие мелкие группы. По своему образовательному цензу Дума была очень пестрой, например, среди крестьянских и рабочих депутатов были и малограмотные люди, за что граф В.А.Бобринский назвал ее "Думой народного невежества". Ярких ораторов во второй Думе оказалось меньше, чем в первой. Видны-ми ораторами среди с.-д. были меньшевик И.Г.Цере-тели, большевик Г.А.Алексинский, среди кадетов Ф.И.Родичев, В.А.Маклаков, А.А.Кизеветтер. Правые на этот раз отличились, если не талантами, то энергичными и шумными трибунами, среди которых был и пресловутый В.М.Пуришкевич, гордившийся не только своим шовинизмом, но и своей "правизной" (Пуришкевич: "Правее меня только стена"). Но лучшим оратором в Думе несомненно был сам Столыпин. Человек большего государственного ума и выдающийся мастер полемики, он наложил свой политический отпечаток на целую эпоху, но, увы, он не убил революцию, а отсрочил ее, создав против себя большую и незримую армию из крайне правых и крайне левых противников.

Открытие Второй Думы состоялось 20 февраля 1907 г.

Политика Столыпина подверглась резкой критике сразу с двух сторон: левые его критиковали за жестокую практику военно-полевых судов, а правые за мягкость этой практики и еще — за его намерение предпринять указанные выше реформы. Правые считали, что "Манифест 17 октября" был ошибкой царя и ее надо исправить. На атаки левых Столыпин ответил очень резко:

"Я должен заявить и желал бы, чтобы мое заявление было услышано далеко за стенами этого собрания, что тут волею монарха нет ни судей, ни обвиняемых” и, указав на скамьи правительства, подчеркнул: "Эти скамьи не скамьи подсудимых — это место правительства!" Нападки левых, сказал премьер, рассчитаны на паралич мысли и воли, они хотят сказать правительству два слова: "Руки вверх", на это мы тоже отвечаем двумя словами: "Не запугаете!" Потом Столыпин произнес свои знаменитые слова, обращаясь к левой части Думы:

"Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия".

Многие среди депутатов предугадывали, что Вторую Думу ждет такая же участь, что и Первую. Отсюда кадеты начали голосовать с правыми, чтобы "беречь Думу". Но "сберечь" Вторую Думу все-таки не удалось.

Во время прений по проекту о контингенте новобранцев, выступивший от социал-демократов Зурабов критиковал офицерский корпус и, заканчивая речь, добавил: "Армия будет великолепно воевать вместе с нами, а вас, господа, разгонит и будете всегда терпеть поражения".

Теперь правительство ждало какого-нибудь повода, чтобы вновь разогнать Думу. Думскую социал-демократическую фракцию обвинили в ведении революционной пропаганды в армии, войдя в контакт с группой распропагандированных солдат из разных полков, которая назвала себя "военной организацией с.-д. — партии". 4 мая на квартире рижского социал-демократического депутата Озоля, во время обыска, были арестованы члены этой группы. Когда социал-демократы внесли запрос по поводу этих арестов, царь 3 июня 1907 г. распустил Вторую Думу.

Все члены с.-д. фракции были обвинены в причастности к "государственному заговору" и арестованы, кроме тех, кто успел скрыться. Был издан того же 3 июня новый избирательный закон в будущую Третью Думу. Закон был издан без согласия Думы. Поэтому этот акт царя принято называть "третьеиюньским государственным переворотом". Новый избирательный закон был составлен так, что он обеспечивал за имущими классами и правыми партиями абсолютное большинство в Третьей Думе. Народы Средней Азии, Якутии и некоторых других национальных районов вообще были лишены избирательного права. Левые партии были возмущены (эсеры даже бойкотировали выборы). Правые партии, националисты, октябристы, наоборот, ликовали. "Союз русского народа" Пуришкевича, Дубровина (председателя Государственного Совета), Маркова, Шульгина прислал царю телеграмму, в которой говорилось: "Слезы умиления и радости мешают нам выразить в полной мере чувства, охватившие нас при чтении Твоего, Государь, манифеста, державным Словом положившего конец существованию преступной Государственной Думы".

Съезд кадетской партии осудил закон 3 июня, но бойкотировать выборы кадеты отказались. Утонченным пустословием отреагировали октябристы, вполне естественным в их положении, ибо закон был так сформулирован, чтобы способствовать их победе на выборах. ЦК октябристов после долгих споров вынес резолюцию: "Мы с грустью должны признать, что возвещенное манифестом 3 июня изменение избирательного закона осуществлено не тем путем, который предусмотрен Основными законами, но оценку этого факта мы считаем преждевременной, а его необходимость прискорбной". Монархический историк подвел итоги первой русской революции в таких выражениях: "Революция была побеждена не только в материальном, внешнем смысле. Былая коалиция оппозиционных сил, объединившая земства, города, интеллигенцию и торгово-промышленную среду с революционными партиями, — распалась, и даже интеллигенция, впервые после долгих десятилетий, усомнилась в своих традиционных верованиях" (С.Ольденбург, стр.395).

Выборы в Третью Думу оправдали ожидания царя и Столыпина. Из 442 депутатов правых было — 50, националистов — 26, умеренно-правых — 71, октябристов — 154, прогрессистов ("мирнообновленцев") — 28, кадетов — 54, трудовиков — 14, с.-д. — 19, Польское коло — 11, польско-литовская группа — 7, мусульман — 8. Таким образом, правые (147) и центр (154) составляли абсолютное большинство депутатов, а левых, включая сюда кадетов, c.-д., трудовиков и инородцев, оказалось всего 141 депутат. Однако, правые и центр не составляли сплоченного большинства с единой программой. Это сразу выявилось, когда 1 ноября открылась Дума и начали обсуждать адрес на имя царя. Правые требовали начать обращение к царю со слов "Его Величеству Государю Императору, Самодержцу Всероссийскому”. Кадеты потребовали вычеркнуть слово "самодержец", вместо него где-то в тексте напомнить царю, что он монарх конституционный. Лидер октябристов Гучков, хотя и был согласен с кадетами насчет конституции, но стоял за компромисс, а именно, предлагал вычеркнуть оба слова: "самоде-жец" и "конституция". При голосовании кадеты присоединились к октябристам — прошло предложение Гучкова (212, против 146). Правые подняли невообразимую бучу, особенно неистовствовали Пуришкевич и Марков. Русский Демосфен, хитроумный адвокат Ф.Н.Плевако стал стыдить правых: "Сам Государь дал вам законодательные права. Он скажет вам: "Вы — дети. Я дал вам тогу мужа, а вы снова просите детскую рубашку!" Удивительно, какой наивной и легкомысленной была мучительнорождающаяся русская демократия. Мишуру она принимает за действительность, совещательную говорильню — за конституционный форум, а вычеркнутое слово "самодержец" в адресе царю — за гражданский подвиг.

Восторгам демократической печати (тогда ее называли "левой" печатью) не было конца. Кадетская "Речь" писала: "Дума положила грань межеумочному состоянию великой страны и на 25-м месяце Россий-ской конституции объявила, что конституция на Руси действительно существует”. Газета "Товарищ” выражалась еще определеннее: "Самодержавие погибло на Руси бесповоротно". Только правое "Новое время" А.С.Суворина, которое Троцкий называл "заслуженной рептилией русской бюрократии", знало цену всему этому спектаклю, когда утверждало: "Первая победа левых (то есть октябристов и кадетов — А.А.) — неожиданная и громовая… Взамен неудачной осады власти начнут японский обход ее, обход как будто совершенно мирный — только позвольте связать вас по рукам и ногам!"

