Живые, пойте о нас!

Азаров Всеволод Борисович

Зиначев Андрей Гаврилович

В конце сентября — начале октября 1941 года Балтийский флот высадил в районе Петергоф — Стрельна ряд десантов, из которых самым крупным был десант в ночь на 5 октября. Обстоятельства, предшествовавшие высадке этого десанта, его трехдневная борьба в парках Петергофа с численно превосходящими вражескими силами, его значение в борьбе за Ленинград отражены в этой документальной повести. Авторам книги — морякам, участникам Отечественной войны поэту Всеволоду Азарову и политработнику капитану первого ранга Андрею Зиначеву с помощью многих людей, заинтересованных в том, чтобы героизм десантников не был забыт, удалось по крупицам восстановить картину сражений….

Документальная повесть. Второе, дополненное издание.

 

Предисловие

В истории Великой Отечественной войны есть одна особая страница — отмеченная своим беспримерным мужеством оборона Ленинграда.

В планах фашистской Германии захват и уничтожение города Ленина значились в числе первоочередных задач. 15 августа 1941 года Гитлер в своем приказе говорил, «что лишь после того, как группа армий «Север» захватит Ленинград, можно думать о возобновлении наступления па Москву».

Войска Северо-Западного направления, дивизии народного ополчения героически сражались за Ленинград, сдерживая превосходящие силы врага. В этой битве в тесном взаимодействии с армией, с горожанами, превратившими Ленинград в неприступную крепость, наносили удары по врагу морские артиллеристы, летчики, пехотинцы.

С кораблей, из учебных отрядов и военно-морских училищ, из флотских экипажей сотня за сотней, тысяча за тысячей уходили на сухопутный фронт балтийцы, формируя все новые и новые бригады морской пехоты.

Восемнадцатого сентября 1941 года части 42-й армии закрепились на рубеже Лигово — Нижнее Койрово — Пулково. Но в это время фашисты на участке между Урицком и Стрельной прорвались к Финскому заливу. Они заняли Петергоф.

В конце сентября — начале октября Балтийский флот высадил в районе Стрельна — Петергоф ряд десантов, из которых самым крупным был десант в ночь на 5 октября.

Обстоятельства, предшествовавшие высадке этого десанта, его трехдневная борьба в парках Петергофа с численно превосходящими вражескими силами, его значение в борьбе за Ленинград отражены в документальной повести «Живые, пойте о нас!».

Авторам книги — морякам, участникам Отечественной войны поэту Всеволоду Азарову и политработнику капитану первого ранга Андрею Зиначеву — с помощью многих людей, заинтересованных в том, чтобы героизм десантников не был забыт, удалось по крупицам восстановить картину сражения. За эту полезную книгу, которая очень нужна для воспитания молодежи, Военно-Морской Флот выражает свою признательность авторам.

Сейчас благодаря рассказам некоторых оставшихся в живых его участников, сопоставленным со сведениями, полученными из наших и зарубежных архивов, мы узнаём правду о беспримерном мужестве балтийцев, которые в самых тяжелых испытаниях не склонили головы, остались верны своему воинскому долгу, делу Ленина, нашей славной Коммунистической партии.

Я знал многих из них, знал полковника Ворожилова — командира десантного отряда, знал комиссара Петрухина.

Когда Андрей Трофимович Ворожилов был начальником и комиссаром Электроминной школы, мне, молодому комсомольскому работнику, посчастливилось служить вместе с ним. Через несколько лет мы снова встретились в той же части. Он был начальником, я — военкомом. Годы совместной работы с Андреем Трофимовичем оставили в моем сердце большой след.

Андрея Трофимовича Ворожилова в Электроминной школе очень любили. Участник гражданской войны, штурмовавший Перекоп, кавалер ордена Красного Знамени, Ворожилов был для молодежи образцом.

Таким же авторитетом пользовался и военком отряда — полковой комиссар Андрей Федорович Петрухин.

Ворожилов и Петрухин всегда были готовы защищать Родину, а если надо, то и отдать за нее жизнь.

А сколько других замечательных людей было среди командиров, политработников и бойцов десантного отряда! Зорин, Мишкин, Федоров… Но пусть они, ожившие на страницах повести; сами поделятся с читателями своими надеждами, своей радостью и своей болью.

О петергофском десанте, судьба которого долгое время оставалась неизвестной, люди не забывали. Помнили кронштадтские моряки, всегда, конечно, помнили матери и отцы, жены и дети погибших.

Посланцы Кронштадта показали всему миру, как умеют сражаться русские матросы. И в том, что враг не сумел войти в Ленинград, есть заслуга и петергофских десантников.

«Живые, пойте о нас!» — написал безвестный боец десанта на листке, найденном уже после войны.

И живые пели песню отмщения, песню победы. Ее слова — в заключительных главах повести об освобождении Ленинграда от вражеской блокады, о воскрешении тех мест, где погибли балтийцы, где сегодня опять расцветает счастливая, мирная жизнь.

Эта песня — в главах о победном марше балтийских моряков на запад, об ударах, которые наносили наши армия и флот по фашистским преступникам, обстреливавшим Ленинград, пытавшим его муками голода.

Повесть Вс. Азарова и А. Зиначева «Живые, пойте о нас!» была опубликована Лениздатом впервые в 1989 году.

Моряки советского Военно-Морского Флота взяли книгу на вооружение.

В Ленинграде, Севастополе, Североморске, Балтийске, Таллине, Кронштадте, на кораблях, в частях, высших военно-морских училищах были проведены сотни читательских конференций. Отзывы о повести появились на страницах многих газет и журналов.

Такой читательский интерес к книге вызван, думается мне, прежде всего тем ракурсом, в котором освещаются грозные и трагические события 1941 года.

На одном из частных эпизодов Отечественной войны — примере мужества балтийских моряков — авторы повести показали, что советские воины даже в самое трудное для Родины время были не обреченными, не жертвами, а победителями. Погибая, они верили, что отдают жизнь не напрасно, что победа над лютым врагом человечества — фашизмом совершится.

Повесть «Живые, пойте о нас!» не только история. Она и эстафета, передаваемая в руки молодого поколения, достойного своих героев-отцов. Повесть эта адресована нашей замечательной молодежи, строящей коммунизм, стойкой и мужественной, владеющей боевым мастерством, готовой, если потребуется, защитить завоевания Октября, счастье Родины, дело Коммунистической партии.

Член Военного совета, начальник Политического управления Военно-Морского Флота,

адмирал В. ГРИШАНОВ

 

Водометов молва, Ослепительных струй непокой. Пасть могучего льва Великан раздирает рукой. Поглядите, как белою пеной Бушует каскад, Как сирены В воде окликают тритонов, наяд. Строгих бронзовых статуй ряды Охраняют дворец. Дробный гомон воды — Он подобен биенью сердец. И над парком плывет величаво Печальная песнь. Но не древним героям во славу Звучит она здесь. Песня славит иные сраженья, Героев иных — Не подвластных забвенью Матросов, Бойцов молодых, Тех, что этих садов красоту Заслонили собой, Тех, что здесь в сорок первом году Смертный приняли бой.

 

Орлиное гнездо

Осень в Кронштадте наступила быстро. Впрочем, те, кто служил здесь в сорок первом году на фортах, на боевых кораблях, те, кто готовил в Учебном отряде молодое поколение балтийцев, и не заметили, как побронзовела листва, посуровело небо.

Положение наших войск под Ленинградом было тяжелым.

Фашисты вышли к Неве у Ивановских порогов, захватили Пушкин, Красное Село. Немногие километры отделяли теперь врагов от города революции.

Придавая особое значение в борьбе с Советами захвату Ленинграда, Гитлер на совещании генералитета группы армий «Север» подчеркивал, что с падением Ленинграда русскими «будет утрачен один из символов революции, являвшийся наиболее важным для русского народа на протяжении последних двадцати четырех лет», и что «дух славянского народа в результате тяжелого воздействия боев будет серьезно подорван, а с падением Ленинграда может наступить полная катастрофа».

Фюрер решил стереть город с лица земли. В директиве немецкого военно-морского штаба говорилось: «Предложено тесно блокировать город и путем обстрела из артиллерии всех калибров и беспрерывной бомбежки с воздуха сравнять его с землей». Такая же судьба была уготована и Балтийскому флоту.

Кронштадт, его форты, линейные корабли, крейсеры, морская авиация дни и ночи поддерживали своим огнем сопротивление войск, давших клятву не пропустить врага в город Ленина.

Оставался несокрушимым и приморский Ораниенбаумский плацдарм с его мощными фортами Красная Горка и Серая Лошадь.

Худощавый, невысокий полковник во флотской форме остановился неподалеку от Северных казарм. Он подошел к газетному щиту и стал читать набранные крупным шрифтом, рядом со сводками Совинформбюро, строки «Клятвы балтийцев»: «Пока бьется сердце, пока видят глаза, пока руки держат оружие, не бывать фашистской сволочи в городе Ленина!»

Инспектор строевой и стрелковой подготовки Учебного отряда КБФ Андрей Трофимович Ворожилов много лет жил в Кронштадте. Он любил этот город-крепость с его певучими морскими горнами, с пушкой, стреляющей в полдень, любил наполненные звонкими молодыми голосами казармы Учебного отряда. Здесь, в Электроминной, Машинной школах, в школах оружия и связи, обучались его питомцы. Воспитатель молодых моряков знал, что они зовут его между собой «Батя». Да и в самом деле они были для полковника как родные сыны.

Сегодня Учебный отряд выглядел необычно. Словно вернулось время восемнадцатого, девятнадцатого незабываемых годов, огневых речей, митингов, после которых братва с кораблей сразу отправлялась на фронт.

Как и тогда, из Кронштадта и Ленинграда уходили на сухопутный фронт моряки. Цвет балтийской юности — свыше семидесяти тысяч краснофлотцев с кораблей, фортов, из военно-морских училищ, школ Учебного отряда. Стойко сражались они под Нарвой, Кингисеппом, Лугой. Бились на рубежах Котлы — Копорье — Красное Село — Урицк — Пулково. Андрею Трофимовичу Ворожилову и самому хотелось быть в их рядах.

Учебный отряд жил по давно заведенному распорядку.

Утреннее солнце ударяло в высокие окна казарм. В 7.00 по горну и пронзительной трели боцманских дудок матросы вскакивали, заправляли койки, умывались. И сразу же бросались к репродуктору. «От Советского Информбюро…» Слушали сводки, вести с фронта. Расходились хмурые, услышав уже привычное: «После упорных боев наши войска…»

— Опять отходят…

В эти дни в Электроминной школе, носившей имя героя-матроса Анатолия Железнякова, в Школе оружия, названной именем первого военного комиссара Балтийского флота Ивана Сладкова, и в других школах Учебного отряда командование получало от матросов и преподавателей сотни рапортов: «Пошлите на фронт…», «Прошу отправить на передовую…».

Командир Учебного отряда Владимир Нестерович Лежава, военком Андрей Федорович Петрухин читали эти листки, прекрасно понимая настроение моряков. Любой из командиров сегодня же сам с радостью пошел бы на фронт.

Митинг как бы разрядил чувства, накопившиеся в сердцах многих.

Как гудел просторный, вымощенный булыжником двор под ударами матросских каблуков!

— Под знамя смирно!

Это зычный голос любимца краснофлотцев лейтенанта Александра Петровича Зорина. Никто, кажется, в Учебном отряде не умел подать команду лучше. Тысячи моряков замерли в строю… Выносят знамя. Алое, оно плывет вдоль рядов, шелковым краешком касаясь взволнованных, разгоряченных лиц. Словно ветер пронесся с моря или с огненных полей войны. Где бы ты ни был, моряк, куда бы ни занесла тебя судьбина, в самые лютые часы испытаний, всюду ты будешь чувствовать этот трепет, ощущать, как незримо осеняет тебя священное боевое знамя.

Слово предоставляется военкому Учебного отряда Андрею Федоровичу Петрухину. У него доброе лицо, сильные руки мастерового. Моряки знают: Петрухин вырос в шахтерской семье, в комсомол вступил в год его основания. Говорит, словно размышляет вслух, медленно, выбирая самые нужные, правдивые слова.

— Еще недавно, товарищи, вы знали войну только по кинокартинам «Чапаев», «Мы из Кронштадта». Теперь война ворвалась к нам на родину — страшная, кровопролитная. Есть среди вас белорусы и украинцы из сел и городов, где бесчинствует враг. У стен Ленинграда вы сражаетесь и за ваши родные места. У меня лежат ваши рапорты с просьбой послать на фронт. И я думаю, что скоро исполнится ваше желание. Я буду вместе с вами. Поклянемся же друг другу, нашим матерям и отцам стоять до конца! Умрем, но не сдадим город Ленина!

Угрожающий гул моторов прервал речь военкома. Над Кронштадтом тоскливо и протяжно завыли сирены.

Сигнал воздушной тревоги был дан, когда над островом уже ожесточенно забили зенитки, а в небе стало черно от фашистских самолетов. Это начался очередной налет. Тем, кто не был приписан к боевым постам, полагалось уйти в убежища, подвалы, земляные укрытия. Но краснофлотцы, рассредоточиваясь, предпочитали не прятаться. «Юнкерсы» шли к гавани, с надсадным воем пикировали на корабли. Бомбы взрывались на пирсах, у бортов кораблей, в цехах Морского завода.

Лишь к вечеру прозвучал сигнал отбоя воздушной тревоги. «Пусть они будут прокляты! — услышал Ворожилов. — На фронт нам, ребята, надо!»

Андрей Трофимович подумал о старом доме, совсем рядом с гаванью, где жила его семья. Он знал характер своей Прасковьи Тимофеевны. Наверное, жена с детьми не стала спускаться в убежище. Что ж, может, она и права! Да и куда там прятаться, — подвал не спасет от прямого попадания. А так дом крепкий. Если бомба разорвется рядом, выдержит.

Беспокоился о своей жене, о ребятах и комиссар Петрухин. У тех, чьи семьи в тылу, на душе было не намного легче.

Семья преподавателя Школы оружия Вадима Федорова — жена Зина и сын Валерий — была эвакуирована в тыл. Он часто писал им, но ни разу не получил ответа на свои письма.

Федоров был призван на флот во время финской войны, после окончания с отличием физико-математического факультета Московского университета. Спортсмен, не раз участвовавший в дальних туристских походах, повидавший много прекрасных уголков нашей родины, он полюбил и этот островной город с его традициями, памятниками, зеленью Петровского парка, розовыми свечами цветущих каштанов.

Вадима интересовала история Кронштадта. Раскрывая в читальне городской библиотеки старинные книги, он слышал голоса российских адмиралов, матросов — героев революции.

Для него все было ясно, определенно, подчинено строгому распорядку. Он, интендант третьего ранга, преподаватель общей электротехники, вместе со всеми готов идти туда, куда велят долг и совесть.

…Кронштадт был насторожен. Моросил дождь. Холодный ветер срывал с кленов багряные листья. Он гонял их, вихрил у ног.

На почте у окошка с надписью «До востребования» уже хорошо знавшая Федорова девушка сказала:

— Вам снова ничего нет. Пишут…

«Пошлю им еще одно письмо», — решил Вадим.

«Привет, дорогая Зинушка! Привет, Лерик! — писал Вадим. — …Надеюсь, что ты получаешь мои письма.

У меня все по-старому, изменений никаких нет. Пиши подробнее о Лерике, как его здоровье. Ведь ты понимаешь, как он мне дорог…

Не могу хладнокровно смотреть на маленьких детишек, перед глазами сразу возникает Лерик…

Для меня главное — хотелось бы принять в разыгравшейся битве деятельное участие.

Стыдно мне, командиру, сидеть в тылу.

Целую вас обоих много раз крепко-крепко.

Вадим.

Мой новый адрес: Краснознаменный Балтийский флот, 1001-я полевая почта. Школа оружия Учебного отряда».

…Фашистская артиллерия бьет по морскому городу. Содрогаются его старинные стены, открывают контрбатарейную стрельбу форты.

Разносится ответный могучий голос артиллерии главного калибра, линкоров «Октябрьская революция», «Марат». Не по зубам фашистам этот огневой «орешек»!

Нет, Кронштадт в ту пору не был тылом. И Вадиму Федорову не надо было стыдиться, что он не на фронте.

Город погрузился в ночной сумрак. В домах ни огонька. Затемненные окна — словно иллюминаторы гигантского боевого корабля, задраенные но сигналу тревоги. Пора возвращаться на дежурство в отряд.

Улицы опустели. Только патрули обходят кварталы, зорко всматриваясь, не прорвется ли случайная предательская полоска света, не сверкнет ли с чердака или из окна заколоченной, покинутой квартиры сигнал прокравшегося фашистского лазутчика.

Моряки из Учебного отряда также принимали участие в этих обходах. Вот и сейчас по уцелевшей с петровских времен чугунной мостовой, мимо огромной глыбы, на которой возвышается бронзовый адмирал Макаров, прошли несущие патрульную службу политрук Ефимов с краснофлотцами Борисом Шитиковым и Колей Вьюновым.

Обычно веселый, фантазер и шутник, Шитиков серьезен.

— Сегодня я проходил мимо Морского госпиталя. На «скорой» привезли жену нашего старшины. Ее ранило во время обстрела, дочку их пятилетнюю — насмерть…

— Ты рапорт подавал на фронт? — спрашивает Вьюнов.

— Подавал!..

— Я тоже…

Шитиков помрачнел.

— Знаешь, какая берет обида! Уже второй раз из нашей роты уходят ребята на фронт. Возвратился после наряда, вижу — пустые койки, на полу рассыпанная махорка, в углу брошенная гитара. Не поверишь, Николай, я от обиды заплакал. «Ждите, ждите»… Сколько можно ждать?!

Время обхода кончается, пора возвращаться в казармы.

Друзья отдают рапорт дежурному, ставят винтовки в пирамиду. В кубрике, разметавшись на конках, спят краснофлотцы. Тяжкие сны видят они в эти ночи.

— Коля, не спишь? — шепчет Шитиков лежащему рядом Вьюнову.

— Не сплю. Заснешь тут!

— Завтра пойду к самому Бате. Пусть скажет, отпустит ли на фронт… Не могу я так больше! Балтиец я или кто?

— Балтиец, — добродушно отвечает Вьюнов. — Только полковник сам знает, где нам лучше быть. Вчера политрук меня вызывал. Спрашивал: «На финской воевал?» — «Воевал», — говорю. «В десант на Гогланд ходил?» — «Ходил», — говорю.

К чему это он? — оживился Шитиков.

— Не сказал. Зачем-то ему надо. — Вьюнов протянул мечтательно: — Гогланд… Гогланд… Ледяная вода, винтовочный огонь, мы мокрые, как черти, а все ж здорово!..

Послышались шаги дежурного. Разговор смолк. Но Федоров — это был он — заметил говоривших. Подошел, присел на край кровати:

Не снится?

— Не спится, товарищ командир.

— Да, многим теперь но до сна. Испортили нам сон фашисты.

— Послали бы на фронт, мы бы им такую побудку сыграли, проснуться не успели бы…

Шитиков и Вьюнов не знали, что скоро Вадим Федоров поведет в бой десантную роту, в которой будут и они, мечтавшие о схватке с врагами в эту бессонную кронштадтскую ночь.

 

На Ораниенбаумском направлении

Три страшных месяца… Сентябрь, Вой самолетов, треск зениток. Кровавая над морем рябь И черный дым над полем взвитый. Как немцы к городу близки! Гремят тяжелые раскаты. Идут рабочие полки, Горят и день и ночь закаты. Вот рельсы, сваи баррикад, В ограде заводской — бойницы, Отсюда нет пути назад, Здесь станем, Здесь мы будем биться.

В тяжелые для Ленинграда сентябрьские дни, когда враг был уже у Колпина, у Пулковских высот, ощутимо реальной стала опасность прорыва немцев к Финскому заливу со стороны Урицка.

«Взять Ленинград любой ценой!» — таков был приказ Гитлера. И командующий группой армий «Север» генерал-фельдмаршал фон Лееб был уверен, что его войска незамедлительно выполнят волю фюрера.

Группа армий «Север» поначалу продвигалась стремительно, делая по двадцать шесть километров в сутки. Нет недостатка в технике. Танки, артиллерия, минометы, каждый солдат с автоматом. Авиация? Превосходство ее над русской было налицо. Но почему же, чем ближе подходили немцы к Ленинграду, тем медленнее двигались гусеницы танков, колеса тягачей? Теперь войска группы «Север» делали в сутки чуть больше двух километров. Сопротивление русских становилось все более упорным.

Генерал-фельдмаршал мог учитывать данные разведки о войсках противника, но учесть и понять, что происходило в самом Ленинграде, который уже просматривался в мощную оптику Цейса, было фашистам не под силу.

У стен города шли кровопролитные бои. Плечом к плечу с армией, Балтийским флотом встали дивизии народного ополчения. Студенты и профессора, пожилые рабочие — участники гражданской войны — и юноши, но достигшие призывного возраста. Коммунисты и комсомольцы составляли костяк этих дивизий. Армии Ленфронта требовалось одеть, накормить, вооружить. Заводы и фабрики перешли на круглосуточную работу. Те, кто не был на производстве, занимались не менее ответственным, жизненно необходимым делом. Город нужно было превратить в крепость, опоясать противотанковыми рвами и заграждениями, вырыть окопы, оборудовать запасные огневые позиции для артиллерии. Женщины Ленинграда, старики, подростки принимали участие в создании оборонительного пояса города.

Подвиг ленинградцев прославлен народом. О нем слагаются былины и легенды. Но сухие цифры иногда впечатляют не меньше. В самом городе было построено более четырех тысяч дотов и дзотов. Семнадцать тысяч амбразур в окнах домов готовы были огнем встретить фашистов.

Одним из главных препятствий для наступающего врага были эскадра Балтийского флота и форты Кронштадта со своей мощной артиллерией. Они разили захватчиков огнем дальнобойных орудий, уничтожали его живую силу.

Во второй половине сентября фашисты по нескольку раз в день предпринимали массированные, «звездные» налеты авиации на корабли. В Кронштадте воздушная тревога, объявлявшаяся утром, не прекращалась весь день.

Сотни самолетов противника встречали яростный отпор зенитной артиллерии флота и ее истребительной авиации.

Фашисты стремились уничтожить Балтийский флот. Было потоплено и повреждено несколько судов. Но враг не достиг своей цели. Корабли прочно занимали огневые позиции, вели непрерывную контрбатарейную борьбу с фашистской артиллерией, которая методически обстреливала Ленинград.

Попытка армий фон Лееба взять Ленинград штурмом провалилась. Тогда в обход, по направлению к Стрельне, были брошены 1-я и 291-я пехотные дивизии из группы «Север». На этом направлении фашистам противостояли кадровые армейские соединения 8-й армии Ленинградского фронта, моряки Балтийского флота, ополченцы.

Сражения шли за села и рабочие поселки. Превращенные артиллерийским огнем в груды развалин, они неоднократно переходили из рук и руки.

Так было в боях за Гостилицы, Кипень, Ропшу…

Восьмая армия, где становилось все меньше и меньше бойцов, а в некоторых дивизиях их насчитывалось не более тысячи, сражалась героически. Казалось, откуда у них берутся силы для сопротивления врагу!

Иссякли боезапасы. «Огня!» — кричали комбаты. «Побольше огоньку!» — требовали от артиллеристов шедшие в наступление бойцы.

Каждый ствол орудия, снаряд, мина были на счету. Боеприпасы надо было тратить мудро и расчетливо.

Даже когда подготавливаемые Ленинградским фронтом контратакующие операции не приносили успеха, главное их значение заключалось в сковывании войск врага, в навязывании ему действий, не предусмотренных гитлеровскими планами.

Под Красным Селом и Урицком важен был выигрыш во времени. Доставался он нелегко.

Десятая стрелковая дивизия, которой командовал генерал-майор Михаил Павлович Духанов, была передана 8-й армии 16 сентября. Уже в первые часы боев дивизия смогла нанести врагу существенные удары. Но огромное преимущество гитлеровцев в огневых средствах остановило наступающих бойцов.

Прошло три дня. В районе Красного Села против войск 8-й армии было предпринято новое наступление немцев. Они ввели в бой значительные резервы. Бомбардировщики висели над нашими войсками.

Гитлеровское командование рассчитывало, разгромив 8-ю армию, с ходу занять важные опорные пункты — Урицк, Стрельну, Новый и Старый Петергоф — и на плечах отступающих частей ворваться в Ораниенбаум, а затем в Кронштадт.

Это были одни из самых критических дней напряженной битвы под Ленинградом.

…В Старом Петергофе закрепился 19-й стрелковый корпус, командование которым теперь принял Духанов. Положение здесь с каждым днем становилось все труднее и опаснее. Атаки противника следовали одна за другой. Изматывали регулярные налеты авиации. 21 сентября Духанов получил приказ перейти в наступление со Старопетергофского рубежа на Стрельну — Урицк, навстречу войскам, атакующим гитлеровцев со стороны Ленинграда.

