1

Олег Олеговичу сделали очередную операцию, на первый взгляд не предвещавшую ничего опасного. Все-таки, по мнению Лантарова, он был еще не старым и вполне крепким пожилым мужчиной. Но по необъяснимым причинам – может, сбой произошел по вине врачей, а может, его состояние попросту переоценили (слухи в больнице шуршали разные), Олег Олегович неожиданно впал в кому. После операции он уже несколько дней находился в реанимации, Лантаров же оставался в палате совсем один и думал: «Лучше обитать в убойной палате, чем терпеть опасные атаки собственных мыслей». Это какое-то наваждение. Он испытывал нарастающую тревогу. Он словно превратился в дерево, которое перестали поливать. За три месяца увидел столько человеческого горя, сколько не могло уместиться во всю его прежнюю сознательную жизнь. Его бесила собственная беспомощность, изнуряла зависимость от чужих людей. Будущее по-прежнему казалось отсеченным, и мрачная пустота впереди еще больше подчеркивала фатальность земной юдоли. Порой Кирилла мучила чисто физическая боль, удручающими толчками напоминавшая о врезанных в живые кости металлических штуковинах. А когда боль утихала, наступала иная, еще более могучая волна напряжения – психического. Противоречивые переживания захлестывали его. Лантаров мотал головой, не в силах справиться с наплывающими время от времени приступами отчаяния. «Откуда я шел и куда иду? Зачем я живу?!» – до бесконечности задавал он себе одни и те же вопросы и никак не находил ответа.

В один из таких дней он наконец услышал знакомую мелодию – звонил Шура.

– Ну, что ты там, как поживаешь? – раздался знакомый хриплый голос, от которого на больного хлынула теплая волна беспричинного оптимизма.

Удивительно, что ничего не значащие слова в одно мгновение вызвали прилив энергии и желание жить.

– Да, так…

– Чего приуныл? Тебя, что не кормят, не поят?

– Да, нет, все нормально.

– Больше думай о жизни, Кирюша. Ты же помнишь, счастье и несчастье – это всего лишь чувства, которые живут внутри нас. А могут быть выпущены наружу – это как мы сами пожелаем. Нам решать, быть счастливыми или нет.

– Так то оно так… Но все равно что-то не складывается. Как в детском конструкторе, будто не хватает деталей. Будущее получается… бессмыслицей. Душа старательно корчится, а ничего не выходит…

– Знаешь, Кирюша, мне кажется, что я тебя понимаю. Однажды я сам прошел через такое – потом как-нибудь расскажу. Прошлое, конечно, держит нас канатами, и их не так просто отрубить. Попробуй представить себе обновленный мир и в нем себя самого, как если бы ты уже достиг своей цели. А потом расскажешь, что получилось.

– Договорились. – Лантаров помолчал немного.

– И еще одно. Ты меня слышишь?

– Конечно. – Лантаров по тембру голоса представил, как острыми углами вскинулись густые брови Шуры.

– Не забывай одного из важнейших законов. Все, что появляется, неизменно исчезает. Когда это знаешь, все переносится легче.

Разговор с Шурой вместо успокоения оставил тревожный отпечаток. Какие моменты в его прежней жизни были счастливыми? И были ли вообще такие? Лантаров силился припомнить. Когда он получал за свою проворность аккуратно запечатанный прямоугольный конверт с зелеными купюрами? Вероятно, но лишь в первое мгновение.

«Нет, – думал Лантаров, это же совершенно тривиальные радости. Все равно, что счастье собаки, получающей очередную кость». Да если бы он сильно захотел, то мог бы создавать себе такое счастье едва ли не через день. Да, его первая машина казалась ему колесницей самого Зевса! Но такое ощущение длилось ровно три дня, потом также стало медленно притупляться. А теперь машина вообще превратилась в груду разбитого железа, и ее свезли неведомо куда, на свалку. Он влюбился в эту рыжую бесстыдную бестию, ненасытную фурию, нимфоманку. И наивно обманывался, будто мимолетное обладание и есть нерушимая власть над ней. А то была лишь иллюзия, она ускользала из рук, ее невозможно было удержать! Но тогда ведь это казалось счастьем – томным, обворожительным, слепящим блеском вечности.

Они и вдвоем-то встречались не часто. Ну, а втроем… И Лантаров только себе мог признаться, что скулил по этим тайным сборищам так же, как изнывает маньяк по своей жертве, или как трепещет наркоман перед будущей дозой, или как скрежет зубами во время тяжелого ночного сна старый солдат, перевозбужденный видениями пережитых сцен смерти.

Они так и называли это между собой: заседание клуба избранных. Тревожный трепет первой встречи постепенно отхлынул, страх перед неведомым и запретным улетучился, и в какой-то момент Лантаров зафиксировал в своем подсознании: перед ними открылась безбрежная демоническая бездна. Он видел, что подобное произошло и с партнерами и место первоначальной скованности заняла возведенная в абсолют вседозволенность. С некоторых пор он стал посвященным в дикое, еретическое таинство похоти. Когда она говорила с ним по телефону, его охватывала неудержимая дрожь, судорога преступного вожделения сводила горло, и он уже не мог думать в привычном режиме, выплескивая какие-то утробные звуки. Он предвкушал отсутствие ограничений. Встретившись в замкнутом пространстве съемной квартиры, они тотчас впадали в сомнамбулическое состояние, будто кто-то на несколько часов вводил их в состояние гипнотического сна.

