Пар из поврежденного трубопровода вырывался с нарастающим свистом. Никитин бегал по скользким плитам, пытаясь что-нибудь предпринять. В машинном отделении — что в бане все в белом облаке. Больше медлить нельзя. Никитин бросился к большому красному вентилю, рывками закрутив его. Свист утих. Закрыв пар, машинист поставил телеграф на «стоп» и сообщил наверх:

— Авария, товарищ капитан. Паропровод сдал. Пока не отремонтирую, будем стоять.

— Подымись-ка на мостик.

— Хорошо, сейчас приду.

Когда Никитин появился на мостике, Великанов озабоченно рассматривал что то в бинокль. Впрочем, было видно уже и так по горизонту тянулся дымок. Там шел пароход. Встречи со своими на морях Дальнего Востока случались не гак уже часто. Судов во Владивостоке стало куда меньше, и моряки обычно безошибочно узнавали пароходы.

— Что за коробка? Никак не пойму, — оторвался от бинокля Великанов. — Может быть, японец? Ну, пусть подойдет поближе. Что у тебя стряслось?

— Работы на несколько часов прибавилось, и твоя помощь нужна… Я чуть живьем не сварился. — Никитин рассказал о случившемся, снял мокрую робу и повесил на поручни.

Солнышко сегодня баловало, и море тихое, синее. За кормой далеко белел пенистый след парохода.

— Досадно, до места осталось всего ничего. — Федя снова навел бинокль на горизонт. — Да это же «Сибиряк», — вдруг с испугом сказал он, — меркуловское патрульное судно! Вот тебе конфетка! Что будем делать, если он к нам, а, Виктор?

Сторожевик быстро приближался. «Надо объяснить, почему мы стоим», — решил Великанов. Он бросился в рубку, порылся в толстой книге — своде сигналов, набрал три флага и поднял их над мостиком.

Флаги яркими цветами заиграли на солнце.

— «Вышла из строя главная машина», — перевел Федя Никитину язык сигналов и добавил: — Все равно будут запрашивать.

Узкий серый корабль с низкой трубой и скошенными мачтами сбавил ход. И у него на фок-мачте расцвели флажки. На отдельном фалине взвился красно-белый вымпел свода.

— Так и знал: поговорить ему захотелось. Делать-то воякам нечего. — Федя вынес на мостик сигнальную книгу и стал подбирать ответ. — Запрашивают, — пояснил он Никитину, — не нужна ли помощь… Сами управимся! — Он поднял вымпел свода до упора вверх — мол сигнал понят — и быстро набрал флаги вежливого отказа.

На сторожевике разобрали и тоже подтянули вымпел к самому рею.

— Ну, кажется, пронесло, — облегченно вздохнул Великанов.

На «Сибиряке» и «Синем тюлене» убрали флаги, пошли вниз полосатые вымпелы свода. Разговор вроде окончен.

— Знаешь что, Федя, надень-ка на всякий случай форму, — посоветовал Ломов. Он тоже вышел на мостик и выбирал из бороды крошки шлака. — Гляди-ка, меркуловцы не меняют курс.

Великанов сразу оценил предложение и немедля последовал совету. Конечно, это обман, но другого выхода не было. В каюте второго помощника Стремницкого нашелся парадный китель, у старпома позаимствовали новенькую морскую фуражку.

И вовремя. «Сибиряк», выпуская султан дыма, действительно шел на сближение.

— На «Синем тюлене»! — крикнулисо сторожевика в блеснувший под солнцем медный рупор. — Попросите на мостик капитана.

Это сам командир, старший лейтенант барон Моргенштерн, решил поболтать с коллегой…

Стоявшие на мостике «Синего тюленя» были гораздо меньше склонны к беседе с меркуловцами.

Что делать? Удирать? От патруля и с исправной машиной не очень-то оторвешься. И у него пушка. «Попробуем отговориться», — решили друзья.

— Капитан отдыхает! — крикнул Великанов. Ему очень шел синий китель с нашивками и щегольская фуражка.

Из штурманской выглянуло встревоженное личико Тани.

— Попросите вахтенного помощника, — помедлив, сказали на «Сибиряке», — вызывает командир корабля.

