Прошлое и будущее

Азнавур Шарль

Снега былых времен

 

 

Мы с Рошем приехали в Монреаль по рекомендации Эдит Пиаф. Частично она сделала это оттого, что считала, что мы талантливы и что наше выступление там понравится, но в основном — чтобы отделаться от нас и целиком посвятить себя Марселю Сердану, ее очередной большой любви.

 

Марсель

Эдит, как мне кажется, была создана для затворнической жизни. И не потому, что не любила столпотворения, а потому, что не очень любила выходить из дома — назовем это так. Никогда не покидала привычный домашний хаос или же ту обстановку, которую создавала вокруг себя в турне. И была далеко не спортсменкой: спортивная ходьба, плавание и лыжи никак не вписывались в ее жизненное пространство. А вот Марсель Сердан был полной противоположностью. Он любил ходить пешком, дышать воздухом, предпочитал компанию мужчин и мужские разговоры. Любезно соглашался читать книги, которые подсовывал ему Пигмалион в облике Эдит Пиаф, прослушивал рекомендуемые ею пластинки, но все это было не в его вкусе. Когда ему был нужен глоток свежего воздуха и хотелось сбежать из театральных кулис и приглушенной атмосферы салонов певицы, где, собственно, не говорили ни о чем, кроме музыки, он иногда проводил вечер — другой с нами — «Рошем & Азнавуром» и Фредом Мелла. Однажды, когда мы все сидели в номере отеля «Лэнгуэл» на 44–й улице Нью — Йорка, мы с Фредом, бог его знает зачем, надели боксерские перчатки, чтобы помериться силой с великим Марселем. Он посмеивался, глядя, как мы с остервенением пытаемся дотянуться до него хотя бы кончиком перчаток. Ему‑то было достаточно лишь протянуть руку, чтобы держать нас на расстоянии. Так и не сумев победить чемпиона мира — хотя сказать «дотронуться до него» было бы правильней, — мы устроили матч между Фредом Мелла и Шарлем Азнавуром в гостиничном номере, который превратили в ринг. Длилось это недолго. Я неудачно нанес Фреду по скуле удар, который повредил ему барабанную перепонку и оглушил. Слава богу, через несколько дней его слух восстановился. Мне было бы невероятно грустно лишить «Друзей песни», и в особенности зрителей, таланта моего друга Фреда. По обоюдному согласию мы, начиная с этого момента, решили заниматься только тем, что умеем делать, то есть петь.

Итак, мы прибыли в Дорваль — только что отремонтированный, сияющий новизной аэропорт. Это было в 1948 году. Едва сойдя с трапа самолета, я понял, что неплохо бы оказаться у теплого камелька, потому что нас тут же сковал непривычный холод, такой, что застывали все члены, и хотелось немедленно сесть в самолет и уехать в любой конец света, лишь бы там было тепло. Но уже на иммиграционном посту начали согреваться. Primo — потому что канадцы неплохо умеют обогревать помещения, secundo — потому что нас очень тепло приняли. «Вы французы, из Парижа?» Уж мы‑то точно были французами из Парижа, хотя на самом деле даже французы из самой глубинки, которые никогда не были в столице, обычно утверждают, что они из Парижа — это как‑то более престижно. Нами сразу занялись Рой Купер, импресарио, с которым мы должны были работать во время пребывания в Канаде, и хозяева кабаре «Латинский квартал», месье и мадам Лонгтен. Эти двое, как мне говорили, прежде чем открыть свое заведение в западном районе Монреаля, в самом центре английского квартала, были лирическими певцами. В машине было тепло — ну просто мечта поэта! Ведь во Франции в те времена печка в машине считалась большим расточительством. Нас отвезли в туристическую гостиницу на углу улиц Шербрук и Маунтейн, находившуюся в двух шагах от места, где мы должны были давать по два выступления за вечер. Две недели превратились в четыре, поскольку даже в наш первый вечер зал был переполнен: весь Монреаль явился посмотреть на протеже Эдит Пиаф. Это магическое имя гарантировало высокий уровень мастерства. Там были исполнители песен на французском языке, композиторы, поэты, люди с радио, пресса, само собой разумеется, и, что нас больше всего радовало, целый выводок очаровательных девушек, одна краше другой. В нашем выступлении чередовались лирические и джазовые песни, что было новшеством для Франции, но в Канаде — делом обычным. Во Франции тогда не понимали разницы между Канадой и Квебеком, поскольку де Голль еще не успел выступить с лозунгом: «Да здравствует свободный Квебек!» Мы отпели свои пятьдесят пять минут, и с каждой песней публика принимала нас все лучше, атмосфера к концу выступления была накалена до предела. Впервые французские певцы исполняли что‑то, кроме традиционных песен, привезенных из Франции Андре Дассари и Жоржем Гетари. Мы же были по духу ближе к Шарлю Трене и некоторым американским исполнителям. Аплодисменты были такими громкими и долгими, что нам с трудом удалось покинуть сцену. Я весь взмок, рубашка стала похожа на половую тряпку. После первого шоу нас буквально разрывали на части, приглашая к каждому столику. За один вечер мы познакомились со сливками всего франкоговорящего общества страны. Нас никогда в жизни так не принимали! На следующий день, ближе к полудню, — небольшая пресс — конференция. Я говорю небольшая, но на ней присутствовали представители всей франкоговорящей прессы. С нами такое случалось впервые. Но не стоило этого демонстрировать, тем более что пришлось отвечать на десятки вопросов — о нас, о Франции, об Эдит Пиаф… Больше всего нас удивил такой вопрос: «Что вы думаете о Канаде?» Эй, эй! Ребята, подождите! Мы только что приехали, дайте осмотреться, прежде чем о чем‑то судить. Вначале мы часто повторяли за ними вопросы вслух, потому что местный акцент непривычно резал слух. Но вскоре привыкли и даже стали находить в нем своеобразный шарм.