Работа, грандиозные цели, отношения со всем миром – все исчезало в один миг пред райским сиянием эротического наваждения, затмевающего реальность. То, что происходило в постели втроем, являлось ирреальным, запредельным животным опытом, замещающим и вытесняющим любовь разума, вообще на время парализующим самую волю к жизни. В том чертоге Лантаров ощущал нечто смертельно опасное, и оно неумолимо притягивало его, а затем цепко держало в своих когтях. Он готов был поклясться: они касались чего-то инфернального. Достигали точки предела, после которой дальнейшая жизнь каждого из троих с равной вероятностью могла покатиться черт знает куда. Бывали мгновения, когда разум вдруг брал верх над чувственностью, и он слышал вопль: «Ты исчезаешь! Ты теряешь себя! Потому что у этих вещей нет будущего – они пресекаются всем миром, они ведут к невыразимым мукам, потому что неизлечимы, неисправимы и никогда не будут приняты обществом!» И он соглашался. Но каждый раз даже не пытался противостоять.

Каждому из двоих мужчин казалось, что во время этих колдовских действ они обретали немыслимую власть над женщиной.

Лишь вначале, для чистого поощрения партнеров, Вероника старательно подыгрывала, открываясь для ласк то одному, то другому партнеру. Он был шокирован парадоксальным открытием: чем больше власти они имели над ней во время игры, тем более могущественной становилась ее власть в обычной жизни. Она заставила их заглянуть в запредельное пространство. Но именно после этого они оба разом превратились в ее вечных слуг.

Мужчины оставались лишь игрушками в ее ловких руках, заложниками ее безумного жонглирования ощущениями.

Тогда они воображали себя избранными. Но именно блаженство избранности породило его первые вопросы и сомнения. Они стремились совершить вместе самое запретное, повсеместно табуированное. То, что вообще немыслимо для обычного человека с его воззрениями о нормальности. Но и роскошная Вероника, и этот удалец Глеб имели семьи, у них и дети были почти одного возраста. И все незапрещенное они могли делать там. Тут же было лишь минное поле, по которому они двигались интуитивно, но не без наглости и насмешки над упрощенным миром обывателя. Для них, его партнера и партнерши, это было всего лишь коротким развлечением, маленьким праздником, фейерверком, украшающим обыденность жизни. Для него же, чудака Лантарова, эти встречи были всем. Но, к своему удивлению, несмотря на восторг от эротических потрясений, он не мог найти в этих беспорядочных отношениях прочной основы для счастья.

Но отрезвление все-таки возникало! Именно тогда появлялась боль, надрез отношений, из которого хлестала потоком невидимая кровь. Он осознавал, что их отношений как таковых нет вообще! Их не существует! Для чего они проделывают эти бесшабашные трюки с телом? Ну, если отбросить спорадически возникающий и почти мгновенно исчезающий кайф. Они с Глебом – это ясно, как день, – хотят знать, что они великолепные самцы. И надрываются, чтобы продемонстрировать и доказать свои мужские достоинства. Кому? Веронике? Друг другу? Наверное, и ей, и друг другу, но более всего себе! Для чего это Веронике? Становится ли она счастливой, когда впадает в эротический обморок и находится в эти мгновения в прострации полузабытья? Наверняка она тоже предпринимала попытки утвердиться в том, что она драгоценная самка, крутая во всех отношениях партнерша. Да это и не важно. А важно то, что их неуемная жажда самоутверждения, как оказалось, не имеет никакого отношения ни к чувствам, ни, тем более, к любви. Поразительно! Чем сильнее открывались тела, тем больше зашторивались души! Эти моменты упорно наводили Лантарова на мысль, что он – лишь их эротический аксессуар, как и они – только атрибуты его потенции. И если так, то когда рассеялось его стремление к увековечиванию, умножению самого себя, а не только обезличиванию?

Впрочем, думал Лантаров, не стоит себе врать: когда они вместе превращались в оторванных от всего мира фабрикантов секса, он мог думать лишь о насилии. Да-да, о насилии! И хотя они никогда не обсуждали с Глебом идеологию постельных отношений, подсознательно он чувствовал: именно хищническое терзание ее тела ими обоими и приносило ей истинное удовольствие.

Что ж, он хорошо помнил эти моменты. Потом их уже невозможно было вычеркнуть из памяти, даже кислотой не вывести. Один он запомнил особенно, когда Глеб из совершенно неясных побуждений так резко схватил Веронику за горло, что она захрипела от удушья. Лантаров хотел броситься ей на помощь, но не смог. Когда он увидел ее внезапно покрасневшее, искаженное от боли и ужаса лицо, неконтролируемый спазм сдавил тогда все его внутренности, и разрядился сопровождаемым глухим стоном, смертельным выстрелом палача.

Лантаров открыл, что власть обладания может давать иллюзию сказочной, фантастической силы. Ведь он не был в жизни тираном или властелином. И Глеб не был. Он ловил себя на мысли, что почти ничего не ощущал физически, зато с сумасшедшим, омерзительным восторгом воспринимал бессилие распятой перед ними сущности. Они чувствовали себя властелинами, ни на секунду не задумываясь, что все это происходит благодаря ее коварным чарам. И она добилась того, чего хотела: секс для него становился всем, он заслонял все иные проявления жизни. От бездонного провала повеяло жутким холодом.

Вероника обратила его в свою веру, перекодировала его так, как когда-то студенткой завербовали в жрицы порока ее. Происходило перерождение – из молодого мужчины возникал хищник, жаждущий жертву.