Генерал отлично понимал, что наступать трудно, даже рискованно. Он знал своих бойцов, верил в их безграничную самоотверженность. Но теперь полки оголены, снарядов мало, для длительной артиллерийской подготовки нет средств, плохо с продовольствием, с медикаментами.

Духанов особенно тревожился за 10-ю стрелковую дивизию, занимавшую после отхода от Красного Села оборону на главном направлении — от Финского залива до Английского пруда в Старом Петергофе.

Измотанная до предела, дивизия насчитывала в наиболее сильном своем полку всего сто восемьдесят бойцов.

Навязывая немцам бой, артиллеристы давали возможность пехотинцам — ножницами, саперам — подрывными зарядами проделывать в проволочном заграждении «коридоры». На отдельных участках некоторым подразделениям дивизии удалось ворваться в окопы переднего края. Враг, превосходивший силами, контратаковал — и бойцы отходили. С наблюдательного пункта генерал Духанов следил за обстановкой. И как только фашисты приблизились к оборонительному рубежу между Старым и Новым Петергофом, артиллерия дивизии и оповещенные по радио форты Кронштадта взорвали землю под ногами врага.

Врага удалось остановить. Но испытания, выпавшие на долю дивизии, были еще впереди.

Михаил Павлович Духанов — участник боев на Стоходе в первую мировую войну, красногвардеец, член РКП(б) с октября 1918 года — был высокообразованным военачальником. Его ценили люди, шедшие с ним в бой.

Человек разносторонних интересов, любящий литературу, живопись наравне с родным для него военным делом, Михаил Павлович не мог отрешиться от сознания, что плацдарм, который он и его войска защищают, является частью Петергофа, созданного русским национальным гением, вдохновением всемирно известных зодчих и безымянных крепостных мастеров.

Глубоко посаженными глазами он всматривался в лепку фронтонов старинных зданий, ловил себя на том, что в этом хаосе уничтожения различает дорогое ему с детства великолепие голубого неба, осеннего парка.

В те дни 19-м стрелковым корпусом руководил вместе с Духановым его верный боевой товарищ — бригадный комиссар Василий Павлович Мжаванадзе.

Невысокого роста, порывистый и в то же время удивительно спокойный, комиссар правился Духанову.

Духанов чувствовал, что комиссару, как и ему, дороги эти уже тронутые тьмой разрушения бесконечно прекрасные места. И то, как относился его комиссар к людям, с которыми он стоял на смертном рубеже, дав клятву не сойти с него, соответствовало принципам, внутреннему убеждению самого Духанова.

В то время, когда линия фронта ежечасно менялась, спокойная выдержка Мжаванадзе ободряла командиров и бойцов.

В передышках между боями он рассказывал им о городе, который они защищают, рассказывал так, словно это был его родной город.

Взаимосвязь событий, зависимость главного от, казалось бы, значительно меньшего, совершаемого воином на доверенном ему участке, становились ясными от его слов. Бригадный комиссар был душою корпуса, как и его командир, веривший: их бойцы сумеют выстоять. А пока они бросались в неравные атаки, ценой тяжелых жертв удерживали только что занятый рубеж за оврагом, густо поросшим мелким кустарником.

В конце сентября обстановка еще более осложнилась. 291-я немецкая дивизия, подкрепленная танками, артиллерией и минометами, которых в 10-й дивизии было мало, начала новое наступление.

Казалось, горела сама земля. Взрывы снарядов выворачивали вековые деревья, до мокрых камней перепахивали землю за Фабричной канавкой. Этаж за этажом рушился Английский дворец, в подвалах которого находились бойцы дивизии.

Бой достиг высшего напряжения. Это чувствовали и воины народного ополчения, действовавшие в составе 264-го отдельного пулеметно-артиллерийского батальона. Они сражались на подступах к Петергофу рядом с бойцами 10-й дивизии. От батальона после пяти дней боев уцелело около двухсот человек. В неравных схватках с фашистами пали многие студенты Кораблестроительного института и судостроители Адмиралтейского завода, из которых батальон был сформирован в Ленинграде.

…Фашисты вторглись в Петергофский укрепленный район с юго-востока, вблизи дороги Владимирово — Мишино— Низино, а ждали их с запада, куда смотрели амбразуры дотов и дзотов. Надолбы, рвы и мины не могли остановить фашистов. Ополченцы сражались стойко. Но враг продвигался, имея преимущество в военной технике. У деревни Санино в течение двух суток держал оборону маленький гарнизон дзота ополченцев под командованием лейтенанта Юрия Никитина. Его бойцы, помощник командира старшина Виталий Середа и сам Никитин были комсомольцами, студентами Ленинградского кораблестроительного института. Отрезанный от других подразделений батальона, дзот в обороне своей роты оставался единственной действующей огневой точкой.

Юрий Никитин и Виталий Середа были опытными командирами, прошедшими боевую выучку во время финской войны в лыжном батальоне. За свои ратные подвиги Никитин был награжден медалью «За отвагу», Середа — орденом Красной Звезды.

Точным прицельным огнем из 76-миллиметрового орудия, пулемета, меткими выстрелами из винтовок бойцы-ополченцы задерживали продвижение гитлеровцев. Но вот враги предприняли очередную атаку. Они окружили дзот. По нему бьют тяжелые минометы. Один за другим выбывают из строя бойцы. Связь с батальоном прервана. Защитники дзота поклялись: «Живыми не сдадимся!» Но как передать товарищам, что свой долг они выполнят до конца?

Поздно вечером из осажденного дзота добрался до штаба связной. Он рассказал, что мог выйти только с наступлением темноты, после того как его товарищи, чтобы отвлечь внимание немцев, завязали перестрелку с автоматчиками.

— Командир ранен в обе ноги. Мало осталось там наших. Да и те почти все ранены…

На командном пункте батальона внезапно зазвучал зуммер. Дежурный телефонист взволнованно крикнул комбату:

— Вызывает Никитин!

Командир батальона Бондаренко и те, кто стоял рядом с ним, отчетливо услышали молодой громкий голос: «Мы окружены. Немецкие автоматчики засыпают нас гранатами. Почти все ранены, но не сдаемся!..»

В телефонной трубке что-то щелкнуло, связь оборвалась. Это была последняя весть из дзота.

По огненным взрывам в ночи ополченцы догадались о судьбе своих товарищей.

Оставшиеся в живых продолжали сражаться, как герои. И таких было много — не упомянутых в то время в сводках Совинформбюро, скромных защитников города Ленина.

…Они приехали в Ленинград из Одессы — братья Женя и Ростислав Мармуры. Учились в Кораблестроительном институте, вместе пошли в народное ополчение. Когда немецкие танки наступали в районе Ропшинского шоссе, уверенные в своей легкой победе, внезапно перед танком, шедшим впереди, появился боец. Это был Евгений со связкой противотанковых гранат. Он уже был ранен, голова обмотана бинтом… Гитлеровский танкист даже опешил, притормозил ход. Но потом хлестнул по смельчаку из пулеметов. Евгению не хватило нескольких секунд, чтобы, войдя в мертвое пространство, бросить под танк гранату. Товарищи видели, как упал Женя Мармур, чтобы больше не подняться…

Ополченцы стойко защищали свои позиции. Там был и шестнадцатилетний доброволец, боец охраны штаба батальона испанец Гонсалес Эулохио Фернандес, учащийся Судостроительного техникума. Гонсалес лучше, чем его товарищи по батальону, знал, что такое фашизм. Враги полонили его родной город Авиедо в Астурии.

Мальчику было двенадцать лет, когда его отец, железнодорожник, взял в руки винтовку, вступил в армию республиканцев.

Сын тоже хотел воевать с франкистами. Он видел в небе итальянские фашистские «кондоры», желто-черные немецкие «юнкерсы» с крестами на плоскостях, которые несли смерть его родине.

Сейчас же он видел, как раскалываются от ударов гитлеровских бомб дома, загораются дворцы на его второй родине, куда тоже ворвалась смерть.

Лео — так называли его в батальоне — вел под Ленинградом свой особый счет мести фашистам.

Глядя на почерневшую гладь Финского залива, прислушиваясь к близкой перестрелке и к тяжким, точно удары исполинского молота, залпам батарей фортов, Лео говорил:

— О, это хорошо. Это — Кронштадт!

Молодой испанец смело ходил в атаки на врага. Бил из ручного пулемета спокойно, короткими выстрелами и только по ясно видевшимся целям. Это были хладнокровие и воинская расчетливость. Когда под Петергофом разгорелся жаркий бой, Лео со своим пулеметом внезапно вырос на левом фланге батальона и заставил надолго залечь фашистов.

В конце сентября ополченцы вынуждены были отступить из города в парки Петергофа. Гонсалес заплакал, увидев горящий Большой дворец, поверженные скульптуры, поваленные взрывами снарядов и бомб вековые деревья.

— Такого нельзя простить…

Он еще не знал, что скоро перешагнет «огненный рубеж» — фабричную канавку и станет бойцом 10-й дивизии, которой прикажут: «Ни шагу назад!» А пока его батальон отходил. Он истекал кровью. Многих его товарищей уже не было в живых. Погибли сотни бойцов, и никто не мог прийти на помощь батальону в его неравной схватке с врагом. Пе смогли в эти тяжелые минуты помочь ему и находившиеся у Розового павильона, где размещался штаб батальона ополченцев, моряки-зенитчики под командованием лейтенанта Григория Занько.

Батарея отходила к Петергофу от Стреляны, захваченной фашистами.

Теперь она стреляла не только по воздушным, но и по наземным целям. Тяжело было зенитчикам вести огонь по родным местам.

— Что скажешь, Лаврентьев? — обратился Занько к комендору, уроженцу Стреляны.

— В Стрельне мой дом, в нем остались мать и сестра. Но там немцы. Я устанавливаю трубку. Открывайте огонь, товарищ командир!

В этом бою батарея выпустила по врагу около четырехсот снарядов.

Возле Розового павильона батарея сама оказалась в критическом положении. К тому времени расчеты ее были уже неполными. Многих бойцов пришлось похоронить тут же, рядом с их пушками. Еще не гвардейцы, просто рядовые бойцы, зенитчики Занько не думали о том, что их борьба войдет в историю бессмертной обороны Ленинграда. Они просто выполняли свой долг.

Если бы Григорию Занько, преподавателю истории в селе Миролюбовка, комсомольцу, предсказали тогда его будущее, он поразился бы и не поверил. Страшную тяжесть принял молодой артиллерист осенью 1941 года на свои плечи, принял и понес.

…На Занько пикировал «юнкерс».

Бойцы, казалось, слились с орудиями. Они знали — победит быстрота. Кто же первым нанесет удар — воющая, неотвратимо пикирующая грозная машина или же зенитный расчет балтийцев?

«Юнкерс» не успел сбросить бомбы. Сбитый зенитным огнем, он свалился в двух километрах от батареи.

Зенитная батарея, досаждавшая немцам, подверглась обстрелу фашистских орудий. Только во время одного из артиллерийских налетов в расположении ее разорвалось шестьдесят снарядов. Были разбиты баллистический преобразователь, дальномер. Теперь батарея могла стрелять только но наземным целям.

Фашисты решили уничтожить батарею, взять зенитчиков живыми. Они пошли в атаку. Но моряки огнем своих пушек и пулеметов сорвали ее. Вскоре все-таки батарея оказалась в окружении врага.

— Неужели будем подрывать орудия? — с тревогой спрашивали артиллеристы своего командира.

— Ни за что!

Батарея решила вырваться из окружения.

Была ночь, безостановочно шел холодный дождь. Он леденил душу. Батарея отступала по железнодорожному полотну к Ораниенбауму.

Воя, проносились мины, враг стрелял по путям отхода. Первое орудие прошло через железнодорожный мост, второе пробило его настил и, зацепившись колесом за доски, повисло в воздухе. Пушку вытягивали под шквальным огнем.

Неимоверными усилиями к утру батарейцы сумели прорваться к своим.

За шесть дней непрерывных боев батарея Занько уничтожила до тысячи немецких солдат и офицеров, подавила шесть минометных и две артиллерийские батареи. Это был подвиг!

Вместе с ополченцами и моряками-зенитчиками на подступах к Петергофу вел бои 79-й истребительный батальон. В нем насчитывалось около двухсот человек. Сформирован он был из коренных жителей Петергофа — школьников старших классов и совсем пожилых людей, не подлежащих призыву. Их задачей была охрана внутреннего порядка в городе. Но сейчас, когда враг вплотную подошел к их родному Петергофу, батальон был выдвинут на передовые позиции.

Из штаба 10-й дивизии «истребители» получили приказ держать оборону на участке: железнодорожное полотно — Красный проспект. Во что бы то ни стало надо было приостановить гитлеровцев, рвавшихся в Петергоф, помочь отходившим с тяжелыми боями нашим войскам.

…Ранним утром, чуть забрезжил рассвет, немецкая пехота, поддерживаемая танками, повела наступление вдоль участка железной дороги Стрельна — Новый Петергоф. Истребительный батальон своим левым флангом вступил в бой. Пускалось в ход все — пулеметы, винтовки, гранаты. Бойцы связывали вместе по три ручных гранаты, чтобы бросить их под танки врага. Яростная стрельба велась из каждого окопа. В одном из них лежали Владимир и Глеб Горкушенко — старшеклассники Петергофской средней школы, вооруженные ручным пулеметом. Владимир и Глеб увидели, что на них идут немецкие автоматчики. Все ближе, ближе… Молодые пулеметчики уже отчетливо различали лица врагов.

— Давай! — крикнул Глеб брату, лежавшему за пулеметом.

Пулеметная очередь заставила гитлеровцев залечь. Вскоре позиция, с которой стреляли братья Горкушенко, подверглась минометному обстрелу. Был убит старший брат — Володя. Теперь по фашистам стрелял раненный в голову Глеб. А когда в пулемете остался последний диск, юноша пошел навстречу врагам во весь рост.

— Комсомольцы не сдаются! Я отомщу за брата! — крикнул он.

Кровь застилала глаза. Но Глеб стрелял из пулемета, пока не упал, сраженный автоматной очередью.

В ночь на 23 сентября остатки 79-го истребительного батальона после упорного сопротивления вынуждены были отступить.

К первым числам октября обстановка в Петергофе сложилась тяжелая. Почтя не стало батальона ополченцев. Фактически не было и 79-го истребительного батальона. Зенитная батарея Занько прорвалась к своим лишь с двумя орудиями. А в самих 10-й и 11-й дивизиях, куда они влились, тоже было всего по нескольку сот бойцов.

Судьба Ораниенбаума и Кронштадта находилась в смертельной опасности. Бойцы понимали это. Среди них было много балтийских моряков, особенно в 10-й дивизии, Всматриваясь в грозный затуманенный Кронштадт, в минуту редкого затишья между боями они говорили:

— Эх, братвы бы нашей сюда побольше!..

Несмотря на отступление, гибель товарищей, потерю пригородов Ленинграда, никто не думал отходить дальше занятого ими теперь рубежа.

 

«Выстоим, товарищ командир!»

Прощайте, Революции стрелки! Как гильзы, золотых ромашек кипы. Пыльцой опорошили вам виски Мятежно расцветающие липы. От дома и от Латвии родной В борьбе за красный Петроград, за Волгу Шли смелые стрелки на смертный бой, Навеки сохраняя верность долгу. Прорезали салюты небосвод, И братья в восемнадцатом не знали, Что здесь, на поле Марсовом, взойдет В гранитной чаше алый цвет печали, Что будет отсвет Вечного огня И в Латвии сиять на братской тризне В честь тех, кто счастье радостного дня Для нас завоевал ценою жизни.

Вечером в один из последних сентябрьских дней сорок первого года в полуразрушенном цокольном этаже Английского дворца, где держали оборону моряки из 10-й дивизии, появился невысокий, с веселой улыбкой человек в странной одежде — не то гражданской, не то военной. Моряки лежали за пулеметами, до боли в глазах всматриваясь в противоположный берег Английского пруда, где находился враг. Они даже не заметили, как сюда вошел этот человек. Тронув одного из пулеметчиков за плечо, он сказал:

— Я Фрицис Пуце.

— Ну и что же? — равнодушно, не поднимая головы, отозвался пулеметчик. Его черный бушлат и брюки были перепачканы глиной. На порыжевшей бескозырке ело угадывалось слово «Марат».

— Мы латышские стрелки, — сказал Пуце.

Моряк обернулся к нему:

— А-а-а, слыхал… Ребята что надо!

В войсках 19-го корпуса восхищались подвигами стрелков латышского полка. Теперь, пройдя неповторимый свой путь, латыши влились в 10-ю дивизию.

Фрицис Пуце был командиром полка. Сейчас он шел к командиру дивизии, чтобы доложить, что полк хотя и понес большие потери, но до конца будет стоять на этих новых боевых рубежах.

— Латыши, говорите? — повернув к нему лицо, спросил моряк. — Видеть не видел, а в газете про вас читал. Молодцы! — Он крепко пожал Пуце руку. — Спасибо вам, друзья, или, по-нашему, братки.

Моряк указал, как найти КП командира дивизии, и повторил:

— Спасибо! Мог бы от всей Красной Армии сказать такое, сказал бы. Ей-богу, сказал бы!

Латышские стрелки под Петергофом… Нелегкими дорогами дошли они сюда.

Когда-то их отцы и старшие братья — красные латышские стрелки — по призыву Ленина насмерть стояли за Петроград и Москву, громили белогвардейцев в мятежном Ярославле, уничтожали интервентов на полях Украины. Прах красных стрелков покоится в Ленинграде на Марсовом поле.

В сорок первом оружие получали их сыновья, чтобы бороться против немецких фашистов.

— Мы можем погибнуть, но революция победит. За это стоит сражаться, — говорил в начале воины первый секретарь Лиепайского горкома партии, член Центрального Комитета Компартии Латвии Микелис Бука.

По призыву Бука были сформированы первые полки латышских рабочих. Пролетарские отряды латышей сражались, превращая свои дома в крепости, отстаивая каждую пядь родной земли.

В середине июля 1941 года полк, родившийся в Лиепае, был переименован в 76-й отдельный латышский полк. Он стал кадровой частью Красной Армии.

…В израненном парке Александрия вместе с ополченцами Ленинграда, с бойцами 8-й армии мужественно бились латыши. Их боевой счет рос с каждым днем. Но приходилось туго. Порой бойцы унывали — отступаем… В такую минуту в одной из землянок появился командир полка Фрицис Пуце.

Фрицис был не только смелым бойцом, но и хорошим агитатором. В Испании, в Интернациональной бригаде, он руководил культурной и политической работой среди латышей.

…Увидев Пуце, стрелки забросали его вопросами. Их мучило одно — тревога за Ленинград. Что будет дальше?.. Казавшийся еще более молодым, чем он был на самом деле, неторопливый в движениях, Пуце молча слушал, сидя у порога на венском стуле, кем-то подобранном и принесенном сюда. Потом он встал, прошелся но землянке, почти касаясь низкого потолка, усмехнулся:

— Никак отходную сыграть задумали, а? Эх, латышские стрелки…

И, немного помолчав, начал говорить медленно и убежденно:

— Ваши отцы были верны Ленину, оберегали его от врага в Москве и красном Петрограде. И сейчас, когда Ленинграду грозит опасность, мы должны быть такими же, как красные стрелки семнадцатого-восемнадцатого годов.

Командир полка остановился, взглянув на краснофлотцев, пришедших к латышам — своим соседям по окопам.

— Ваша кровь, товарищи балтийцы, и наша кровь проливается на одной земле. И называется эта земля советской. Ленинград и Рига — наши родные города. Под Ленинградом мы бьемся за свою Ригу!

Перед уходом из землянки Фрицис Пуце сказал:

— Вижу, трудно вам, друзья, а держаться надо. — И еще раз повторил: — Надо держаться!

— Выстоим, товарищ командир! — почти хором ответили бойцы.

В тот же день Фрицис Пуце выстроил свой полк. Он читал на родном языке: «Мы, командиры, политработники и бойцы 76-го латышского стрелкового полка, торжественно клянемся защищать колыбель Октябрьской революции — город Ленина и до последней капли крови, не жалея сил, обещаем бороться до окончательной победы над фашизмом и изгнания последнего изверга с нашей земли. Фашистам не покорить нашего любимого города Ленинграда…»

То, что увидели латышские стрелки сейчас в умирающем Петергофе — горящие дома, разбитые фонтаны, вздыбленные бомбами и снарядами улицы, будило в их сердцах ненависть к врагу. Надолго запомнятся им бои за Лиепаю, за многие другие города и поселки, но бои в Петергофе и его окрестностях запомнятся по-особому.

Деревня Агакули… Командующий 8-й армией генерал В. И. Щербаков приказал латвийскому полку выбить из нее гитлеровцев. Латышами была предпринята ночная атака. Командир полка Фрицис Пуце шел впереди бойцов, сжимая в руке пистолет, не оглядываясь, твердо веря, что все идут за ним. Командир полка звал:

— За мной, за свободную Латвию!

Теперь они сражались на рубеже между Старым и Новым Петергофом.

В этом бою вражеская пуля пробила плечо Фрициса Пуце. Но он не покинул поле боя.

Немцы сопротивлялись отчаянно. Несколько раз дело доходило до рукопашной схватки. И все-таки деревня была занята латышами. Но Фрицису Пуце не удалось увидеть победу своего полка. Его сразил осколок вражеской мины. Это было 3 октября сорок первого года.

Полк возглавил Янис Паневиц. В землянке, за столом, наскоро сколоченным из неотесанных досок, он писал приказ, не стыдясь слез: «Добрую намять о Пуце сохранят командиры и бойцы нашего полка, как об отзывчивом товарище, смелом и отважном командире и преданном бойце за великое дело Ленина…»

Утром приказ был объявлен бойцам полка. На последней строке его чтение было прервано возгласом:

— Отомстим за командира!

Казалось, весь строй выкрикнул эти слова.

Вскоре латышские бойцы закрепились у гранильной фабрики. Здесь уже находился пришедший в Петергоф другими дорогами войны отдельный латышский батальон, которым командовал тоже участник освободительной войны в Испании — коммунист Жанис Фолманис (известный латышский писатель Жан Грива).

Сын батрака, Жан с юности посвятил себя делу борьбы за свободу. В Риге вступил он в подпольную компартию Латвии, написал свои первые революционные стихи.

У батальона была примечательная особенность — он боролся с гитлеровцами под флагом, вытканным и подаренным Жанису Фолманису ткачами Валенсии в 1937 году.

Жан пронес его с собой через концлагеря оккупированной гитлеровцами Франции, привез в родную Латвию, когда она стала свободной. И вот теперь это знамя здесь, под Петергофом, осеняет его бойцов. Командир батальона, сражаясь в этих местах, не раз размышлял: «В Россию было вывезено много испанских детей. Неужели никого из них нет среди защищающих Ленинград? Вот бы встретиться… Не могу забыть Испанию тех дней…»

А через несколько дней он прочитал во фронтовой газете о молодом испанце-ополченце, сражавшемся почти рядом, под Петергофом, Гонсалесе Эулехио.

«Надо встретиться. Дети! Испанские дети…»

Но пока было но до этого. Батальон не выходил, из боя. Храбро сражался он за Большой дворец, за каждую улицу, за каждый дом. Но латыши несли потери. В одном из тяжелых боев они потеряли сразу двадцать бойцов. Хоронили убитых с воинскими почестями, под троекратный оружейный салют. С непокрытыми головами у могилы стояли товарищи. Среди них был и Гонсалес, о котором писала газета и которого так хотел повидать командир латышского батальона. Каким-то путем Гонсалес узнал, что латыши сражались и на его родине. Лео не мог успокоиться, пока не увидит их своими глазами. И вот он стоит среди бойцов батальона латышей в трагическую минуту — на похоронах убитых. Лео смотрел на склоненное над свежевырытой братской могилой знамя — подарок испанцев и еле сдерживал слезы.

Жанис Фолманис, стоявший рядом с ним, видя, что Лео плачет, обнял его за плечи, сказал по-отцовски, ласково:

— Успокойся, сынок. Крепись!

Вперед выступил политрук роты Андрей Балодис, известный в батальоне поэт:

— Я скажу вам стихами.

Пусть ночь как лед, не задрожат солдаты. Нас ненависть ведет, в руках винтовки сжаты. И на огонь завеса тьмы упала. Несется черный конь, и стужа сердце сжала. Отходит враг, и тишина смертельна. Над Володаркой мрак, и догорает Стрельна…

Новый обстрел вражеской артиллерии не дал ему дочитать стихи. Опустив тела друзей в братскую могилу, латыши снова залегли в свои окопы, чтобы отбивать вражеские атаки.