Трагическая история четырех русских Дум, в которых наряду с политическими недоносками вроде Пу-ришкевича, заседали и первоклассные умы русской интеллектуальной элиты, есть история борьбы двух ведущих начал государственно-правовой мысли России: царская камарилья дерзко напоминает Думе: "Позвольте связать вас по рукам и ногам", а Дума, возомнив себя парламентом, меланхолически ответствует: "Позвольте нам это не позволить". Ведь и на самом деле. Русская Государственная Дума — феномен в истории правовой мысли и парламентских учреждений. Все законы должны пройти через Думу, но ни один из них не вступит в силу, если его не подпишет царь. Причем в отношении этой подписи речь не идет о формальности, как при парламентском строе, когда президенты и короли обязаны подписывать, если закон принят парламентом. Но и с другой стороны, сам царь не может издать закон, кроме как распустив Думу. Самая важкая прерогатива Думы — принятие закона о бюджете, в отношении которого бывали частые и серьезные столкновения между правительством и Думой. Но и ее, при упорстве Думы обходили тем, что, согласно закону, в этом случае принимали за основу прошлогодний бюджет. Тогда Дума, чтобы доказать, что закон — это она, а не царь, сокращала многомиллиардный бюджет на один рубль! Думские депутаты могли делать запрос министрам, но не имели права выражать им недоверия, не имели права даже делать замечания министрам. Думские депутаты имели право обратить внимание на те или иные упущения властей, но не смели создавать Думские комиссии по их расследованию. Вот два характерных случая. Когда Милюков, рассказывая о разных упущениях и злоупотреблениях на железных дорогах, потребовал создания парламентской следственной комиссии, министр финансов В.Н.Коковцев воскликнул: "У нас, слава Богу, нет парламента!" Председатель Думы октябрист Н.А.Хомяков нашел необходимым сделать замечание, что он считает эти слова министра "неудачными". На министерской скамье поднялся вопль негодования: "Никто не смеет делать замечания министрам Его величества!" Даже умнейший Столыпин пригрозил отставкой, если Хомяков не возьмет обратно свои слова. Инцидент был ликвидирован, когда Хомяков извинился перед министром и покаялся перед Думой.

Вопрос — будет ли в России новая революция, упирался по-прежнему в ликвидацию земельного голода крестьян. Аграрные реформы, объявленные Столыпиным законом от 9 ноября 1906 г., после роспуска Второй Думы, вызвали острые столкновения между партийными фракциями в Третьей Думе. Социалисты-революционеры саботировали их по соображениям догматического порядка: столыпинские реформы, созданием отрубов, хуторов и вообще частного владения землею, подрывали основы общины, их единственной надежды построить социализм, а социал-демократы ленинского направления были против столыпинских реформ, потому что их цель тоже социализм, а крестьянин-собственник для социализма навсегда потерян. Правый депутат граф Бобринский, критикуя позиции социалистов, процитировал статью Ленина из журнала "Заря", где Ленин доказывал, что нельзя передавать землю в частную собственность крестьянам. Ленинская цитата гласила: "Землю следует отобрать (у помещиков), но не для передачи крестьянам: это противоречило бы обострению классовой борьбы". Октябристы считали закон 9 ноября возвращением к либеральным реформам Александра II, с пути которого власть сошла во время реакции. Кадеты отвергали закон, потому, что он был принят в условиях военно-полевых судов. Прогрессисты (группировка левее октябристов, но правее кадетов) устами своего лидера Н.Н.Львова доказывали: "Нужно, чтобы наш крестьянин почувствовал, что он хозяин и господин… внушить ему твердые основы частной собственности, заставить его уважать и чужое и свое право". Правый депутат, член "Союза русского народа", помещик В.А.Образцов под аплодисменты социалистов сказал, что если действовать по закону Столыпина, то крестьянство, получив возможность распоряжаться своей землею, распродаст и пропьет свои участки и что Столыпин хочет развести миллионы новых пролетариев. Так как все Думские фракции, по разным мотивам, как справа, так и слева, стали в оппозицию к Столыпину, правительство решило защитить свои реформы новыми аргументами. Товарищ министра внутренних дел сказал, что "говорить будто крестьяне, если только им будет дано право распоряжаться своими наделами, чуть ли не обратятся в пьяниц и пропойц и продадут свои земли за грош, за косушку водки, это клевета на русский народ".

Столыпин заявил в речи от 5 декабря 1908 г.:

"Для уродливых исключительных явлений надо создавать исключительные законы… Главное, что необходимо, это — когда мы пишем закон для всей страны, надо иметь ввиду разумных и сильных, а не пьяных и слабых… Господа, нужна вера… Неужели не ясно, что кабала общины и гнет семейной собственности является для 90 миллионов населения горькой неволей… Нельзя, господа, идти в бой, надевши на всех воинов броню, или заговорив всех от поражений… Нельзя составлять закон, исключительно имея в виду слабых и немощных… В мировой борьбе, в соревновании народов, почетные места могут занять только те из нас, которые достигнут полного напряжения материальной и нравственной мощи".

Поразительно, что прошло более 80 лет, а Россия все еще стоит перед той же проблемой, над которой бился и из-за которой погиб Столыпин: перед казенной общинной собственностью колхозов и совхозов, превратившихся в оковы для развития сельского хозяйства страны. Одинаково саботируемые и справа и слева столыпинские реформы не удались. К маю 1916 г. из общин выделились 1.358.000 домохозяев с землей — это около восьми процентов всей площади крестьянской земли. Русские помещики и русские социалисты победили, как побеждают советские помещики — председатели колхозов и директора совхозов при поддержке просталинских догматиков.

При Столыпине произошли и два значительных события, оба сенсационные — история с Азефом, которая стала предметом обсуждения в Думе, и появление знаменитых "Вех” разочаровавшихся в революции русских интеллектуалов, которые духовно готовили русскую революцию, как французские энциклопедисты и материалисты подготовили Великую французскую революцию.

Сначала о деле Азефа. Евгений Филиппович Азеф был и остался самой страшной и загадочной фигурой в тогдашнем революционно-полицейском подполье. Он служил одновременно обеим террористическим организациям: Департаменту полиции за деньги и социалистам по убеждению. Он убивал вместе с другими членами возглавляемой им "Боевой организации" эсеров, виднейших представителей власти, как, например, Великого князя Сергея Александровича и заодно выдавал этой власти своих соучастников. Странно также, что разоблачили его не сами эсеры, а бывший шеф Департамента полиции А.А.Лопухин, за что и был арестован. В Думу были внесены запросы левых фракций, почему правительство прибегает в борьбе с революцией к уголовным провокационным методам. Столыпин заявил в ответ на запросы, что правительство считает термин "провокация" в данном случае неприемлимым. "Не странно ли говорить о провоцировании кем-либо таких лиц, как Гершуни, Гоц, Савинков, Каляев, Швейцер?" — спрашивал Столыпин. И под аплодисменты правых добавлял, что разговорами и легендами о "провокациях" правительства, социалисты хотят "переложить ответственность за непорядки в революции на правительство".

Большим моральным ударом по революции оказался выпуск в 1909 г. сборника "Вехи", своего рода исповеди русских либеральных мыслителей, среди которых были и бывшие марксисты (Булгаков, Струве, Бердяев). В "Вехах" была произведена переоценка ценностей в плане осуждения революции. Авторы с разных сторон критиковали свои же вчерашние идеалы и проповеди. Бердяев доказывал, что русская интеллигенция совершенно не интересовалась объективной истиной. Он писал, что "она начала даже Канта читать потому, что критический марксизм обещал на Канте обосновать социалистический идеал. Потом она принялась за с трудом перевариваемого Авенариуса, так как отвлеченнейшая философия Авенариуса, без его вины, представилась вдруг философией социал-демократов-большевиков". Другой автор "Вех", Б.А.Кистяковский утверждал, что русская интеллигенция питает такое же неуважение к праву, как и Ленин, и в доказательство приводил следующую выдержку из речи Ленина на II съезде РСДРП:

"Меня нисколько не пугают страшные слова об осадном положении (в партии), об исключительных законах. По отношению к неустойчивым и шатким элементам мы не только можем, но и обязаны создавать осадное положение".

Третий автор М.О.Гершензон говорил о кризисе недоверия между народом и интеллигенцией и даже призывал интеллигенцию поблагодарить власть за то, что она своими штыками ограждает ее от ярости народа:

"Мы не люди, а калеки, сонмище больных изолированных в родной стране — вот что такое русская интеллигенция. Мы для народа не грабители, как свой брат деревенский кулак, мы для него не просто чужие, как турок или француз. Он видит наше русское обличье, но не чувствует в нас человеческой души, и потому ненавидит нас страстно. Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом — бояться мы его должны, пуще всех казней власти, и благославлятъ эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной".

Четвертый автор И.С.Изгоев напоминал: "Наши предостережения не новы. То же самое неустанно твердили от Чаадаева до Соловьева и Толстого. Их не слушала интеллигенция… Теперь разбуженная великим потрясением, она, может быть, "услышит более слабые голоса…" Эти "слабые голоса" услышал такой великий мыслитель, как Д.С.Мережковский, когда сравнил интеллигенцию с измученной лошадью, а авторов "Вех" с мужиками, которые забивают лошаденку насмерть. В целом "Вехи" встретили больше протестов, чем одобрения. Только правые круги были во вполне понятном восторге.