В тот вечер, когда сноп яркого света вырвал у памяти ошеломляющие картины прошлого, Лантаров опять долго не мог уснуть. Ночь была похожа на прозрение, не абсолютное, не божественное, но все же очевидное просветление, когда мир вдруг начинает казаться иным.

Лантаров долго смотрел на звезды за окном, и без слов, потоками мыслей беседовал с ними. Он готов был поклясться, что получал ответ издалека, из бесконечности, слышал нетленный голос Вселенной. Его душа все еще томится в заключении, но ему казалось, что он уже очень близко подошел к ее освобождению. Потому что достиг самого дна и вот-вот обретет способность оттолкнуться от него ногами, чтобы двигаться вверх.

2

Следующие несколько дней Лантаров с посвежевшей головой вернулся к чтению. Он полагал, что книги навсегда опостылели ему, потому что и умный, начитанный эрудит, и примитивный обыватель одинаково падают с коня, когда отношения с миром заходят в тупик.

Но, оставшись один, молодой человек вспомнил, что чтение порой приносило ему душевное облегчение. В свое время Лантаров долго и упорно бился над Достоевским, пока не осознал, что не сумеет преодолеть неимоверный, нечеловеческий надрыв писателя. Книга то раздражала его, то вызывала противоречивые переживания, то ему казалось, что голову его зажали в тиски. Потом то же самое произошло с Толстым и Тургеневым – ну, не нравилась ему эта эпоха, не брала за душу. И он решительно бросил классиков, взявшись за популярного современника из далекой Латинской Америки. Но и «Алхимика» Коэльо Лантаров оставил почти сразу же – но уже из-за раздражающей и напыщенной простоты. Примитивные сказки отталкивали, так же как и сложные, наполненные парадоксальным психоанализом, вещи.

Тогда он стал наобум шарить в подаренной Шурой электронной библиотеке, пока не наткнулся на книги Ричарда Баха – где-то он слышал это имя. Зато «Чайку» и «Иллюзии» после ночи бесед со звездами он неожиданно для самого себя проглотил одним махом. Очень многое не понял, но его возбудил живительный поток чего-то свежего и значимого, относящегося лично к нему. Чуткий, беспокойный ум уловил, что в мире существует ясный водораздел между материальным и духовным мирами. Раньше он не подозревал об этом. Ему понравились мысли о смерти, хотя он твердо знал: смеяться по пути на эшафот лично он не сумеет. Но он поверил, что подобное способен совершить кто-то иной, и это вызвало прилив энергии. Но более всего Лантаров воодушевился идеей верности самому себе.

Он уже знал, что для освобождения души необходимы действия, деятельность. Но решительно не понимал, что он мог бы предпринять в своем чудовищном положении. Он всегда жил в мире материальных ценностей, но так жили все, кого он знал. Так всегда жила его мать, и, даже не любя ее, он невольно унаследовал, скопировал ее отношение к миру. Знания в том же институте презирались, если они не открывали конкретную лазейку к станку с деньгами. Эйфория являлась лишь от покорения – женщин, автомобилей, престижных вещей. Никаких абстракций, только осязаемые вещи, имеющие ясные очертания. Все вокруг признавали, что мир катится в бездну. Но со смелой, презрительной, показной бравадой на устах твердили: раз так, то надо успеть закатить пир на краю пропасти.

Теперь Лантаров особенно остро ощущал, что будущее, ранее сверкавшее многочисленными огнями неиссякаемых перспектив, затянулось непроницаемой пленкой. Все впереди расплылось, как в турецкой бане, утонуло в плотных парах неизвестного. Раньше ему казалось, что к середине третьего десятка он уже необыкновенно многого достиг. Он видел себя преуспевающим дельцом, смышленым светским соблазнителем. Из хлипкого неуверенного мальчика он превратился во владельца сексуального супермаркета. А кем он оказался на самом деле? Тут, в гнетущей атмосфере больничных запахов, он неожиданно обнаружил, что на самом деле ничего собой не представляет. Его бытие болтается на нити. Жизнь, как вечная, радостная, поблескивающая цветистыми оттенками река, продолжала катиться к морю, оставив его одного, выброшенного на пустынный берег. Зато он уже знал точно, что будущее обретет контуры, если он сможет преодолеть притяжение прошлого.

3

В Сети девушка не представилась, но и Лантаров никак ее не называл, как, впрочем, и она его. Ограничивались словом «Привет!», как будто оно было заменителем чего-то живого, не бездушного, отличного от того, чем наполнена их реальная жизнь. Их переписка долго не клеилась: слишком сильными были взаимное недоверие, обоюдная подозрительность и страх оказаться использованными в неясных целях. Недели две они вяло и уныло перебрасывали мячик посланий друг другу, и искатель, верно, забросил бы это явно гиблое дело, если бы не боязнь новой волны одиночества. Он писал коротко и односложно, нередко стараясь уколоть ее сардоническим замечанием, связанным с ее одиночеством и проблемами общения – он угадывал родственную душу. Он всех так тестировал – на всякий случай. Но она не замечала его заносчивости, и Лантарова это стало раздражать еще больше. Она писала ему так, словно разговаривала сама с собой.

«Слушай, зачем ты забралась в Сеть, можешь объяснить? По-моему, ты делаешь что-то, совсем несвойственное своей натуре», – написал он ей с вызовом.

Она впервые ответила более длинным письмом, возможно, стараясь найти оправдание для себя самой. Ее прорвало.

