Осень в Кронштадте наступила быстро. Впрочем, те, кто служил здесь в сорок первом году на фортах, на боевых кораблях, те, кто готовил в Учебном отряде молодое поколение балтийцев, и не заметили, как побронзовела листва, посуровело небо.

Положение наших войск под Ленинградом было тяжелым.

Фашисты вышли к Неве у Ивановских порогов, захватили Пушкин, Красное Село. Немногие километры отделяли теперь врагов от города революции.

Придавая особое значение в борьбе с Советами захвату Ленинграда, Гитлер на совещании генералитета группы армий «Север» подчеркивал, что с падением Ленинграда русскими «будет утрачен один из символов революции, являвшийся наиболее важным для русского народа на протяжении последних двадцати четырех лет», и что «дух славянского народа в результате тяжелого воздействия боев будет серьезно подорван, а с падением Ленинграда может наступить полная катастрофа».

Фюрер решил стереть город с лица земли. В директиве немецкого военно-морского штаба говорилось: «Предложено тесно блокировать город и путем обстрела из артиллерии всех калибров и беспрерывной бомбежки с воздуха сравнять его с землей». Такая же судьба была уготована и Балтийскому флоту.

Кронштадт, его форты, линейные корабли, крейсеры, морская авиация дни и ночи поддерживали своим огнем сопротивление войск, давших клятву не пропустить врага в город Ленина.

Оставался несокрушимым и приморский Ораниенбаумский плацдарм с его мощными фортами Красная Горка и Серая Лошадь.

Худощавый, невысокий полковник во флотской форме остановился неподалеку от Северных казарм. Он подошел к газетному щиту и стал читать набранные крупным шрифтом, рядом со сводками Совинформбюро, строки «Клятвы балтийцев»: «Пока бьется сердце, пока видят глаза, пока руки держат оружие, не бывать фашистской сволочи в городе Ленина!»

Инспектор строевой и стрелковой подготовки Учебного отряда КБФ Андрей Трофимович Ворожилов много лет жил в Кронштадте. Он любил этот город-крепость с его певучими морскими горнами, с пушкой, стреляющей в полдень, любил наполненные звонкими молодыми голосами казармы Учебного отряда. Здесь, в Электроминной, Машинной школах, в школах оружия и связи, обучались его питомцы. Воспитатель молодых моряков знал, что они зовут его между собой «Батя». Да и в самом деле они были для полковника как родные сыны.

Сегодня Учебный отряд выглядел необычно. Словно вернулось время восемнадцатого, девятнадцатого незабываемых годов, огневых речей, митингов, после которых братва с кораблей сразу отправлялась на фронт.

Как и тогда, из Кронштадта и Ленинграда уходили на сухопутный фронт моряки. Цвет балтийской юности — свыше семидесяти тысяч краснофлотцев с кораблей, фортов, из военно-морских училищ, школ Учебного отряда. Стойко сражались они под Нарвой, Кингисеппом, Лугой. Бились на рубежах Котлы — Копорье — Красное Село — Урицк — Пулково. Андрею Трофимовичу Ворожилову и самому хотелось быть в их рядах.

Учебный отряд жил по давно заведенному распорядку.

Утреннее солнце ударяло в высокие окна казарм. В 7.00 по горну и пронзительной трели боцманских дудок матросы вскакивали, заправляли койки, умывались. И сразу же бросались к репродуктору. «От Советского Информбюро…» Слушали сводки, вести с фронта. Расходились хмурые, услышав уже привычное: «После упорных боев наши войска…»

— Опять отходят…

В эти дни в Электроминной школе, носившей имя героя-матроса Анатолия Железнякова, в Школе оружия, названной именем первого военного комиссара Балтийского флота Ивана Сладкова, и в других школах Учебного отряда командование получало от матросов и преподавателей сотни рапортов: «Пошлите на фронт…», «Прошу отправить на передовую…».

Командир Учебного отряда Владимир Нестерович Лежава, военком Андрей Федорович Петрухин читали эти листки, прекрасно понимая настроение моряков. Любой из командиров сегодня же сам с радостью пошел бы на фронт.

Митинг как бы разрядил чувства, накопившиеся в сердцах многих.