На следующий день заботу о нас взяло на себя семейство Дейглан. Отец, выходец из Франции, был знаменитым и признанным композитором, мать, Жанина Сюто — известной актрисой, а дети — симпатичными молодыми людьми. Между нами завязалась дружба, и мало — помалу семья Дейглан ввела нас во влиятельные круги Монреаля. Там мы познакомились с молодыми красотками, что в значительной мере увеличило нашу привязанность к стране. За нами довольно быстро закрепилась слава бабников. Доказательством служит то, что Сюзанна Эвон, в то время бывшая немного ханжой, когда ее спрашивали о нас, делала вид, что с нами не знакома, боясь, что это повредит ее репутации.

Слух об успехе наших выступлений дошел до хозяев заведений восточной части города, где располагались франкоговорящие кварталы. Среди этих людей встречались и такие, кому был запрещен въезд во Францию, и они занялись клубным бизнесом в Канаде, не переставая осуществлять и другие, гораздо менее презентабельные виды деятельности. Некоторые из них, испытывая определенную ностальгию, открыли залы для танцев под аккордеон. Они выписывали из Франции известных аккордеонистов, таких как Фредо Гардони и Эмиль Прюдом. Одними из таких хозяев были братья Мартен — Мариус, владелец кабаре «Пояс со стрелами» на улице Сент — Катрин, и Эдмон, который вместе с братом и Виком Котрони содержал «Золотого фазана» на улице Сен — Лоран. Оба эти персонажа, кстати, довольно симпатичные, были хотя и католиками, но далеко не ангелами. Однажды вечером Эдмон, самая артистичная натура из всей «банды», явился в «Латинский квартал» своими глазами поглядеть, можно ли извлечь какую‑то выгоду из этих двух крикунов. Он тут же предложил нам долгосрочный контракт в своем кабаре, где надо было начать выступления через три с половиной недели. Прежде всего, мы захотели увидеть, как выглядит заведение. Встречу назначили на следующий день. Обильно поужинав у Эдмона, мы провели рекогносцировку. Это было нечто вроде ангара в форме дансинга. На первом этаже — лишенный всякого шарма, безвкусно оформленный зал с огромными, невероятно уродливыми фресками на стенах, изображающими головы с физиономиями висельников, кругом развешены десятки дамских шляпок, а посередине — огромная танцевальная площадка, окруженная бархатными лентами и похожая на боксерский ринг. Местечко больше походило на притон, чем на кабаре. Когда я сказал Эдмону, что мы не можем выступать на этой сцене, которая таковой вовсе не является, его брови поехали вверх и приобрели форму восклицательного знака: ведь он удвоил сумму, которую нам платили в «Латинском квартале». «Подумайте хорошенько, — посоветовал Эдмонд, — на каждом спектакле в зале будет семьсот человек, в то время как там, где вы выступаете сейчас, зал может вместить только двести пятьдесят». Для нас в первую очередь были важны не деньги, важно было искусство. Но, учитывая сумму, которую он предлагал… «Так что вам надо‑то, наконец?» Пришлось объяснять мне, поскольку Рош уже тихо ворковал с милым созданием, работающим в баре. Я объяснил, что дорожку для танцев надо разделить пополам, повесить полукруглый занавес, разделяющий оба пространства, чтобы не было видно его вторую и совершенно ненужную часть, и, таким образом, создать некую интимность. К этому он должен был добавить занавес на авансцене, два цветных прожектора, необходимых для создания атмосферы, и две световые пушки для освещения выступающего. Все это оборудование могло пригодиться в дальнейшем, поскольку он собирался пригласить самых популярных квебекских артистов, таких как Жак Норман, Лайз Рой и Жиль Пельрен, к которым затем должны были присоединиться Моника Лейрак, Жан Рафа — комик из Парижа, а позднее — Фернан Жиньяк, которому в то время было самое большее пятнадцать лет. Учитывая все эти преобразования, мы не смогли вовремя начать выступления, а дебютировали тогда, когда были выполнены все необходимые работы. Кроме того, нас ожидал контракт с кафе «Сосайети Даун — таун» в Нью — Йорке. Если Эдмонд Мартен соглашался на все условия, значит, он был человеком дела. Он оказался именно таким человеком и согласился на все условия, ради нас отложив дату открытия.