…В то время мало было минут затишья. Но когда они появлялись и полковая рация сквозь вой, музыку, разряды улавливала ясный и спокойный голос Москвы, латыши затаив дыхание слушали:

«На Ленинградском фронте продолжаются ожесточенные бои с наступающим противником. Весь город участвует в обороне.

Летчики Ленинградского фронта, войска, корабли и подразделения Краснознаменного Балтийского флота наносят по врагу сильные контрудары. Воины Н-ской части в течение нескольких дней удерживают в своих руках обороняемый насоленный пункт».

— Это о нас! — торжественно утверждали латышские стрелки, хотя речь шла не только о них.

К концу сентября сорок первого года их полк был рассечен надвое. Устоять против сильно вооруженного врага было невозможно. Отдельными подразделениями латыши отходили на запад. Отступая почти одновременно с ополченцами, зенитчиками и «истребителями», латыши закрепились за Фабричной канавкой. Они встали здесь рядом с русскими, украинцами, белорусами, казахами, чтобы больше не сделать ни шагу назад. Отходить дальше было нельзя. Позади был Кронштадт — огневой щит Ленинграда.

На небольшом участке ораниенбаумской земли уже в это время стала создаваться Приморская оперативная группа. Враг еще не знал, какой грозной силой станет она в будущем!

 

Полковник Ворожилов получает задание

Вы легендой покажетесь будущим людям. Никогда мы кронштадтских ночей не забудем. К темным брустверам вал набегает сурово. Отблеск месяца лег на штыке часового. Кто идет? Для врага здесь дорога закрыта. Ленинград! Мы — твоя огневая защита. Мы в бою друг за друга встаем, брат за брата, Это стойкость и гнев, это верность Кронштадта. Я узнал заряжающих гордую радость, Как бойцы, торопясь, подносили снаряды. Я увидел, как били врага комендоры, Защищая тебя, Революции город. За священное Марсово поле, за Смольный И за каждую горстку земли твоей вольной. Ленинградский боец — это мужества имя, Пусть гордятся потомки отцами своими. Вы легендой покажетесь будущим людям. Никогда мы кронштадтских ночей не забудем!

В районе Стрельни и Петергофа фашистские дивизии прорвались к Финскому заливу. Теперь враг находился совсем близко от Кронштадта.

Для защитников города-крепости Петергоф был не просто одним из прекрасных пригородов Ленинграда. Позолоченная статуя Самсона, раздирающего пасть льву, славила Полтавскую победу. В довоенные годы в День Военно-Морского Флота моряки Кронштадта демонстрировали здесь свою боевую выучку.

Словно сказочные богатыри, лихо бросаясь со шлюпок с поднятыми над головами винтовками, по пояс в воде устремлялись участники показательных учебных десантов на петергофский берег.

«Ура балтийцам!», «Слава морякам!» — звучало в многотысячной толпе ленинградцев и гостей города, съехавшихся на морской праздник. Школьники, подростки с завистью и восхищением глядели на моряков, мечтая стать такими же.

Теперь петергофский Большой дворец, Константиновский и Львовский дворцы в Стрельне захвачены фашистами. Берега опутаны колючей проволокой. Замаскированные орудия бьют по кораблям и улицам Кронштадта. Кронштадтские форты ведут по ним ответный огонь.

С началом темноты и до рассвета над Петергофом мертвенно вспыхивают освещающие береговую полосу ракеты. Проносятся трассы пулеметного и автоматного огня.

В последних числах сентября, в одну из темных кронштадтских ночей, полковника Ворожилова и военкома Учебного отряда Петрухина вызвали в штаб Краснознаменного Балтийского флота.

Служба в Учебном отряде КБФ сдружила их, и сейчас, направляясь по вызову командующего, моряки беседовали о близких их сердцу делах.

Они явились немного раньше назначенного времени. Постояли во дворе штаба, закурили. За темной полосой залива угадывался настороженный Ораниенбаум, зловещими красными сполохами пожаров вырисовывался Петергоф.

Командующий флотом вице-адмирал Владимир Филиппович Трибуц поднялся навстречу пришедшим. Моложавый, быстрый, он широко ступал по ковровой дорожке своего кабинета. Серые ясные глаза глядели проницательно и спокойно.

Крепко пожав руку командиру и военкому, Трибуц пригласил их сесть.

— Мы вызвали вас сюда, товарищи, по неотложному делу. После взятия немцами Петергофа обстановка на этом участке фронта очень осложнилась. Товарищ Фрумкин, прошу вас, доложите, — обратился вице-адмирал к начальнику флотской разведки.

— У Петергофа, по нашим данным, стоят первая и двести девяносто первая пехотные дивизии, полк СС, танковая бригада и артиллерийские части. Командующий группой «Север» фон Лееб поставил перед ними задачу выбить из Ораниенбаума отступившие сюда части Восьмой армии и морскую пехоту.

Член Военного совета Николай Константинович Смирнов также присутствовал здесь. У его глаз лежали тени от бессонных ночей. По-вологодски окая, Смирнов сказал:

— Восьмая армия измотана в боях, фашисты жмут что есть силы. Форты Красная Горка и Серая Лошадь помогли армейцам закрепиться. Мы должны удержать Ораниенбаумский плацдарм.

Адмирал, затянувшись папиросой, порывисто встал:

— Перед нами стоит важная боевая задача: Военный совет Ленинградского фронта приказал высадить тактический десант. Ораниенбаумский плацдарм и полоса обороны КБФ — это часть общей круговой обороны Ленинграда. Конечная задача десанта — рассечь петергофский «клин» и помочь Восьмой армии, находящейся в Ораниенбауме, соединиться с нашими частями под Ленинградом возле Урицка. Не скрою, дело опасное. Мы посоветовались и решили поручить руководство этой операцией вам, друзья, — сказал комфлота, обращаясь к Ворожилову и Петрухину. — Формируйте отряд, отбирайте людей по вашему усмотрению. Орлов отбирайте.

— Балтика орлами славится, — заметно обрадованный, ответил Андрей Трофимович. — Не подведем, товарищ командующий!

Петрухин благодарно взглянул на комфлота. Трибуц, уловив этот взгляд, сказал Ворожилову:

— Лучшего комиссара, чем Петрухин, вам не подобрать. Я слышал, вы с ним давнишние друзья.

— Так точно!

— Очень хорошо. А теперь обсудим детали.

Разговор продолжался долго. Уточнялось все: количество людей, вооружение десанта, средства высадки…

Выйдя из штаба флота, Ворожилов и Петрухин несколько минут молчали. Велика была мера ответственности, сроднившая их. Обняв Ворожилова за плечи, Петрухин произнес:

— Ну вот, Трофимыч, а ты горевал, что нет работы настоящей. Да ее, этой работы, на всех хватит.

В эти дни в Учебном отряде, на кораблях, на кронштадтских фортах, в Военно-политическом училище шел отбор моряков в отряд полковника Ворожилова.

Зачисляли только тех, кто сам просил об этом. Желающих было много. Ворожилову, Петрухину, командирам и политработникам подразделений, откуда шел поток добровольцев, предстояло отобрать лучших — самых дисциплинированных, физически сильных.

Рослые, мускулистые… Были среди них и спортсмены, имевшие разряды по боксу, гребле, плаванию.

Гудели коридоры Учебного отряда, гремели подковки ботинок по цементному полу. В кубриках пела гитара, заливалась гармошка. Моряки окликали своих знакомых.

Многих прибывших в те дни в Учебный отряд Ворожилов и Петрухин знали лично. И не мудрено. Ведь отряд был кузницей кадров флота. Теперь комендоры, электрики, минеры, обучавшиеся здесь, становились морскими пехотинцами.

Никто еще не знал, какие боевые задачи будут поставлены перед ними, но каждый уже видел себя десантником, идущим па фашистов, в бушлате, перекрещенном пулеметными лентами, с высоко вскинутой над головой гранатой, как ходили на врага матросы в гражданскую войну.

В одном из кубриков Северных казарм своей «коммуной» обосновались моряки, посланцы корабля, имя которого известно всему миру. На черных ленточках бескозырок сняло гордое «Аврора». Они прибыли в Кронштадт из Ораниенбаума.

Лучших своих людей направил на сухопутье легендарный крейсер. Они были разного возраста. Александр Андреевич Афанасьев — ленинградец, командир отделения котельных машинистов, родившийся в девятисотом, и ровесники Октября Павел Токарев, сигнальщик Сергей Рябчиков и совсем юный Иван Доронин — марсовый. Вместе с ленинградцами сюда пришли башкир Александр Гурентьев, волжане Саша Копнин, Семен Еремеев, Василий Яшин, украинцы Григорий Белик, Виктор Колотько и уроженец славного города Владимира Николай Солнцев.

— Здравствуй, Веселовский! И ты тоже здесь? — окликнул политрук Василий Ефимов своего тезку, комендора с форта «Обручев».

Ефимов хорошо знал этого долговязого парня с жилистыми сильными руками, копной русых волос, падавших на чуть рябоватое, широкоскулое лицо.

Веселовский был ленинградцем, до призыва на флот работал водопроводчиком. Ефимов запомнил его еще новобранцем, стриженным под нулевку. Когда другие после трудного строевого учения, придя в казармы, валились на койки, этот только посмеивался.

«Что, думаешь, в пехоте легче? — подтрунивал он над соседом по койке. — Теперь мы в Балтфлоте, да еще Краснознаменном.! Тут надо плясать от радости. Гляди, — указывал он на бескозырку, — сколько букв, и все золотом горят!» Большие карие его глаза улыбались.

На других льняные хрустящие робы топорщились, а он словно влит был во флотскую форму.

Веселовский много читал, в ротной Ленинской комнате был частым гостем.

Ефимов тогда сразу выделил его. «Комсомолец, ленинградский мастеровой! Будешь в роте агитатором».

— Так зачем пожаловал? — спросил Ефимов своего крестника, служившего теперь, после окончания Школы оружия, на форту.

— Насилу получил увольнение, отпросился, чтобы забежать к вам. Ребята говорят, у вас набирают народ в какую-то боевую операцию. Я тоже записался. Да не знаю, отберут ли. Замолвите слово за меня Бате.

— Попробую, — сказал политрук.

Ефимов знал, что у Веселовского были не только поощрения, но и взыскании. Помнил, как во время войны с белофиннами Василии просил, чтобы его послали на фронт. Не отпустили. И тогда этот сорви-голова без разрешения сбежал с моряками-разведчиками на штурм линии Маннергейма.

Его вернули, дали пять суток гауптвахты.

Теперь он стоял перед Ефимовым, повторяя:

— Товарищ политрук! Честное слово, не подведу! Уговорите полковника.

А Ворожилов тем временем принимал только что прибывших в Северные казармы добровольцев-краснофлотцев с Морского завода.

В его цехах вместе с кадровыми рабочими латали броню, ремонтировали оружие моряки, специалисты, списанные с кораблей, погибших или тяжело израненных в бою.

«Николай Мудров, — читал Ворожилов направление, — ружейный мастер».

— Так, значит, и сам неплохо стреляешь?

Перед ним стоял высокий, мускулистый парень с пристальным, цепким взглядом. «Комсомолец, был в Особой стрелковой бригаде морской пехоты, оборонял Таллии», Мудрову так хотелось рассказать этому впервые увиденному им, немолодому, с морщинками у глаз человеку обо всем, что он выстрадал, что перенес.

Тонул… Да, тонул после того, как с верхней палубы транспорта «Казахстан», где Николай стоял у пулемета, его швырнуло взрывом в воду. Рядом, захлебываясь, гибли товарищи.

До сих пор чувствует он, как намертво сжал брошенный с тральщика конец. Даже тогда, когда моряки подняли его на корабль, он не мог разжать пальцы.

«Казахстан», несмотря на то что фашистская бомба разорвалась в машинном отделении, удалось спасти.

И о том, сколько раз подавал Мудров рапорты с просьбой послать на фронт, ему хотелось рассказать Ворожилову.

Но он молчал и только глядел на командира.

— Откуда родом?

— Из Калининской области, село Красный Холм.

— Там, кажется, у вас леса?

— Да еще какие! Отец и я охотники.

— Это хорошо, — одними глазами улыбнулся Ворожилов. — Охотникам и у нас найдется работа. Да и зверь крупный…

Николай Мудров понял: его просьба удовлетворена!

А в это время комиссар Андрей Федорович Петрухин знакомился с зачисленными в разведвзвод отряда добровольцами-моряками с минного заградителя.

У этого минзага была особая, необыкновенная история.

Построенный на верфи в Копенгагене, корабль предназначался для смотров, увеселительных прогулок царя и его семьи. Тогда он назывался императорской яхтой «Штандарт».

После революции корабль сменил не только название. Он был модернизирован, перевооружен и стал минным заградителем; в Отечественную войну вступил в полной боевой готовности.

Командовал минзагом капитан второго ранга Николай Иосифович Мещерский, бывший князь, принадлежавший к числу тех молодых офицеров царского флота, которые с первых дней Октября перешли на сторону восставшего народа.

Невысокий, с лицом, обветренным от долгого пребывания на мостике, Мещерский был истым моряком. Служить под его началом для молодых балтийцев считалось честью.

В сороковом году минный заградитель вместе с другими кораблями Краснознаменного Балтийского флота пришел в Таллин. Как только над башней древнего Вышгорода взвилось огромное красное полотнище, минзаг с большого рейда вошел в гавань столицы Эстонской Советской Социалистической Республики.

Молодой украинский рабочий, ныне краснофлотец, Павел Добрынин был среди тех, кто плечом к плечу с эстонскими трудящимися утверждал Советскую власть в Прибалтике.

Год службы на минзаге стал для него годом нелегкой школы.

Знания, полученные в Кронштадте, Павел применял на практике быстро, умело.

В июне минный заградитель стоял на малом ремонте в Лиепае. Здесь и застала Павла Добрынина война.

Теперь на корабль вместо учебных были погружены боевые мины. «Минировать воды фарватера Финского залива — оградить Ленинград от вражеских кораблей!» — таков был приказ командования.

Умение владеть оружием, быстрота, сноровка — все, чему требовательно и любовно обучали командиры, пришло на помощь.

Когда минный заградитель успешно выполнил первое боевое заданно и пришел в Кронштадт, Николай Иосифович Мещерский представил к награждению группу особо отличившихся моряков.

Десять человек с минного заградителя были направлены теперь Мещерским для участия в десанте.

Для Добрынина, так же как и для его верных дружков — Ивана Круташева, Ивана Музыки, Николая Гаврика и других минзаговцев, отобранных в десант, Учебный отряд был знакомым, родным.

Это сюда по путевке комсомола прибыл из Харькова рано потерявший отца слесарь трамвайноремонтного парка Добрынин. Осенью 1939 года он был зачислен в Кронштадтскую школу оружия имени Сладкова.

Павел высок, широкоплеч. Густые брови над зоркими чуть прищуренными глазами, мягкий овал подбородка на плечах синий воротник, на бескозырке по ленточке золотом: «Учебный отряд КБФ». Из горла рвется, стремясь слиться с дружными голосами товарищей, песня — задорная, матросская:

И сказал я Нюрке черноокой: — Нюра, иду я в моряки.

Вот и сбылась твоя мечта, Паша. Выше голову, тверже шаг, кронштадтский моряк Добрынин!

Петрухин переводил взгляд с одного лица на другое.

— Товарищи! — сказал он. — Положение вы знаете. Враг рвется к Ленинграду. Мы будем выполнять опасное задание. Готовы ли вы к нему?

По огонькам, вспыхнувшим в глубине глаз, по молчаливым кивкам комиссар понял, что получил ответ, которого ждал.

В тот же день вечером, когда Павел вышел к воротам покурить, неподалеку, у Северного вала, он заметил мальчонку. Тот подошел к краснофлотцу и негромко сказал:

— Дяденька, я вас попросить хочу. Подарите мне… брюки. Не пожалеете?

— Зачем тебе?

Мальчик нс ответил. Только повторил:

— Прошу вас, подарите…

В голосе мальчика было что-то заставившее Добрынина внимательно посмотреть на него. Подросток лет двенадцати-тринадцати. Одет просто. Длинные брючки, курточка какая-то. Из-за того, что голова мальчика, ничем не покрытая, была опущена, лица не разглядеть. Добрынин не смог потом объяснить, отчего его сердце так сжалось. Он велел пареньку подождать. В казарме вытащил на вещевого мешка новые, очень хорошего сукна брюки. Они были сшиты на сбереженные деньги. «Когда демобилизуюсь, приеду в родной Харьков в таком клеше — все рты пораскрывают!..»

— На, возьми!

Мальчик испытующе поглядел на Добрынина, принял протянутый сверток, подержал в руках и вернул.

— Ты чего?

Боясь, что моряк рассердится или, может быть, уйдет, мальчик торопливо заговорил:

— Дяденька, спасибо! Мне не брюки нужны. Я хотел проверить, какой вы есть. Я хочу вам подарить свою самоделку. Вот, возьмите, дяденька, может быть, вам сгодится. Возьмите. Пусть он будет с вами, пусть ваш будет…

И, круто повернувшись, убежал, оставив в руках Добрынина самодельный нож. Ручка ножа была с цветным фибровым набором, хорошо отшлифована.

Добрынин возвратился в казарму.

Совсем не бывал в Кронштадте до формирования десантного отряда другой его участник — Алексей Степанов. А ведь он родился невдалеке — в Старом Петергофе.

Отец Алексея, железнодорожник, отработал в этих местах тридцать пять лет. До войны служил дежурным слесарем на участке Ленинград — Ораниенбаум.

Алексей, как и все петергофские мальчишки, любил дворец, старинный парк. День открытия фонтанов был как бы и его личным праздником. Но особенно нравилось ему с прибрежных камней следить за стремительным движением военных катеров, мчавшихся по направлению к Кронштадту.

Незадолго до начала войны, закончив школу, Алексей определился на Кировский завод в Ленинграде. Он привык ездить в город ранними поездами. Подружился с товарищами, привязался к пожилому мастеру, своему наставнику и учителю.

Когда началась война, старший сказал молодому:

— Леша! Пойдем воевать.

Они вступили в Кировскую дивизию народного ополчения. Дивизия мужественно сражалась на близких — ох каких близких! — подступах к Ленинграду.

После кровопролитных боев кировцы, среди которых был и Степанов, в конце августа вернулись в Ленинград

В райвоенкомате Алексея Степанова направили во флотскую разведку.

В прифронтовой полосе возле Ораниенбаума будущих разведчиков обучали топографии, немецкому языку. После нескольких успешно выполненных заданий в тылу врага их включили в состав кронштадтского десантного отряда.

Перед отправкой в Кронштадт разведчиков собрали в ораниенбаумском Китайском дворце. Еще недавно Алексей был здесь со школьной экскурсией.

Тускло поблескивал под матросскими ботинками дворцовый паркет, по которому прежде разрешалось ходить лишь в войлочных тапках.

Леша вспомнил — здесь однажды, во время школьной экскурсии, стояла Таня Голубева, девочка из класса, которая ему очень нравилась.

Теперь в зале не было больше картин, старинной мебели. Только птицы на шелковых тканых обоях по-прежнему взмахивали золотисто-зелеными крыльями.

Разведчиков проинформировали:

— Вам придется высадиться в тыл врага, может быть в Петергоф…

Больно кольнуло сердце. Ведь прощаясь с матерью, Алексей говорил:

— Мама! Петергоф мы не сдадим.

…Приземистый, пыхтящий низкой трубою буксир доставил разведчиков в Кронштадт.

Им выдали бушлаты с нашитыми на спину белыми полосками. Надо, чтобы те, кто пойдет вслед, знали, что впереди свои. Десантникам по списку раздавали винтовки, уже послужившие, видать, не одному поколению балтийцев. Моряки получали гранаты, ножи, патроны…

— Бери, братва, продпаек на три дня: консервы, сухари, плитки шоколада, спирт во флягах, махорку.

И вот уже партийные и комсомольские билеты в несгораемых шкафах, письма и фотокарточки близких оставлены товарищам. Моряки были рады, что пойдут в бой во флотской форме. Ведь незадолго до того, когда прошел слух, что десантников переоденут в армейское обмундирование, политрукам, командирам рот, самому Ворожилову не давали прохода. На каждом шагу ловили Батю. Порою забывая субординацию, называя его просто Андреем Трофимовичем, просили:

— Ведите нас в бой только во флотском.

Ворожилов не мог сам принять такое решение. Только после согласия Военного совета флота он сказал своим бойцам:

— То, о чем вы просили, выполнено. Верю, не опозорите нашу форму, честь флота. Каждый из вас должен сдержать слово, данное Родине.

Флотская форма! Бушлат цвета черной ночи, золотые пуговицы на нем — как звезды. Бескозырки, мичманки. Сколько дорогого связано с вами и с тобой, полосатая тельняшка! Разве изменят вам моряки в свой грозный, в свой, может быть, смертный час?!

 

Прощание с Кронштадтом

В бой уходят ребята, Бушлат нараспашку, Уголок полосатый Выступает тельняшки. Ой, какие ребята! Сила, удаль, сноровка. Патронташ и гранаты, Под рукою винтовка. И с гранатой, Вскинутой над головою, В битву в черных бушлатах, Слитых с черною тьмою. Вдоль крутых буераков Взвейся, Балтики ветер! Краснофлотцы! В атаку, В наступленье, в бессмертье! Пусть блеснут с бескозырок Снова грозные искры, Наше гордое — «Краснознаменный Балтийский»! И ни шагу назад, Страх балтийцам неведом. Лозунг наш — Ленинград, Наша клятва — победа!

Многие на флоте — разведчики, действовавшие по ту сторону линии фронта, корректировщики главного калибра фортов, летчики, летавшие в тыл врага, — приносили в штаб, как пчелы в улей, капля по капле драгоценные сведения.

Благодаря им удалось нанести на карту почти все огневые точки противника в Петергофе.

Десантный отряд был разбит на пять рот по четыре взвода в каждой: два стрелковых, один пулеметный и один минометный.

В тяжелые дни обороны Ленинграда флот выделил максимум того, что мог: пулеметы Дегтярева, «максимы», минометы. 19 снайперских и 75 автоматических винтовок получили лучшие стрелки. Командному составу и разведчикам были выданы пистолеты «ТТ». Боезапас десанта насчитывал 1908 гранат, 560 мин, 33 тысячи ружейных патронов.

Поздно вечером 4 октября командиры в своих ротах разъяснили боевую задачу: в ночь с четвертого на пятое высадиться в занятый врагом Новый Петергоф.

Вопросов почти не задавали. Задача была понятна каждому.

Моряки сознавали, какая опасность угрожает Кронштадту, флоту, Ленинграду после захвата немцами Петергофа.

В боевом приказе от 2 октября, подписанном командующим КБФ вице-адмиралом В. Ф. Трибуцем, членом Военного совета дивизионным комиссаром Н. К. Смирновым и начальником штаба вице-адмиралом Ю. Ф. Раллем, говорилось:

«1. Противник оказывает упорное сопротивление в районе Петергоф наступлению частей 8-й армии и удерживает рубеж Троицкое, слободка Егерская, аэродром, Эрмитаж и дальше побережье Финского залива до Сосновая Поляна.

2. 8-я армия силами 19-го стрелкового корпуса ведет бой за овладение Петергоф, Знаменка, Луизино, нанося удар вдоль побережья Финского залива.

3. Скрытно высадить морской десант в районе Петергоф» при поддержке корабельной и береговой артиллерии. Нанести удар во фланг и тыл противника, имея целью совместно с частями 8-й армии уничтожить противника, действующего в районе Петергоф.

Командиру морского десантного отряда, высадившись на участке от Каменной стены включительно до дома отдыха, прочно закрепиться с востока и юго-востока по западному берегу безымянного ручья восточнее Знаменки, с юга перехватить перекресток дорог восточнее Новый Петергоф, имея главной задачей во взаимодействии с частями 8-й армии нанести удар во фланг и тыл противнику, окружить и уничтожить его группировку в районе Новый Петергоф, аэродром».

Перед самым выходом десанта Ворожилов зашел к себе на Октябрьскую проститься с женой и детьми. По старому флотскому обычаю он надел перед боем все чистое.

Ворожилов обнял жену, детей Галю и Юлия, снял когда-то подаренные ему самим Фрунзе часы, положил их на комод.

— Если что, — сказал он жене, — передай их Юлию. Но ты не волнуйся: через три дня вернусь. Мы пойдем по тылам, чтобы дать жару фашистам.

Дверь за Ворожиловым закрылась. Только часы тихонько тикали на комоде.

Немного ранее побывал у себя дома и Петрухин.

— Сегодня уходим, — сказал он Анне Александровне.