«Насчет знакомств в интернете ты, считай, попал в точку – я еще ни с кем не знакомилась. Вообще, это все очень смешно и печально получилось: было плохое настроение, заполнила анкету, а потом даже не смогла на нее зайти (что-то заглючило). А на следующий день попыталась ее удалить, и тоже не вышло. Ко всему прочему, почему-то автоматически прописалось знакомство с иностранцами с целью выйти замуж, и теперь мне отправляют предложения руки и сердца 60-летние адвокаты из Штатов и отпетые извращенцы из Германии. А наши ублюдки думают, что телки хотят красных роз, мартини и потрахаться при свечах… Так что приятно было получить от тебя вполне «человеческое» письмо, без поспешного приглашения в постель».

Лантаров заинтересовался всерьез: из непроницаемой бездны выглянула душа, несмелая, болезненная, зажатая рамками обстоятельств, обнаженная и кричащая, как побитый зверек.

Лантаров написал девушке пространный ответ, заканчивающийся вопросом: «Но ты ведь все равно ищешь мужчину, уверенного в себе, самодостаточного и порядочного, не так ли?»

Ответ опять немного удивил.

«Не совсем. Вернее, не так, как ты пишешь. Просто последние несколько лет я жила по одному и тому же сценарию (детально рассказывать нет смысла, слишком долго выйдет). Важно другое: декорации меняются, а суть остается. Я хочу что-то изменить. Еще не знаю что и не знаю как. Но я не хочу слишком долго врать себе – это гораздо опаснее, чем может показаться на самом деле, так как, пребывая в мире иллюзий, человек не может адекватно оценивать действительность, выбирает ложные ориентиры, совершает глупые поступки и вообще тратит свою жизнь напрасно, очень часто страдая при этом… Но не буду переутомлять тебя. Мне кажется, то, что я пишу, слегка отличается от задушевных разговоров с мимолетными попутчиками в поезде или откровенных бесед на кухне за бутылкой водки…»

Ей опять удалось его заинтриговать. Лантаров чувствовал, что с ней что-то происходит, какая-то ломка, как у наркомана. Она казалась очень необычной, нестандартной. Как птичка у открытой клетки: и хочет вылететь, и чего-то боится. Он опять написал незнакомке, заметив, между прочим, что любой человек должен следовать своим желаниям и слушать свой собственный голос больше, чем все остальные голоса. Наконец он получил письмо, из которого понял, в чем дело. Вернее, еще больше был сбит с толку. Она написала, что уже пять лет замужем. У нее маленький сын, три с половиной года, вполне пристойная внешняя сторона отношений с мужем, но они, похоже, не любят друг друга. И она разрывается на части, потому что ощущает себя бойцом невидимой баррикады, она борется за свое личное счастье, но сомневается, имеет ли на это право. Ведь она должна быть хорошей, послушной, терпеливой женой, отметающей свои личные желания. «Ого, – подумал он, – может, хватит этих замужних? Можно вляпаться в дрянную, никому не нужную историю». Но, вспомнив, как его изводила одна юная любвеобильная девица, непременно таская его по театрам, бутикам, выставкам, прежде чем неохотно отдаться после долгих ломаний, он вдруг решил: «А почему бы и нет?»

Тут же было нечто другое. Она особенно выделила слово «личные». Лантаров был ошарашен. Ну и ну! Пять лет – это же целая жизнь! Уму непостижимо! Может, это уже тайное влияние Вероники так проявляется? Или просто современная девушка начинает осмысленно жить лишь после того, когда обожжется на первом замужестве? А сколько вообще должно быть замужеств?

Но, несмотря на вопросы, переписка оживилась.

«Почему ты думаешь, что не любишь своего мужа, он что, тебя обижает?» – вопрошал озадаченный Лантаров.

«Не знаю. Он относится ко мне странно: порой дарит дорогие подарки. Но разговаривает со мной нежно или грубо в зависимости от своего настроения. Он… просто ни во что меня не ставит. Никогда со мной не советуется, ничего не обсуждает. Надо ехать к родителям – это он так решил. Надо быть на корпоративной вечеринке или потратить выходной для какого-то выезда с его друзьями – все уже давно решено. Даже собаку в дом притащил, не поинтересовавшись, люблю ли я собак. Общаемся только по деловым вопросам. Мне даже поговорить не с кем, разве что с малым или с собакой».

В ее словах сквозила такая безысходность, что Лантарову стало ее жалко. Но осознанно приближаться к ее проблемам у него не было никакого желания. Он решил подразнить ее.

«Может, ты просто капризная девчонка? Муж для тебя старается, а ты не знаешь, чего хочешь. Или просто недоговариваешь», – написал он ей, провоцируя очередную откровенность. Два или три дня ответа не было, Лантаров даже вздохнул спокойно.

…Но ответ все же пришел.