 

В деревне, без претензий

Те несколько недель, что мы провели в Нью — Йорке, позволили нам встретиться со всеми французскими артистами, работавшими там. Мы быстро прониклись взаимной симпатией с танцевальной парой — Флоранс и Фредериком. Фредерик Апкар был армянином по происхождению и очень хорошо разбирался в вопросах шоу — бизнеса. Впоследствии он сделал прекрасную карьеру в Лас — Вегасе в качестве продюсера. Зная, что мы ищем работу в городе, он добился для нас прослушивания в кафе «Сосайети Даун — таун», после которого мы получили трехнедельный контракт на время праздников. И вот, закончив выступления в «Латинском квартале» Монреаля, мы сели на поезд до Нью — Йорка, «дворца наших надежд и фантазий», чтобы приступить к новой работе. Мы уже собрались было, отгородившись шторами, растянуться на своих спальных местах, как вдруг поезд замедлил ход. В вагон садились таможенники, проверявшие паспорта пассажиров. Конечно же, для въезда в Америку нужна была виза, и, конечно же, срок действия нашей визы уже истек. Нас без лишних разговоров вместе со всем багажом высадили в чистом поле, вдали от всякого жилья. Когда мы пришли в себя, то поняли, что стоим, как два идиота, по колено в снегу, даже не представляя, что делать дальше. Есть ли на свете добрый Боженька, помогающий легкомысленным юношам? Возможно, есть. Наверное, он и принял обличье человека, который, проезжая мимо, прихватил нас с собой и довез до бакалейной лавки, стоявшей посредине «ничего». Там мы выпили какой‑то обжигающий напиток, съели по «горячей собаке», немного отогрели свои кости и, что важнее всего, в срочном порядке позвонили Эдмону Мартену, который приехал и забрал нас. На следующий день нам предстояло на предельной скорости нестись за визами. Чтобы не терять время даром, Эдмон в очередной раз задействовал свои связи, и уже через два дня мы дебютировали на сцене кафе «Сосайети Даун — таун», в легендарном Гринвич — виллидже, районе артистов и музыкантов. Это было единственное кабаре, где выступали одновременно белые и чернокожие артисты. Звездами были молодая артистка Пети Пейдж, выпустившая море дисков, и юморист Джек Гилфорд, который впоследствии снялся в большом количестве музыкальных и комедийных фильмов. Был период рождественских и новогодних праздников, и людям хотелось развлечений больше, чем в обычные дни. Нас представили, как первосортных французских артистов. В то время французы пользовались в Соединенных Штатах большим успехом: Жан Саблон, Шарль Трене, Эдит Пиаф и «Друзья песни», название которых Эд Салливан, ведущий самой популярной эстрадной передачи на телевидении, никак не мог произнести правильно, объявляя: « Andnowladiesandgentlemen , выступают “Шампиньоны песни”!». Радиостанция CKVL выдвинула даже новый лозунг: в кои‑то веки наплевать на песни на английском языке! Джек Тьетломэн, человек дальновидный, понимая, что ветер подул в новом направлении, решил уделить французской песне особое внимание. Все это называлось «Пятнадцать минут французского шансона», и, таким образом, в течение дня можно было услышать все, что тогда пелось во Франции: песни в исполнении Эдит Пиаф, Лины Маржи, Люсьена Делиля, Шарля Трене, Мориса Шевалье, Луи Марьяно, Жоржа Ульмера, Ива Монтана и Тоамы — очень популярной бельгийской певицы, рекордсменки по количеству выпущенных пластинок не только во Франции, но также в Бельгии и Канаде. А, кроме того, — десятки других исполнителей и Лина Рено с песней «Хижина в Канаде», по поводу которой один канадец, малость обидевшись за свой современный город, сказал: «Сразу видно, что она не лопатила тут снег зымой!» Готовилась новая французская революция, на этот раз на континенте, находившемся по ту сторону Атлантического океана, революция «в перчатках», оружием которой были рифмы и ноты.