Они стояли в темном углу бомбоубежища. На тюфяке, принесенном из дому, спали дети — больная дочка и четырехлетий сын. Петрухин не стал будить их и, чтобы отвлечь жену от мысли о предстоящей разлуке, начал рассказывать о тех, с кем идет на задание:

— Если бы ты знала, какие к нам пришли парни! Орлы, просто орлы! С такими не пропадешь!

Петрухину пора было уходить, и Анна Александровна поднялась по крутым ступеням бомбоубежища проводить мужа.

Пока он был рядом, Анна Александровна старалась сдержать слезы. Но вот он скрылся за углом, смолкли шаги. Прижав ко рту угол шерстяного платка, которым она была укутана, Анна Александровна повторяла про себя: «Больше я его не увижу».

Ночью десантники собрались на свой последний митинг.

Моряки в полной боевой готовности. Настроение у всех приподнятое. Придирчиво осматривали друг друга, подтрунивали над «особо отличившимися».

В первом ряду на правом фланге выделялся своим огромным ростом Борис Шитиков. Его добродушное лицо, освещенное белозубой улыбкой, как-то не соответствовало всему грозному виду моряка. Широкую грудь перекрестили пулеметные ленты. Из-под бушлата были видны подвешенные к поясу гранаты, на боку в кожаных ножнах висела финка.

Каждому десантнику полагались четыре гранаты, но этот великан, флотский чемпион по боксу, ухитрился прихватить целых семь.

Смотри, Борис, пояс лопнет, — подшучивали ребята. — Надо будет фрица за глотку брать, а у тебя руки заняты…

— А я еще парочку гранат в карманы сунул, — весело ответил Борис.

— Во дает! — загрохотала вокруг братва.

— И я набил карманы патронами…

Шитиков посмотрел на стоявшего рядом товарища. Карманы его бушлата были оттопырены. Борис лихо подмигнул своему дружку Володе с «Октябрины»:

— Слышишь, Володька, покажи ему свой «карман».

У Володи, электрика с линкора «Октябрьская революция», как-то подозрительно раздулся живот.

— Патроны, друг, — сказал, улыбаясь, Володя, — можно и в тельняшку засыпать. Так-то…

Пока еще не открыли митинг, кто-то из моряков запел:

Даль синеет на просторе, Не скучай, не плачь, жена, — Штурмовать далеко море Посылает пас страна.

Эта песня из популярного перед войной фильма «Семеро смелых» отвечала настроению тех, кто готовился уйти в свой опасный путь. И, как всегда бывает, за одной песней следовала другая. Казалось, все песни, которыми так щедра была мирная краснофлотская жизнь, вспомнились им сейчас.

Солнечный довоенный Кронштадт, построение, походный марш, дальние плавания — всюду была с моряком подруга-песня. А сейчас из такого знакомого мотива, дорогих слов рождалось главное — тоска по утраченному, вера, что все, чем полон был счастливый день, вернется…

Среди моряков-комсомольцев, чьи песни громче всех звучали па плацу, были и курсанты Военно-политического училища. Вот коренастый, румяный, веселый, недавно закончивший училище политрук Михаил Рубинштейн. Двадцатишестилетний молодой коммунист, он был назначен в конце сентября 1941 года инструктором комсомольского отдела ПУБАЛТа и очень гордился тем, что и его зачислили в десантный отряд.

Товарищи обычно называли его Мишкой. Рос он без родителей.

Главной трудовой школой для Михаила стал московский завод «Серп и молот». Здесь закончил он фабрично-заводское училище, получил специальность электроаппаратчика. На заводе стал комсомольским вожаком. Отсюда был послан комсоргом в одну из средних школ Москвы.

Теперь же комсоргу выпала другая боевая дорога — флотская.

Михаил шел в десант заместителем политрука пятой роты. И его дружок, младший политрук Петр Киреев, был рядом с ним.

Он родился на Днепропетровщине, в бедняцкой семье. В Кронштадт попал по комсомольской путевке. Одновременно со службой на флоте он учился на вечернем отделении Ленинградского педагогического института имени Герцена.

Комсомольцы ценили и уважали Киреева. В 1938 году его избрали членом пленума Ленинградского горкома ВЛКСМ.

И песня, подхваченная моряками, об орленке, взлетевшем выше солнца, была и о них, орлятах комсомола, оба всех, с кем пойдут они сегодня в десант.

Показались командиры.

— Сми-и-ирно!

Впереди шел высокий, в длинной шинели, в адмиральской фуражке с золотыми лаврами комфлота Трибуц. Его знали все. Морякам был хорошо знаком и бывший когда-то таким же краснофлотцем, как они, член Военного совета Смирнов.

Трибуц, Смирнов, Лежава, Батя — Ворожилов, Петрухин и другие командиры взошли на пологий деревянный помост.

— Балтийцы! — взволнованно начал свою речь Ворожилов. — Пришел долгожданный час. Немало врагов довелось нам повстречать на своем веку. Всех одолели. И фашистов одолеем. А кто из нас погибнет, тех народ не забудет. Я иду с вами, многих из вас знаю лично. Мы, ваши старшие товарищи, уверены: ни один в этом бою не дрогнет.

Выступает с напутственным словом адмирал Трибуц. Нелегко ему отправлять в эту опасную операцию флотскую юность.

— Мы верим в вас, дорогие друзья-моряки! Вы не посрамите чести отцов, покажете врагу, как умеет воевать Краснознаменная Балтика!

В ответ по рядам прокатывается громовое флотское «ура!».

— Балтийцы выстоят! — крикнул политрук Ефимов.

Его слова потонули в громогласном: «Выстоим!»

Говорят десантники. Их речи тоже коротки, суровы, как клятва. Вот один, кареглазый. Из-под бескозырки — непокорная прядь волос. Ото комсорг роты, смельчак, заводила.

— Заверяем — никто не дрогнет! Только вперед! На том держались и будут держаться русские матросы.

Среди провожающих — писатель-моряк Всеволод Вишневский. Он глядит на комсорга и словно узнает в нем свою юность. У певца героического флота за плечами десанты на Волге и в Крыму, высадки во вражеский тыл, в которых он, тогда молодой балтийский матрос, принимал огневое крещение. А сейчас уходят в битву сыны.

— Молодые друзья! — говорит он тихо. Голос его дрожит. Участник четырех войн, капитан второго ранга, он с трудом сдерживает волнение. — …Четверть века назад отсюда, из флотского экипажа, уходил я на фронт в отряде Анатолия Железнякова. Я помню его слова: «Драться будем до тех нор, пока рука сможет сопротивляться. Да здравствует то, чего не сокрушит ни штык, ни пулемет, ни сама смерть. Да здравствует революция!» Командиру моему Анатолию Железнякову было тогда двадцать три года.

Он был делегатом Второго Всероссийского съезда Советов, участвовал в штурме Зимнего дворца. Имя Железнякова — легенда, о его боевых делах друзья говорили с восторгом, враги — с ненавистью. Это он с небольшой группой моряков гнался на паровозе за белогвардейским бронепоездом, взял в плен вооруженную команду, под красным знаменем привел бронепоезд в Москву.

Смерть боялась этого смелого, сильного, красивого человека. С наганом, висевшим сбоку, с карабином за плечом — таким появился он в январскую ночь восемнадцатого года на трибуне Таврического дворца, где заседало контрреволюционное Учредительное собрание. Железняков произнес слова, ставшие историческими: «Караул устал. Прошу прекратить заседание и разойтись по домам».

…Друзья! Вы покидаете сегодня Кронштадт, идете на сушу защищать дело революции. Бейтесь так, как дрался за Родину Железняков. Будьте достойными своих отцов! Удачи, счастья вам, дорогие! — Вишневский срывающимся от волнения голосом напутствует тех, кто повторит непреклонное «Мы из Кронштадта!».

— Жаль, что всех вас обнять не могу. Но вот тебя, — обращается Вишневский к стоящему рядом моряку-комсомольцу, — обниму за всех.

Митинг окончен. Перед десантниками распахиваются старинные, с коваными якорями ворота. Впереди — Ворожилов и Петрухин. Часовые отдают честь уходящим.

Отряд под командованием полковника Ворожилова шел по улицам родного города.

Было далеко за полночь. Кронштадт спал после трудного боевого дня. Только у ворот домов стояли небольшие группы дежурных противовоздушной обороны да раздавались шаги комендантских патрулей.

Вот один из них поравнялся с головной шеренгой отряда.

Так и шли они какое-то время рядом: по тротуару — патруль, по булыжной мостовой — десантники. Словно хотелось этому командиру и двум краснофлотцам влиться, войти в ряды вооруженных моряков, отправляющихся сейчас на фронт.

— Победы вам, ребята! — окликают патрульные.

— Спасибо, — отвечает кто-то из рядов.

А люди глядят вслед морякам. С надеждой и щемящей грустью.

Взрослые и подростки — помощники старших, маленькие бойцы МПВО.

И ты, мальчик, подаривший десантнику Добрынину свой самодельный нож.

И девочка, дочь моряка, протянувшая Ворожилову букетик осенних цветов.

Кронштадт провожает своих сыновей. Провожают улицы, и старинные, циклопической кладки стены петровских цейхгаузов, и затемненные окна невысоких домов…

Любовь, верность, щедрая на отцовскую ласку, морская твоя душа, Кронштадт!

Черная, вязкая, словно смола, неподвижна вода в канале. Молчалив парк. И город на какое-то мгновение кажется так тих, так спокоен, словно не бушует рядом с ним война.

Отряд вытянулся вдоль пустынной, ведущей к Ленинградской пристани улицы.

Берег рядом.

«Тихо, до чего тихо, — думает Добрынин. — Нет ветра…»

Небольшие волны подходят к пирсу, тычутся в него, за ними набегают другие. В темном небе звезды. Петрухин на ходу смотрит на светящиеся стрелки ручных часов. Двадцать семь минут второго. Все, как рассчитано. Бойцы уже подошли к пристани.

— Отряд, стой!

Ленинградская пристань! Ты провожала в семнадцатом матросов, идущих на помощь революционному Петрограду. Отсюда отправлялись в девятнадцатом кронштадтцы на борьбу с Юденичем. И потом столько раз уходили отсюда твои военморы на Волгу и на Украину, на Урал — туда, где раздавался грозный клич: «Революция в опасности!»

А сейчас ты провожаешь, старая, самых молодых своих сыновей!

Возглавлять операцию высадки десанта Военный совет Краснознаменного Балтийского флота поручил командиру ОВРа КБФ капитану второго ранга Ивану Георгиевичу Святову, бригадному комиссару Рудольфу Викторовичу Радуну и начальнику штаба ОВРа капитану второго ранга Валентину Алексеевичу Саломатину. Командиром высадочных средств был назначен капитан второго ранга Георгий Семенович Абашвили.

Все эти люди, командиры и личный состав кораблей, на которых шел десант, тщательно готовились к боевой операции.

За несколько часов до выхода десанта у пирса Ленинградской пристани было сосредоточено двадцать катеров типа «КМ», каждый из которых мог принять двадцать пять человек со стрелковым оружием, пять сторожевых катеров — «морских охотников», бронекатер для охранения и артиллерийской поддержки морской пехоты при высадке на берег.

Святов, один из опытнейших морских командиров, за решительность характера и густые усы прозванный Чапаем, требовал высшей степени ответственности, мастерства и хладнокровия от всех и каждого, а в первую очередь от самого себя.

Десантники различают стоящие поодаль «морские охотники», прижавшиеся к пристани «каэмки», множество шлюпок, на которых им предстоит сделать переход.

Моряки снимают с плеч винтовки, приклады глухо стучат о деревянный настил.

— На посадку становись!

Радисты — с переносными радиостанциями. У нескольких моряков под теплым сукном бушлата почтовые голуби, у других — ракетницы.

Балтийцы глядят на противоположный, в тьме и мятущихся сполохах ракет, занятый врагом берег.

А. Ф. Петрухин. Фото 1941 г.

А. Т. Ворожилов. Фото 1941 г.

В. В. Федоров. Фото 1940 г.

В. Н. Ефимов. Фото 1941 г.

Б. И. Шитиков. Фото 1941 г.

Н. В. Мудров. Фото 1941 г.

Г. К. Васильев. Фото 1940 г.

П. Л. Добрынин. Фото 1940 г.

В. А. Веселовский. Фото 1941 г.

А. С. Степанов. Фото 1941 г.

М. П. Духанов. Фото послевоенных лет.

В. П. Мжаванадзе. Фото 1942 г.

Ю. Г. Никитин. Фото 1941 г.

В. А. Токовой. Фото 1941 г.

Фрицис Пуце. Фото 1941 г.

Гонсалес Эулохио Фернандес. Фото 1940 г.

Овраг возле гранильной фабрики. Фото М. А. Величко.

А. П. Зорин. Фото 1940 г.

Н. А. Приходько. Фото 1941 г.

В. А. Бобиков. Фото 1941 г.

П. Е. Кирейцев. Фото 1942 г.

Г. В. Труханов. Фото 1941 г.

И. З. Мишкин. Фото 1941 г.

Б. И. Михайлов. Фото 1941 г.

П. С. Зубков. Фото 1940 г.

Десантники ведут бой. Рисунок участника петергофского десанта Г. К. Васильева

Записки, найденные и освобожденном Петергофе.

А. Ф. Петрухин, В. Н. Лежава и А. Т. Ворожилов. Фото 1940 г.

В. М. Гришанов, А. Ф. Петрухин (первый и второй слева), В. Н. Лежава (четвертый слева), А. Т. Ворожилов (крайний справа) у обелиска в честь моряков, погибших на Карельском перешейке. Фото 1940 г.

Посадка продолжается. Она идет в полной тишине. Лишь изредка, ударившись о гранату или винтовку, звякнет фляга на ремне.

Матросы уже на шлюпках и катерах. Винтовки зажаты между нот. Гудят моторы «каэмок». Они будут буксировать шестивесельные шлюпки с десантниками.

Последними на разные катера садятся командир и комиссар десанта.

В это время откуда-то из темноты, с высокого пирса, донеслось:

— Ребята, помните, вы из Кронштадта! Победы вам!

Это был голос одного из краснофлотских воспитателей — мичмана Алексея Петровича Борзова. Ох как хотелось ему отправиться в бой со своими учениками! Но командование не дало «добро».

До последней минуты Алексей Петрович ждал, надеялся. А теперь, когда наступила минута прощания, напутствовал их кронштадтским приветом.

— Победа! — донеслось к нему с уходящих катеров.

И вот уже катера и шлюпки слились с темнотой, взяв курс на Петергоф. Смолкли голоса моторов, успокоились расходившиеся волны, опустел причал.

Катера то клевали носом, то словно взбирались на волну, натужно шумя моторами.

Андрей Трофимович Ворожилов шел на катере, которым командовал старшина Константин Рыков. Полковник был весел, шутил с бойцами. Советовал десантникам запасаться патронами:

— В противогазные сумки кладите, в карманы, за пазуху. Помните, это наш хлеб.

Патронов было много. Они лежали россыпью в ящиках, на корме.

Андрей Трофимович зашел к командиру катера в рубку:

— Хорошо ведете катер, старшина! Небось Машинную школу кончали?

— Вашу, товарищ полковник.

Ворожилов, размышляя о чем-то своем, промолчал. В воображении его вставал петергофский берег, парк, где им предстояло высадиться. Зажатый между каменной стеной Александрии и Фабричной канавкой, круто всходящий к расположенному выше дворцу, этот плацдарм таил в себе угрозу.

Думал Ворожилов и о том, что они высаживаются без артиллерийской подготовки. «Пожалуй, так оно и лучше… Свалимся на немцев внезапно».

И ему вдруг отчетливо представилась ночь, когда он, молодой боец Красной Армии, шел на штурм Перекопа.

Он словно ощущал под ногами зыбкие солончаки, видел Сиваш, гиблое, гнилое место, где сбившегося с проторенного пути всадника вместе с конем затягивала мертвая соленая вода.

«И все-таки мы победили в этом штурме», — думал Ворожилов.

Под монотонный, ровный шум мотора полковник размышлял в эти минуты и об армейцах, бойцах стрелкового корпуса, с которыми морякам надо было вступить во взаимодействие.

Ворожилов знал о больших потерях 8-й армии, куда входил и этот корпус. Из последних сил бьются они на рубеже между Старым и Новым Петергофом, преграждая немцам путь на Ораниенбаум.

Ворожилову называли в штабе флота имя командира корпуса генерал-майора Михаила Павловича Духанова.

«Добрый солдат, славный боевой товарищ», — говорили в армии люди, знавшие его лично.

«Главное — пробиться нам и армейцам друг к другу, выбить фашистов из Петергофа!» Ворожилов твердо надеялся на это.

Швыряло шлюпки, соленые брызги били в лица десантников.

На заливе было холодно. Моряки тесно прижимались друг к другу. Хотелось курить, но строгий приказ Ворожилова: «На переходе ни огонька!» — свято выполнил каждый.

Десантники говорили вполголоса. Вокруг лишь тьма, пробитая осенними звездами, да огненные вспышки над Ленинградом. Снова, наверное, авиационный налет…

— Нам бы только вырваться на берег, — услышал Добрынин, — будут знать моряков!

Павел посмотрел на сидевшего рядом незнакомого краснофлотца. Он его, кажется, где-то видел раньше. Точно. Светлая полоска на бушлате — разведчик!

На последнем инструктаже, который вчера проводил лично Батя, они были вместе. Напутственные слова командира всплыли в памяти: «Смелость, смелость и еще раз смелость — вот что требуется от вас. И помните: вы глаза и уши отряда!»

Бывает так: в минуты опасности захочется поделиться самым сокровенным с человеком, который находится рядом с тобой, пусть даже незнакомым.

Вот и сейчас к Павлу обратился сосед:

— Тебя как зовут?

— Павел.

— А меня Алексей. В Петергофе моя любовь осталась. Тоней звать. Мы с ней вместо в школе учились.

— А почему ты думаешь, что она там?

— У нее больная мать. Наверное, не успели вывезти.

— Разговоры!.. — негромко окликнул командир, стоявший на корме.

Прямо на берегу — теперь, видать, уже недалеком — взвилась, разбрызгивая искры, цветная сигнальная ракета.

— Себя подбадривают.

Удивительно, как явственны в соленой ночной свежести моря посторонние запахи. Так и теперь откуда-то дохнуло горькой, стелющейся над водой гарью.

— Город жгет!..

Слово «фашист» не произносили, говорили коротко «он», но по интонации угадывалось, о каком лютом, ненавистном враге идет речь.

Голоса сами собой стихли. Катера заметно сбавили обороты моторов.

Прошло несколько томительных минут ожидания…

Прощайте, шлюпки, палубы катеров, последняя частица Кронштадта, последняя связь с ним!

 

Кронштадтцы в Петергофе

«За Ленинград!» — пронесся зов, И в ледяную воду, в пламя Пошла атака моряков На берег, занятый врагами. Здесь каждая тропинка, дом Встречали автоматным громом. Бойцы промчались бережком Знакомым, ой каким знакомым. Уже, казалось, не поднять Голов, но побеждает смелость, И к тем, кто встретил день опять, Пришла из пекла боя зрелость.

Немцы вошли в Петергоф, таивший в себе и сейчас угрозу для них.

Фашистам, захватившим Петергоф, была страшна зловещая близость столицы Балтийского флота — Кронштадта, его северных и южных фортов, этих цитаделей с мощной артиллерией, подземными крепостями и арсеналами, с одетым в черное гарнизоном.

«Черные комиссары» — так стали называть враги балтийских матросов. Позднее немецкая солдатня говорила о балтийцах суеверно-панически: «Черная смерть».

За безымянной речкой у Петровской гранильной фабрики, где сражались, сдерживая силы врага, бойцы 10-й стрелковой дивизии, в начале октября стали твориться непонятные для немцев вещи. Их разведчики доносили, что дивизия обескровлена, что помощи ей ждать неоткуда. И все-таки дивизия продолжала вести бои. На смену погибшим приходили живые. Они были в обычной одежде советских солдат, шли в бой с таким же оружием. Но к кличу, рвавшему воздух: «За Родину!» — присоединились страшные для немцев: «Даешь!», «Полундра!» — это флот с Ораниенбаумского «пятачка», с фортов, кораблей посылал своих бойцов на передовую.

Петергоф, со слепотой выбитых взрывами дворцовых окон, с мертвыми фонтанами, с пересекавшими парк окопами и поваленными деревьями, был дик и зловещ.

Словно гигантские муравьи, ползали в парке за укрытиями немцы, натягивали на колья колючую проволоку, ставя заграждения у берега в три, а то и в четыре ряда. В Верхнем саду и Нижнем парке, как огромные пятнистые жабы, глядели из-за деревьев, прятались на бетонированных площадках замаскированные пушки, стояли раскоряками минометы. И одежда солдат тоже была палево-грязной, как пожухлая осенняя листва, лица — тускло-серыми, как накатывающаяся на прибрежные валуны, шипящая в камышах морская вода. Низко надвинутые каски, казалось, срезали лбы.

Солдаты подносили снаряды, заряжали пушки, бившие по Кронштадту, потом прятались, зная, что возмездие неизбежно, что через минуту, словно курьерский поезд в небе, прошуршит посланный с одного из фортов гигантский снаряд. И другой, и третий… Только когда ночь осветится вспышкой взрыва или зоркий корректировщик, находящийся на берегу в непосредственной близости от врага, подаст сигнал подавления цели, комендант форта передаст батареям короткое: «Дробь!»

А потом опять готовность номер один, новая артиллерийская дуэль!

Немцам чертовски мешал Кронштадт — форпост ненавистного им Ленинграда, мешал Ораниенбаум — брат Кронштадта!

Им казалось, что даже в названии этого городка таится какая-то насмешка. Какой там к черту Ораниенбаум — «апельсиновое дерево», когда на нем растут такие железные гостинцы! Форты, которым по военным нормам давно бы пора капитулировать, стреляют, самолеты взлетают с аэродрома под обстрелом противника, умирающая армия за ночь неожиданно оживает, бронепоезд, прорвавшись из глубокого тыла через оккупированную Латвию в Эстонию, а оттуда в Ленинград, начинает курсировать, действовать на ораниенбаумской «Малой земле». Вот почему так нужно фашистам любыми усилиями разгромить ораниенбаумскую группировку, подобрать ключи к Кронштадту. Пока стоит нерушимо Кронштадт, пока в боевой готовности его корабли и форты, Ленинград защищен и от нападения фашистского флота, надежно прикрыт со стороны моря.

…Неуютно, не спится фашистам в захваченном ими Петергофе. Днем и ночью видят они перед собою грозный, пышущий пламенем Кронштадт.

В одном из флигелей бывших царских конюшен расположился штаб немецкой 1-й пехотной дивизии. Здесь, сравнительно далеко от берега, у края каменной, старой, идущей от самого моря стены, за которой начинался парк Александрия, гитлеровцы чувствовали себя в относительной безопасности. Штаб размещался в подвале, куда тянулись серые и красные нити телефонных проводов. Телеграфисты, шифровальщики принимали и передавали приказы, донесения.

Поздно вечером 4 октября только что вернувшийся из расположения своих войск командир 1-й пехотной дивизии генерал-майор Клеффель занялся просмотром бумаг. На столе лежал небольшой белый листок с набранным готическим шрифтом названием солдатской газеты, с черным тевтонским орлом, державшим в когтях окаймленную кружком свастику.

«Солдаты фюрера! Вы слышите последние вздохи окруженного Ленинграда. Скоро вы вступите в этот богатый город. Ничто не может его спасти. Еще усилие — и армии группы «Север» отпразднуют победу…»

Завтра эти газеты раздадут солдатам.

Клеффель прислушался. Кронштадт не стрелял. Может быть, хоть в эту ночь удастся спокойно поспать.

При несомненном превосходстве своих сил фашистские дивизии несли на этих илистых, болотистых берегах значительные потерн.

Сроки, назначенные Гитлером для захвата Ленинграда, давно уже истекли, а немцы все еще топтались в лощинах у свинцовых, угрюмых вод Финского залива, у серо-красных, напоминавших крепостные, заводских стен огромного, ненавистного им города.

Город Октября поражал их своей таинственной, почти мистической силой сопротивления.

И среди слов, внушавших гитлеровцам особенный страх, наравне со словами «комиссар», «большевик» было грозное «матрос»!

Старики, бюргеры на покое, рассказывали внукам, волчатам из «гитлерюгенд», о схватках с красными моряками во время немецкой оккупации 1918 года. Они помнили русских матросов на бронепоездах в степях Таврии, помнили моряков Черноморского флота, которые предпочли утопить свои боевые суда, нежели сдать их врагу. Представление о революционных русских матросах сочеталось для немцев с воспоминаниями о красных немецких матросах, восставших в Киле, о моряках, шедших за Тельманом на баррикады Гамбурга.

…Старинные стенные часы, доставленные расторопным адъютантом из какого-то разграбленного дома, гулко пробили четыре удара. В этот час катера с кронштадтским десантом уже подходили к петергофской пристани. На катерах первой, согласно плану, шла флотская разведка.