«Женщина может быть личностью или вещью. Она – личность, если не испытывает зависимости от человека, которого любит, если она хозяйка своих суждений и планов, своего тела и мыслей. Она – вещь, если позволяет обращаться с собой, как с вещью, быть может, прекрасной и драгоценной, но не имеющей собственной воли, подчиняющейся желаниям и капризам хозяина, – нечто вроде приятного блюда, утоляющего голод. Понимаешь?! Я – личность, я – человек. Я хочу, чтобы со мной общались. А у нас даже секс похож на звериный – молчаливый, угрюмый и бесстрастный…»

Только после этого письма Лантаров почувствовал, как она беспомощна, как близка к крику души, к нервному срыву, может быть. После того как он однажды влез в информационную трясину, люди не переставали удивлять его своими состояниями. Почти все обитатели виртуального мира казались ненормальными: у одних в словах сквозила дикая злоба или готовность к невероятным, абсолютно асоциальным действиям, другие, как раненные на поле боя, истекали желчью, третьи пребывали в осаде своих собственных комплексов. Но невыразимое, совершенно потрясающее одиночество и опустошенность были свойственны и первым, и вторым, и третьим. Вот и эта надломленная собеседница: насколько нужно ощущать себя заброшенной и несчастливой, чтобы выкладывать душу первому незнакомцу, который решился выслушать ее до конца! Хотя тут напрашивалось определенное объяснение: незнакомка, похоже, и не собиралась с ним встречаться и вовсе не искала возможности увидеться. Ей нужны были только чьи-то уши или, скорее, рецепторы для того, чтобы ее услышали, дали возможность выплеснуть сидящую глубоко внутри боль.

«А ты могла бы изменить мужу?» – задал он ей прямой вопрос, который уже не казался жестким и нескромным, ведь они уже давно были связаны тонкой, но необычайно прочной нитью таинственной эмоциональной связи, не менее интимной, чем грубая, телесная. Незаметно Лантаров превращался в соучастника головокружительного заговора, в ходе которого он добровольно выступал освободителем из темницы собственных воззрений некой затерявшейся души. Ее ответ был тихим шепотом самоискушения:

«Наверное, могла бы, если бы почувствовала, что меня понимают, чувствуют. Хотя раньше была уверена, что это самый страшный грех на земле и что за это потом гореть в аду».

Лантаров обрадовался, он нащупал нить, которую тайно искал.

«И что же, вопрос только в понимании? И что, ты хочешь сказать, что чисто физическая сторона тебя совсем не интересует? А как насчет игры, которая всегда сопровождает жаркий, страстный секс?»

Он даже удивился тому, как она неожиданно разговорилась. Ее просто понесло, как воду на речном перекате.

«Мне понравилась твоя фраза насчет игры. Я думаю, что не только хороший секс начинается, как игра, а в любых отношениях мужчины и женщины должен присутствовать элемент игры, загадочности и недосказанности, иначе они будут просто неинтересны. Вот почему ожидаемый секс в постели с ожидаемым раздеванием становится скучным. Таким скучным, что кажется, что он уже и не нужен вовсе. Но часто женщины используют секс как способ удержать конкретного мужчину, если он нравится и устраивает. Потому что женщинам секс, сам по себе, так как мужчинам, в принципе не нужен. Или нужен, но не настолько. Им важнее другое – нежность, понимание, умение выслушать, материальное благополучие. Я вынуждена признать, что в семейных отношениях всегда все приедается, и секс, наверное, в первую очередь. Это и мой личный опыт, и опыт многих моих знакомых, с которыми я говорила на эту тему. Чувство новизны теряется уже после двух лет семейной жизни. И еще одно: я считаю себя свободной женщиной, хоть и замужем. Я живу в браке добровольно, и никто не вправе меня ни принуждать, ни ставить в какие-то условия. Я и сама насильно никого не держу».

Лантаров чувствовал, что заводится. Последние предложения выглядели многообещающими – она тоже заводилась. Он живо представил себе, как выглядит эта молодая женщина, которая за пять лет сумела настолько разочароваться в спутнике жизни, что готова была презреть свои принципы. А ведь когда-то она его наверняка крепко любила, души не чаяла… Что же происходит с людьми, когда они начинают жить вместе одной жизнью?

«Слушай, а ты не думала, зачем тогда поддерживать на плаву такую семью, обманывать себя и других?» – Лантаров решил играть до конца. Разговаривая с незнакомкой, он одновременно копался в себе, пытаясь понять невероятные изгибы собственной натуры, поразительную двойственность собственной природы, острые приступы желания создать с кем-то союз и еще более могучую тягу к полной свободе.

«Понимаешь, в мою жизнь вовлечено слишком много людей. Мои родители, его родители, которые думают, что у нас все чудно и которые стараются для нас. Наш ребенок, который еще ничего не понимает и которому не объяснишь, почему он должен жить без папы. Тем более это мальчик, а значит, есть двойная причина, чтобы у него был отец. Еще есть работа, где я порой играю роль буфера между начальником и моим вспыльчивым, нередко впадающим в ярость мужем. Этот начальник знает меня по корпоративным встречам – на природе и в офисе, – он мне симпатизирует, не позволяя себя лишнего. Есть еще моя зависимость от мужа, потому что женщина с маленьким ребенком – может быть, ты этого не знаешь – уязвима. Чрезвычайно. Даже если у нее неплохое образование, устроиться на адекватную работу она может только теоретически. Есть еще многое другое, о чем сейчас не хочется говорить. Одним словом, я всегда была послушной девочкой, удобной для окружающих, меня никогда не было необходимости наказывать за какие-нибудь проступки или озорство. Все окружающие, даже мои родители, привыкли к тому, что я жертвую собой ради них. И вот, став взрослой, родив собственного ребенка, я начала понимать, что моя жизнь меня тяготит, хотя должна радовать. Я смотрю на себя со стороны и вижу утомленного человека, а ведь свежесть молодости – это тот недостаток, который быстро улетучивается. Я чувствую себя пороховой бочкой, которая медленно приближается к огню; мне нужно что-то предпринять, чтобы не взорваться… Извини за мои откровения, они, наверное, кажутся тебе глупыми…»