Поскольку "переоценка ценностей" шла и среди большевиков, в связи с модной тогда философией Авенариуса и Маха, на которую указывал Бердяев, в новой роли философа неожиданно выступил и Ленин. Выступление Ленина было связано с появлением книг русских марксистов, в том числе и ближайших единомышленников самого Ленина, посвященных критическому пересмотру ошибок философии Маркса и Энгельса в свете данных новейшего естествознания. Это были книги марксистских интеллектуалов: "Очерки по философии марксизма", сборник статей, в котором участвовали такие виднейшие большевики как Богданов, Базаров, Луначарский (их поддерживал Максим Горький), книги Юшкевича "Материализм и критический реализм", Бермана "Диалектика в свете современной теории познания", Валентинова "Философские построения марксизма". Н.Ва-лентинов сначала был сотрудником и учеником Ленина, потом отошел к Плеханову. Молодой человек с высшим образованием Валентинов еще в начале века избрал своей профессией революцию под прямым влиянием "Что делать?" Ленина. Он организовал несколько политических выступлений на юге России, сидел за это в тюрьме. Когда на II съезде произошел раскол на большевиков и меньшевиков, он решительно стал на позицию Ленина. Все время рвался за границу, чтобы лично познакомиться со своим "марксистским идолом" — с Лениным. В конце 1903 г. представился такой случай — соратник Ленина по петербургскому "Союзу борьбы за освобождение рабочего класса" Г.М.Кржижановский отправил его к Ленину с секретным докладом о работе большевистских групп в России и с соответствующим рекомендательным письмом. Ленин уже знал о революционной деятельности Валентинова по корреспонденциям, которые печатались в газете "Искра". Разумеется, что с таким молодым большевиком у Ленина установились самые доверительные и дружеские отношения, что дало возможность Валентинову ближе присмотреться к некоторым человеческим чертам своего учителя, к тем, которые впоследствие оттолкнули его от Ленина. В своей книге "Встречи с Лениным" Валентинов особое внимание уделил специфическим методам Ленина в полемике, не только в политике, но и в гуманитарных науках. Вот некоторые характеристики, которые дает Валентинов Ленину. Ленин крепыш и недоступен:

"Ленину, когда я познакомился с ним, было 34 года… Лысины… Крепко сколоченный, очень подвижный… Никто из его свиты не осмеливался бы пошутить над ним или при случае дружески хлопнуть по плечу. Была какая то незримая преграда, отделяющая Ленина от других членов партии, и я никогда не видел, чтобы кто-нибудь ее переступил" (стр.71–72).

Ленинская грубость в полемике искренняя и намеренная:

"Ленин был бурный, страстный и пристрастный человек. Его разговоры и речи во время прогулок о Бунде, Акимове, Аксельроде, Мартове, о борьбе на съезде, — были злой, ругательской, не стесняющейся в выражениях полемикой. Он буквально исходил желчью, говоря о меньшевиках… Ленин, как заведенный мотор, развивал невероятную энергию. Он делал это с непоколебимой верой, что только он имеет право на дирижерскую палочку. В своих атаках, Ленин сам в том признавался, он делался бешеным. Охватившая его в данный момент мысль, идея властно, остро заполняла весь его мозг, делая его одержимым… Он их всех (противников) бешено ненавидит, хочет, — "дать им в морду", налепить "бубновый туз", оскорбить, затоптать, оплевать. С таким ражем он сделал и Октябрьскую революцию, а чтобы склонить к захвату власти колеблющуюся партию, не стеснялся называть ее руководящие верхи трусами, изменниками, идиотами" (стр.208–212).

Те же приемы полемики Ленин применяет и в чисто философской дискуссии с названными большевистскими и меньшевистскими авторами, написав в какие-нибудь считанные месяцы свою книгу "Материализм и эмпириокритицизм". Ленин скромно, но точно назвал свою книгу "заметками", а его наследники объявили эти полемические "заметки" вершиной философской мысли. Советские недоучки от физики даже выдвигали абсурдный тезис, что возможность расщепления атомного ядра была предсказана в том ленинском труде (ЮЖданов в "Правде"). А Ленин писал свои "заметки" с одной только целью: выругать отступников от марксизма в таком стиле:

"В настоящих заметках я поставил себе задачей разыскать, на чем свихнулись люди, преподносящие под видом марксизма нечто невероятно сбивчивое, путанное и реакционное".

На книгу появились пара рецензий. Либеральные "Русские Ведомости" писали, что в книге Ленина "Литературная развязность и некорректность доходит поистине до геркулесовых столбов и переходит в прямое издевательство над самыми элементарными требованиями приличия". В том же смысле отозвалась и единомышленница Ленина по марксистской философии Л.Ортодокс (Аксельрод) в "Современном мире": "Уму непостижимо, как это можно нечто подобное написать, а написавши не зачеркнуть, а не зачеркнувши не потребовать с нетерпением корректуры для уничтожения нелепых и грубых сравнений”. Такой же полемический прием Ленин применял и к классику немецкой философии, у которого Маркс взял свою диалектику — к Гегелю. В опубликованных в 1933-36 г.г. "Философских тетрадях" есть уникальные примеры ленинского "академического" языка. С большим опозданием Ленин узнал, что нельзя понять "Капитал" без изучения "Логики" Гегеля. Вот тогда взявшись за "Логику", Ленин заносит свои впечатления от ее чтения в особые тетради в таких выражениях: "ахинея", "пустота". Он соглашается с одним из критиков Гегеля, что писания Гегеля "галиматья". "Он прав: это учить нелепо. Это на 9/10 шелуха". "Архипошлый и идеалистический вздор". "Переход из количества в качество до того темен, что ничего не поймешь". "Пошло, мерзко, вонюче". Там, где Гегель критикует Эпикура, что тот не постигает конечной цели бытия — мудрости Бога, Ленин раздраженно восклицает: "Бога жалко! Сволочь идеалистическая!". Эти заметки Ленина, конечно, были домашние, личные, не для публикации, но Сталин, видимо, решил, что Ленин именно в такой агрессивной интеллектуальной наготе сослужит ему новую службу в запланированной им инквизиции. Поэтому предложил опубликовать эти "Философские тетради" Ленина. У самого же Ленина ничего случайного и незапланированного не бывало. Массовое разочарование либеральной интеллигенции в революции, "богоискательство" не только среди членов "Религиозно-философского общества" Д.Мережковского, но и в собственных рядах ("Религия и социализм" А.Луначарского, "Исповедь" М.Горького), проповеди свободы личности против тирании социализма, — все это разлагающе действовало и на интеллигенцию, которая примкнула к большевикам. Прямым результатом этого и было появление марксистских "вех" из-под пера названных интеллектуальных лидеров большевизма Богданова, Базарова, Луначарского и "пролетарского писателя" Максима Горького. Если бы это течение мысли победило в партии, то тогда совершенно отпала бы вся ленинская стратегия революции. Поэтому Ленин ставил этих своих единомышленников в один ряд со Столыпиным, называя их новую ревизию марксизма "реакционной". Опровергать "отступников" путем кропотливого анализа и философских аргументов у Ленина не было ни веских данных, ни времени, зато был много раз испытанный метод — дискредитировать противника личными нападками, подвергая сомнению его интеллектуальную честность, политическую благонамеренность. Ленин нещадно топил своих же единомышленников в интересах революции, как он их понимал. Как только провинившийся сдавался, он его прощал и даже возвеличивал, чем он и отличался от Сталина.