— Вахтенный помощник слушает, — ответил Великанов.

— Откуда идет «Синий тюлень»?

— Из бухты Орлиной, — не задумываясь, сказал Федя.

— Что вы делали в Орлиной?

— Взяли груз шерсти.

Если бы Федя видел, как изменилось лицо Моргенштерна, он никогда бы не произнес этих слов…

На сторожевике послышалась короткая энергичная команда, по палубе забегали матросы. С кормовой пушки сняли чехол, ствол повернули на пароход.

Маленькая белая шлюпка поползла на талях вниз. Шлюпка ощетинилась веслами и понеслась к «Синему тюленю».

Четверо друзей с тревогой смотрели на все это.

Но что делать? Пришлось спустить штормтрап и встречать непрошеных гостей. Их оказалось пятеро — офицер и матросы.

Офицер, молоденький лейтенант, подойдя, откозырял Феде. Два матроса с винтовками встали рядом. Третий, с унтер-офицерскими нашивками, занял место у трапа, один остался в шлюпке.

— Прошу проводить меня к капитану, — сказал офицер.

— Он отдыхает, — повторил Великанов. — Ночь была тяжелая, авария в машине…

— Придется потревожить, таков приказ командира, господин помощник.

— Никакой капитан на пароходе нет, — раздался вдруг охрипший голос. — Джисус Крайст, бог наш, не велел обманывать.

Все обернулись. На мостике стоял американский проповедник. Он едва держался на ногах, но говорил внятно.

Федя и Никитин переглянулись.

— Кто вы такой? — спросил лейтенант.

— Скромный служитель всевышнего, подданный Соединенных Штатов, Фостер, господин лейтенант.

— Я не совсем вас понял; как это — нет капитана?

— Вы меня поняли правильно, дорогой лейтенант. — Американца качнуло к поручням. — Капитан, солдаты и все вообще — в бухте Безымянной. Эти молодые люди захватили пароход и увели его из бухты. Капитан очень приличный человек, превосходно говорит по-английски. Поручик Сыротестов тоже очень приятный человек. Мадам Веретягина весьма приятная дама… О-ла-ла! Не выпить ли нам, господин лейтенант?

Федя лишь присвистнул мысленно: «Вот каков твой нейтралитет, божий ты сын… И речи твои уж очень складны, может, ты не столько пьян, сколько притворяешься?»

Ломов и Никитин побледнели и как-то сразу осунулись. Великанов даже сейчас не во всю меру осознал опасность. «Неужели все пропало? Нет, не может быть! Однако офицер теперь явно не отступится. Их пятеро, и у них оружие! А у нас? — Федя подумал о винтовке, забытой в твиндеке. — Нет, все напрасно. Открытое сопротивление бесполезно, надо действовать как-то иначе».

— Простите, мистер Фостер, — снова заговорил лейтенант. — То, что вы сказали, очень важно, я должен немедленно сообщить командиру… — Офицерик засуетился. — Потапенко, вызывайте корабль!

Пожилой матрос вынул из-за голенища флажки. Лейтенант написал ему несколько слов на листке блокнота.

Замелькали флажки в руках сигнальщика.

— Господин лейтенант, — продолжал американец, — вы видите перед собой совсем не помощника капитана, а только «бой», лакей. Этот молодой человек, — Фостер пьяно засмеялся, — убирал каюты и мыл посуду… Я имею основания думать, что молодые люди подосланы партизанами… У меня есть хорошее шотландское виски, лейтенант.

Молодой офицерик явно нервничал. Захват корабля, партизаны. Ему они еще не встречались так близко. Он растерянно смотрел на Федю, то и дело ощупывая кобуру пистолета. Потом заглянул в листок, где сигнальщик корявыми буквами записывал приказание командира.

— Мы возьмем пароход на буксир, — уже увереннее сказал лейтенант американцу, — и вернем его в Безымянную, где, по вашим словам, капитан и команда… Безобразие!.. Мы останемся здесь — я и трое матросов… Медведков, — перегнулся он через планшир, — отведешь шлюпку на корабль. — Понизив голос, лейтенант спросил Фостера: — У них есть оружие?