После таких писем Лантаров, по идее, должен был поставить точку в переписке. Психокоррекция клинических случаев его явно не интересовала. Действительно, все становилось бессмысленным и глупым. Кроме одного: в какой-то момент ему показалось, что, забираясь в глубину чужой драмы, он начинал лучше понимать свою собственную. И это смущало, втягивало его в поддразнивающую новыми эмоциями воронку. Он чувствовал себя, как грибник, которому открывается все больше благодатных мест и который в это время забывает, что может заблудиться. Кроме того, Лантаров прекрасно изучил природу общения и знал, что ему необходимо проявить неподдельный интерес к жизни этой девочки, быть тактичным и деликатным. На это клюют, даже если это тривиальное любопытство. Конечно, тут есть и риски – действительно, Лантаров не мог оставаться полностью равнодушным к чужой судьбе. Хотя, подобно своей матери, старался ни к кому особо не приближаться. Да и разве не так поступала с ним Вероника? А ведь он оказался способным учеником.

Уже давно Лантаров не спешил с развязками, ему доставляла удовольствие игра сама по себе. Он и не заметил, как перестал быть тем нескладным, неискушенным юношей, трепещущим перед самой мыслью о близости женского тела, воспламеняющийся и очаровывающийся от любого случайного прикосновения, от мимолетного шлейфа чьего-то запаха, смешанного с духами. О, с некоторых пор он обрел феноменальную уверенность в себе, в своих мужских достоинствах, даже в неистощимости. Лантаров поразился произошедшей в нем внешней перемене за те три года, что он знал Веронику. К своим двадцати пяти годам он превратился в проворного ловкача, успевающего все на свете. Зарабатывать неплохие деньги, так же неплохо их прожигать, обладать многими женщинами, не бояться будущего. Собственной виртуозной игрой, как изобретательный маэстро, он создал некий, исключительно для него работающий аттракцион и сам неустанно кружился там без ограничений, безоглядно, безотчетно и безответственно отдаваясь соблазну. В эти моменты он даже ладил с самим собой.

Девушку звали Лесей. «Блеклое и какое-то бессмысленное имя, – подумал Лантаров, – глупое воплощение мягкости». Но это уже было не столь важно, потому что в их отношениях возник эффект сдвинувшейся с горы снежной массы, которая уже не может остановиться и сходит вниз, неминуемо вызывая лавину. Веским доводом в пользу нового реального знакомства послужило то, что Вероника в очередной раз словно сквозь землю провалилась. Несколько раз она односложно и слишком уж лаконично отвечала по мобильному: «Не могу говорить, перезвоню тебе позже». Дозированная доступность Вероники доводила его до исступления. Лантаров задыхался в бешеных приступах злости, и однажды в приступе слепой ярости он даже разбил о стену свой мобильный телефон. Вовсе не плотское желание душило молодого человека, его охватила слепая ярость несостоятельного и постоянно обманываемого собственника, не согласного с навязанными правилами общения. На некоторое время он впал в оцепенение, проклиная ту, которая обрела над ним такую власть, и именно тогда ему пришло в голову увидеться с Лесей. Чтобы переключиться, забыться, опять почувствовать себя властелином жизни.

Лантаров написал новой знакомой пространное письмо, оставил номер своего телефона, спросив, могут ли они как-нибудь встретиться. Поговорить о жизни. Прошло несколько дней, прежде чем она решилась.

Они встретились на Печерске, возле одноименной станции метро. Был один из тех тяжеловесных, знойных вечеров июня, когда пространство столичного центра становится невыносимо душным и мало располагающим к размышлениям. Мудрость любит прохладу и свободное пространство, где вольно и радостно течет живительная энергия Вселенной. Тут же было нечто противоположное. Двигающиеся, как в дремоте, люди-микробы, часто с мокрыми пятнами под мышками, устало блуждающие взгляды измочаленных в офисах киевлян все чаще были скользящими, унылыми и лишенными эмоций.

Лантаров бесшумно причалил к тротуару на своем скоростном «вольво». Настроение его заметно улучшилось. Час тому у него завершилась удачная деловая встреча с потенциальным клиентом, в ходе которого он фактически оформил очень недурной заказ на новое заокеанское авто. А сам факт очередной авантюры вызывал будоражащие приливы адреналина в кровь. Он заметил девушку еще из машины; она стояла совсем близко к подземному переходу, и в ее позе он угадал все ту же смесь робости и безнадежности, что сквозила в письмах. Она странно выделялась из толпы именно тем, что должно было бы ее скрывать. Темное, неброское, пожалуй, даже слишком строгое и слишком закрытое для душного вечера платье прямого покроя, почти достигающее колен, – оно ужасно старило девушку, придавая досадное сходство с «синим чулком», примерной школьной девицей, от которых у него всегда была оскомина. Не по вкусу ему пришлись и прямые, выкрашенные в песочный цвет волосы до плеч, зачесанные на прямой пробор, делового стиля босоножки на каблучке очень скромной высоты. В руках она держала небольшую черную сумочку, стильную и, вероятно, недешевую, судя по блестящим буквам известной в мире торговой марки. «Серая мышка, – с досадой подумал Лантаров и вслух застонал, – ну, ни малейшего намека на выразительность! Отчего же так не везет в последнее время?» Молодой человек на какой-то миг заколебался, на всякий случай набрал номер. Да, он не ошибся. Она радостно улыбнулась звонку, в один миг преобразившись. Да она, кажется, ждет его! Может быть, ждет просто как человек, играющий чужую роль, неосознанно ищущий каких-нибудь перемен. Лантаров успел заметить, что у нее открытое, светлое, правда, ничем не выделяющееся лицо, какое бывает у монашек или праведниц – лишь над вздернутой губкой справа сияла отметина в виде родинки.