Вернемся к Думе. Столыпин подавил революцию, но превентивные репрессии продолжались. Во время открытия сессии Думы 1909–1910 г. даже лидер октябристов Гучков выразил недовольство своей фракции этими репрессиями. Гучков считал, что поскольку в стране наступило успокоение, то надо отказаться от произвола в виде административных ссылок, надо также лишить губернаторов их особых полномочий в отношении печати. Но Столыпин был неумолим. В речи от 31 марта 1910 г. он напомнил об истинном положении в революционном подполье, имея в виду ленинские "эксы" в стране и о своей решимости покончить с ним: "Там, где с бомбами врываются в казначейства и в поезда, там, где под флагами социальной революции грабят мирных жителей, — там, конечно, правительство удерживает и удержит порядок, не обращая внимание на крики о реакции… После горечи перенесенных испытаний, — продолжал Столыпин, — Россия, естественно, не может не быть недовольной. Она недовольна не только правительством, но и Думой, недовольна и правыми партиями, и левыми партиями. Недовольна потому, что Россия недовольна собою. Недовольство это пройдет, когда она выйдет из смутных очертаний…” Происходил кризис так же и в социалистических партиях — идеологический и организационный. Эсеровские лидеры после разоблачения Азефа были в полной растерянности. Меньшевики и большевики больше воевали между собой, чем с капиталистами и помещиками. Большинство меньшевиков решило ликвидировать старую партию заговорщического типа и преобразовать ее в легальную "Рабочую партию” западноевропейского типа, опирающуюся на легальные профсоюзы (Мартов, Дан, Аксельрод, Потресов, Мартынов). Их Ленин окрестил новым прозвищем: "ликвидаторы" (Плеханов к ним не присоединился и Ленин его почтительно называл "меньшевиком-партийцем"). Партии "ликвидаторов” Ленин налепил новый ярлык, назвав ее "Столыпинской рабочей партией"! Идеологический раскол в большевизме перешел в раскол организационный: у Ленина появилась в руководстве партии крайне левая группа, левее самого Ленина. Это группа "Вперед", в которой объединились те самые "ультиматисты" и "отзовисты", которые требовали отозвать из Думы большевистских депутатов, свернуть всю легальную работу партии, вести только подпольные революционные акции (лидеры группы Богданов, Луначарский, Бубнов, бывший депутат в Второй Думе Алексинский, историк Покровский и другие). Эта группа создала две партийные школы — одну в 1909 г. при помощи Горького на о. Капри, где Горький жил, другую — в Болонье (в 1910 г.). Ленина можно было дразнить, но обойти его и обойтись без него, нельзя было, пока носишь имя его политической фирмы: "большевизм”. Ленин ответил открытием в 1911 г. еще более солидной партийной школы в Лонжюмо под Парижем со слушателями из России, среди которых был и такой видный большевик, как Орджоникидзе. Лекторами, кроме Ленина, были Н.А.Семашко, Д.Б.Рязанов, Ш.Ш.Рапопорт, И.Ф.Арманд, тот же Луначарский. Многие из ее слушателей помогли Ленину воссоздать в России развалившиеся было большевистские организации и созвать известную Пражскую конференцию, создать на ней новый ЦК, куда Ленин включил и двух плехановцев, но без ведома самого Плеханова.

В марте 1910 г. сменился председатель Третьей Думы — вместо ушедшего Хомякова был избран лидер октябристов А.И.Гучков, мало подходящий на такой пост. Человек крайне эмоциональный с повадками рыцаря (у него было несколько дуэлей) Гучков думал, что общаясь с царем как председатель Думы, он внушит царю свой идеал, именно, чтобы царь довольствовался титулом конституционного монарха. В этом заключался смысл его вступительной речи в Думе: ”Я убежденный сторонник конституционно-монархического строя. Вне форм конституционной монархии я не могу мыслить мирное развитие современной России. Мы часто жалуемся на внешние препятствия, тормозящие нашу работу… Мы не должны закрывать на них глаза: с ними придется нам считаться, а, может быть, придется и сосчитаться". Последнее, явно угрожающее слово было произнесено по адресу царя и его премьера Столыпина. Обострились отношения как думского большинства, так и Столыпина с нерусскими народами. Началось с того, что в Государственный Совет был внесен проект, согласно которому должно было быть сокращено в нем представительство поляков из западного края и увеличено там за их счет русское представительство. Против такого предложения выступил даже бывший обер-прокурор Синода князь А.Д.Оболенский с очень любопытным мотивом: "Основное начало нашей государственности заключается в том, что в Российской монархии есть русский царь, перед которым все народы и все племена равны. Государь император выше партий, национальностей, групп и сословий. Он может спокойно сказать: "Мои поляки, мои армяне, мои евреи, мои финляндцы". (Иначе думал такой русский писатель как Андрей Белый: "Вы посмотрите, — писал он в "Весах" 1909 г., — на списки сотрудников газет и журналов в России: кто музыкальные, литературные критики этих журналов? Вы увидите сплошь имена евреев, терроризирующих всякую попытку обогатить русский язык"). Столыпин, однако, в национальном вопросе высказался в пользу усиления принципа русского национализма, что было подтверждено принятием другого закона, согласно которому финский сейм лишался своих законодательных функций, за ним сохранялся только совещательный голос. Когда при обсуждении Западного проекта в Думе поляки обвинили Столыпина, что он мстит им, премьер ответил: "В политике нет мести, но есть последствия". Проект был принят. Зато другой проект Столыпина, одобренный Думой — распространить земство на Западный Край, но выборы производить по национальным куриям, что было опять таки направлено против большого влияния там поляков, — был отвергнут как раз исключительно и только правым Государственным Советом, чтобы ударить лично по Столыпину. Столыпин посчитал этот поступок "реакционным заговором" против него. 5 марта 1911 г. Столыпин доложил царю о своем решении подать в отставку. Царь, не желая отпустить Столыпина, спросил — при каких условиях он согласен остаться на посту? Столыпин предложил прервать сессии палат, с тем, чтобы во время их перерыва провести закон о Западном земстве в порядке ст. 87 Основных законов, а также выслать из столицы на некоторое время главных интриганов из Государственного Совета (Дурново, Трепова, князя Ширинского-Шихматова и других). Царь так и поступил. Но тогда взбунтовалась сама Дума, что одобренный ею проект приняли, нарушив Основные законы. Председатель Думы, горячий сторонник этого закона, немедленно подал в отставку. Царь поссорился с Государственным Советом, опорой монархии, сослав его лидеров, царь поссорился и с лояльной к нему Думой, что принял ее проект путем нового "государственного переворота". "Так играть законом нельзя" — таково было общее настроение в обеих палатах, по выражению одного историка. Один из сторонников Столыпина писал: "Столыпин решился взять рекорд глупости". Милюков издевательски спрашивал: "Как будут сконфужены заграничные газеты, когда узнают, что наших членов Верхней Палаты за выраженное ими мнение не только подвергают дисциплинарной ответственности, как чиновников, но и отечески карают как холопов". Прогрессист Львов кончил свою речь примером: "Когда Карамзина спросили об Аракчееве, он ответил: "священным именем Монарха играет временщик". Ораторы обвиняли Столыпина, почему он не подумал над тем, как это глупо распускать Думу на два дня, чтобы принять закон. Лидер правых Марков нашел, что сам вопрос глупый, ибо Думу можно распускать "и на час, и через час”. Обвинение Столыпиным Государственного Совета в "реакционном заговоре" не нашло поддержки и в обществе. В апреле Столыпин должен был отвечать перед обеими палатами на запрос о происшедшем. На запрос в Государственном Совете он отвечал, что "чрезвычайные" обстоятельства потребовали применение ст. 87, добавив, что "Правительство не может признать, что Государственный Совет безошибочен и что в нем не может завязаться мертвый узел, который развязан может быть сверху. Хорош ли такой порядок я не знаю, но думаю, что он иногда политически необходим… Когда больной задыхается, ему необходимо вставить в горло трубочку". Государственный Совет признал ответ Столыпина неудовлетворительным. В ответе на запрос в Думе Столыпин иначе мотивировал свое поведение во время принятия закона, в надежде, что поскольку закон принят по думскому проекту, то Дума отнесется к нему с пониманием. Он сказал: "И как бы вы, господа, ни отнеслись к происшедшему, как бы придирчиво вы бы ни судили даже формы содеянного, я верю, я знаю, что многие из вас в глубине души признают, что 14 марта (дата принятия закона) случилось нечто, не нарушившее, а укрепившее права молодого русского представительства". Ответные речи думских ораторов были куда язвительнее, чем в благородном и высоко культурном Совете, состоявшем наполовину из назначенной царем бюрократической элиты в отставке (другая половина состояла из выборных от сословий и профессий). Наиболее яркую речь произнес лидер кадетов, сравнив Столыпина с незадачливым пастухом: "Когда такому пастуху говорят, смотри, стадо на овсе, он отвечает: — Это не наш овес, а соседский! Избавь нас Бог от таких пастухов… Председатель Совета министров еще может удержаться у власти, но это агония". И напомнил Столыпину его же слова: "В политике нет мести, но последствия есть. Эти последствия наступят, их не избегнуть". Увы, эти слова оказались трагипророческими, чего, конечно, не ожидал и сам оратор. 1 сентября 1911 г. на спектакле "Жизнь за царя" в Киевском городском театре, на котором присутствовал и царь, в антракте к Столыпину подошел молодой человек и в упор два раза выстрелил в него. 5 сентября Столыпин скончался. Столыпина похоронили в Киеве, согласно его завету: "Где меня убьют, пусть там меня и похоронят". Убийцей оказался эсер Дмитрий Богров. Трагедия Столыпина была трагедией самого царя, объяснимая несовершенством "Манифеста 17 октября". Манифест создал политическую структуру юридической аномалии. Провозглашенный этим актом правовой строй был логическим абсурдом, давшим конституцию при сохране самодержавия. Получилось "ни конституция, ни самодержавие", — вот в этом и подлинный источник трагедии.