Помедлив, должно быть вспоминая, проповедник отрицательно покачал головой и уткнулся в свой молитвенник.

Все очень плохо. На борту — вооруженные люди. Со сторожевика глядело жерло пушки и пулеметы. Стиснув зубы, Великанов и Ломов закрепили буксир.

Через полчаса поджарый «Сибиряк», усиленно дымя, тащил безжизненное тело парохода.

Солнце шло к закату. На северо-востоке собирались тучи. Потянул ветер, стало холоднее.

На носу, возле стального буксирного троса, лейтенант поставил своего часового. На руле — Великанов. Ломов тут же, он должен сменять Федю. Выходить из рубки им было стро-жайше запрещено. Второй вооруженный моряк, унтер-офицер, стоял у дверей. Третий сидел в штурманской.

Настроение у Феди — хуже некуда. Кажется, все сложилось так удачно — и вдруг этот проклятый сторожевик…

За увод парохода по головке не погладят. Великанов видел бесцветные от ярости глаза Сыротестова, слышал тонкий, крикливый голос капитана Гроссе. «Где найти спасение? Может быть, броситься, обезоружить часового? А потом? Нет, ничто не поможет. Где Никитин, Таня?» Бешенство перехватило ему дыхание. Странно, но сейчас, несмотря на грозную опасность, Федя совсем не чувствовал страха. Все его существо — мозг, нервы, мышцы — было напряжено. Предстояла борьба за жизнь. Помимо его воли в сопротивление включился древний инстинкт.

— А если пароход брошен командой — разве не мы хозяева? — спросил Ломов. Видно, и его мучили схожие мысли. — Я слышал…

Федя махнул рукой.

— Во-первых, ты, я и Никитин — команда «Синего тюленя», а во-вторых, не все покинули пароход. Этот американец вовсе не сходил с борта. Да и вообще, какие тут правила?

Они задумались, каждый о своем. Великанов вспомнил мать. Как она не хотела, чтобы Федя шел в этот рейс! Как она плакала: чуяло беду материнское сердце. И все же упросила брата, Николая Анисимовича, взять на пароход, не могла отказать сыну. «Ах, мама, мама…»

* * *

На столе в каюте капитана стояла почти пустая бутылка. Проповедник похрапывал, привалившись к мягкой спинке дивана.

В кресле с каменным лицом сидела Таня. Она здесь тоже не по своей воле, ей тоже запрещено переступать порог каюты… Да еще этот меркуловец… Он основательно выпил и пытался угощать Таню то виски, то американским шоколадом.

Однако во взгляде девушки молодой лейтенант читал временами нечто такое, что удерживало его от излишней назойливости. Порой Таня незаметно притрагивалась к груди, где у нее был спрятан нож.

Одуряюще пахли из капитанской спальни сухие лекарственные травы.

* * *

Старший лейтенант Монте фон Моргенштерн, волнуясь, вышагивал на мостике сторожевика. Он старался получше уяснить, что произошло, какие перспективы сулит ему будущее. Привел пароход с мятежниками-партизанами… Это несомненная удача. Контр-адмирал Старк будет жать ему руку, благодарить. Приказ по флоту, повышение в чине… С другой стороны — Полтавская, 3, сухопарый полковник Курасов. Старший лейтенант не сомневался, что в трюме «Синего тюленя» не шерсть, а соболиные меха. «Десять процентов от десяти миллионов долларов — это миллион. Миллион золотых долларов! А что, если… что, если целиком десять миллионов? Я немедленно беру отставку и уезжаю в Германию…»

Моргенштерн остановился, судорожно вцепившись руками в поручень. Договориться с Сыротестовым и разделить пушнину пополам… Пять миллионов меньше, чем десять, но больше, чем один миллион… Конечно, но… А может, самому захватить весь груз?

Он сжал железный поручень с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Моргенштерн — миллионер! Растут проценты и проценты на проценты… Старлейту сразу стал противен его маленький корабль. Богатство тетки казалось ему теперь грошами. «Пусть она остается во Владивостоке, я не возьму ее в Германию. Боже мой, надо все продумать… Осторожно, барон Моргенштерн, в твоих руках золотые россыпи. Зачем в тумане излишняя скорость?»