Как гудел просторный, вымощенный булыжником двор под ударами матросских каблуков!

— Под знамя смирно!

Это зычный голос любимца краснофлотцев лейтенанта Александра Петровича Зорина. Никто, кажется, в Учебном отряде не умел подать команду лучше. Тысячи моряков замерли в строю… Выносят знамя. Алое, оно плывет вдоль рядов, шелковым краешком касаясь взволнованных, разгоряченных лиц. Словно ветер пронесся с моря или с огненных полей войны. Где бы ты ни был, моряк, куда бы ни занесла тебя судьбина, в самые лютые часы испытаний, всюду ты будешь чувствовать этот трепет, ощущать, как незримо осеняет тебя священное боевое знамя.

Слово предоставляется военкому Учебного отряда Андрею Федоровичу Петрухину. У него доброе лицо, сильные руки мастерового. Моряки знают: Петрухин вырос в шахтерской семье, в комсомол вступил в год его основания. Говорит, словно размышляет вслух, медленно, выбирая самые нужные, правдивые слова.

— Еще недавно, товарищи, вы знали войну только по кинокартинам «Чапаев», «Мы из Кронштадта». Теперь война ворвалась к нам на родину — страшная, кровопролитная. Есть среди вас белорусы и украинцы из сел и городов, где бесчинствует враг. У стен Ленинграда вы сражаетесь и за ваши родные места. У меня лежат ваши рапорты с просьбой послать на фронт. И я думаю, что скоро исполнится ваше желание. Я буду вместе с вами. Поклянемся же друг другу, нашим матерям и отцам стоять до конца! Умрем, но не сдадим город Ленина!

Угрожающий гул моторов прервал речь военкома. Над Кронштадтом тоскливо и протяжно завыли сирены.

Сигнал воздушной тревоги был дан, когда над островом уже ожесточенно забили зенитки, а в небе стало черно от фашистских самолетов. Это начался очередной налет. Тем, кто не был приписан к боевым постам, полагалось уйти в убежища, подвалы, земляные укрытия. Но краснофлотцы, рассредоточиваясь, предпочитали не прятаться. «Юнкерсы» шли к гавани, с надсадным воем пикировали на корабли. Бомбы взрывались на пирсах, у бортов кораблей, в цехах Морского завода.

Лишь к вечеру прозвучал сигнал отбоя воздушной тревоги. «Пусть они будут прокляты! — услышал Ворожилов. — На фронт нам, ребята, надо!»

Андрей Трофимович подумал о старом доме, совсем рядом с гаванью, где жила его семья. Он знал характер своей Прасковьи Тимофеевны. Наверное, жена с детьми не стала спускаться в убежище. Что ж, может, она и права! Да и куда там прятаться, — подвал не спасет от прямого попадания. А так дом крепкий. Если бомба разорвется рядом, выдержит.

Беспокоился о своей жене, о ребятах и комиссар Петрухин. У тех, чьи семьи в тылу, на душе было не намного легче.

Семья преподавателя Школы оружия Вадима Федорова — жена Зина и сын Валерий — была эвакуирована в тыл. Он часто писал им, но ни разу не получил ответа на свои письма.

Федоров был призван на флот во время финской войны, после окончания с отличием физико-математического факультета Московского университета. Спортсмен, не раз участвовавший в дальних туристских походах, повидавший много прекрасных уголков нашей родины, он полюбил и этот островной город с его традициями, памятниками, зеленью Петровского парка, розовыми свечами цветущих каштанов.

Вадима интересовала история Кронштадта. Раскрывая в читальне городской библиотеки старинные книги, он слышал голоса российских адмиралов, матросов — героев революции.

Для него все было ясно, определенно, подчинено строгому распорядку. Он, интендант третьего ранга, преподаватель общей электротехники, вместе со всеми готов идти туда, куда велят долг и совесть.

…Кронштадт был насторожен. Моросил дождь. Холодный ветер срывал с кленов багряные листья. Он гонял их, вихрил у ног.

На почте у окошка с надписью «До востребования» уже хорошо знавшая Федорова девушка сказала:

— Вам снова ничего нет. Пишут…

«Пошлю им еще одно письмо», — решил Вадим.