Катер с группой разведчиков, которую возглавлял Иван Круташев, приближался к берегу. Моряки теснились в кубрике. Стоявший на борту краснофлотец делал промеры глубины лотом. Когда вместо лота в руках проверяющего оказался шест, разведчики один за другим появились наверху.

— Давай, ребята! Моря — по колено!

— Отставить разговоры. Докладывать глубину, — строго оборвал Круташев. Через несколько минут он тихо приказал: — Приготовиться к высадке!

Высаживались быстро. Прыгали, не чувствуя обжигающего холода, по пояс, по грудь в воде.

Берег молчал. Ни выстрела, ни ракеты. Держа наготове винтовки и гранаты, моряки, ускоряя шаг, цепляясь за скрытые под водой валуны, раздвигая камыши, падая, упорно продвигались вперед.

Павел Добрынин ступил на песок. Через несколько секунд рядом с ним появились Николай Применко и Иван Круташев.

Вдруг ослепительный луч прожектора, вырвавшийся откуда-то сверху, полоснул по берегу и медленно пошел вправо от них. Моряки прижались к земле. В это время второй катер с разведчиками ткнулся в песчаную отмель. Василий Веселовский со своей группой уже был в воде, на подходе к самой кромке берега. Он шел, крепко прижимая к себе ручной пулемет. Стучало в висках, сердце колотилось так сильно, что, казалось, окружающие слышат его стук. Глаза, привыкшие к мраку, видели лежавших за валунами товарищей. Веселовский различал белые полоски на их бушлатах. Неуклюже шагая по воде, он спешил к ним.

Где-то в городе, над Большим дворцом, взлетали и быстро гасли в небе осветительные ракеты.

Десантники кинулись к проволоке. Орудуя ножницами, рвали ее, проделывая ходы для идущих вслед. Враги были застигнуты врасплох.

В первые же минуты боя моряки смяли передовое вражеское охранение, уничтожили гранатами пулеметные гнезда. А к берегу подходили, сбавляя обороты моторов, другие катера, таща на буксире шлюпки с моряками.

Внезапно Нижний парк залило светом ракет. С вышки у пирса по десантникам застрочили пулеметы. Шрапнелью ударили орудия. Это враг после короткого замешательства понял: в Нижний парк ворвались матросы.

Рота старшего лейтенанта Александра Зорина уже на берегу.

— За мной, братва! — звал Зорин товарищей.

Непрестанно били фашистские автоматы.

Павел Добрынин почувствовал боль в виске. Его задело пулей. По щеке текла кровь. Через минуту он уже не помнил о боли, шел вперед.

Пробивая дорогу десанту, разведчики роты Зорина приняли первый бой.

В пепельно-черной пелене, поставленной дымзавесчиками, к берегу подходил катер, на котором шел Ворожилов.

Командир десанта первым прыгнул в воду, подняв в руке пистолет. Полковник был невысок, — волна захлестнула его с головой.

— Эх, — с досадой сказал командир катера старшина Константин Рыков, — не сумел дотянуть до более мелкого места!

Вслед за Ворожиловым моряки бросались в воду, подхватили командира. Вот он уже плывет саженками, загребая левой рукой.

Сделав несколько гребков, он встал и, широко шагая, двинулся впереди бойцов.

И тут произошло неисправимое: пуля пробила грудь командира десантного отряда. Он покачнулся и рухнул к плашмя в воду, успев произнести только:

— Вперед!

Моряки вынесли командира на берег, положили его на пирс.

Командование отрядом принял па себя комиссар Петрухин.

Узнав о гибели друга, он подбежал к Ворожилову и, сняв бескозырку, молча опустился на колени. Застегнул бушлат на груди товарища, провел ладонью по его поблескивающей сединой голове.

А десантники продолжали высаживаться на берег. Они опрокидывали шлюпки и, толкая их вперед, вели дружный огонь. Десятки пулевых пробоин превращали шлюпки в решето, но матросы не останавливались.

О гибели Ворожилова бойцы узнали не сразу, они думали, что идут за любимым командиром, хотя его тело уже остывало на дощатой петергофской пристани.

Перед командиром второй роты лейтенантом Николаем Приходько стояла задача: выбить немцев из Эрмитажа, а потом с помощью пехоты, которая подойдет со стороны Фабричной канавки, идти на соединение с остальными ротами десанта.

Лейтенант хорошо знал этот павильон. В мирные дни, когда праздничная толпа гуляющих устремлялась к Большому каскаду, к Аллее фонтанов, он любил уходить в ту часть парка, где не так людно, где близость моря располагает к раздумью.

В Эрмитаже он часто стоял у огромных, от пола до потолка, окон. Отсюда можно было любоваться и синими в ясные дни водами залива, и прямыми, как стрелы, нарядными аллеями парка.

Но сейчас Приходько не думал о красоте маленького дворца. Сейчас это был узел обороны врага, опорный пункт, который нужно во что бы то ни стало захватить.

…Проходы в проволоке были сделаны на большом расстоянии друг от друга, но это никого не останавливало. Срывая с себя бушлаты, матросы набрасывали их на проволоку и рвались к гранитным валунам, защищавшим Эрмитаж со стороны моря.

Лейтенант шел впереди роты. Мускулистый, юношески стройный, Николай Приходько обычно был застенчив, порою робок. Сейчас эта скованность исчезла. Он непрерывно стрелял из пистолета, торопливо перезаряжая его.

— Вперед! За мной! — все время повторял он.

Точно заговоренный от пуль, Приходько бежал в полный рост, не пригибаясь, слыша рядом с собой тяжелый топот сапог, хриплое дыхание, выкрики: «Бей гадов!»

Огонь с немецкой стороны все усиливался. Теперь фашистам приходилось удерживать не только советскую пехоту слева, но и моряков, непрерывно наступавших со стороны моря.

Фашисты… Какие они? С мальчишеским жадным любопытством Приходько хотел увидеть врага, бить его, мстить за родную землю.

Что-то красное полоснуло с балкона темного здания Эрмитажа. Николай сделал еще шаг вперед и упал мертвым.

Краснофлотец Михаил Тепляк швырнул туда, откуда била огненная струя, гранату. Кто-то за ним — другую. Тяжелое тело гитлеровца рухнуло с балкона. Фашистский пулемет смолк. Но вовсю били немецкие автоматы.

Разъяренных моряков нельзя было удержать. Десантники прыгали в разбитые окна, в проем развороченной стены, откуда зиял черный ствол орудия. Артиллеристы были перебиты.

В сумятице боя десантники сперва даже не заметили, что в Эрмитаже с ними вместо сражаются и красноармейцы. Это была группа бойцов, которой командовал лейтенант Петр Кирейцев. Они входили в сформированный за Ораниенбаумом, в Большой Ижоре, батальон, который потом влился в 10-ю стрелковую дивизию и пошел на помощь десанту. Но только незначительная часть его во гласе с Кирейцевым сумела пробиться в Нижний парк.

— За мной, товарищи, поможем морякам! — кричал командир сорванным голосом.

Они шли, преодолевая колючую проволоку, завалы из деревьев и противотанковые рвы, шли сквозь огонь и смерть.

В наступающем рассвете лейтенант разглядел разбитый оконный проем в северной стене какого-то старинного здания.

— За мной! — звал Кирейцев.

Теперь моряки и пехотинцы сражались рядом.

Бой шел в пороховой мгле, рассекаемой вспышками гранат и выстрелов.

Внезапно Тепляк услышал знакомый голос.

— Да це ж ты! — кричал одетый в армейскую форму здоровяк. Это был недавний кронштадтский моряк Петро Тацюля, ушедший на сухопутье. Он сражался в группе Кирейцева.

Матросы повеселели:

— Нашего полку прибыло!

Стреляя на ходу, бойцы продвигались вверх но деревянной лестнице.

Наконец выстрелы наверху смолкли. В груде щебня, у искореженных взрывом пулеметов, лежали тела убитых гитлеровцев.

— Кажется, всех уложили, — зло проговорил Тепляк.

Но из-за разрушенной стены вновь грохнула автоматная очередь.

Тепляк швырнул туда одну за другой две гранаты. Странной показалась ему внезапно наступившая тишина. Он вышел на чудом уцелевший балкон. В парке слышались хлопки выстрелов, подымался густой черный дым. Моряки наступали. Откуда-то из-за разодранной тучи мягким лучом брызнуло осеннее, уже высоко стоявшее в небе солнце. Полюбоваться этой картиной склонному к мечтательности Тепляку не удалось.

Через несколько минут началась новая атака. Взвизгивали пули, взбивая фонтанчики пыли. Фашисты стреляли из-за деревьев почти в упор.

В небе появились самолеты. Они летели низко над парком. Стремительные тени черными крестами падали на высвеченные солнцем аллеи. Вместе с небольшими бомбами опускались листовки. Ветер относил их в сторону моря. Одна упала в ров Эрмитажа, где отстреливались моряки. «Из Кронштадта будет море, из Ленинграда— поле», «Дамочки, не ройте ваши ямочки», — прочитали бойцы безграмотную стряпню белогвардейских холуев Гитлера, заготовленную впрок для ленинградцев, рывших оборонительные сооружения вокруг своего города.

Послышались насмешливый свист, хлесткая ругань. Отбомбившись, самолеты ушли. По земле стлался едкий пороховой дым. Он тяжелыми волнами окутывал деревья, оседал на ржавых листьях.

Выпала редкая минута затишья.

— Теперь бы, ребята, поесть…

Десантники грызли сухари, наспех открывая ножами банки консервов, доставали мясо, крупные желтые бобы.

И говорили обо всем на свете, только не о бое.

— Вот у меня… — сказал задумчиво Алексей Степанов.

— Опять про свою из Петергофа?

— Про нее…. Как подумаю, что здесь фашисты, сердце кровью обливается.

— Знаем — любовь!..

— А она, брат, не котелок, не потеряешь, — устало протянул моряк.

Молчал только Тепляк. Он лежал на спине и рассеянно смотрел в небо, тяжело переживая все случившееся: бой, гибель командира, товарищей…

Постепенно стихли и голоса других. Моряки услышали лязг гусениц. Танки круто развернулись на балюстраде Большого дворца и тут же открыли огонь по занявшим оборону десантникам. К небу взлетели черные столбы земли, в ноздри бил тошнотворный запах тротила.

Осколок ударил Михаила Тепляка в надбровье. Он упал головой на автомат. Володя подполз к другу, пытался приподнять его. Глаза Тепляка были полуоткрыты, глядели осмысленно. Но сердце уже не билось.

— Прощай! Фрицы за все заплатят… — Володя вытащил автомат Тепляка, поцеловал товарища в губы.

Танки продолжали обстрел Эрмитажа. Немецкие солдаты, прячась за деревьями, высматривали в парке черные бушлаты, следили за вспышками винтовочных выстрелов. Отстреливаясь, десантники отходили на юг. И там слышалась флотская «полундра».

В Эрмитаже в обороне залегли пехотинцы.

Комиссар Петрухин лежал за бруствером наспех вырытого окопа. Он был черен от копоти, словно шахтер, вышедший из угольной лавы.

Все, чему был верен этот человек, — его комсомольская юность, партийная зрелость, жизнь государства, которое и он помогал строить, — соединилось в последнем его назначении.

Петрухин думал о людях, которых он вел в бой.

Огромные пространства, где наш народ бился с фашизмом, сосредоточились для него на этом плацдарме, на перерытых траншеями, перекрытых завалами деревьев аллеях, где воздух, земля в пожухлых листьях были крещены струями огня и свинца.

В этом ожесточении, грохоте и лязге время словно остановилось. Но день все-таки длился, и где-то в его середине десантники уже заняли всю прибрежную линию обороны.

Группы моряков выбили немцев из дворцов Марли и Монплезир. Фашисты не принимали ближнего боя. Они отходили к Большому дворцу.

В окопе, рядом с Петрухиным, командир пятой роты Вадим Федоров. Петрухин и раньше, в предвоенные месяцы их совместной службы, по достоинству оцепил этого собранного, уравновешенного человека. Теперь они словно побратались.

«Если останемся живы, — думал Петрухин, — эта дружба уже навсегда!»

О чем беседовали они сейчас?

О том, что не работает рация. Она разбита. Связь с Кронштадтом не установить.

Петрухин тяжело вздохнул: «Ох, Вадим, Батю бы к нам…»

— Что будем делать? — как бы повторил он молчаливый вопрос Федорова. — То же, что делали до сих пор: драться! К ночи нам должны подбросить боезапас из Кронштадта.

— А если нет, — снова ответил он на непрозвучавший вопрос, — все равно будем пробиваться к Ораниенбауму.

Посовещавшись, решили, что временно штаб отряда лучше расположить в Монплезире. Там сейчас разместился перевязочный пункт.

Под сильным огнем, перебегая, отстреливаясь, Петрухин и Федоров добрались туда. Близость Монплезира к морю обеспечивала связь с катерами из Кронштадта, которые ждал комиссар этой ночью.

Петрухин передал по цепи местонахождение штаба. Но и немцам, просматривавшим весь парк, оно вскоре стало известно. У Монплезира начали рваться снаряды. Били танки, стоявшие у Большого дворца. От Воронихинских колоннад по морякам стреляло орудие. Десантники, занявшие оборону вокруг Монплезира, залегли в траншеях, откуда только что были выбиты немцы.

Уже темнело, когда в атаку на моряков пошли эсэсовцы.

— Не стрелять! — подал команду Петрухин. — Подпустить поближе.

Вадим Федоров уже был среди своих бойцов. Здесь же находился заместитель политрука роты Михаил Рубинштейн.

— Приготовить гранаты! — приказал Вадим Федоров.

И когда фашисты, стреляя из автоматов, были уже близко, звонкий молодой голос политрука, перекрывая шум стрельбы, отчетливо донесся до моряков:

— За Родину! Смерть фашистам!

Забросав гранатами наступавших, моряки поднялись в контратаку.

Из дворца с винтовкой наперевес бежал Петрухин. За ним с громким «ура!», обгоняя друг друга, устремились бойцы. Рвались гранаты. Слышался треск автоматных и винтовочных выстрелов. Бой длился недолго. В ход пошли штыки…

Впервые за этот день только какая-то часть десантного отряда во главе с Андреем Федоровичем Петрухиным столкнулась в штыковом бою с ненавистным врагом.

И враг не выдержал напора. Гнев, боль, ненависть были так сильны в сердцах балтийских моряков, что ни пушки, ни танковые атаки не помогли немцам.

Наступил вечер. Помогая раненым добраться до укрытия, подбирая убитых товарищей, оставшиеся в живых моряки снова заняли оборону у дворца Монплезир.

Так закончился первый день битвы матросского десанта на отвоеванном у немцев плацдарме — в прибрежной части Нижнего петергофского парка.

 

Красные ракеты

Катера из Кронштадта, Разведчики с Малой земли К морякам и солдатам Пройти сквозь огонь не смогли. Только сполох над сушей, Захваченный берег молчит. Горло яростью душит. Волна ударяет в гранит. Бинт кровавый и грязный, Жестокое мужество лиц. У расколотой рации В землю уткнулся радист. В беспокойном эфире Не слышит Кронштадт голосов. Жизнь и смерть — как две тяжкие гири На чаше весов.

Эта и последующие ночи в Кронштадте были полны тревожным ожиданием.

Командиры плавсредств, возвратясь с задания, доложили руководившему высадкой десанта капитану второго ранга Ивану Георгиевичу Сватову: операция началась благополучно.

Связь командира отряда кораблей поддержки с командиром десанта должна была проводиться на волне 180.

С началом движения средств десанта была открыта радиовахта.

Между десантниками связь намечалась только визуальная. Были обусловлены и сигналы десантного отряда с берега: серия красных ракет вертикально вверх — «нахожусь здесь», две зеленые ракеты — «прекратить огонь», три белые ракеты в направления цели— «показ цели для попадания».

Но тщетно вслушивались в Кронштадте радисты. В наушники не пробивался писк морзянки.

Дальномерщики, корректировщики фортов усталыми от напряжения глазами вглядывались в петергофский берег. Во вспышках взрывов, во множестве цветных ракет, выпускаемых на берегу, невозможно было уловить световые сигналы десанта.

Огонь пулеметов, автоматных и винтовочных выстрелов свидетельствовал: моряки ведут упорный бон.

В комнате старого кронштадтского дома Прасковья Тимофеевна Ворожилова с детьми Галей и Юлием ждали мужа и отца, вслушиваясь в тиканье часов. Они, как и их владелец, честно, безостановочно трудились всю жизнь, не зная ни минуты отдыха.

Ворожилов глядел с портрета на стене — подтянутый, строгий, с орденом Красного Знамени на флотском кителе. Жена и дети не знали, что он убит фашистской пулей, а бойцы, оставшись без своего командира, ведут в Нижнем парке смертный, беспощадный бой. И командует теперь ими не Батя, а его верный друг Андрей Петрухин.

Обо всем этом семьи Ворожилова и Петрухина узнали только много лет спустя.

По приказу командующего флотом 5 октября, в 10 часов 30 минут и в 17.00, катера пытались доставить в Петергоф сражающимся десантникам боезапас. Но сильный артиллерийский и минометный огонь противника помешал нм подойти к берегу.

В этой операции был потоплен «морской охотник»-412.

Враг понимал, что и в дальнейшем Кронштадт будет предпринимать попытки помочь своему десантному отряду. Беспокоила его и прекращающаяся активность войск со стороны Ораниенбаума.

Там, где еще недавно возле извилистых оврагов, у безымянного ручья, захлебывались одна за другой ожесточенные атаки гитлеровцев, сейчас яростно рвалась в район Нового Петергофа советская пехота.

Атакующие части 10-й стрелковой дивизии и противодействующие им немцы несли в этих боях большие потери.

Нашим войскам помогала артиллерийская группировка 19-го стрелкового корпуса. Ее батареи малых и средних калибров находились непосредственно в боевых порядках. Недаром в ходе этих боев фашисты, засевшие в Петергофе, стали называть овраги, тянувшиеся у безымянного ручья, оврагами смерти.

Большую помощь сражавшимся оказывала артиллерия Кронштадта и Ижорского укрепленного сектора.

Над головами моряков проносились 12-дюймовые снаряды, каждый из которых весил полтонны. Таких снарядов было выпущено свыше трехсот.

Всего за дни, когда десант насмерть бился с врагом в Петергофе, на опорные пункты немцев было обрушено 2976 снарядов от 100- до 305-миллиметрового калибра.

Не допустить прорыва наших войск со стороны Ораниенбаума, не дать им соединиться с моряками-десантниками было основной целью немцев.

Гитлеровское командование прилагало особенные усилия, чтобы уничтожить весь десантный отряд моряков. Командующий 38-м армейским корпусом Стрельнинско-Петергофской группировки генерал фон Хаппиус запросил у ставки группы армий «Север» помощи.

Немцы вынуждены были перебросить в Петергоф войска, предназначенные для штурма Ленинграда.

От Стрельны и Урицка к исходу дня 5 октября на позиции прибыли эсэсовский батальон 154-го полка с полковым штабом, разведотдел 269-й дивизии, саперы, части противотанкового дивизиона, полк пехоты.

Моряки, разгромившие береговую охрану и тыловые части 1-й и 291-й пехотных дивизий, израсходовав большую часть своего боезапаса, потеряв многих своих товарищей, столкнулись теперь со свежими силами врага.

В Нижний парк со стороны гранильной фабрики на выручку десанту прорвались не только бойцы, которыми командовал лейтенант Кирейцев.

Виктор Александрович Бобиков, слесарь-инструментальщик Ленинградского Адмиралтейского завода, пошел, как и его товарищи, в народное ополчение.

В сентябре сорок первого года он сражался у деревни Луизино н у Розового павильона, командуя пулеметным взводом.

Ленинградец, с детства влюбленный в прекрасные пригороды, он не успел удивиться или ужаснуться тому, как быстро эти места со старыми причудливыми названиями — село Поэзия, Заячий Ремиз — превратились в опустошенную зону военных действий.

Еще совсем недавно, вчера или позавчера, к ополченцам приезжали их близкие, привозили немудреные пожитки, рассказывали семейные новости.

Иногда, с разрешения командиров, жены оставались ночевать в комнатах опустевших санаториев, домов отдыха. Жители, обслуживающий персонал были отсюда выселены…

Женщины возвращались в Ленинград со свеженакопанным картофелем, кочанами капусты, которые все равно некому было убирать.

Однажды, когда к Виктору приехала его Ксана, он велел ей не задерживаться. В тот день раскаты артиллерийской грозы тревожно отдавались в голубом небе.

— Знаешь, Ксюша, скорей уезжай, — сказал Бобиков жене.

Старший сержант, отслуживший срочную, он каким-то внутренним чувством ощущал роковую красоту, неблагополучие этого безоблачного, теплого осеннего дня.

Назавтра возле дачной платформы, где они с женой прощались, где говорили о доме, о сынишке, разорвался первый фашистский снаряд.

Виктор Бобиков участвовал во всех боях батальона, видел, как падали сряженными его товарищи, поднимался с оставшимися в живых для новой атаки.

Он различал немцев совсем близко, следил, как шли они, что-то крича, в расстегнутых шинелях, строча во все стороны из автоматов. Это и была хваленая их «психическая». Впрочем, их ли? Виктору довелось видеть в любимом фильме «Чапаев», как шли в «психическую» белогвардейцы, каппелевцы, под грохот барабана.

И Виктор, словно чапаевский пулеметчик, держа руку на станковом, ждал мгновения, чтобы раскаленной очередью срезать эту наглую, ворвавшуюся на родную землю погань.

Испытывал ли Бобиков в момент атаки страх? Нет. Страх приходил позднее, когда атака была отбита, когда в окопе в коротком тревожном сне он заново переживал свершившееся.

В конце сентября небольшая группа оставшихся в живых ополченцев-корабелов влилась в ряды 10-й и 11-й дивизий 8-й армии.

— И ты здесь! — обрадовался Бобиков, увидав долговязого парня в очках, студента-первокурсника Кораблестроительного института Льва Видуцкого. Оба они попали во вторую роту первого батальона 204-го полка 10-й дивизии. Бобиков был назначен командиром роты.

Они лежали в окопе под непрекращающимся автоматным и пулеметным огнем. Перед ними высилась занятая немцами старинная гранильная фабрика. Между окопом и фабрикой чернела канава с перекинутым через нее деревянным мостиком.

Наши бойцы знали — позиция ненадежна. С минуты на минуту могут появиться фашистские танки.

Рядом в блиндаже пряталась группа петергофских жителей — женщины, дети, старики. Поздней ночью 27 сентября воины 10-й дивизии вывели их из-под огня к дороге, ведущей на Ораниенбаум.

В это же время был получен приказ захватить здание фабрики.

Светало, когда но сигналу ракеты бойцы выбежали из укрытия. Они врывались в здание через разбитые окна, выломанные двери.

Фашисты открыли жестокий огонь. Но опоздали. Передовая группа, в которой находились Бобиков и Видуцкий, уже вела бой в первом этаже.

Здание фабрики простреливалось. Нельзя было приподняться выше уровня подоконников.

Бибикову запомнился светловолосый парень, лежавший рядом. На ломаном русском языке стрелок-латыш спросил:

— Скажи, товарищ, это правда, что здесь, — он обвел глазами разоренный зал, — шлифовались рубиновые кремлевские звезды?

Бобиков твердо не знал, но ему захотелось ответить утвердительно.

И эта быль или легенда согревала души, заставляла еще теснее сплотиться у простреленных стен, у черного, а может быть бурого от крови и огня, видневшегося из окон оврага.

Еду из подвала Английского дворца удавалось получать лишь раз в сутки. Часто такая вылазка кончалась трагически. И когда старшина посылал людей за пищей, товарищи прощались с ними, понимая, что, может быть, видятся они в последний раз.

— И все-таки, — вспоминал позже Видуцкий, — наше сопротивление не слабело. Мы даже расширили занимаемый плацдарм. Помню захват домов, расположенных справа на пригорке. Я любил книги. Даже в батальоне, наряду с обязанностью бойца, исполнял должность библиотекаря. В вещевом мешке, не знаю зачем, я носил сотни формуляров. Не было больше книг и тех, кто их читал. А здесь книги валялись, сброшенные с полок, в грязи, в известке. Толстой, Пушкин, Маяковский… Больно было на них смотреть.

Когда вторая рота захватила расположенный на холме дом заводоуправления и несколько жилых домов, она оказалась в непосредственной близости от немецких позиций. Иногда советских бойцов и немцев разделяло расстояние в тридцать — сорок метров.

За три дня до высадки десанта Видуцкий был тяжело ранен.

В ночь на 5 октября вторая рота, которой командовал Бобиков, находилась в окопах у Фабричной канавки, в непосредственной близости от моря. Командир батальона передал Бобикову приказ: в 2.00 начать атаку с целью захвата Нового Петергофа.