Если консервативные и революционные силы, по разным мотивам и на разных уровнях, сумеют спровоцировать раскол на верхах государственной власти, то революция уже победила наполовину. Нечто подобное произошло за пять-шесть лет до февральской революции, когда события, связанные с именами эсера Богрова и Распутина, раскололи власть и общество. Истинная роль Богрова покрыта мраком неизвестности. Он был эсером, но он был и осведомителем полиции. Однако известен и другой факт: он сообщил одному из лидеров эсеров Е.Е.Лазареву, что хочет убить Столыпина, но условием ставит, чтобы партия эсеров после его казни официально объявила, что Столыпин убит Богровым по поручению эсеров. Такого обещания он не получил. На допросе Богров якобы признался, что мог бы легко убить и самого царя, когда царь накануне гулял по Купеческому саду, но этого не сделал, опасаясь еврейских погромов (его отец был богатым евреем, членом киевского дворянского клуба, сын Дмитрий кончил Петербургский университет, но записался в агенты охранки, по мнению некоторых историков, чтобы работать там в интересах революции). Накануне приезда царя в Киев Богров сообщил Киевской охранке, что против царя готовится покушение и что он знает в лицо террористов. Это, вероятно, послужило основанием тому, что начальник Киевской охранки полковник Кулябко вручил ему специальный пропуск в места, которые посетит царь, чтобы "охранять" того от террористов. Отсюда и пошла молва — Столыпина убила сама охранка руками собственного агента. Решающее значение имело не эта молва, а политические последствия убийства Столыпина: они раскололи верхи власти и подбодрили силы революции. Внесли они раскол и в Государственную Думу. Гучков прямо намекал, что Столыпина убила "банда" из правящего слоя. В речи от 15 октября 1911 г. Гучков сказал: "Для этой банды существуют только соображения личной карьеры и интересы личного благополучия… Это были крупные бандиты, но с подкладкой мелких мошенников… Власть в плену у своих слуг — и каких слуг!" Общественность вне Думы тоже была такого же мнения, она настолько не доверяла власти, что потребовала от нее допустить на казнь Богрова свидетелей со стороны, чтобы убедиться, что Богрова не подменили другим лицом.

События связанные с Распутиным, — это бомба замедленного действия, подложенная под самый фундамент дома Романовых. Этот мужик из Тобольской губернии вне сомнения был незаурядным проходимцем, если уж сам царь говорил о нем то, чего никогда не говорил о своих учителях, министрах и губернаторах: Распутин произвел на него "глубокое впечатление", а царица называла его "Божьим человеком". Впервые он появился в высших кругах Петербурга и во Дворце еще в 1906 г. И сразу продемонстрировал свою неподдельную "чистую веру", как выражался царь, и заодно свои "чудотворные силы", чем была покорена царица. Как известно, цесаревич Алексей Николаевич страдал наследственной болезнью — гемофилией (это болезнь крови, не способной к свертыванию при ранении). Лучшие светила медицинского мира не смогли помочь, а вот старец умел "заговорить" кровь и остановить ее. Надо понять царицу-мать, которая хотела спасти горячо любимого сына от этого страшного недуга. Однако русский шаман был человеком с двойным дном — он любил церковь, но еще больше любил кабак. Участились скандалы. Пошли интриги. Царь сослал его к себе на родину. Оттуда он совершил паломничество в Святые места в Иерусалим, и, очистившись там от грехов, вновь появился в Петербурге с претензией быть "советником" царя и царицы, оказывая, видимо, какое-то влияние на них в делах государственных, вплоть до смены министров, но по-прежнему не забывая и о попойках, куда его часто вовлекали сами интриганы. Отсюда Распутин вновь стал центральной фигурой в русской имперской политике. Все, кто был не доволен царицей и правительством, били по Распутину. Тот же Гучков заявлял с трибуны Третьей Думы: "Хочется говорить, хочется кричать, что церковь в опасности и в опасности государство. Вы все знаете, какую тяжелую драму переживает Россия — в центре этой драмы — загадочная трагикомическая фигура, точно выходец из того света или пережиток темноты веков, странная фигура XX столетия. Какими путями этот человек достиг центральной позиции, захватив такое влияние, перед которым склоняются высшие носители государственной и церковной власти? Вдумайтесь только, кто хозяйничает на верхах, кто вертит ту ось, которая тащит за собою и смену направления, и смену лиц, падение одних, возвышения других?” Его ответ на этот вопрос был однозначен: Распутин! "Система гниет на корню", — эти тоже его слова, но уже по другому поводу.

Духовные гены, впитавшиеся в сознание человека с материнским молоком, оседают там надолго, а у фанатиков они вообще неистребимы. Последний русский царь был фанатиком многовекового убеждения: абсолютная власть русского царя, помазанника Божия, непоколебима. В этом духе его воспитали родители в детстве, в этом же духе его воспитал К.П.По-бедоносцев в юности. В ответ на убийство своего отца, великого реформатора Александра II, Александр III в Манифесте от 29 апреля 1881 г., косвенно критикуя реформы отца, сообщил народу, что никакого ослабления самодержавной власти не будет. Эту волю своего отца Николай II повторил в своей знаменитой речи перед земскими делегациями 17 января 1895 г.: "Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтами об участии представителей земств в делах внутреннего управления; пусть все знают…, что я буду охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой покойный незабвенный родитель".

Это и понятно. Через год его учитель К.Победо-носцев издал "Московский сборник", который стал настольной книгой молодого царя. Основа основ государственного права в этом сборнике выражена в тезисе: парламентская демократия — "великая ложь нашего времени". В этом убеждении царь взошел на престол и в этом же убеждении он сошел в могилу. Подавлять восстания и наказывать террористов — это было его легитимным правом, но, подавляя экономические забастовки и стреляя в мирных и безоружных демонстрантов, он расшатывал собственный трон и убивал веру народа в мудрость самодержавной власти куда больше, чем это могли делать самые ярые его враги. Ни один разумный наблюдатель, будь он даже убежденным монархистом, не может ни понять, ни объяснить, почему царь решил повторить через семь лет кровавую расправу 9 января 1905 г. в далекой глуши Восточной Сибири — на золотых приисках русско-английского акционерного общества "Лензолото" на реке Лена, в двух тысячах верст от железной дороги. Там забастовали в конце февраля 1912 г. около шести тысяч рабочих. Они требовали 8-часового рабо-чьего дня, повышения зарплаты, улучшения снабжения. Поводом для забастовки была продажа гнилого мяса. Когда в начале апреля был арестован весь стачечный комитет, рабочие устроили мирную демонстрацию с требованием освобождения арестованных. Жандармские войска открыли огонь по демонстрантам. Было убито 270 человек и ранено 250 человек. Среди солдат ни убитых, ни раненых не было, что доказывает, что стреляли в безоружных и мирных людей. На возмущенный запрос в Думе об этом расстреле как со стороны левых, так даже и со стороны крайне правых, министр внутренних дел царя Макаров выступил с ответом, которым обессмертил свое имя в русской истории: "Так было и так будет!" Расстрел мирной, безоружной демонстрации ленских шахтеров и вызывающее заявление министра, что он полон решимости продолжать практику таких расстрелов и дальше, оправдывая это тем, что "когда, потерявшая рассудок, под влиянием злостной агитации, толпа набрасывается на войско, тогда войску не остается ничего делать, как стрелять", — вызвало в русском обществе всеобщее негодование. Нельзя было дать левым партиям лучшего горючего, как этот расстрел, чтобы они начали раздувать пожар новой революции по примеру революции 1905 года после петербургского расстрела. В ответ на Ленский расстрел по стране в апреле и первого мая пошла волна новых политических забастовок. Ленин утверждал, что Россия отныне вступает в фазу второй революции. В статье "Революционный подъем" он писал: "Грандиозная майская забастовка всероссийского пролетариата и связанные с ней уличные демонстрации, революционные прокламации и революционные речи перед толпами рабочих ясно показали, что Россия вступила в полосу революционного подъема". Если Ленин был оптимистом в видах на новую революцию, то умнейшие из представителей правящей бюрократии были полны пессимизма, размышляя о перспективах существующего режима. Причины такого пессимизма обосновал 29 января 1914 г. в своем выступлении в Государственном Совете барон Р.Р.Розен:

"Русский народ еще свято хранит культ царя и царской власти. Только в этом, как учит история, Россия всегда, в конце концов, находила свое спасение. Но разлад между правительством и обществом обостряется все более… Господа, я думаю, едва ли найдется в России мыслящий человек, который не чувствовал бы инстинктивно, что мы, выражаясь языком моряков, дрейфим, относимся ветром и течением к опасному берегу, о который наш государственный корабль рискует разбиться, если мы не решимся своевременно положить руль на борт и лечь на курс ясный и определенный".