«Привет, дорогая Зинушка! Привет, Лерик! — писал Вадим. — …Надеюсь, что ты получаешь мои письма.

У меня все по-старому, изменений никаких нет. Пиши подробнее о Лерике, как его здоровье. Ведь ты понимаешь, как он мне дорог…

Не могу хладнокровно смотреть на маленьких детишек, перед глазами сразу возникает Лерик…

Для меня главное — хотелось бы принять в разыгравшейся битве деятельное участие.

Стыдно мне, командиру, сидеть в тылу.

Целую вас обоих много раз крепко-крепко.

Вадим.

Мой новый адрес: Краснознаменный Балтийский флот, 1001-я полевая почта. Школа оружия Учебного отряда».

…Фашистская артиллерия бьет по морскому городу. Содрогаются его старинные стены, открывают контрбатарейную стрельбу форты.

Разносится ответный могучий голос артиллерии главного калибра, линкоров «Октябрьская революция», «Марат». Не по зубам фашистам этот огневой «орешек»!

Нет, Кронштадт в ту пору не был тылом. И Вадиму Федорову не надо было стыдиться, что он не на фронте.

Город погрузился в ночной сумрак. В домах ни огонька. Затемненные окна — словно иллюминаторы гигантского боевого корабля, задраенные но сигналу тревоги. Пора возвращаться на дежурство в отряд.

Улицы опустели. Только патрули обходят кварталы, зорко всматриваясь, не прорвется ли случайная предательская полоска света, не сверкнет ли с чердака или из окна заколоченной, покинутой квартиры сигнал прокравшегося фашистского лазутчика.

Моряки из Учебного отряда также принимали участие в этих обходах. Вот и сейчас по уцелевшей с петровских времен чугунной мостовой, мимо огромной глыбы, на которой возвышается бронзовый адмирал Макаров, прошли несущие патрульную службу политрук Ефимов с краснофлотцами Борисом Шитиковым и Колей Вьюновым.

Обычно веселый, фантазер и шутник, Шитиков серьезен.

— Сегодня я проходил мимо Морского госпиталя. На «скорой» привезли жену нашего старшины. Ее ранило во время обстрела, дочку их пятилетнюю — насмерть…

— Ты рапорт подавал на фронт? — спрашивает Вьюнов.

— Подавал!..

— Я тоже…

Шитиков помрачнел.

— Знаешь, какая берет обида! Уже второй раз из нашей роты уходят ребята на фронт. Возвратился после наряда, вижу — пустые койки, на полу рассыпанная махорка, в углу брошенная гитара. Не поверишь, Николай, я от обиды заплакал. «Ждите, ждите»… Сколько можно ждать?!

Время обхода кончается, пора возвращаться в казармы.

Друзья отдают рапорт дежурному, ставят винтовки в пирамиду. В кубрике, разметавшись на конках, спят краснофлотцы. Тяжкие сны видят они в эти ночи.

— Коля, не спишь? — шепчет Шитиков лежащему рядом Вьюнову.

— Не сплю. Заснешь тут!

— Завтра пойду к самому Бате. Пусть скажет, отпустит ли на фронт… Не могу я так больше! Балтиец я или кто?

— Балтиец, — добродушно отвечает Вьюнов. — Только полковник сам знает, где нам лучше быть. Вчера политрук меня вызывал. Спрашивал: «На финской воевал?» — «Воевал», — говорю. «В десант на Гогланд ходил?» — «Ходил», — говорю.

К чему это он? — оживился Шитиков.

— Не сказал. Зачем-то ему надо. — Вьюнов протянул мечтательно: — Гогланд… Гогланд… Ледяная вода, винтовочный огонь, мы мокрые, как черти, а все ж здорово!..

Послышались шаги дежурного. Разговор смолк. Но Федоров — это был он — заметил говоривших. Подошел, присел на край кровати:

Не снится?

— Не спится, товарищ командир.

— Да, многим теперь но до сна. Испортили нам сон фашисты.

— Послали бы на фронт, мы бы им такую побудку сыграли, проснуться не успели бы…

Шитиков и Вьюнов не знали, что скоро Вадим Федоров поведет в бой десантную роту, в которой будут и они, мечтавшие о схватке с врагами в эту бессонную кронштадтскую ночь.