Итак, Франция занимала главенствующее место на афишах всего города, а мы при этом имели право только на пять песен, и ни одной больше. Представление было расписано по минутам, чтобы успеть освободить зал до начала следующего спектакля. В рождественский вечер после выступления незнакомая симпатичная молодая дама бросилась ко мне и поцеловала взасос, не спросив на то моего разрешения. Поцеловала так, что я чуть было не задохнулся. Затем, томно вздохнув, воскликнула: «Oh ! Frenchkiss!» и навеки исчезла из моей жизни.

Выступление состояло из написанных нами песен, к которым мы добавили очень удачную песню Жоржа Ульмера — «Пигаль». Не скажу, чтобы мы пользовались бешеным успехом у публики, но все же достаточно нравились ей, и наш контракт был продлен с трех недель до пяти. В последние две недели нам повезло — звездой спектакля была великолепная Сара Воган, которую мы каждый вечер слушали с замиранием сердца. Вдохновленный очень хорошими отзывами критики, наш дуэт стал отказываться от мелких предложений. То была большая ошибка, поскольку других предложений не последовало. Пора было возвращаться в Монреаль, который ждал нас с распростертыми объятиями.

 

Возвращение в новый «отчий дом»

Вернувшись, мы попали на строительную площадку, которая кишела рабочими! Мартен поспорил, что все будет готово ко дню открытия, и он действительно собирался выиграть пари! Всюду что‑то забивали, разбивали, переносили, вешали: старый танцзал на глазах превращался в мюзик — холл районного масштаба, но делалось все с американским размахом. Высоченные молодчики, крепкие, как вековые дубы, работали не покладая рук, чтобы «Фазан» был готов к условленной дате. Вот, наконец, повешен последний занавес, и «Золотой фазан», что на пересечении улиц Сен — Лоран и Сент — Катрин, готов к премьере. Настоящую карьеру наш дуэт сделал в Квебеке. «В каждом городе, — говорил Эдмон, — есть разряд людей, никогда не посещающих кабаре. Именно их я и хочу привлечь». Если честно, то ему нечего было опасаться: заведение находилось в очень популярном районе, и я был уверен, что посещать его будут только местные завсегдатаи. С тех пор я научился не делать поспешных выводов. В первый же вечер все столики были заняты, вместо пива подавали шампанское, а в зале то и дело мелькали дорогие меха, вечерние туалеты, на руках сверкали драгоценные камни. Завсегдатаев Эдмон поместил вдоль стен зала. Случайные посетители не допускались, им нечего было делать рядом с людьми из «высшего общества»: интеллектуалами, студентами, будущими адвокатами, врачами — многие из которых, такие как Рене Левеск, например, впоследствии стали министрами и заняли ответственные посты в администрации провинции. Вечер удался на славу, это был настоящий триумф. Эдмон в тот вечер был на седьмом небе и даже ничего не пил.

Второе представление имело такой же успех, только публика на этот раз была попроще. Неплохое начало. Мы с Жаком Норманом решили, что пора отходить от обычных номеров мюзик — холла и придумывать что‑то новое. Было решено сделать финал с участием всей труппы. И теперь каждую неделю мы вместе с канадскими артистами исполняли совершенно новый финал — попурри на тему самых известных французских песен к огромному удовольствию зрителей, которые хором подхватывали припев. В перерыве между песнями нас постоянно приглашали к своим столикам клиенты, с которыми мы по ходу дела перезнакомились. Некоторые из них даже посылали нам на сцену стаканчик — другой, и мы выпивали их во время исполнения попурри. При таком темпе мы с легкостью необыкновенной заглатывали по двадцать пять — тридцать порций виски за вечер. Я и Рош, мы оба хорошо переносили алкоголь, и в этом была главная проблема. Если у меня вдруг начиналось учащенное сердцебиение, то я относил это скорее к переутомлению. И все же мои друзья начали беспокоиться и посоветовали обратиться к семидесятилетнему врачу — французу, который с незапамятных времен жил в Монреале. Доктор Дюфетрель задал мне много вопросов о работе, о том, сколько часов в сутки я сплю, что ем и пью, но при этом воздерживался от каких бы то ни было комментариев. Бегло осмотрев меня, он открыл необъятный шкаф, на полках которого стояли целые батальоны ликеров и алкогольных напитков всех видов и мастей, и предложил, как француз французу, выпить вместе с ним по стаканчику за дружбу. Я впервые в жизни попробовал банановый ликер — ужасный на вкус сладковато — тошнотворный напиток. Когда я поставил на стол пустую рюмку, он сказал, глядя мне в глаза: «Если вы хотите в полном здравии дожить до старости, то эта рюмка должна быть последней». «Последней на какой срок?» «Чтобы очистить ваши сосуды от алкоголя, который их отравляет, потребуется не меньше трех лет». В течение следующих трех лет я не выпил ни одной рюмки. Я отказывался даже от конфет, в которых содержался ликер, но три года спустя… Однако, это отдельная история!