"Опасный берег" в устах барона — это синоним той же ленинской второй революции. Если такая революция была отсрочена, то в силу общенациональной трагедии: Германия объявила 19 июля 1914 г. войну России.

Русское общество встретило войну с большим патриотическим подъемом. Повсюду начались многотысячные манифестации в знак единения народа с царем. Огромная масса народа двинулась на второй день войны 20 июля на площадь перед резиденцией царя, перед Зимним дворцом, а когда царь вышел на балкон, то все опустились на колени. Толпа кричала "ура", пела народный гимн, выкрикивались лозунги "Да здравствует русская армия!" Это было такое зрелище, какого царь не видел со времен русско-японской войны. Такой бурный и неподдельный патриотизм подданных еще более укрепил веру царя в свои собственные слова, которые он произнес перед высшим командным составом армии и флота: "Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятель не уйдет с земли нашей". Поэты предсказывали триумфальный марш русских солдат на Берлин. Федор Сологуб писал: "Прежде чем весна откроется — лоно влажное долин, будет нашими взят заносчивый Берлин". Игорь Северянин выражался еще более энергично: "Германия, не забывайся. Ах, не тебя ли строил Бисмарк — но это тяжкое величье — солдату русскому на высморк".

Но загадочна и непостижима Русь, изменчив ее характер, буйны ее страсти. Она одинаково не переносит ни триумфа победы, ни тяжести поражения! Все это сказалось в русской армии, когда война приняла неблагоприятный оборот. Всем известно, что русский человек — выдающийся солдат: при наступлении он не признает никаких препятствий, но в отступлений он не знает, когда остановиться. В последнем случае ни тюрьма, ни смертная казнь, как наказание, ему не страшны. Когда обозначились первые серьезные поражения на фронте, русская армия оказалась весьма восприимчивой к антивоенной и революционной пропаганде. Вчерашний пламенный патриот, энтузиаст "культа царя" и верующий христианин легко бросается в другую крайность — поносить и Бога и царя: "Тюрьмы и церкви сравняем с землей" — поется в одной революционной песне большевизированно й толпы эпохи революции.

Первоначальные успехи русской армии: занятие Галиции, Буковины и части Восточной Пруссии — оказались кратковремеными. Контрнаступление врага понудило оставить не только все завоеванное, но отдать также Варшаву, Брест. Немцы и австрийцы вторглись и на русскую территорию. Чтобы остановить врага и выправить общее положение на фронте в августе 1915 г., сам царь стал Верховным Главнокомандующим, освободив от этой должности своего дядю великого князя Николая Николаевича. Катастрофическое положение на фронте вскрывает записка военноморской комиссии IV Государственной Думы, поданной на имя царя. В ней говорилось:

"Мы узнали, что доблестная наша армия, истекая кровью и потеряв уже свыше четырех миллионов убитыми, раненными и пленными, не только отступает, но, может быть, будет, еще отступать… Со стесненным сердцем узнали мы, Государь, о том, что свыше 1.200.000 русских воинов находится в плену у врага". Автор — монархист, приводя эти цифры, комментирует: "Данные эти не были преувеличены. В действительности, общие потери русской армии к моменту принятия командования Государем, превышали четыре миллиона воинов. Число пленных на самом деле достигло 1.600.000 человек. За четыре месяца отступления армия теряла убитыми и раненными около 300.000, а пленными до 200.000 человек в месяц" (Ольденбург, стр.561).

Говорят, что у победы много отцов, а поражение — круглая сирота. Так было и здесь. Начали искать не столько виновников поражения, сколько "козлов отпущения". Верноподаннейших русских немцев начали в измене, евреев — обвинять в подстрекательстве к революции, военного министра генерала Сухомлинова открыто называли в Думе "злодеем" и "изменником" за недостатки боеприпасов для фронта. (Сухомлинов: "Я, может быть, дурак, но я не изменник"). Его арестовали. (Черчилль о Сухомлинове писал в своей книге о войне: "Пять лет он трудился над улучшением русской армии… Бесспорно, он был козлом отпущения"), а жандармского полковника Мясоедова, которому он поручил надзор за офицерами, обвинили в прямом шпионаже в пользу Германии и расстреляли, хотя потом выяснилось, что он не был виноват. Даже дошли до того, что стали подозревать самого царя, его супругу, что находясь под влиянием проходимца Григория Распутина, якобы готовят сепаратный мир с Германией. Министерская чехарда (за время войны правительство менялось семь раз) давала повод утверждать, что министров меняет не царь, а Распутин.

Петроград (Петербург в начале войны быстро переименовали, чтобы заменить в нем немецкий корень "бург", хотя есть историки, которые утверждают, что "бург" был взят Петром у голландцев) жил не внешней войной, а войной внутри страны: интригами, слухами, провокациями, разоблачениями наверху, которые создавали благодарную почву для анархии внизу. Даже октябрист Гучков, в лояльности которого к царю в рамках "Манифеста 17 октября" не может быть никакого сомнения, критиковал кабинет Штюр-мера за бездеятельность, и самого Штюрмера за возможное предательство из-за немецкого происхождения. Он утверждал в письме к начальнику Штаба Ставки Верховного Главнокомандования генералу М.В.Алексееву: "Власть гниет на корню… Ведь нельзя же ожидать исправных путей сообщения в заведовании г. Трепова, хорошей работы нашей промышленности на попечении князя Шаховского, процветания нашего сельского хозяйства и правильной постановки продовольственного дела в руках графа Бобринского… Ведь эта власть возглавляется г. Штюрмером, у которого (и в армии и в народе) прочная репутация, если не готового уже предателя, то готового предать". Кадет профессор ПН.Милюков был согласен с Гучковым: "Надо сосредоточить напор на Штюрмере", вся вина которого в том, что у него немецкая фамилия, и поэтому он не может не желать сепаратного мира с Германией, да еще он ставленник Распутина, который еще в начале войны писал царю из родной Сибири: царь должен немедленно заключить мир, иначе погибнет царь и вся его династия. В избранной в 1912 г. Четвертой Думе преобладали правоцентристские партии. Вот ее состав: всех депутатов 442, националисты и умеренно-правые — 120, октябристы — 98, правые — 65, кадеты — 59, прогрессисты — 48, нерусские группы — польско-литовско-белорусская группа, польское коло, мусульмане — 21, с.-д. — 13 (7 меньшевиков и 6 большевиков, среди которых был и провокатор Малиновский). Обе социал-демократические фракции в Думе — "семерка" и "шестерка" — голосовали против военных кредитов. Большевистская фракция из-за манифеста Ленина за поражение России в войне, была сослана в Сибирь. Из социалистов остались в Думе меньшевики во главе с Чхеидзе и "трудовики", которых возглавил А.Ф.Керенский. Под влиянием военных поражений началось явное полевение не только октябристов и кадетов, но и части националистов. Летом 1915 г. возникла идея создания "Прогрессивного блока". В "блок" вошли восемь фракций, главные из них — левые октябристы, прогрессисты, кадеты. Всего 300 депутатов из 442. Программа "блока" вкратце: "война до победного конца", для чего необходимо "единение между властью и обществом". Отсюда главное требование "блока": создание "правительства общественного доверия", ответственного перед Думой, а не перед царем. К такому разумному требованию царь был глух и нем, хотя он и говорил, что будут какие-то реформы, но только после победы над противником. Теперь ясно, что царь поступил бы разумно как в интересах ведения войны, так и ради сохранения своего трона, да и самой династии, если бы он, пользуясь предложением "блока" (который ничего другого не хотел, как превратить Думу в парламент английского типа), уступил "блоку" и возложил ответственность за ведение войны целиком на Думу.