Он подошел к телеграфу и уменьшил ход.

* * *

Виктору Никитину удалось спрятаться в машинном отделении, остаться незамеченным. Американский проповедник, который мог бы его выдать, наспиртовался и не думал ни о каких партизанах. Когда на пароходе все поутихло, Никитин пошел в разведку. Он увидел на мостике вооруженных матросов возле его друзей, увидел и Таню в капитанской каюте, под-жавшуюся на краешке кресла…

«Я должен спасти товарищей, — решил он. — Должен! Что можно сделать?»

И тут его осенило: а если попытаться пустить двигатель?

Он проник в машину и еще раз осмотрел поврежденный фланец. Потом бросился в кладовую.

«Не такой ты человек, Виктор, чтобы упустить малейшую возможность. Во что бы то ни стало надо заставить машину работать. В этом, только в этом выручка», — твердил он сам себе.

И Никитин приступил к делу. Он понимал, какие его ждут трудности. Стучать нельзя, огонь зажигать тоже нельзя. Если заметит охрана — пиши пропало. В котлах надо пар держать, и все одному человеку.

* * *

— Послушай, атаман, — неожиданно сказал пожилой матрос с унтер-офицерскими нашивками, заступивший с восьми вечера. — Вы и вправду хотели пароход к партизанам отвести?

Федя Великанов решил, что терять ему нечего.

— Правда, — зло ответил он. — Хотели, да вы на пути встали.

— А куда шли, где партизаны?

Федя быстро взглянул на матроса.

— Ишь ты какой…

— Ладно, ладно! — Матрос ничуть не обиделся. — Я ведь раньше на пароходе работал, тоже на «добровольце»… В пятнадцатом году мобилизовали, вот и трублю по сей день.

— Понравилось? — иронически спросил Федя.

— Не в этом соль, атаман… — Матрос прислушался к храпу своего напарника в штурманской. — Проповедник вам нагадил. Гнида, за ноги бы его да в воду. Каппелевцы-то не помилуют вас, расстреляют. Что ж молчишь, атаман? И пароход, поди, охота к месту доставить?

Слова матроса настолько поразили Федю, что он не верил своим ушам.

— Американец партизан хвалил, — осевшим голосом сказал он, — говорил: «Мы, американцы, — дружественный нейтралитет…»

— Теперь в жизнь ихней дружбы не забудешь, — усмехнулся матрос. — Пленти мони, вери гут до добра не доведут. — Он вынул резиновый кисет, газету, свернул во много раз, хотел оторвать кусочек. — Постой-ка, стихи какие-то. — Он поднес газету поближе к глазам.

Сумерки заметно сгустились, но разобрать еще можно. Матрос читал:

Тоска в руках, Тоска в ногах, Тоска в зубах, Шуршит язык, Бежит слюна, И хочет есть… Хлеба, хлеба, хлеба, Корочку хлеба!.. Как я ее жевал бы Целый день С утра до вечера. Собирал бы крошки И опять бы ел, И опять жевал, И плакал от радости.

Видишь как, — сказал матрос. — «Песня голодных» название. Беляки пугают. Держитесь, дескать, за японца, не то придут большевики — с голоду сдохнете. Патриоты… «Мы за Россию»!.. — передразнил он кого-то и крепко выругался. — Ладно, народ все понимает. — Моряк оторвал кусок газеты с песней, насыпал махорки, закрутил по всем правилам, чиркнул спичкой. — Когда мы пришли, — затянулся он, — вас четверо на мостике было, слышь, атаман? Три паренька да дивчина. Кучерявый-то, в синей робе, где? Я заприметил, он сразу по трапу вниз подался.

Сердце Великанова снова замерло. Лицо помрачнело. Что-то уж больно любопытен этот матрос.