В батальоне в ту ночь было около двухсот пятидесяти человек — двадцать восемь корабелов, кадровые бойцы 10-й дивизии, железнодорожники, моряки с Ораниенбаумского плацдарма.

Вместе со второй готовились к атаке первая и третья роты. Приказано было наступать и бойцам 320-го полка 11-й дивизии, оборонявшимся в Старом Петергофе.

Вторым батальоном этого полка командовал старший лейтенант Михайлов, еще недавно заместитель командира батальона судостроителей по строевой части.

Уроженец Петергофа, в 1932 году закончивший в Ленинграде Пограничную школу имени К. Е. Ворошилова, Михайлов был опытным воином. В декабре 1939 года он командовал под Выборгом ротой. Сейчас старший лейтенант шел со своими бойцами па занятый фашистами Новый Петергоф.

Подразделения 219-го и 320-го стрелковых полков 11-й дивизии, 204-го полка 10-й дивизии завязали бой у первых вражеских траншей. Артиллерийская подготовка была явно недостаточной, не хватало снарядов. Где-то громыхнули разрывы бомб, сброшенных нашими «ночниками».

Саперы под огнем проделали проходы в проволочном заграждении, бойцы рванулись в атаку.

Лишь отдельным подразделениям на левом фланге удалось преодолеть мощный пулеметный и минометный вражеский огонь и завязать бой в Нижнем парке. Воины услышали со стороны центральной части парка сильную перестрелку, взрывы гранат.

Там сражались бойцы морского десанта. Каких-то триста метров отделяли их от пехотинцев, но каждый метр грозил смертью.

«Полундра!» — доносилось издалека.

«Мы здесь!» — хотелось крикнуть Виктору Бобикову.

Голоса тонули в грохоте.

Немцы не принимали ближнего боя. Они стреляли — казалось, отовсюду — и отходили.

Перед наступавшими открылся новый оборонительный рубеж, расположенный по другую сторону ручья, немцам так и не удалось его достроить.

Бобиков с бойцами стал пробираться вверх по парку. Их была горсточка.

Во время прорыва группа потеряла многих убитыми и ранеными. И все же бойцам удалось в том бою вместе с другими подразделениями отбить у немцев небольшой плацдарм глубиной в пятьсот метров, выйти в Новом Петергофе к красным зданиям бывших казарм.

Но продвинуться дальше пехотинцы не смогли.

Это тогда, рассказывает в своей книге «В сердце и памяти» Михаил Павлович Духанов, генерал-лейтенант Шевалдин, командовавший в то время 8-й армией, приказал: «Ни шагу назад! Все командиры, до командиров дивизий включительно, в боевые порядки!»

Командовавший 19-м корпусом Духанов понимал исключительность и в то же время опасность такого приказа. Он не мог его оспаривать и решил сам следовать ему, но командующий остановил комкора.

Он знал, как и Духанов, что дивизии несут большие потери, что боевые порядки надо было бы отвести на наш рубеж обороны.

«Это было бы разумно для пехоты, — сказал командующий, — но осложнит крайне тяжелое положение десанта…»

Чувством трагизма и высокого гражданского и боевого долга проникнуто свидетельство М. П. Духанова о решении комиссара корпуса В. П. Мжаванадзе:

«Я сообщил ему приказ командарма. Мжаванадзе быстро надел плащ-палатку, взял свой автомат и сказал:

— Пойду с бойцами десятой дивизии».

Попытка Духанова остановить комиссара встретила решительный отпор. Он ушел с солдатами в бой.

…Атаки подразделений 10-й и 11-й дивизий продолжались и в последующие дни.

Взвивались и гасли красные ракеты. Пополнявшиеся за день роты таяли, как снег под дождем, пытаясь снова и снова пробиться на помощь десантникам в Нижний парк.

Где они, смельчаки, сбрасывавшие утром 5 октября бушлаты, дравшиеся в тельняшках?! Лишь глухой треск автоматов и винтовочные выстрелы свидетельствовали — они продолжают сражаться. Но теперь бойцы дивизии не могли увидеть моряков даже в отдалении.

Бои за овладение Новым Петергофом были мучительны и безрезультатны.

Бойцы 19-го стрелкового корпуса неоднократно поднимались в атаку. На переднем крае немцев, в окопах, завязывались жестокие схватки. Но силы были неравными… Бойцы 10-й и 11-й дивизии вернулись на исходные рубежи.

К концу дня гитлеровцы снова заняли береговую полосу в районе дворцов Марли и Эрмитаж. Вышка у пирса, где десантниками был уничтожен снайперский пункт, вновь оказалась в руках врагов. По аллеям, идущим от Большого дворца, под покровом темноты к берегу сползли пять небольших танков. Их огонь и огонь пулеметов с вышки видел лейтенант Кирейцев, отходивший с горсткой уцелевших бойцов в сторону гранильной фабрики.

Все его попытки связаться с командованием своей дивизии были безуспешны. Один за другим гибли люди, посланные за подкреплением, боеприпасами.

Теперь он шел сам, чтобы рассказать о положении, в котором находится отряд моряков, чтобы сделать еще одну попытку привести свежие силы ему в помощь.

Этот день стоил жизни многим бойцам, командирам и политработникам десантного отряда.

Командиры Труханов, Федоров, Зорин, политруки Мишкин, Ефимов, Рубинштейн доложили Петрухину о потерях в своих ротах. Они были велики. Много раненых…

— Надо думать о живых, — сказал Петрухин. — Может быть, в эту ночь, подойдут катера с боеприпасами.

— А если нет? — спросил Ефимов.

Петрухин несколько минут помолчал. Затем послышался его глуховатый голос:

— Все равно будем пробиваться. Другого выхода нет. Никто не произносил слова «окружение». Но командиры отчетливо сознавали действительное положение. И все-таки ни один из них не терял выдержки, внутренней собранности.

Два имени — Ленинград и Кронштадт — жили в их сознании, светили маяками в этой мрачной, непроглядной ночи.

Слова были о еде (ее почти не было), о боеприпасах (и они уже на исходе), об оружии (многие бойцы стреляли из трофейных автоматов). Но за всем этим скрывалось главное, отчаянное и, возможно, несбыточное, — что катера из Кронштадта пробьются, обязательно придут к ним на помощь, что армия перешагнет смертельный рубеж, что завтра их будет больше. С этой надеждой командиры уходили к своим бойцам.

Сильный ветер подул с моря, разорвал тучи. Луна светила холодно и печально над аллеями парка — полем жизни и смерти героев.

 

Вторые сутки

Ночь на 6 октября не принесла морякам облегчения. Не было ни минуты передышки. Перестрелка слышалась отовсюду. Особенно сильным был огонь в западной стороне парка.

Сражавшиеся в районе Монплезира Петрухин и бойцы рот Зорина, Труханова и Федорова пытались узнать обстановку.

Разведчики предпринимали отчаянно смелые попытки прорваться к Фабричной канавке. Ведь оттуда, со стороны Ораниенбаума, десантники ждали бойцов 8-й армии.

Вылазки разведчиков стоили больших жертв. Погиб Владимиров, не вернулся Музыка…

Измотанные, голодные десантники помогали тяжелораненым, перетаскивали их поближе к Монплезиру, где, казалось, огонь был слабее.

Где-то у Самсоновского канала снова и снова вспыхивали огни автоматных очередей. И в Александрии бились моряки. Матросская «полундра» и «ура» свидетельствовали: там шли в атаку десантники.

Было еще совсем темно, когда за Монплезиром раздались взрывы. В течение нескольких минут один за другим легли четыре вражеских снаряда.

Круташев и Павел Добрынин лежали в траншее у западной Воронихинской колоннады.

— Готовят атаку… — сквозь зубы произнес Иван Круташев. — Не выйти Петрухину. Как ребята подниматься будут?..

Павел не видел лица своего командира, не слышал голоса, в котором звучали тревога и боль. И когда Иван Круташев положил свою руку на плечо Добрынина, тот почувствовал, как в нем поднимается ярость, желание мстить.

Он понял жест командира.

— Я пойду. Заткну глотку этой пушке!

Добрынин пополз, держа наготове гранаты. В зубах — нож, подарок мальчика из Кронштадта. Путь его лежал к Большому дворцу, откуда било орудие. Несколько метров прополз благополучно, цепляясь за выбоины, кучи битого камня. За деревом сверкнула вспышка. Павел упал. Через секунду он увидел, как метнулось за соседнее дерево что-то большое, длинное.

«Немец», — успел подумать Павел и кинулся вслед за ним.

…Тяжелая немецкая пушка замолчала. Гранаты, которые Павел бросил, сделали свое дело. Застыли на земле тела артиллеристов.

Горели, гулко взрываясь, ящики с боеприпасами. Павла контузило.

С трудом полз он обратно, все в нем дрожало. Обессиленный, он все искал и искал свою финку, которую потерял по дороге.

— Финка… Мальчонка ведь подарил в Кронштадте… Где она? — твердил он.

— Успокойся, Павел. Найдешь другую. — Круташев громко кричал, ибо Павел не слышал, что говорил ему командир. — Молодец! Заткнул-таки глотку немецкой…

Теперь фашисты били по Монплезиру минами. Рассветало. Наступало утро второго дня боя.

Петрухин понимал, что оставаться больше в Монплезире нельзя.

— Папаша! — окликнул он уже немолодого, призванного из запаса бойца.

Это был Николай Васильевич Баранов. Он и впрямь годился в отцы морякам рождения двадцатого — двадцать первого годов. Воевал в империалистическую, в гражданскую. Видно, потребовались России и старшие ее сыны. Баранов стреляет не торопясь, бьет врага без промаха.

— Здесь я, — негромко отозвался Николай Васильевич.

— Накроет нас немец, надо переходить в другое место. Думаю насчет во-он той горки. Ее Шахматной зовут. Успеть бы раненых туда перенести… Ты как скажешь?

Баранов неторопливо произнес:

— Возьму с собой Леонида Бондаренко и еще двух ребят. Здесь недалеко. Проверю, нет ли там чего… Леонида пришлю с ответом. Пусть ребята прикроют и — с богом… Переберетесь в Шахматную, будешь оттуда командовать…

Петрухин уходил из Монплезира последним. Здесь оставались только те, кто умер в эту ночь от ран.

Сырой туман полз по траве. «Шахматная гора», сложенная из глыб дымно-сизого туфа, казалась порождением этого тумана. Мокрая трава холодила лицо переползавшего на свой новый КП Петрухина.

В мирное время, когда вода спадала по сливным щитам, струи ее скрывали грот в основании фонтана. Сейчас вход в пещеру обнажился. Зелено-бурые камни вели туда.

Первый луч солнца осветил металлических драконов и орла на вершине «Шахматной горы».

Кто-то весело окликнул Андрея Федоровича. Это был неунывающий политрук Миша Рубинштейн. И Вадим Федоров здесь.

Петрухин внезапно заметил, что голос Рубинштейна звучит неестественно громко. Догадался: немцы перестали стрелять. Странная тишина. Не к добру это. И вдруг откуда-то сверху послышался женский грудной голос. Он вел под гитару мотив старой песни:

Очи черные, Очи страстные, Очи жгучие и прекрасные, Как люблю я вас, Как боюсь я вас, Знать, увидел вас Я в недобрый час.

Мишка толкнул в бок лежавшего рядом товарища:

— Концерт для нас устроили, самодеятельность!..

Так же неожиданно, как началось, пение прекратилось. Щелкнуло что-то, заскрежетало, и резкий голос раздольно и громко произнес:

— Матросы, вы окружены. Помощи вы не дождетесь. Сдавайтесь в плен, а не то всем вам смерть.

Один из моряков дал по рупору длинную автоматную очередь.

— Бесполезно, — сказал политрук Ефимов, — этому гаду надо свернуть шею по-другому. — И, обратясь к Петрухину, спросил: — Разрешите?

Петрухин одобрил:

— Действуйте.

В это время до слуха Ефимова донесся знакомый хрипловатый голос:

— Приумолкли вояки! Сейчас бы перекурить, и снова можно за работу браться…

«Неужели Веселовский?» — подумал Ефимов.

— Вася, ты? Жив? — окликнул он моряка.

— Живой я, Василий Николаевич! — ответил Веселовский. — Зачем же умирать! До нас еще черед не дошел…

— Ладно, друг. Пойдешь со мной. Слышишь, какую агитацию фашист ведет? Смерть, плен… Сам, гад, подохнешь…

Ефимов, сухощавый десантник Веселовский и еще несколько моряков поползли вверх по склону. Агитмашина гитлеровской роты пропаганды стояла совсем близко. Бойцы разглядели ее, как только достигли вершины «Шахматной горы».

Для фашистов появление моряков было неожиданностью. Они полагали, что те сосредоточились в Монплезире. Пытаясь преградить матросам путь к машине, они пустили в ход огнеметы. Языки огня падали далеко, поджигая траву, кустарник.

Веселовскому удалось первым подбежать к агитмашине. Десантники добивали огнеметчиков. Оглушив немца прикладом автомата, Веселовский рванул на себя дверцу крытого кузова. У радиоустановки возился плюгавый, немолодой гитлеровец с рыжими усиками. Увидев матроса, он побледнел. Лицо его исказила гримаса страха. Отступая в глубь машины, он поднял руки, забормотал:

— Не стреляйте! Я русский, русский…

Ефимов и остальные десантники уже были рядом с Веселовским.

— Какой же ты русский?! Фашисты тебя с потрохами купили.

— Откуда только такое… берется?!

— Я Львов, племянник князя Львова.

— Ну вот что, племянник, — приказал Ефимов, — включай свой аппарат и передавай, что я прикажу. Но переводи точно или получишь нулю в лоб.

Ефимов продиктовал текст передачи: «Солдаты фюрера! Ваш рупор в руках балтийских матросов. Не мы, а вы должны сложить оружие. Не мы, а вы ворвались на нашу землю! Смерть фашистским оккупантам!»

Снаружи раздались выстрелы. Это моряки «успокоили» шофера, пытавшегося увести машину.

Пленный передал текст. Точно, как ему приказали. И сразу же рядом с машиной стали рваться мины.

Успевшие выскочить и отбежать десантники видели, как прямым попаданием агитмашина была уничтожена. Вместе с ней закончил свою карьеру и незадачливый родственник князя Львова.

Утро второго дня высадки десанта началось жестоким, кровопролитным боем.

С запада продолжал наступать 98-й полк 10-й стрелковой дивизии, нанося удар левым флангом вдоль побережья. Но соединиться с десантным отрядом моряков в этом районе армейцам никак не удавалось. Немецкие танки и артиллерия плотно держали оборону прибрежной полосы. В районе Эрмитажа, Монплезира десантников уже не было. Они отходили от берега по Нижнему парку, вдоль Самсоновского канала вверх, а от Большого дворца на них шли эсэсовцы.

Шестого октября бойцы, которыми командовал Виктор Бобиков, вновь попытались прорваться в Нижний парк.

Пехотинцы бились, но зная, что десантники уже отброшены от берега.

Виктор Бобиков бежал впереди бойцов.

Ленинградский умелый мастер, строитель кораблей, он дружил с моряками. Теперь он видел распростертые на земле тела балтийцев, сраженных в бою.

Но ость ведь и живые! Надо пробиться к ним, обязательно пробиться.

О том, какие потери несли бойцы 10-й дивизии во второй день высадки десанта, можно судить хотя бы по такой цифре: в роте Бобикова после атаки 6 октября из ста двадцати восьми человек остались невредимыми только четырнадцать.

К вечеру роту пополнили новыми бойцами.

Они даже не знали друг друга по имени. Они помнили только одно обжигающее душу слово: «Вперед!»

И снова почерневшая от крови Фабричная канавка, бросок сквозь пламя, опять бой!

В этом бою Виктор Бобиков был тяжело ранен двумя простыми нулями и одной разрывной. Товарищи на руках вынесли его из окружения. Теперь в роте не осталось ни одного из ополченцев-корабелов. Виктор был последним.

…А моряки продолжали сражаться. «Стоять насмерть!» — передавали связные приказ комиссара Петрухина.

Приказ отвечал мыслям всех десантников. Лучше смерть, чем фашистский плен. Матросы наскоро рыли стрелковые ячейки. Поваленные деревья, чаши фонтанов, овраг стали местом укрытия.

Заняв круговую оборону, десантники сражались с превосходящими силами нового немецкого подкрепления.

— Рус матрос, сдавайся! — кричали эсэсовцы, прочесывая автоматами аллеи.

В ответ летели гранаты.

Потеряв многих убитыми, гитлеровцы отступили. Но передышки не было. Немцы снова пошли в атаку.

— Рус, сдавайся! Ваш комиссар в плену!

Петрухин не выдержал. Он встал в полный рост и, взмахнув над головой автоматом, крикнул во всю силу легких:

— Балтийцы! Я с вами! Вперед!

С двух сторон на большой скорости шли фашистские танки. За танками моряки видели орудия и стреляющих солдат в касках.

Лейтенант Зорин подал команду:

— Всем в окопы!

Моряки выполнили приказ.

Один танк, ведя огонь, приближался. Десантник Илья Громов с тревогой следил за ним. Нервы у моряка не выдержали. Не дожидаясь команды, он швырнул под гусеницы связку гранат. Танк рванулся вперед, но тут же накренился набок и застыл. Длинной лентой растянулась гусеница.

Из окопа поднимался Зорин, весь в глине. На закопченном лице выделялись белки глаз.

— Живой, товарищ командир? — обрадованно закричал Громов. — А я думал…

Не успел он закончить, как из подбитого танка выплеснулась струя пулеметного огня. Громов схватился за грудь и упал замертво.

Зорин, изловчившись, вскочил на танк, крикнул:

— Ко мне!

Несколько человек, держа наготове гранаты, бросились к командиру.

— У кого остались патроны?

— Есть!

Это был голос Алеши Лебедева, прославленного снайпера Электроминной школы.

Алексей выстрелил прямо в смотровую щель, но оттуда снова ударили из пулемета. Тогда Зорин в чуть приоткрытый люк танка бросил гранату. В танке все замерло.

Спрыгнув на землю, Зорин сказал:

— Один отвоевался. А другие где?

— Других бьют там, где комиссар.

Короткими перебежками моряки вслед за Зориным бросились к «Шахматной горе», где Петрухин с десантниками отбивались от эсэсовцев.

И снова, не выдержав натиска балтийцев, немцы отступили.

Было около полудня. Осеннее солнце светило неярко. Обессиленные, измученные тяжелым, изнурительным боем моряки лежали за укрытиями.

Хотелось есть. Еще при высадке плитки шоколада, выданные морякам, размокли. Консервов многие не брали. Взамен они набили свои вещмешки патронами и гранатами. Каждый патрон, каждая граната были теперь на счету.

Рискуя жизнью, краснофлотцы под огнем выползали из-за своих укрытий, обшаривая одежду убитых — своих и врагов — в поисках драгоценных боеприпасов.

Еще до того, как Петрухин через связных приказал вооружаться трофейным оружием, десантники сами подобрали немало немецких автоматов. Два пулемета, захваченные в бою, расстреливали своих недавних хозяев. Но где взять патроны?

Среди занявших круговую оборону у Римских фонтанов два закадычных друга — Борис Шитиков и Володя с «Октябрины» — перебирали свои вещмешки.

— У тебя, Борис, что осталось? — спросил Володя.

— Четыре гранаты. Патронов немного, — нехотя откликнулся Шитиков.

— А поесть чего-нибудь?

Борис, сунул руку в карман бушлата, пошарил в нем, не надеясь найти что-либо.

Вдруг лицо его озарилось простодушной, детской улыбкой.

— Есть. Целый сухарь есть!

Он ножом расколол сухарь на маленькие, словно кусочки сахара, части. Роздал товарищам. Кто-то вскрыл банку консервов.

— Водички попить бы, — мечтательно протянул Володя.

Никто не отозвался. В эту минуту раздался тихий, такой неожиданный, странный здесь звук гитары.

Неужели она цела? Борис даже рот приоткрыл от удивления.

Да, в этом кровавом аду, во тьме кромешной не потерял Володя гитару. Сейчас он только дотронулся до ее струн, и она ответила ему долгим, протяжным звоном.

Борис любил своего друга Володю. С первой минуты высадки они были вместе. Дважды шли в атаку, и сейчас, в обороне, они рядом. Но тут лицо Бориса нахмурилось.

— Брось, Володька, не до песен сейчас. Смотри, что вокруг делается…

 

У Английского дворца

В парке Ораниенбаума, невдалеке от единственного пригородного дворца-музея, куда не ворвались враги, выстроился батальон. Его основу составляли курсанты Военно-морского хозяйственного училища ВМФ.

В батальон моряков, включенный в 8-ю армию, входили также бойцы Объединенной школы младших авиаспециалистов и отдельной караульной роты Ораниенбаумского военного порта.

Батальон уже побывал в ожесточенных боях.

В последних числах сентября на подступах к Ораниенбауму ему удалось отбить у фашистов деревни Туюзи и Гантулово. Перед моряками стояла задача перерезать шоссейную дорогу между Петергофом и Гостилицами, для того чтобы помешать переброске войск противника.

Три дня и три ночи длились здесь тяжелые бои… Моряки овладели рощей, расположенной между развилкой дорог и деревней Туюзи, и передали оборону частям 48-й стрелковой дивизии. Рубеж, на котором батальон остановил в те сентябрьские дни врага, оставался неприступным вплоть до снятия блокады.

Много курсантов, бойцов погибло в этом сражении. Один за другим выходили из строя командиры батальона. Теперь, третий по счету, им командовал капитан Низовцев, комиссаром был старший политрук Суздалов.

Батальону предстояло вместо с другими частями прорвать оборону противника в районе Нового Петергофа, пробиться к Финскому заливу.

…Замер строй. Краснофлотцы, курсанты, стрелки-радисты с морских бомбардировщиков. Эти летающие лодки хорошо сражались в первые месяцы войны, нанося удары по врагу.

В одном из боев осенью 1941 года стрелок-радист Александр Моргаев лишился своей машины.

Долгие дни проходили в казармах, тянулись мучительные, без сна, ночи, а дела для моряков-пилотов, настоящего дела, казалось, так и не будет. И вот теперь Моргаев вместе с другими своими товарищами из экипажей самолетов, сбитых фашистами, дождался наконец отправки на передовую.

Батальон моряков, одетых в армейские шинели, кирзовые сапоги, пилотки, готов к походу. Но шинели натянуты на бушлаты, бескозырки спрятаны в противогазы. Ведь и эти ребята тоже не хотели расставаться со своей флотской формой.

Человек с комиссарскими нашивками на шипели обратился к морякам:

— Вы знаете, товарищи, что вчера из Кронштадта в Петергоф высажен десант. Ваши братья бьются насмерть, одни.

Пулеметчик Моргаев думал: «Но чем мы можем помочь? Нас двести человек…»

Комиссар продолжал:

— На границе между Новым и Старым Петергофом ведут бой солдаты Восьмой армии. Дорога каждая минута! Вам придется идти форсированным маршем из Ораниенбаума в Петергоф и с ходу вступать в бой. Подумайте. Тот, кто не находит в себе душевной смелости или сил, оставайтесь на месте. Остальные, готовые помочь десанту, шаг вперед!

Комиссар посмотрел на строй, он остался таким же нерушимым. Просто расстояние между моряками и их комиссаром сократилось ровно на один шаг.

Рядом с Моргаевым стоял его неразлучный друг — второй номер пулеметного расчета Петр Пименов. Еще недавно они говорили: «Скорее бы в бой! А если пошлют, то куда?» Теперь все определилось.

Впереди каждой роты — командиры. Большинство их было Моргаеву хорошо знакомо. На рукавах золотые нашивки с голубыми просветами.

Авиация… Рыцари воздуха, теперь они присягнули на верность матушке-пехоте — царице полей.

Шли быстро, но размеренно, сберегая силы. Избегали открытых дорог, остерегаясь фашистской авиации.

А дорога в лесу шуршала листьями, отблески солнца золотыми ромбиками лежали на серой, морщинистой коре деревьев.

Но чем ближе подходили к линии фронта, тем резче менялся пейзаж. Стлались дымы, зияли воронки от разорвавшихся снарядов, вековые деревья были обезглавлены. И слышался гул, рев, словно где-то невдалеке колотили огромными цепами великаны.

Моргаев невольно втянул голову в плечи. Потом виновато усмехнулся, сказал себе в сердцах: «Трусишь». Решительно выпрямился.

Внезапно за каким-то заколоченным домом, в овраге, бойцы увидели огромный валун. Он был обтесан: нос, глаза, насупленные брови, ни дать ни взять — голова великана из пушкинской сказки… Может, и меч-кладенец лежит под ней!

Идти оставалось уже недолго. Строй подтянулся. Моргаев увидел артиллеристов, пушку. Она била по немцам прямой наводкой.