На открытии очередной сессии Думы 9 февраля 1916 г. царь обратился к депутатам Думы с приветственной речью, которая вселяла надежду о том, что царь пойдет навстречу требованиям "Прогрессивного блока". Под впечатлением этого председатель Думы М.В.Родзянко даже обратился лично к царю, сказав: "Ваше Величество, воспользуйтесь этим светлым моментом и объявите здесь же, что даете ответственное министерство". На что царь ответил уклончиво: "Об этом я еще подумаю". Царь трагически долго думал и не до чего спасительного не додумался, а что касается Думы, то в народе говорили: "Дума думать не успела, революция приспела!" Общее положение в настроениях различных социальных групп общества к концу 1916 г. монархист историк С.Ольденбург рисует так:

"Осенью 1916 г. в России царила смутная тревога… решающей чертой положения была усталость от войны, стихийно родившаяся в широких массах. Страх перед голодом, скорбь по огромным потерям, безнадежное ощущение "войне не видно конца", все это создавало у людей, далеких от всякой политики, растущее раздражение против власти, которая эту войну вела. В рабочей среде, в кругах полуинтеллигенции, где социалистические течения были сильны еще до войны, их влияние чрезвычайно возросло; в столичных заводах получила преобладание партия социал-демократов-большевиков. Армия, в которой уже почти не оставалось старых кадров, держалась не традицией, а тенью традиции… Общество, вплоть до высших слоев, с самоубийственным рвением работало над разрушением веры в Царскую власть… Та среда, которая всегда была политически наиболее активной, была охвачена страстным желанием добиться перемены строя… Общей очередной задачей была смена власти…"

Движение за смену царя возглавил сам правый ли дер октябристов Гучков. В своих показаниях в Вер ховной следственной Комиссии Временного прави тельства от 3 августа 1917 г. Гучков заявил:

"К вопросу об отречении Государя я стал ближе не только в дни переворота, но задолго до этого… Я и мои друзья искали выхода из положения… Выхода найти нельзя, что надо идти решительно и круто, идти в сторону смены носителя Верховной власти. На Государе и Государыне и тех, кто неразрывно с ними был связан, на этих головах накопилось так много вины перед Россией, свойство их характеров не давало никакой надежды ввести их в здоровую политическую комбинацию; из всего этого для меня было ясно, что Государь должен покинуть престол".

Когда в ноябре 1916 г. открылось заседание Четвертой Думы, представители социалистических партий — А.Ф.Керенский и Н.С.Чхеидзе, как и представители "блока” Б.В.Шидловский и ПН.Милюков — подвергли деятельность правительства и его премьера Штюрмера критике небывалой до сих пор остроты. Милюков даже считал, что свержение правительства равнозначно победе в войне. Речь он кончил словами: "Именно во время войны и во имя войны мы боремся с правительством… Мы имеем много, очень много отдельных причин быть недовольными правительством… Но все частные причины сводятся к одной общей: к неспособности данного состава правительства. Это наше главное зло, победа над которым равносильна выигрышу всей кампании…". Зло воплощает в себе, по Милюкову, тот же склонный к измене немец Штюрмер в союзе с самой царицей, тоже немкой, Александрой Федоровной. Милюков приводил многочисленные цитаты из немецкой прессы, в которых не было никаких фактов "измены", кроме сплетен, общих мест, голословных утверждений, что вокруг царицы, якобы образовалась группа "сепаратного мира" или что "пан-славянское" правительство возглавляет опять таки немец Штюрмер. В.Л.Бурцев заметил, что "речь Милюкова историческая, но вся она построена на лжи". Царица нашла нужным зафиксировать в "Дневнике" свое отношение к речи Милюкова о Штюрмере: "Бедный старик, как подло о нем и с ним говорят… Так как он играет роль красной тряпки в этом сумасшедшем доме, лучше ему на время исчезнуть". 11 ноября газеты сообщили, что Б.В.Штюрмер уволен с поста премьера. На его место был назначен А.Ф.Трепов. 19 ноября Трепов выступил со своей правительственной декларацией перед Думой, в которой он выразил желание сотрудничать с ней. Однако, ораторы почти всех фракций встретили декларацию нового премьера с глубоким недоверием. От имени эсеров Керенский выразил недоверие не только правительству, но и самой Думе: "Мы остаемся на посту верными служителями народа и говорим: страна гибнет и в Думе больше нет спасения". Это повторил от меньшевиков Чхеидзе: "Народ, которого здесь не видно, имеет свое мнение о происходящих событиях. Я предостерегаю вас, что это мнение не только против власти, но и против вас", — сказал он обращаясь к самой Думе. Представители "блока" также резко критиковали Трепова, как и его предшественника: "Тот же Штюрмер, но только более ласковый", — сказал один из его ораторов о Трепове. Отличился и Пуришкевич, на этот раз уже против правительства и даже косвенно против царя, сделав темой своего выступления Распутина. Он требовал от министров "отправиться в Ставку, пасть к ногам царя и умолять его избавить Россию от Распутина". Действительно, как бы в согласии с Пуришкевичем, 22 ноября Дума потребовала, чтобы страна была избавлена от "влияния темных сил", то есть от Распутина и его покровителей, и возобновила свое старое требование: государством должен править кабинет, опирающийся на думское большинство и пользующийся доверием общества. В этих условиях, когда наверху власти обозначился явный политический кризис под влиянием военных поражений и разгула "темных сил", когда царь не может выиграть войну, и народ не хочет воевать, когда все политические партии России отвергают "сепаратный мир" — правые партии и "блок", чтобы получить Константинополь и проливы, левые социалистические партии от эсеров и меньшевиков до большевиков, чтобы конец войны не задушил нарастающую революционную ситуацию, — вот в этих условиях германская дипломатия сделала умнейший шахматный ход: 29 ноября германский канцлер на заседании Рейхстага заявил, что Германия готова начать переговоры о мире. Это был последний шанс царя спасти свой трон и страну от революции. Он им не воспользовался. "Верность” союзникам сделалась догмой, лозунг "война до победного конца" — верой. Свою единственную опору — армию, которая решительно не верила в собственную победу, царь в приказе 12 декабря 1916 г. наставлял, что для России не наступило время для заключения мира, ибо "враг еще не изгнан из захваченных им областей", Россия еще не достигла поставленных ею задач — "обладанием Царьградом и проливами", "будем же непоколебимы в уверенности в нашей победе".

Погромная речь Пуришкевича против Распутина оказалась не простой угрозой — 17 декабря 1916 г. князь Ф.Ф.Юсупов при ближайшем участии Пуришкевича и при моральном участии некоторых великих князей убил Распутина, чтобы спасти династию. Кризис верховной власти принял зловещие очертания. Выстрел прозвучал, исторически и символически, как выстрел в сердце самой династии. Наступающий новый 1917 год угрожал быть последним годом ее трехсотлетнего существования. Поставленный в известность царицей об исчезновении Распутина, царь 19 декабря вернулся из Могилевской ставки в столицу. Непосредственные участники убийства были взяты под домашний арест, а моральных участников — четырех великих князей — выслали из Петрограда. Премьера Трепова царь уволил со всеми министрами, кроме преданного ему, но ненавистного Думе Протопопова. Царь назначил премьером последнего правительства старика князя Н.Д.Голицына, единственным достоинством которого считали его абсолютную веру в царя. Такими же были и новые министры. Страна и Дума левели, а царь и правительство правели. Никакой концепции или политической программы, как выйти из последнего рокового кризиса, ни у царя, ни у нового правительства, разумеется, не было.

В последние дни декабря 1916 г. послы союзников — французский посол Палеолог и английский посол Бьюкенен, по поручению своих правительств, решили, в интересах успешного ведения войны, повлиять на царя в сторону принятия программы "Прогрессивного блока". Царь холодно отчитал послов за непрошенные советы. История, как и мемуары послов, сохранили нам результаты их аудиенции у царя. Первым посетил царя 25 декабря французский посол, но когда он начал говорить о тяжелых внутренних делах России, о брожении "лучших умов" в столице, то царь резко прервал его вопросом; "А что делается с вашим приятелем Фердинандом Болгарским?”, — не суй, мол, свой нос в русские дела. Через пять дней, 30 декабря, английский посол, в надежде на лучший прием, попросил царя разрешить ему изложить свой взгляд по вопросу, как выиграть войну. Посол изложил царю программу "блока" насчет необходимости создать правительство "доверия народа", чтобы заодно парализовать и "германские интриги", на что царь ответил вопросом: "А не так ли обстоит дело, что моему народу следовало бы заслужить мое доверие?" — и не дав послу досказать, царь встал со словами: "До свидания, господин посол!". Английский джентельмен несолоно хлебавши смылся восвояси. Отвергнув спасительный совет союзников и их трезвых наблюдателей, царь сделал еще один шаг навстречу катастрофе: союзников он толкнул в лагерь заговорщиков из "Прогрессивного блока". Вот это было победой не мнимой, а действительной "немецкой партии" — победой стратегии Парвуса!