«Виктор… Что он сейчас делает?» — подумал юноша. Он не сомневался, что Никитин что-нибудь да предпримет. Он не будет сидеть сложа руки, когда палуба уходит из-под ног. Своего товарища Федя уже изучил: горячий, отзывчивый, деятельный. Если бы Никитин захотел вступить в комсомол и понадобилась рекомендация, Федя не колебался бы… Но что Виктор может сейчас? Пароход рабски идет на буксире за сторожевиком… В любую минуту пушка «Сибиряка» может заговорить. Нет, трудно что-либо сделать…

Федя представил себе лагерь карателей, и скверно сделалось на душе…

— Брось хмуриться, атаман, — сказал матрос. — Я тебе не проповедник, ужель не понял? Пароход к партизанам завернуть надо. Давай смикитим как. Надо осторожно, наверняка — мне под расстрел тоже неохота идти, как думаешь: женка, двое детишек. Ну, атаман, будем вместе работать?

— Федя, — вмешался в разговор Сергей Ломов, он сидел рядышком на палубе и внимательно слушал. — В карателях-то унтер-офицеру тоже не с руки. Наши придут — не похвалят.

— Ишь ты, шустрый… «Наши придут»!.. — дружелюбно засмеялся матрос. — Однако ты прав. Познакомимся, ребята. Потапенко Иван Степанович.

Унтер-офицер Потапенко внушал доверие.

Федя и Сергей переглянулись. Конечно, сомнения у них были. Не так-то просто сразу поверить человеку, да еще в обличье врага. Но выбора у них не было. На помощь никто не придет, это было ясно. А этот моряк прямо предлагает отбить и повернуть пароход.

Друзья решились. Они пожали матросу руку, назвались.

— Так-то лучше, — пуская едкий махорочный дым, сказал Потапенко. — Вот все у нас и прояснилось. Скоро на деле увидите, кто за кого. Так когда мы в Безымянную должны прибыть?

— Не раньше, чем утром, — уверенно ответил Федя. — В темноте ваш командир и близко к ней не подступится. Камни да мели.

— Лады, атаман. Сначала надо голубчика одного… — он кивнул на штурманскую, — на привязь поставить. Шкура. У него отец во Владивостоке мучной лабаз держит. Ну-ка, давайте кончик покрепче. Вот этот хорош будет.

Он стал сматывать с вертушки лотлинь.

— Пошли, Серега Ломов, поможешь.

Матрос вдавил окурок в медную пепельницу на стене и вместе с Ломовым шагнул в штурманскую.

Федя услышал сдавленный крик, скрип диванных пружин, хриплую ругань.

Через несколько минут Потапенко и Сергей вернулись в рулевую.

— Готово, атаман, — сказал Потапенко, тяжело дыша. — Здоровый, черт, куда бы его теперь, в сторонку?

— В ларь пока положим, тут за рубкой. Там повар картошку держит.

Наследника мучного лабаза вынесли из штурманской. Федя улыбнулся, увидев на веревке знакомые кожаные топорики, флагдуки и другие отметины лотлиня. Во рту у связанного торчала тряпка, осыпанная мелом. Сам он испуганно таращил глаза.

Все правильно…

Быстро темнело. Тучи покрывали уже большую часть неба. Великанов на руле следил за гакобортным огнем сторожевика, стараясь держать его слегка правее форштевня. Вот огонь стал расплываться, замутился. «Туман… К добру ли, к худу ли?»

В рулевую вошли сразу трое: Иван Степанович, Ломов и тот моряк, что дежурил у буксира.

— Это наш, сочувствующий, — сказал Потапенко, — Максим Мальчиков.

И насторожился. Послышались нетвердые шаги по трапу.

— Лейтенант! Иди ложись на диван, будто спишь, — при казал унтер-офицер Мальчикову, — быстро!

— Мы будем без света, матросики? — спросил лейтенант, появившись в дверях. Он был благодушно настроен; китель расстегнут, в зубах сигара. После нескольких рюмок он осмелел в надежде заполучить сердце неприступной Тани, этой партизанской девчонки. Уходя из каюты, лейтенант запер ее и американца на ключ.

«Где Таня?» — так хотелось Феде получить ответ на этот вопрос у лейтенанта. Но он нашел силу воли сдержаться и сказал отрывисто:

— Динамо-машина повреждена. В каюте капитана есть керосиновая лампа.

Офицер покосился на «партизанского капитана», потом спросил:

— Кто вахтенный? Ты, Потапенко?