Моряки глотнули махорочного дыма. Приготовили к бою пулеметы, зарядили винтовки. У гранильной фабрики сражались солдаты 10-й стрелковой дивизии. Стреляли с интервалом, берегли патроны. Видно, и у них маловато сил.

Добровольцы скинули армейские шинели, из противогазов вытащили бескозырки. Пусть знает враг: это балтийцы пришли на выручку братьям своим — морякам.

Невдалеке чернел своими угрюмыми стенами Английский дворец. Там держал оборону курсантский батальон морской пехоты, также переброшенный сюда с Ораниенбаумского плацдарма. Оттуда провода полевых телефонов вели в Ораниенбаум.

Матросы-связисты передали: «В 18.00 отдельный добровольческий отряд моряков вступил в бой».

В ста пятидесяти метрах, за речкой, — фашисты. В котловане у Английского дворца, где залегли моряки, рвутся мины.

Вперед, курсанты Беляев, Цыганок, Богович, Похин, старшина Зима!

Разрывом гранаты убит командир батальона, его заменил начальник штаба старший лейтенант Востриков. Крепко сбитый, подвижной, он для курсантов пример мужества. Позднее Востриков станет прославленным командиром бригады морской пехоты Черноморского флота. А сейчас он вновь поднимает своих товарищей в атаку.

Стреляют фашистские снайперы. Впереди открытая болотистая поляна. С трех сторон немцы.

«За Ленинград! За Кронштадт!» — разносится над полем сражения.

Слышишь нас, Петрухин?! Слышите нас, братки с «Марата», с «Октябрины»?!

Каждый метр этого пути моряки брали с бою. А когда добежали до проволочного многослойного заграждения, убедились: не пройти. И все-таки, сбрасывая с себя бушлаты, кидали их на проволоку, в тельняшках карабкались наверх, чтобы проникнуть в парк. Даже смертельно раненные полны были неукротимого порыва сделать хотя бы еще один шаг вперед.

Атака не удалась. Моряки вынуждены были залечь. А те немногие, что прорвались в фашистские траншеи, душили, били врагов ножами и штыками. Из парка до них доносились винтовочные выстрелы, треск пулеметов. И каждый думал: «Там борется мой товарищ, бьется, может быть, даже с одним патроном в винтовке».

— Полундра! Поможем кронштадтцам!

Добровольцы поднялись для второй атаки. Моргаев припал к пулемету. Он видел ненавистных врагов, бил но ним.

Упал Петр Пименов. Моргаев кинулся к нему. Друг был мертв.

Теперь враги преграждали путь морякам к красноармейцам не только автоматным и пулеметным огнем, но и шрапнелью.

Моргаев не заметил, как его ранило. Просто тельняшка стала горячей, влажной. Подумал: «Устал до пота». Дотронулся — кровь!

Раненый моряк успел дать еще две длинные очереди, потом его оглушило. Он потерял сознание.

После второй атаки батальона моряков-добровольцев была и третья, такая же кровавая и безрезультатная. В ней Моргаев уже не мог участвовать.

Когда он очнулся, над полем боя по-прежнему гремела перестрелка. Моргаев попытался приподняться. У самого лица взрезали землю пули. «Добивают…» — подумал он.

Александр потерял много крови. В голове мутилось. Ползком добрался он до рва. Как много убитых товарищей!.. Во рву полно бескозырок. Их словно ветром намело сюда. Упавшие с белокурых, черных, русых волос, лежат они в глине, в земле. Никогда уже не наденут бескозырки те, кто носил их так гордо.

К Александру приближалась санитарка.

— Люба!

Он узнал ее — любимую девушку Пименова. Как сказать ей о гибели Петра? Взглянув, он прочитал в ее глазах: «Знаю… знаю, что нет его больше…»

В том бою Люба спасла жизнь многим десяткам раненых. Всю ночь выносила она их из-под огня.

Когда санитарка перевязывала Александру перебитую руку, он, забыв о боли, не мог отвести глаз от человека, который в ораниенбаумском парке звал их в бой. Командир был без фуражки, волосы его поседели.

 

У Большого дворца и в Александрии

В то время когда Петрухин со своими бойцами сражался у «Шахматной горы», когда моряки-добровольцы истекали кровью, не сумев преодолеть рубеж у Фабричной канавки, часть кронштадтского десанта продвигалась вдоль Самсоновского канала к Большому петергофскому дворцу.

Моряков вел посланный в эту операцию Петрухиным командир одной из рот старший лейтенант Григорий Васильевич Труханов. Тот самый Труханов, о котором многими годами позднее чудом спасшийся десантник скажет в Кронштадте: «Если бы не Петрухин, не Труханов, не политруки, лежать бы нам, не выбравшись на берег».

Этого сорокалетнего командира с огромным жизненным опытом в Учебном отряде знали и ценили все.

До революции он был пастухом, батрачил у кулаков. Семнадцатилетним вступил в ряды Красной Армии, сражался с Деникиным. И в чоновском отряде был этот парень, и в отряде войск ВЧК по борьбе с бандитизмом. Валялся в тифу и вновь — в чем только душа жила, — держась за луку седла, вскакивал на коня.

Потом выучился на артиллериста и уже с 1922 года стал артстаршиной башенной батареи. Пять лет прослужил Григорий Васильевич помощником командира взвода третьей батареи на форту «Ф».

Был он кряжист, широкоплеч. Небольшие, глубоко сидящие, умные глаза. Лицо словно вырублено из камня… Чинов особых и орденов Труханыч, как звали его друзья, не имел, взысканий тоже. За двадцать три года пребывания в кадрах РККА и ВМФ дослужился только до звания старшего лейтенанта. Он гордо носил свое главное, ответственное звание — большевика, коммуниста с 1926 года.

А сейчас Григорий Васильевич вместе с бойцами, закопченный пороховым дымом, измазанный своей и чужой кровью, полз вверх, к Большому петергофскому дворцу.

«Плюньте в лицо тому, кто вам говорил, что нас уничтожили при высадке» — так скажет двадцать два года спустя бывший краснофлотец, снайпер Алексей Платонович Лебедев. Они были во дворце: и он, и Труханов, и Володя с линкора «Октябрьская революция», и Борис Шитиков, и политрук взвода курсант политучилища Виктор Горюнов, и старший политрук Иван Зотович Мишкин.

Женатые и холостые, юноши, лишь мечтавшие о своей первой любви, и отцы семейств, люди, любившие мир, цветение весенних садов, дальние заплывы в море, рыбалку, — они не умели и не хотели убивать. Этому научили их фашисты.

Политрук роты Иван Мишкин, метко стрелявший в мирные годы по мишени, здесь научился поражать живую движущуюся мишень даже в темноте. А когда на подходе к дворцу на него в штыковом бою навалился дюжий гитлеровец, выбив у политрука из рук оружие, Мишкин скатился вместе с немцем в ложбину и задушил его.

Словно в странном, фантастическом сне, вздымался среди сражающихся матросов гигант из бронзы, раздирающий пасть хищному зверю. Справа, слева от «Самсона» били автоматные очереди.

Моряки уже наверху, они забрасывают гранатами танк, стреляющий по парку. Горюнов видит, как выползает из-за угла другой танк с открытым люком. Танкист не успевает захлопнуть крышку люка, — немца прошивает очередь, танк подбит гранатами.

Мишкин рвет на себя дверь подвального помещения — она поддается.

И вот уже моряки в боковом флигеле дворца.

На пороге труп эсэсовца с железным крестом на мундире. Навстречу морякам поднимаются изможденные, в красноармейской форме, люди. Их руки стянуты проволокой.

Матросы освобождают пленных. «А оружие добывайте сами!»

Курсант политучилища Виктор Горюнов и маратовец Константин Бабиков по обгорелой, готовой рухнуть лестнице вбегают в зал.

В проеме окна, свесившись головой вниз, лежит убитый немец. И, чтобы подать знак своим, еще сражающимся на подступах к дворцу, Горюнов срывает с себя тельняшку, машет ею из окна.

Лишь минуту, словно крылатая птица, парит тельняшка над парком. Бабиков видит, как гитлеровец внизу, возле балюстрады, целится в Горюнова. Выстрелом маратовец спасает жизнь товарищу.

В зал вбегает задымленный, торжествующий Труханов.

— Возвращайся к «Шахматной горе», — приказывает он Бабикову. — Доложи комиссару: будем пробиваться в город, к Ораниенбауму…

И хотя Бабикову страстно хочется остаться здесь, он снова уходит туда, в огненный кратер парка, откуда они с таким нечеловеческим напряжением вышли сейчас к дворцу.

Известие, доставленное Бабиковым, принесло какое-то облегчение Петрухину, и все-таки оно не снимало главной заботы — как вырваться десанту из окружения.

— Положение тяжелое, — грустно сказал Петрухин. Он посмотрел на Зорина. Тот сидел на корточках, устало положив голову на руки. Рядом — Вадим Федоров. За эти неполные двое суток Петрухин близко узнал и полюбил Вадима.

Молодой командир умел вовремя поддержать бойца, умел найти нужные слова в этом аду, в огне. За долгие годы политработы Андрей Федорович научился понимать людей глубоко, находил ключи к самым замкнутым. Вадим был дорог сейчас Петрухину именно тем, что комиссар разглядел в нем как бы частицу самого себя.

Петрухин слышал звуки сильных разрывов со стороны залива. За Мариинским прудом огонь был таким яростным, что ни в сторону пруда, ни оттуда ни один связной пробиться не смог.

Там, чтобы соединиться с десантниками, жизнью своей платили моряки отдельного добровольческого отряда, курсантского батальона, пехотинцы 19-го стрелкового корпуса, сотни бойцов с Ораниенбаумского «пятачка».

Мысли Петрухина бежали стремительно. Он тут же облекал их в сжатые фразы, обращенные к сидящим рядом Зорину и Вадиму Федорову:

— Позади залив, впереди враг. Ночью фашисты не подпустили катера. Отогнали артогнем…

— Значит, катера все же подходили? — обрадованно перебил его Зорин.

— Да. Но один из них погиб.

Зорин взял бинокль, который протянул ему комиссар, взглянул на отчетливо выделявшуюся мачту затонувшего катера.

— Выход один, — сказал Петрухин, — продержаться до ночи, а там собрать всех, заново попытаться очистить берег от гитлеровцев. Думаю, катера повторят свой подход. Будем держаться. Отступать нам некуда.

— Держаться так держаться… — невесело отозвался Зорин.

— Как в Александрии, товарищ комиссар, есть связь? — спросил политрук Ефимов.

Что мог ответить Петрухин Ефимову? Уже несколько часов ждал он, что удастся хоть одному человеку прийти со стороны Александрии. Там высадилась рота десантного отряда.

Сперва связные сообщали оттуда о ходе боя. Последний из них сегодня ночью добрался до развалин одного из фонтанов, где залегли бойцы Петрухина. Трудно было понять предсмертный хрип израненного, истекающего кровью бойца:

— За стеной… танки… патронов нет…

Вот и все, что передали по цепи комиссару.

Петрухину казалось, что там, за стеной, отделяющей Нижний парк от Александрии, немцы вводят все новые и новые силы. Оттуда слышались разрывы снарядов, треск пулеметов.

— Положение в Александрии необходимо уточнить, — сказал комиссар.

— Разведка! — окликнул Вадим Федоров краснофлотца с полоской на бушлате. — Давай кого-нибудь в парк, что за стеной. Надо выяснить обстановку.

Круташев, старшина разведгруппы, подполз к Федорову. Лицо его было жестким. Стараясь, чтобы его услышали, он кричал:

— Кого-нибудь? А где они, эти «кто-нибудь»?! Не знаю, может, в парке где, может, в воде — рыбу кормят… Сам пойду…

Круташев исчез за деревьями. Вадиму Федорову было тяжело. Он подумал: «Даже имени этого парня не знаю. Может быть, больше не увижу его. Не успел доброго слова сказать вслед…»

Александрия, так же как и Нижний парк, с самого начала боя стала местом ожесточенных схваток десантников с гитлеровцами. Здесь группа моряков вела бой не только с передовым охранением немцев, но и с подкреплением, брошенным на помощь войскам в Петергофе.

В парке Александрия были размещены гитлеровские зенитные батареи. Чтобы подавить их и воспрепятствовать подходу подкреплений, балтийская авиация налетала сюда несколько раз. Фонтаны черной земли, густой дым, окутывавший кроны деревьев, мешали нашим летчикам разглядеть, где сражается десантный отряд.

Балтийские истребители, летчики 71-го авиаполка КБФ не раз вылетали на поиски моряков десанта.

Временный аэродром размещался тогда рядом с морским кладбищем.

Командующий флотом Трибуц, пригнувшись, вошел на КП командира полка Коронца.

— Ну и пристанище ты себе избрал!

Место для КП было и впрямь странным: каменный склеп семьи какого-то отставного адмирала, с рельефом Нептуна и атрибутами флота — изображениями штурвалов и якорей.

— Зато прочно, Владимир Филиппович, — откликнулся Коронец. — Предки строили на совесть!

Военная обстановка, быстро меняющаяся, напряженная, мало соответствовала этой обители вечного покоя.

Самолетов в полку было немного. Это отсюда по нескончаемой боевой тревоге поднимались на защиту родного Кронштадта Коронец, его заместитель Михайлов, летчики Абрамов, Губанов, Королев, Мачабели, Боровских, Киренчук, будущий Герой Советского Союза Батурин.

Три девятки «чаек» против многих десятков фашистских «юнкерсов» и «мессершмиттов». Трудно тогда приходилось балтийским летчикам. И все же они с успехом вели ожесточенные воздушные бои.

Постоянно смещающиеся море и небо, огонь зениток, карусель своих и вражеских самолетов, отчаянная воздушная дуэль…

— Кого пошлем в разведку на Петергоф? — спросил командующий авиацией Краснознаменного Балтийского флота Самохин.

— Предлагаю себя, — сказал Михайлов. — Я хорошо знаю Петергоф, служил там с тридцать четвертого.

Командующий дал «добро».

И тогда Михайлов в паре со своим ведомым ушел в разведку. Пренебрегая опасностью, «ястребки» летели над парком на бреющем, так низко, что чуть не задевали башенку готической Капеллы. Самолеты шли на предельной скорости. Немцы открыли по ним беспорядочную стрельбу.

Если бы черная стена дыма над Александрией рассеялась, Михайлов, может быть, заметил бы, как несколько моряков отделились от деревьев и бросились к расположенному на холме рыжему кирпичному дому.

Это была группа десантников во главе с Николаем Мудровым. Они выбивали гитлеровцев из укрытия, когда над ними стремительно пронесся самолет.

Александрия пылала. Весь район, как установили летчики, был основательно укреплен фашистами.

Вот промелькнули маленькие фигурки немецких солдат возле батарей. «Чайка» пронеслась так низко, что фашисты не могли поразить ее. Дальше летчик заметил немецкие танки.

Где же моряки?! Как дать им знать о надвигающейся опасности?

Внизу показались хорошо знакомые майору Михайлову дома примыкавшего к Петергофу поселка.

И тут па берегу летчик заметил несколько прижавшихся к земле моряков.

Они были неподвижны. Борис Иванович и сегодня не знает, живых он видел или убитых. Однако помнит твердо: на бушлатах виднелись белые полоски. Летчик знал — такие пришивались на одежду разведчиков десанта.

Огонь с земли усилился. Самолет снова прошел над Александрией, но там уже никого не удалось заметить.

Вернувшись на аэродром, летчики доложили об увиденном.

Такова была одна из воздушных разведок…

Недавно мы получили из Симферополя письмо от одного из славных летчиков-балтийцев Николая Губанова, последним вылетавшего на поиск десанта. Губанов полетел туда же, где был до него Михайлов.

«Лечу на высоте 10–15 метров, с креном, иначе ничего не увидишь. Самолет мой избит. Бреду, не лечу. Возвращаюсь, докладываю: моряков нет.

— Есть! Слетай еще.

Полетел с Абрамовым, прикрывавшим меня. В Александрии увидел тела убитых. Вернулся, доложил.

— А сколько их там?

— Не знаю…

Пошел в третий раз. Подсчитал: их было девяносто восемь. Больше мы туда не летали».

А Мудров с товарищами в это время продвигался вдоль парка вверх. Его глаза запечатлевали все — и широкую луговую поляну, где не укрыться, и ручей, из которого они с жадностью напились.

На подходе к желтому строению на холме (это было одно из дворцовых зданий — Коттедж) стояла огромная, не тронутая огнем липа. Если бы Мудров взобрался на ее вершину, он бы, возможно, обнаружил и то, что так отчетливо видел из кабины своего самолета летчик. Бронемашины и немецкая пехота, брошенные на подкрепление петергофскому гарнизону, уже пересекли шоссе, продвигались в глубь парка.

Короткое затишье. И моряки, притаившиеся в воронке у векового дерева, решили перекусить.

Один из пятерых достал нож, стал открывать консервную банку. Мудров — он находился всех ближе к дереву — глядел на старый ствол с продольной сизой лункой от какого-то обломанного сука. Поверхность лунки была светлая, и Мудрову захотелось оставить на ней какую-то запись, знак… Для чего — и сам не знал. Просто захотелось. Штыком нацарапал он дату… Свист мины, взрыв оглушил их. Моряк, вскрывавший консервную банку, повалился. Осколком ему пробило висок, другой осколок впился Николаю в ногу. Раненный в голову еще жил, глаза его были мутными, он невнятно что-то бормотал.

Взвалив друга на плечи, его товарищ пополз из воронки вверх к Коттеджу.

— Там наши… Может, чем помогут, — коротко бросил он.

Мудров сам извлек из ноги осколок, сделал себе перевязку. Он и его два товарища, о которых только и было известно, что одного зовут Николаем, как Мудрова, а другого Сашей, метнулись от липы в сторону, в кустарник.

В Александрийском парке немного домов, все они добротной, старинной кладки. И каждый в тот день превратился в маленькую крепость. Для Николая Мудрова и других невысокий домик тоже стал такой крепостью.

Чердачное окно… Каждая пуля на счету, бить — так только наверняка.

Потом домик пришлось покинуть. И опять перебежки за деревьями, стрельба.

Моряки, куда бы они ни пошли, всюду натыкались на немцев. С пустой, без единого патрона, винтовкой и пистолетом, подаренным товарищем — балтийским разведчиком — еще в Кронштадте, Мудров пробивался из окружения.

Тезка Мудрова, Николай, тоже был ранен в ногу. Их едва не накрыло разорвавшимся поблизости снарядом. Мудров упал, его ударило головой о землю, перед глазами поплыли красные и лиловые круги. Мгновенно очнувшись, сказал товарищам:

— К нашим, в Нижний парк, уже не пройти. Давайте в обход попытаемся, как было приказано, пробиться к частям Восьмой армии.

На том и порешили. В наступившей темноте, страшной, изредка рассекаемой багровым пламенем, балтийцы стали на ощупь, вслепую выходить из зоны огня. Дороги не выбирали, вернее, выбирали бездорожье.

За плечами, как огромный догорающий костер, за руинами и обглоданными свинцом и сталью стволами деревьев, оставались Александрия и Петергоф.

 

«Живые, пойте о нас!»

То, о чем мы пишем, давно отгорело. Разрушенные строения и фонтаны заменены новыми. Воронки от бомб и снарядов занесло землей, из их глубины поднялись крепкие молодые деревья.

Но ежегодно петергофский парк вдруг обнажает свои раны.

Это бывает осенью, когда облетает листва и дожди заполняют рытвины. И тогда в памяти встают картины того, что вытерпела эта земля в лихолетье. И деревья. Сколько бы ни прилагали труда заботливые садовники, как бы ни врачевали стволы, им не вернуть срезанных крон, а кора и теперь сохраняет осколочные вмятины и раны.

Волна набегает на песок, ветви печально шумят, парк рассказывает повесть о погибших.

Как бы нам хотелось, чтобы не было того, о чем придется написать, чтобы и Федоров, и Петрухин, и политрук Мишка остались живы, сами смогли бы рассказать сегодня обо всем, что происходило здесь.

Но это невозможно. И все же мы слышим их голоса. По скупым свидетельствам сверяем мы свой рассказ. И не только по этим свидетельствам… Деревья, камни, земля, годами сберегавшие тайну, тоже приходят нам на помощь.

Когда оставшиеся в живых десантники отходили от Большого дворца, когда вражеские танки, пушки, минометы раскаленной подковой охватили парк, комиссар Петрухин поднял своих уцелевших бойцов для смертного боя. Андрей Федорович горевал только об одном — что он не вездесущ, не может быть во всех уголках парка, в каждом окопе, чтобы заменить убитых своих помощников — командиров, политруков, перезарядить ленту смолкшего пулемета. И пулеметных лент у комиссара тоже не было, не было патронов и гранат, чтобы вооружить ими бойцов.

Кровь колотилась в висках, словно отсчитывая время. Лишь теперь, в десанте, узнал комиссар Петрухин его истинную, дорогую цену.

Петрухину нужна была жизнь, ибо он был головой отряда, его сердцем, его цементирующей силой. Людей десанта, каждого из которых он любил требовательно, верно, щедро, оставалось уже так мало… И когда со стороны Монплезира, от деревьев, за которыми в предвечерних сумерках только угадывались море, Кронштадт, когда оттуда, от берега, гитлеровцы со всех сторон поползли к ним, к «Шахматной горе», — комиссар понял: хотят взять живьем.

Враги шли наглые, безнаказанные… И комиссар приподнялся с земли.

Это есть наш последний и решительный бой…

Он пел гимн, который пели наши отцы. То были слова, с которыми балтийские матросы шли на Зимний. И теперь краснофлотцы вместе со своим комиссаром подхватили эти слова. Моряки выкрикивали их как лозунг, как заклятие, они бросали эти слова во врага вместо пуль. А пули — считанные, моряки слали их только наверняка.

И они бежали теперь вперед, молодые балтийцы и их немолодой комиссар. Еще шаг, еще… Чтобы каждый мог найти своего врага и уничтожить его!

…Пуля, которая пробила грудь комиссара, была отлита далеко отсюда. Холодная и отточенная, она вошла в живое человеческое тело огненной каплей. Бойцы подхватили комиссара.

Они залегли среди деревьев и камней.

Что прохрипел комиссар? Может быть, бессмертные слова той песни: «С Интернационалом…» Может быть, приказание, слова прощания…

Он был мертв. А по цепи уже неслось: «Беру команду на себя. Федоров!»

Вадим Федоров, в распахнутом бушлате, с непокрытой головой, отбивался от гитлеровцев. Рядом был комсомольский вожак политрук Мишка.

Все, кто слышал слова нового командира: «Моряки, к бою!» — поднялись.

Разрывы гранат смешивались с лязгом штыков, предсмертными стонами раненых… Но снова и снова слышали бойцы голос Федорова:

— Бей фашистов! Вперед, за Родину!

Наступала ночь. Фашистские атаки продолжались. Кто-то вырывался вперед, в темноте теряя товарищей, бился в одиночку…

Почти у самого Эрмитажа фашистам удалось окружить Алексея Кравцова. В винтовке у него не было ни одного патрона.

— Рус, сдавайся!

Богатырского роста краснофлотец Кравцов отступал, теснимый со всех сторон врагами.

— Рус, сдавайся! Рус, капут! — орали они.

— Это вам, гады, капут! — крикнул Кравцов.

Он метнулся к гитлеровцам и бросил последнюю гранату у своих ног. Раздался взрыв. Рядом с телом Кравцова на землю упали фашисты.

В это же время у Воронихинских колоннад умирал верный друг Алексея Кравцова — Вася Слепов. Он истекал кровью. Обе руки его были перебиты.

Слепов понимал: жизнь его на исходе. Темная ночь помогла ему остаться незамеченным врагами. По мокрой траве, сжимая зубы от нестерпимой боли, он полз к морю. Там, говорили, будут ночью наши катера… Под бушлатом спрятана последняя граната. Казалось, еще одно усилие — и он у берега. Василию уже слышался тихий плеск воды, он дышал запахом моря.

Вконец обессилев, прилег у могучего дуба, прислушался к пальбе справа, слева, подумал: «Наши дерутся». И от того, что друзья все еще сражаются — значит, живы, — на душе у него стало легче. Хотелось крикнуть им: «Братья! Отомстите и за меня, я не в силах помочь вам больше..» Он даже попытался приподняться, но тут же упал, не только от боли — от внезапного, как выстрел, окрика:

— Хальт!

Слепов думал об одном — о гранате, которую надо изловчиться достать, чтобы уничтожить этих троих нависших над ним истуканов. Черные глыбы пришли в движение. Гитлеровцы били его подкованными сапогами, прикладами, исступленно кричали:

— Шнель, шнель!