Дума возобновила свою сессию 14 февраля 1917 г. Представители "блока" повторили еще и еще раз: только ответственное перед Думой министерство может спасти Россию от революции. Керенский от имени социалистических партий, обращаясь к Думе, сказал в речи от 15 февраля 1917 г.: — "Величайшая ошибка — искать всюду и везде изменников, немецких агентов… У вас есть более сильный враг, чем немецкое влияние — это царская власть". Обращаясь специально к "блоку", Керенский заметил: "Если, господа, у вас нет воли к действиям, тогда не нужно говорить слишком ответственных и слишком тяжких слов. Вы, ставя диагноз болезни страны, считаете, что ваше дело исполнено… Вас, господа, объединяют идеи империалистических захватов, вы — одинаково с властью — мегаломания". Керенский несколько завуалированно пророчил, что если "блок" не перейдет от слов к делу, то это сделает сам народ. В эти дни, за десять дней до февральской революции, пророком мог быть каждый, но, увы, не сам царь. После "все-подданейшего доклада" царю от 10 февраля 1917 г. Родзянко сказал ему: "Я Вас предупреждаю, что не пройдет и трех недель, как вспыхнет революция, которая Вас сметет". Царь: "Откуда Вы это берете? Бог даст…" Родзянко: "Бог ничего не даст. Будет революция". Что произошло дальше, летописцы и наблюдатели событий рисуют следующим образом; "Царь уехал в Ставку 22 февраля. Ничто, казалось, не предвещало грозы. Правда, на заводах происходило брожение… В хвостах у лавок толпа проявляла озлобленное настроение, но в этом не было ничего особенного… В Думе тянулись прения по продовольственному вопросу. Скобелев и Керенский грозили грядущей революцией… Газеты, придавленные военной цензурой, были пусты… Стояли сильные морозы… На фронте было затишье. И правительство и оппозиция знали, что спокойствие это ничего общего не имеет с благополучием. Тишина всех обманывала… В четверг 23 февраля с утра в Петрограде началась забастовка на заводах. И сразу приняла форму уличных народных волнений, вследствие того, что у лавок не хватало хлеба… К 25 февраля забастовка стала всеобщей… В толпе появились красные флаги, слышались крики: "Долой войну! Дайте хлеба! Долой самодержавие". Рабочие пели революционную марсельезу… На Обуховском заводе рабочие вышли на улицу с лозунгами: "Долой самодержавие, да здравствует демократическая республика"… Власть повторила роковую ошибку всех властей предреволюционного времени. Она не уловила момента, когда народное движение переходит в революцию, восстание… От войск не требовали стрельбы по толпе и войска не расположены были стрелять… Создалось прочное убеждение в народе, что войска с ними, и что стрелять они ни в каком случае не будут, что полиции они не союзники, а враги… 25 февраля полицейский пристав Крылов во главе отряда донских казаков ворвался в толпу и, вырвав уже красный флаг, хотел было повернуть назад, но толпа зарубила его насмерть собственной шашкой. Казаки его не поддержали"… (Д.С.Заславский и Вл. А.Канто-рович "Хроника февральской революции", Петроград, 1924 г.). Так началась февральская революция.

По требованию думского большинства кабинет Голицына потребовал у министра внутренних дел Протопопова, чтобы он вышел в отставку, на что тот выдвинул контртребование: распустить Думу. Тем временем получили от царя телеграмму: "Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки". Телеграмма не произвела впечатление даже на Протопопова и командующего войсками округа генерала Хабалова. Когда на улицах началась стрельба, председатель Думы Родзянко телеграфировал царю:

"Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано. Транспорт продовольствия и топлива пришел в полное расстройство. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на венценосца".

Весь день Родзянко тщетно пытался найти в правительстве влиятельных лиц, еще трезво мыслящих, но таких не оказалось. Вернувшись поздно вечером домой, Родзянко нашел на своем рабочем столе следующий ответ царя: "Повелеваем: занятия Государственной Думы и Государственного Совета прервать 26 февраля сего года и возобновить не позднее апреля 1917 г… Николай".

Керенский потребовал немедленно собрать Думу, чтобы взять власть на себя, но ни октябристы, ни кадеты, ни "блок" в целом на это не согласились. Перешедший на сторону "блока", Шульгин не разделял оптимизм Родзянко, что "правительство народного доверия" остановит начавшуюся революцию. Говоря о настроениях в "блоке", он писал впоследствии: "Я чувствовал их, моих товарищей по "блоку". Мы были рождены, чтобы под крылышком власти хвалить или порицать. Мы способны были в крайнем случае, безболезненно пересесть с депутатских кресел на министерские скамьи… но под условием, чтобы Императорский караул охранял нас. Но перед возможным падением власти, перед бездонной пропастью этого обвала, — у нас кружилась голова и немело сердце".

Однако председатель Думы, один из лидеров "блока" — Родзянко все еще надеялся на чудо спасения "Императорским караулом", поэтому он послал вторую телеграмму царю, еще более отчаянную, чем первая: "Положение ухудшается. Надо принять немедленные меры, ибо завтра будет поздно. Настал последний час, когда решается судьба родины и династии". Это было 27 февраля. В тот же день был создан и Петроградский Совет рабочих депутатов во главе с председателем Чхеидзе и вице-председателем Керенским.

28 февраля 1917 г. революция в Петрограде победила. Воинские части — наземные и морские — подчинялись только указаниям, исходящим от Временного думского комитета, организованного в ответ на роспуск Думы для сношений с властью. Поскольку никакой власти в столице не было, то сам Думский комитет, вопреки своей воле, стал номинальной властью, тогда как Совет рабочих сделался — фактической властью. Думскому комитету и Петроградскому Совету власть навязали сам народ и гарнизон столицы, которые не признавали иных распоряжений, кроме Думского комитета и Петроградского Совета. Царь собирался поступить с мятежниками в Петрограде так, как он обычно действовал в подобной ситуации. Он послал генерала Иванова с отрядом отборных частей из георгиевских кавалеров на Петроград с приказом навести там порядок, но его не пропустили восставшие железнодорожники даже на подступы к столице. Телеграфные и телефонные связи тоже допускались только по разрешению Думского комитета и Петроградского Совета. Царь хотел добраться к семье, ближе к столице, но его поезду тоже не дали хода дальше Пскова. Запрошенные начальником штаба Ставки Алексеевым командующие на фронтах генералы советовали царю отречься от престола в пользу сына.

2 марта царь занес в свой дневник известные слова: "Кругом измена, трусость и обман". Все-таки нашлись два генерала, которые ему не изменили, и то не русские патриоты, а подозрительные "нацмены": генерал Келлер и генерал Хан Нахчиванский. 2 марта к царю в Псков прибыли Гучков и Шульгин от имени Думского комитета, чтобы уговорить царя отречься от престола в пользу сына, но уговаривать царя не пришлось. К их удивлению царь отрекся от престола за себя и за сына в пользу великого князя Михаила Александровича, который отказался принять престол. До отречения царь подписал три важных назначения: князь Львов из "прогрессистов" был назначен премьером, великий князь Николай Николаевич Верховным главнокомандующим, генерал Корнилов командующим Петроградским военным округом.

Отречение царя запоздало буквально на пару дней, чтобы оно могло спасти династию. В больших политических битвах только тот лидер имеет шансы на выигрыш, кто, образно выражаясь, умеет прислушиваться к звону исторических часов: 27 февраля был последний звонок к отходу поезда второй русской революции, когда еще можно было бы посадить в его "салон-вагон" царского наследника. Но через два дня уже было поздно: поезд великой русской революции похлеще гоголевской тройки мчался в бездонную пропасть на бешенной скорости. "Но где был царизм?" — спрашивал Н.Суханов и сам же отвечал: "Его не было. Он развалился одним духом. Строился три века, а сгинул в три дня". Трагедия русского царя, кроме всех других причин, исследованных историками, вытекала также из отсутствия у царя таких личных качеств, которые даются не воспитанием и образованием, а природой: царь был лишен инстинкта самосохранения и интуиции предвидения. Зато природа щедро наделила его другими качествами, благородными в человеческом общежитии, но не высоко котирующемся на большой политической бирже: искренностью, честностью, прямотой, верностью долгу и верой в Божью волю. Что касается слабохарактерности последнего русского царя, то это, по всей вероятности, укоренившаяся историческая легенда о нем, человеке, который органически не был способен на компромиссы с собственной совестью даже для спасения трона. Когда он отрекся от трона за себя и сына, он мог бы искать убежище вне России, хотя бы в Англии, где на троне сидел его кузен, но он туда не очень стремился, да и английское правительство мало было озабоченно его судьбой. Все царство Николая II было царством "упущенных возможностей". Самое большое упущение царя, приведшее его к гибели и гибели исторической России, — было то, что он не повиновался воле думского большинства и не открыл России путь к парламентской монархии. Самая же его роковая ошибка — это то, что он не угадал в Ленине и его большевизме могильщика национальной России. Даже будучи в плену у советского правительства, он не понимал с кем имеет дело. Об этом свидетельствует одна его поразительная запись в "Дневнике", когда он во время тупика бреет-литовских переговоров, высказывает мысль, что советское правительство вынуждено будет теперь уйти от власти и вернуть ему трон. Видно, царь никогда не читал ни Ленина, ни о Ленине.