— Так точно, господин лейтенант, — вытянулся моряк.

— Смотри в оба! — Офицерик качнулся. — Завтра мы поднимем на мачте желтый флаг, как поднимали в старину на английских судах… Преподобный Фостер говорит… — Лейтенант икнул.

— Что это значит — желтый флаг? — спросил Великанов.

— Это из-за тебя. На пароходе совершено преступление, преступники приговорены к смертной казни. Желтый флаг — повесить, вот что это значит… Я бы даже сейчас… Наплевать на всех красных, мы всех их перебьем… Потапенко, головой отвечаешь… А где Симончук?

— Спит в штурманской, господин лейтенант, ему в двенадцать заступать, — ответил сигнальщик.

Офицер заглянул в штурманскую. На диване, отвернувшись к стенке, храпел матрос.

— Смотреть в оба! — погрозил еще раз лейтенант. Ему не терпелось обратно в каюту…

Спускаясь по крутой лестнице, он оступился и упал. Послышались невнятные ругательства.

— Пьян, — сказал Потапенко. — Это кстати. Скажи, какой герой: «Всех перебьем»!.. Посмотрим еще, кто кого.

— Ну, а теперь, ребята, потолкуем. Садитесь ближе, Федор, Максим, Серега…

Мутная, непроглядная мгла наползала все более густыми полосами.

Кормовой огонь на «Сибиряке» едва виден, а то и вовсе пропадал.

Вот со сторожевика донесся длинный, протяжный гудок.

— Что это он? — обеспокоенно спросил Потапенко.

— Туман, — коротко пояснил Федя. «Таня, где ты, Таня?» — билась неотвязная мысль. Ломов молча зажег масляную лампочку в колпаке компаса. Перед глазами заколебалась неподвижная картушка с румбами и градусами.

И вдруг Великанов и остальные всем существом почувствовали, как в мертвом теле парохода что-то толкнулось. Раз, другой, третий… Будто забилось сердце. Чудится? Нет!

— Что такое?.. — вслушался Федя. — Вроде машина работает. Сергей, слышишь? Перестала будто… Нет, опять…

Пароход рвануло назад. Загорелся синим огнем и лопнул буксирный трос. В тот же миг, нарушив напряженную тишину, свистнула переговорная труба из машины.

— Это ты, капитан? — раздался веселый голос. — Работаю полным ходом. Как буксир, наверно, уже тю-тю? Беги в капитанскую каюту, выручай Таню.

— Витька! — только и мог произнести Федя.

— Теперь жми, — сказал Потапенко. — В темноте да в тумане нас сам черт не найдет. Теперь твой черед действовать, атаман, раз обучен кораблем командовать. А друг-то твой, приятель, не спросясь самовольничает… План перестраивать надо. — Моряк довольно потирал руки. — Молодец механик у тебя. Великанов.

Федя молча перекладывал руль, бешено ворочая колесо штурвала. «Уходить от проклятого сторожевика, как можно скорее уходить».

Несколько минут только и слышалось, что поскрипывание рулевого колеса.

— Иван Степанович, — сказал наконец Федя, — встань на мое место. Умеешь? — Он беспокоился. Туман держался густой, и до берега всего несколько миль. И охнуть не успеешь, как опять на камнях очутишься.

Матрос без слова принял руль. А Великанов бросился в штурманскую, зажег свечу, взял транспортир.

Его внимание привлек голос, слабо доносившийся откуда-то сверху. Федя поднял голову и увидел переговорную трубу. Свистка в раструбе не было, в спешке кто-то забыл его поставить на место, — оттуда и доносился голос.

«Слуховая труба ведет в капитанскую каюту», — пронеслось в голове. Юноша поднес раструб к уху: в каюте разговаривали, он прислушался. И вдруг лицо Феди побелело…

Он отбросил трубку. Его руки дрожали, но курс пароходу нужен немедленно. Федя приложил транспортир к карте… «Сейчас, Танечка, сейчас, — твердил он, — еще минуточку, я иду…»

Где-то позади «Синего тюленя» глухо ухнул пушечный выстрел, потом еще. Старший лейтенант Моргенштерн искал в тумане свои миллионы.