Они старательно избегали пристальных взглядов и излишнего любопытства, не допускали вычурности в выражениях и словах. Через минуту два странных человека из виртуального мира с совершенно разными мыслями и желаниями уже мчались по бульвару, названному именем выдающейся украинской поэтессы.

– Давай заедем куда-нибудь, посидим, – учтиво предложил Лантаров, – вот хоть сюда, – кивнул он на небольшой, популярный в этом районе ресторанчик японской кухни.

– Может быть, лучше побродим где-нибудь на природе. Например, в Ботаническом саду… Если, конечно, ты не очень голоден…

Лантаров согласился, хотя и без особой радости, сочтя такое желание, по меньшей мере, странным.

И все же, когда они оказались в глубине сада, Лантаров не без удивления отметил, что тут довольно людно. Он никогда не бывал здесь – ему просто не приходило в голову, что можно бесцельно бродить в саду. Он привык, что нужно либо зарабатывать деньги, либо отдыхать, тратя их. «Странная деваха», – думал он, осторожно озираясь по сторонам. Но, несмотря на присутствие людей, бегущих сюда из застенков многоэтажек, бесчисленные ароматы трав и деревьев действовали умиротворяюще. В самом деле, это был настоящий оазис посреди технократической пустыни. Девушка уловила его мысль.

– В городе люди задыхаются. Хочется ведь почувствовать запах, цвет природы, это расслабляет больше, чем напитки в ресторанах, ведь так? – она впервые посмотрела Лантарову в глаза, и он отметил, что лицо у нее миловидное.

– Лично я не могу быть в городе долго, – продолжила она. – Мы и в выходные стараемся всегда уезжать отсюда. А ты как к природе относишься?

– Хорошо, правда, без особого фанатизма, – уточнил он с легкой улыбкой.

– Наверное, у тебя работа такая, что часто меняется обстановка и ты не устаешь?

– Что-то вроде этого. Мутный бизнес – порой приходится перемещаться на машине, поэтому я не обращаю внимания на погоду и природу. – Вдруг Лантарову пришла в голову дерзкая мысль. Ведь, в самом деле, не о цветочках же они приехали разговаривать. – Слушай, Леся, вот ты – молодая привлекательная девушка с красивыми глазами. И муж твой наверняка не урод. Не пойму, почему так все складывается?

Они неспешно двигались по безукоризненно ухоженной аллее, как будто по коридору из пестрых ароматных цветов. Вместо ответа новая знакомая подошла к большой и ветвистой голубой ели, прильнула к хвое лицом, протянула к ветке руку и погладила иголки.

– Чудно, не правда ли? – проговорила она, как будто вопроса и не было. –  Мы с тобой говорим откровенно, как будто давно знаем друг друга, да? – Теперь она круто повернулась к Лантарову, и в ее выразительных голубых глазах парень прочитал выражение отчаяния и невыразимой грусти. Что же ищет этот воздушный мотылек, затерявшийся в городской суете, под колесами столичной жизни? Что ей нужно: любви, понимания, необходимости высказаться или очень приземленных объятий?

– Конечно, – Лантаров улыбнулся, чтобы расслабить ее внутренние тормоза.

– Понимаешь, за годы совместной жизни своими поступками он много раз давал мне знать, что я для него – ничто. Он меня ни разу не поддержал, ни в одном моем начинании. И это не то чтобы печально, это бывает невыносимо… Хуже, чем если бы тебя ударили… Он как бы переступает через мое тело, через душу. Я чувствую себя загнанной в клетку маленькой обреченной птичкой, которую кормят из рук, чтобы она каждое утро пела привычную песенку. От этого моя жизнь потеряла вкус, цвет и запах. – Девушка говорила спокойно, четко и неспешно, почти бесстрастно расставляя слова. – Когда я была совсем юной, меня тянуло к сильным, уверенным в себе мужчинам, и когда он появился в моей жизни, мне казалось, что я влюбилась. Он старше меня на восемь лет, всегда знает, чего хочет, знает, как взять то, что он хочет. Он по-прежнему дарит мне подарки, порой даже балует, – тут она, как бы в доказательство своих слов потеребила тонкими пальцами правой руки широкие звенья золотого браслета, болтающегося на запястье левой. Но на лице в это время промелькнула тень боли, а уголки губ на мгновение опустились. – Вот такая неказистая история, каких, наверное, в каждом столичном доме можно собрать два-три десятка. Ничего, что я тебе, совершенно незнакомому человеку, говорю об этом?

Она печально, пожалуй, несколько вымученно улыбнулась.

– Почему незнакомому? Мы же давно знакомы. Тебе просто необходимо выговориться. А я – нейтральное лицо, так что отбрось сомнения. Даже не нейтральное, а сочувствующее лицо, потому что ты мне нравишься. Но ты не преувеличиваешь? Знаешь, как в том анекдоте: а ваша Галя – балованая. – Лантарову порой нравилась роль провокатора.