Он лежал лицом к земле. Из-под бушлата выкатилась граната. Слепов зубами схватил ее за чеку, рванул на себя. В темноте ночи среди деревьев на минуту вспыхнуло огненное пятно взрыва…

Существует морская легенда о том, как бутылка, брошенная моряками с погибшего корабля, приплыла к острову, где стояла на самом берегу хижина. Там жила старая женщина. Ее сын ушел когда-то в море и не вернулся. И вдруг на извлеченном из бутылки листке мать узнала почерк своего сына…

Земля петергофского парка после освобождения напоминала вздыбленные, окаменевшие морские волны.

Жарким летом 1944 года густые дикие травы заполнили весь парк. Они силились закрыть собой раны земли.

И зелень, появившаяся на черных, искалеченных ветвях, казалась чудом. Возле развалин, в зарослях спутанного кустарника, гудели шмели. Именно тогда житель Петергофа, участвовавший в первых работах но расчистке парка, обнаружил в земле, неподалеку от «Шахматной горы», закопанную флягу с плотно завинченной крышкой.

Ее не сразу удалось открыть, а когда открыли, там оказались два листка.

Бумага в линейку из школьной тетради… Имена — Петрухин, Вадим Федоров, Мишка — были человеку, обнаружившему эту флягу, неизвестны. И он никак не связывал ее с историей десанта кронштадтских моряков, о котором почти ничего не знал. Вот почему записки во фляге, выплывшей из каменного моря забвения, пролежали в безвестности еще очень долго. Вот они:

«Люди! Русская земля! Любимый Балтфлот. Умираем, но не сдаемся. Патронов нет. Убит Петрухин. Деремся вторые сутки. Командую я. Патронов! Гранат! Прощайте, братишки!

В. Федоров.

7 окт.».

И вторая — крупными буквами, наискосок: «ЖИВЫЕ, ПОЙТЕ О НАС. МИШКА».

Их писали в октябре 1941 года окруженные врагами моряки. Писали в свои последний час, зная, что им предстоит умереть, и веря, что эта мертвая сейчас земля возродится, придут сюда люди и прочтут их последний привет. И наказ, ибо слова: «Живые, пойте о нас!» — это приказание. Они верили в нашу благодарную память. И не ошиблись.

Вот матросская фляга. Ножом нацарапанный номер Третьей роты. Владельца фамилию не разобрать. Долго сына ждала, может быть, умерла его мать, Молодого комсорга балтийской пехоты. Почему-то мерещится, видится нам — это он… Звали Мишкой друзья, он и сам называл себя Мишкой. Он, живой, нам писал, словно был уже тоже сражен, И, записку втолкнув, завинтил фляги плотную крышку. Опустили балтийцы се не в морскую волну — В петергофскую землю у мертвых фонтанов зарыли. В рваных ранах, в крови, не пошла эта фляга ко дну, Нам записки она принесла через времени мили. Мы отвечаем: «Есть!» — Их воле, их желанью. Сложить такую песнь Берем как приказанье Товарищей родных, Их строчек полустертых, Как вечный долг живых, Что не забыли мертвых!

 

Третьи сутки. Переход в ночь

Сырые серые пески В безмолвье нелюдимом стыли. Стояли молча тростники, И вдруг они заговорили. Их голос нам знаком до слез, Печальный дальний отзвук боя… И каждый тонкий стебель рос Из сердца павшего героя.

Связи с десантом по-прежнему не было. Это мучило в Кронштадте многих — и командующего Краснознаменным Балтийским флотом Трибуца, и капитана второго ранга Святова, чьи катера и «морские охотники» не могли пробиться на помощь морякам, и командира Учебного отряда Лежаву.

Жены десантников по нескольку раз в день приходили к Владимиру Нестеровичу Лежаве, спрашивали: «Как там наши?»

А что мог ответить он, который был другом, товарищем многих ушедших с десантом командиров, знал поименно десятки его бойцов?!

Командир убежденно верил: такие не сплошают, как бы им ни пришлось трудно. В его сердце проникала человеческая большая печаль.

Закрывшись в своем кабинете, Лежава достал из ящика письменного стола любительский снимок: Петрухин, Ворожилов и он в дружеской обстановке.

Петрухин на снимке был весел, сосредоточенно и задумчиво глядел Ворожилов…

Лежава вспомнил: товарищ сфотографировал их после того, как моряки возвратились из поездки на Карельский перешеек. Они присутствовали на открытии обелиска в память моряков Учебного отряда, павших там в недавнюю финскую войну.

В штабе Краснознаменного Балтийского флота, у карты, рассматривая район Петергофа, о чем-то размышлял Всеволод Вишневский. Достав из кармана кителя книжечку в клеенчатом переплете, бисерным почерком написал:

«Беседа в штабе Балтийского флота. Упорные бои в Новом Петергофе, борьба за каждый дом. Трое суток от десанта нет известий. Куда он пробивается?»

Куда? Это тревожило и флотскую разведку.

После того как подорвался на минах «морской охотник», катера с боеприпасами посылались вновь и вновь. Но ни один не смог подойти к берегу. Ожесточенный артиллерийский огонь встречал их еще на подходе. Не приносила достоверных вестей и флотская авиация.

На поиск исчезнувшего десанта с Ораниенбаумского «пятачка» одна за другой пошли одиннадцать групп разведчиков. У некоторых были почтовые голуби. В каждую группу входило по три человека. Вернулись только восемь человек, да прилетел голубь без голубеграммы.

— Три ночи подряд, — вспоминает контр-адмирал (тогда капитан второго ранга) Святов, — высаживались на берег разведывательные группы с катеров для связи с десантом, но они либо исчезали, либо возвращались безрезультатно. Противник блокировал береговую черту. 6 октября была высажена разведка численностью в пять человек. Им не удалось связаться с десантом.

В ночь на 7 октября с маленького кронштадтского островка Кроншлот, где размещались катерники, к Петергофу скрытно ушли дозорные «каэмки». На одной из них находились разведчики. Они взяли с собой надувную резиновую шлюпку. Моряки в капковых бушлатах. Фонарики обернуты в резиновые кисеты. Стекла электрофонарей были заклеены кружками черной плотной бумаги с небольшими дырочками, пропускавшими только тонкие лучи света.

По заливу шарили прожекторы. Словно оттолкнувшись от черных волн, они заливали небо нестерпимо белым светом. На берегу периодически вспыхивали и гасли ракеты.

На спущенной с «каэмки» резиновой шлюпке к камышам у петергофского берега пробирались командир и старшина.

Когда моряки были уже у прибрежных камней, откуда-то сверху ударило орудие, заработали пулеметы. Им ответили огнем с катеров.

Прибывшие из Кроншлота надеялись, что десантники, если они находятся поблизости, поймут, что им идут на выручку, и предпримут попытку прорваться к берегу.

Под деревянным настилом маленькой рыбачьей пристани что-то заворочалось. Старшина направил туда лучик фонарика. В воде, вцепившись в сваю, лежал человек в матросской форме.

Разведчик разжал ему зубы, дал глотнуть спирта.

— Наши там… насмерть… — невнятно пробормотал десантник, уже теряя сознание.

— Знаешь что, — решительно сказал командир старшине, — ты плыви с ним к «каэмке», а я поищу других.

— А как же вы доберетесь?

— Я призовой пловец. Дотяну.

В эту ночь несколько уцелевших десантников пытались пробиться к заливу. Их вел рослый парень с перевязанной бинтом головой по имени Андрей.

Но парк, на каждом шагу перерытый окопами, с ловушками и немецкими засадами, стал для моряков настоящим лабиринтом.

Они действительно увидели огонь с катеров, услышали перестрелку. И предприняли последнюю, отчаянную попытку пробиться к берегу. Но они шли не туда, где ждал их разведчик. Какими-нибудь ста метрами правее или левее от него моряки вышли прямо к пушке, бившей по катерам. 37-миллиметровая, четыре человека прислуга, пятый — командир. Две гранаты и отчаянная ярость в сердцах тех, кто вырвался сюда из мрака.

Сраженный гранатами, артрасчет упал. Но уже бежали на выручку своим гитлеровцы, расстреливая моряков.

Тяжелораненый Андрей стоял, прислонясь к дереву. В руке последнее оружие — ракетница.

Когда автоматчики подбежали к нему совсем близко, он выплеснул в лицо переднему огонь красной ракеты.

Ее вспышку и автоматную очередь видел, слышал разведчик. Но откуда ему было знать, что этот последний, так и не долетевший до Кронштадта сигнал был прощальным сигналом Андрея…

Старшину и спасенного десантника подобрал катер.

Многими часами позднее, совершив рекордный заплыв, добрался до Кроншлота и командир «каэмки».

Прорыв катеров из Кронштадта в Петергоф вновь не удался. Оставшиеся в живых десантники сражались до рассвета.

Уже не слышно было краснофлотских «ура» и «полундра». Не осталось ни одного моряка, не пролившего свою кровь. В Нижнем парке, в Верхнем саду, в Александрии вперемежку с выстрелами еще много раз из рупоров фашистских громкоговорителей неслось:

— Русские матросы, сдавайтесь, вам будет сохранена жизнь!

Но не было десантников, поднявших руки перед врагом. Оставшуюся гранату, последний патрон берегли для себя.

Утро третьего дня началось новым боем.

— Уничтожить всех! Живых не оставлять! — передавал по телефону генерал Клеффель.

Он отдал приказ майору Клаузе бросить в парки Петергофа «свою роту» — свору овчарок. Их было много — выдрессированных, злых, привыкших вонзать клыки в горло человека…

Сперва остервенелый лай послышался из-за Воронихинских колоннад, потом от залива, потом со всех сторон. Яростно рыча, овчарки набрасывались на раненых моряков, загрызали их до смерти. Гитлеровцы науськивали псов на идущих в атаку.

К такому бою десантники не были готовы. Но они приняли и его. Многие псы «роты» Клаузе валились, пронзенные штыком, ударом финского ножа…

Отступавший к заливу вместе с линкоровцем Володей Борис Шитиков помнит, как в ложе Самсоновского канала на него прыгнула здоровенная овчарка. Шитиков от неожиданности упал. Но он успел выхватить нож, изо всей силы ударить овчарку в грудь. Оставив издыхающего зверя в луже крови, моряк пополз по вязкой грязи… Увидел прижавшихся к сырым мшистым стенам двух измученных моряков. Они тоже выбирались из окружения.

— К заливу, ребята. Другого пути у нас нет, — твердо сказал Борис Шитиков. — Мы с другом, — он указал на Володю, — пойдем вплавь, может, кто-нибудь подберет.

Теперь их было четверо.

Они понимали, что плыть в простреливаемой с берега ледяной воде более чем рискованно. Но другого выхода у них не было. С наступлением темноты они попытаются незаметно пройти береговое охранение, уйти заливом.

Время тянулось мучительно медленно. Только теперь к людям вернулись привычные ощущения. От сапог, в которых чавкала вода, холод шел по всему телу. Кружилась от голода голова, хотелось пить. Выскребали из карманов последние крошки махорки, надеялись найти хотя бы кусочек сухаря. Тщетно!..

На коленях у Володи лежала гитара. Казалось, на руках его живое существо, так бережно держал он сломанный гриф, с которого свисали оборванные струны.

Борис смотрел на друга с нежностью. Он видел перед собой не страшного человека в перепачканной глиной, смятой бескозырке, в изорванных от непрерывных переползаний бушлате и брюках. Он видел верного своего товарища, всегда веселого, аккуратного. Моряка, который больше всего на свете любил хорошую песню.

— Не хочется умирать, Боря. Жить хочу. Молодые мы…

Борис взял из рук друга гитару, осторожно положил ее на дно канала…

В голове Бориса одна за другой рождались, наплывали мысли. Он видел залитый солнцем, в зелени Кронштадт, на улицах море синих воротников. Батя — Ворожилов — в красивой, ладно сидящей на нем форме, с орденом на груди.

Виделся Борису его первый лихой ротный старшина. Вот он, ухмыляясь, строит новобранцев, стриженных «под нуль». «Кино интересное покажут», — сулит он, на самом деле зная, что поведет их на камбуз чистить картошку…

Но вот наступила долгожданная темнота, моряки начали продвигаться по каналу к заливу. Они старались шагать бесшумно. Хлюпанье сапог, даже звук одиночно падающих брызг отдавался в их ушах нестерпимым грохотом. Если услышат, кинутся вслед. А у них из оружия остались только ножи.

Море все ближе, ближе. Волны то накатываются на огромные прибрежные валуны, то уходят от них, шипя и пенясь. Минута выжидания — и первым к валунам скатывается Борис Шитиков. Он приник разгоряченным лицом к холодному, мокрому камню, всматривается в берег. И не слышит выстрелов вслед. Взмахнув рукой, словно этот его сигнал могли увидеть в темноте остальные, он тихо зовет их к себе. Быстро снимаются бушлаты и сапоги. Шитиков шепотом командует:

— Пошли!

Осторожно десантники вошли в воду, погрузившись по горло, поплыли. Шитиков оглянулся туда, где остались навсегда его друзья.

— Прощайте, товарищи, — прошептал он, — простите меня за то, что я живой.

В эту минуту над заливом повисли на маленьких парашютах осветительные ракеты.

— Ныряй! — крикнул Шитиков.

Команда была подана вовремя. Пули легли совсем рядом. Они ложились то впереди, то позади плывущих. И снова команда: «Ныряй!»…

Сколько продолжался этот поединок десантников с преследователями, Шитиков позднее не мог вспомнить… Окоченевшим он был подобран в заливе нашим катером..

Еще до того как его доставили в госпиталь, он спросил:

— Где мои товарищи? Володька с «Октябрины» где?

Последовал скупой ответ:

— Никого больше подобрать не удалось…

Борис Шитиков не произнес ни слова. Слезы текли по его лицу…

Николай Вьюнов — он тоже участвовал в последней штыковой атаке, в которую водил уцелевших десантников Петрухин, — очнулся после тяжелого забытья.

Моряк лежал в маленьком, узком окопе. Он старался припомнить, как попал сюда. Что-то огромное, темное надвинулось на него. Потом удар в голову… И вот он здесь.

Глаза резало от яркого света. Но то был не огонь пулеметных вспышек, не трассы светящихся пуль, не разрывы снарядов. Совсем другое, давно забытое им, ласковое, доброе, — солнце! Оно светило так непривычно радостно. Безоблачное небо дышало осенней свежестью. Пахло прелыми листьями. «Кругом тихо, никакого боя нет», — подумал Вьюнов. Он вспоминал: Борис Шитиков погиб — его овчарка загрызла. Промелькнула в сознании ночь в Учебном отряде. Борис с Николаем рядом. Командир тихо беседует с ними… Теперь и Вадима Федорова нет, убит лейтенант Зорин. «Где же я?» С трудом приподнявшись, он выглянул из окопа. Да это Нижний парк. Какая тишина…

Но вот до него донеслись приглушенные расстоянием голоса. Едва успел присесть, как послышался шорох шагов. Николай распластался на дне окопа. «Теперь конец», — подумал он.

Прошла минута, другая. Сверху посыпались комья земли. Гитлеровцы стояли над окопом, о чем-то разговаривая. Один из них выстрелил. Пуля пробила Вьюнову плечо, но, закусив до крови губы, он даже не вскрикнул.

Немного потоптавшись, немцы ушли.

От крови сразу же взмок рукав тельняшки. Припав спиной к стенке своего убежища, Вьюнов снял бушлат, кое-как перевязал плечо. Он не стонал от боли, все в нем словно одеревенело. Сидел с закрытыми глазами, мучительно искал выход. Попытался встать на ноги, взглянуть, что делается вокруг, но резкая боль в плече опрокинула его навзничь. С трудом удалось занять прежнее положение. Он достал пистолет, подержал его на ладони, вытащил обойму. Заглянул в нее, сосчитал патроны. Их было всего три. Два для врага, один себе… Сунул пистолет в карман бушлата. Боль все не оставляла. Пропитанная кровью тельняшка липла к телу, мешала. Солнце поднялось уже высоко. Его тепло было теперь как никогда кстати. Измученный моряк задремал. Проснулся, когда солнце уже скрылось. Под бушлат заползал сырой вечерний туман, леденил тело.

Наступила четвертая по счету ночь.

Вьюнов, шатаясь, выбрался из окопа. Немного полежал на его бруствере, не заметив ничего опасного, пополз по холодной земле. Кружилась голова. В сознании билась только одна мысль: «Уходить. Скорее уходить…»

Где-то у каменной стены, разделяющей два парка, поднялся на ноги. Его окликнули по-немецки. Отступив за дерево, Вьюнов направил пистолет на окрик и ждал, подавшись вперед, готовый броситься на врага. И снова чужой окрик. Потом дробь автомата слева. Вьюнов выстрелил в темноту. Подождал. Тихо. Видно, попал. Теперь в обойме два патрона. «Доползти бы к убитому, взять его оружие, тогда живу…» Держа пистолет наготове, он пополз, превозмогая боль. Вдруг снова грянул выстрел. Вьюнов притаился за деревом. Еще выстрел. Ясно: стрелял тот, кого он считал убитым.

Решение пришло мгновенно. Нажав спуск, он разрядил пистолет в сторону стрелявшего. Теперь нельзя было терять ни минуты. «Если фашист жив, задушу его, но последний патрон сберегу. Видно, я последний живой десантник — вот и буду биться до последнего вздоха за всех…»

С убитого врага он снял автомат. Осмотрелся — вокруг никого. Впереди чернел овраг. Вьюнов бросился туда. «Хальт!» В темноте блеснула вспышка, в ту же секунду выстрелил и Вьюнов. Он услышал короткий тихий вскрик. Вьюнов пробежал несколько шагов. Еще выстрел. Матрос прижался к земле. На этот раз стреляли долго, но мимо. Он опять пробирался в ночи и наткнулся на засаду. Автомат немца сослужил свою службу. Вьюнов уложил двух гитлеровцев, а когда на него надвинулся третий, он сам хрипло крикнул: «Хальт!» — и в упор дал по немцу очередь из автомата. Гитлеровец уткнулся в землю. Моряк, петляя, побежал. Задохнувшись, он на миг прислонился к дереву. Пустой немецкий автомат пришлось бросить. Но оставался пистолет с единственным патроном.

Прошло несколько минут, и вокруг Николая снова возникла стрельба. Он совсем вжался в землю. Голоса рядом. Еще минута — и его схватят. Нет, он не примет смерть от врага здесь, на своей земле. А в плен моряки но сдаются. Вьюнов вытащил из кармана пистолет, направил в сердце его вороненый ствол…

К нему подошли фашисты и долго при свете карманных фонарей рассматривали матроса в грязном, рваном бушлате. Полосатая тельняшка была в крови, на валявшейся рядом бескозырке тускло светилось: «Марат».

 

Петергоф свидетельствует

До сих пор мы говорили главным образом о том, что происходило на петергофском «пятачке», на ограниченном плацдарме, протянувшемся от берега залива до Большого дворца и от Фабричной канавки до Александрии. А Петергоф, чему был свидетелем он?

Город дворцов и фонтанов к концу лета 1941 года стал прифронтовым — превратился в огромный бивак. Сюда стекались беженцы из Прибалтики, здесь, в вековых аллеях, готовилась к отправке на передовую морская пехота. Моряки разбивали палатки у дворцовых сооружений, звонкое «Яблочко» и протяжная морская песня далеко разносились в воздухе.

В Петергофе разместилось несколько военных госпиталей. И раненые — в повязках, на костылях, — выходившие в залитый осенним солнцем парк, думали лишь об одном: скорей бы набраться сил, чтобы снова уйти на фронт.

У начальника Петергофского отделения милиции Ивана Филипповича Цыганкова сохранились короткие записи о тревожных сентябрьских днях 1941 года:

«4 сентября. С комендантом города проверял заставы. Выделили дополнительный наряд милиции и красноармейцев, чтобы справиться с потоком эвакуированных из других районов и с проходящим военным транспортом.

6 сентября. В районе 7-го военного городка в Старом Петергофе сброшено 20 фугасных бомб. В районе аэродрома — беспрерывные воздушные бои несколько дней подряд.

16 сентября. Сильный обстрел военного городка. Задержан местный житель Комбура, дававший сигнальные ракеты. Расстрелян на месте.

В 21 час немцы заняли поселок Ленина и Волхонку.

17 сентября. Тяжело ранен милиционер Гаврилов. На Львовской улице Савченко, Зенин и Малярцев обнаружили и взяли в плен двух немецких автоматчиков.

Савченко, Сорокин и Волков пробрались на передовую линию военных действий и восстановили нарушенную телефонную связь со Стрельной.

В дом № 8 по Вокзальной улице вошли двое военных в форме командиров, переоделись в штатское и направились в сторону Петергофа. Были задержаны работниками милиции. При задержании сопротивлялись. Один убежал, другой был убит на месте. Оказался немецким офицером-разведчиком.

18 сентября. От сильного минометного и артиллерийского огня в Стрельне сгорело много домов. Военное командование предложило работникам милиции уйти из Стрельны.

Штаб организован в деревне Ижорка. Связь с Петергофом поддерживается.

22 сентября. В Петергофе большие разрушения и жертвы от разрывов фугасных бомб. Все районные организации выехали в Ораниенбаум. Сотрудникам милиции Дано указание перейти в помещение штаба МПВО.

В 20 часов получил распоряжение отойти в Мартышкино. Личный состав отделения отошел и остановился на границе Ораниенбаумского и Петергофского районов.

25 сентября. По указанию секретаря райкома партии сформирован партизанский отряд в количестве 53 человек. В него вошли руководящие работники района, сотрудники милиции. Я назначен командиром отряда».

Для Лиды Ивановой, уроженки Петергофа, сорок первый год начался счастливо.

В феврале ей исполнилось восемнадцать лет. В ночь на 22 июня, после выпускного вечера, Лида вместе с товарищами и подругами долго гуляла в петергофских парках. Они дошли до Розового павильона. Кроны деревьев, небо — все было заткано ясным сиянием белой ночи. Утром юноши и девушки разошлись, чтобы немного поспать, а затем снова встретиться в школе.

Отца не было дома. Он дежурил на электроподстанции. Едва коснувшись подушки, Лида уснула. Но, должно быть, спала она совсем недолго.

— Вставай, дочка! Война!

Лида не поверила матери. Но радиорупоры на площади подтвердили страшную весть.

Вчерашние школьники направились в военкомат. Им поручили разносить повестки. Призывники, а потом и раненые в госпиталях запомнили, должно быть, эту девушку, читавшую низким грудным голосом стихи о подвигах советских воинов.

Потом Лида вместе с другими петергофцами рыла окопы вокруг своего родного города.

В школе, которую она окончила, теперь размещался только что сформированный истребительный батальон. Почему-то верилось, что Петергоф не будет сдан.

С Красного проспекта, где жила Лида, семья переселялась в бывший церковный сад, в подвал водокачки.

Из окон подвала девушка видела, как уходили моряки на фронт.

— Девчата, — говорили они, — мы уходим, но мы обязательно вернемся, выручим вас!..

Осень сорок первого года была ранней. Холодный ветер гнал по улицам города багряные листья клена…

Утро 23 сентября казалось необычно мирным. Необычной была и тишина после недавнего грохота боя. Из булочной, что неподалеку от дома, пахло свежеиспеченным хлебом. В Ольгином пруду отражалось неяркое солнце. И вдруг откуда-то из-за угла показались три фигуры в чужой форме, в рогатых касках.

— Тише, это немцы, — услышала Лида голос своего старого дяди.

Это было непостижимо, страшно.

Многое испытала после этого утра Лидия Иванова — отчаяние плена, голод пересыльных лагерей, немецкую чужбину, но эту первую встречу с врагом она запомнила на всю жизнь как самое безвыходное, самое лютое горе.

Фашистские разведчики ушли. Пронесся слух: немцы уже заняли здание вокзала. Пулемет с вокзальной вышки обстреливает площадь.

К вечеру в город вошли вражеские части. Немцы двигались в походном строю, в танках-амфибиях, на мотоциклах.

Вскоре на стенах домов появились приказы.

Вначале они были деловито-доброжелательными. Жителям предлагалось перебраться из разбитых домов в уцелевшие. Но не успели женщины привести в порядок жилища, как последовал новый приказ: в связи с тем, что ожидаются бои, обстрел со стороны Кронштадта, население должно покинуть город немедленно!

Петергофцы уходили за линию железной дороги, в Марьинский лес, в совхоз «Пятилетка» на Ропшинском шоссе. Но и там их не оставляли в покое. Полевая жандармерия — огромного роста детины с бляхами на груди — палками гнали жителей дальше — к Ропше, к Гатчине.

Впрочем, к моменту высадки кронштадтского десанта Петергоф еще не совсем обезлюдел. Некоторые семьи тайком возвращались в покинутые жилища, прятались в подвалах на окраинах.

Была среди них и та, о которой вспоминал перед высадкой кронштадтский ра