При царе Горохе, при царице-матушке Чечевице ни у кого не водилось замков, воры были боль¬шой редкостью. И вот в те-то давние времена в одной станице оказался жадный-прежадный поп. Нанял себе в работники захудалого казачка, такого бедного – ру¬баха одна да портки холщовые. Работать поп его заставлял с раннего утра до позднего вечера, а кормил в день раз, тут все – и завтрак, и обед, и ужин. А харчи – вода да черствый хлеб.

– Мне тебя кормить не для жира, – говорит поп, – и с этого будешь жив, а умрешь – мне беда невелика, другого найму.

И хотя казачок наработается за день до упаду, а ляжет -уснуть никак не может, есть хочется. С боку на бок вороча¬ется и думает: «Хоть чего-нибудь бы мне из съестного».

И вспомнил тут, что в погребе у попа немало наготовле¬но – и молока, и мяса, и сметаны, и сливок. Потихоньку встал и туда. Досыта наелся и – спать. На другой и на тре¬тий день то же самое. Заметил поп и говорит казачку:

– Это не ты ли наведываешься в погреб, не ты ли смета¬ну, сливки, масло и молоко крадешь, а?

Казачок божится, клянется,

– Что ты, батюшка, не я, провалиться мне на этом месте! Поп строго посмотрел и говорит:

– Тогда поменьше спи да побольше карауль. Обязательно вора поймай, не поймаешь, значит, ты обманываешь меня. Сам все – и сметану, и сливки, и масло, и молоко – жрешь.

Казачок почесал затылок, думает: «Ну, ничего, я тебе, поп, устрою потеху».

Весь день он работал, а ночью, как поп уснул, казачок в погреб. Наелся досыта, горшки все перебил, лишь один со сметаной, какой побольше, с собой прихватил и в церковь. Там всем святым и апостолам вымазал кому усы, кому гу¬бы, а Алексею – божьему человеку так всю бороду смета¬ной облил.

Утром поп поднялся, спрашивает:

– Ну, как?

А казачок в ответ:

– Воров-то я, батюшка, выследил.

– Кто же это?

Казачок плечами подергивает.

– Не смею вам сказать.

– Как это так не смеешь? Да я костылем тебя! Казачок нарочно еще немного помолчал, да видит, к не¬му поп подступает, тогда уж сказал:

– Так и быть, скажу. Ночью, как вы приказали, пошел я на караул и вижу, у погреба дверь настежь и народу там полным-полно, все ваши, какие только есть в церкви, угод¬ники и апостолы собрались. Молочко и сливочки попива¬ют, сметану и масло едят да похваливают. Речи между со¬бой ведут.

– Такой благодати, – говорят они, – нет у нас и в раю. Я поближе к ним, не вытерпел и говорю:

– Так-то оно так, да вы, святые отцы, нехорошо делаете, батюшку ведь обижаете. А на меня Алексей, божий чело¬век, как гаркнет:

– Молчи, дурак, авось твой поп не победнеет. Он нашу долю, что нам полагается на свечи и на масло, давно уже себе заграбастал!…

Я было его стал укорять, а он в меня дубинкой как пус¬тит, не попал, только перебил все горшки.

Дальше поп не стал казачка слушать. Схватил костыль, подобрал повыше рясу и в церковь. Прибежал, глядит, а у всех святых и апостолов у кого губы, у кого усы, а у Алек¬сея, божьего человека, так вся борода в сметане. Поп и по¬шел их ругать.

– А, воры, разбойники, что, попались, да я вас!

Рукава засучил и костылем принялся охаживать. На крик и шум казаки сбежались со всей станицы. Глядят и смеются – вот так поп, совсем из ума выжил.