– Да нет же, ты не понял! – Она с досадой облизнула губы. – Семья – это когда все равны и имеют равные голоса во всем. Вместе развиваются, растут. Вместе переживают радости, горе, если оно приходит. Жена не может быть придатком к мужу, который живет своей насыщенной жизнью и знает, что где-то там, далеко, у него есть жена, которая честно и безропотно растит его ребенка. А жена даже толком не знает, чем он занимается. Завтракает с сыном, потому что муж рано уезжает. Ужинает сама. Днем может мужа увидеть пару раз по две-три минуты, когда он к шефу забегает. Исключение составляет выходной, причем лишь один. Мой муж бредит строительством собственного дома. Вот только я не знаю, для кого он его строит, у меня такое ощущение, что не для меня.

– Как же вы проводите этот пресловутый выходной?

– О-о… – она протянула этот звук, точно собралась выдуть пузырек, как делают играющие дети. – Тогда мы вроде бы вместе, но на самом деле тоже практически не общаемся. Потому что нескончаемые походы к родителям, кумовьям, друзьям и их ответные визиты – это пестрая игра ролей, в большинстве своем тупых и ненавистных. Еще не люблю, когда он мне затыкает рот, тогда просто плакать хочется. Если я не могу даже иметь своего мнения, то я вообще – кто?

– Может быть, у него просто кто-то появился? – осенило Лантарова.

– Откуда я знаю? Может быть, и есть, только мне уже не до этого. Я выкипела вся, – выдохнула Леся. – Ты-то чего добиваешься? На беспокойного искателя своей половинки ты не похож.

Тут она впервые оценивающе окинула Лантарова взглядом, пристально заглянув в его зрачки. Но он не испытал неприязни или дискомфорта, ее взгляд был мягким и теплым, а глаза показались Лантарову наивными и чуткими, какие бывают у впечатлительных детей. Он ощущал себя более опытным, ему даже представлялось, что он играет с нею, как кот с пойманной мышкой. Она была какой-то домашней, давно прирученной, и предложенная Лантаровым манера общения являлась для нее новой, неизученной. Не то что для него, уверенно шагающего по жизни.

– Я? – Лантаров театрально засмеялся. И вдруг представил, как бы вытянулось лицо от изумления у этой наивной девчушки, если бы она сейчас узнала о Веронике, о сексуальном кордебалете втроем и о его неуемной жажде любовных похождений. – Нет, я, конечно, не искатель острых ощущений. Просто не люблю, когда жизнь течет тяжеловесно и монотонно. Но если ты только сейчас пришла к выводу, что вкус и цвет жизни можно изменить самостоятельно, то моя уверенность в этом появилась гораздо раньше.

– У тебя, наверное, было много романов, и все давно кажется доступным? – она произнесла это с некоторой задумчивостью, но без сожаления или осуждения. Как статист, констатирующий факт. Затем слегка прищурилась, словно пытаясь заглянуть к нему в душу. Но Лантаров видел взгляд неискушенной девушки.

«Удивительно, и у нее есть ребенок! Да она сама еще ребенок! Какие все-таки разные женщины, а ведь они с Вероникой почти ровесницы!»

И все же какие-то смутные признаки, сопровождающие ее угловатые движения, безмолвно свидетельствовали, что она силится постичь этот неведомый, загадочный мир новых впечатлений. У нее, по всей видимости, не было иного способа выскользнуть из той жесткой, закостенелой, как черепаший панцирь, формы, в который она была загнана на долгие годы.

– Не так много, как ты думаешь. Я не отношусь к числу ненасытных искателей наслаждений, для меня в первую очередь важны эмоции…

Лантаров говорил то, что, по его мнению, она хотела бы услышать. В глубине души он уже чувствовал себя невероятно хитрым змеем-искусителем, вкрадчиво, тихо, но неотступно заползающим в открывшуюся душу девушки. Его даже не интересовало, доставит ли ему удовольствие результат, гораздо важнее, увлекательнее и азартнее был сам процесс игры. Он превращался в охотника, она – в загоняемую жертву. Ради таких эмоций стоило начинать мудреный гейм. Именно в такие минуты почти независимо от его воли в игру вступали разбуженные Вероникой таинственные и низменные силы, темные демоны, все время дремлющие во мгле. Лантаров почти физически чувствовал свое превращение в фавна, способного убаюкать вибрирующими звуками кого угодно, даже святую мученицу.

– Я так и поняла, – ухмыльнулась Леся. Слова Кирилла явно не вызвали у нее доверия. Но, по всей видимости, это было не важно. Она была, как обожженный зноем цветок, жаждущий заполучить хоть глоток жизненно необходимой влаги. И вероятно, уже все давно для себя решила.

Возвращаясь домой, Лантаров подумал, что они, действительно, здорово прогулялись по саду. Он ущущал необычную свежесть, в голове крутилась незатейливая мелодия. Настолько приятная, что он даже выключил автомобильный магнитофон.

После Ботанического сада он отвез Лесю на Русановку, но не к самому дому – она на всякий случай вышла за несколько кварталов, сказав, что пройдется. На прощание она добавила достаточно странную для него фразу: «Знаешь, а ты добрый, – при этом девушка мгновение помедлила, – не одеревеневший». Лантаров расшифровал сказанное как приглашение к дальнейшему общению.

4

Они встретились через неделю, несмотря на то, что Вероника вполне реально замаячила на горизонте.

На этот раз Леся выглядела совсем по-иному. Она, как и прежде, попросила увести ее куда-нибудь из душного города, липкие объятия которого напоминали о приближающемся кошмаре глобального потепления через какую-нибудь тысячу лет. Был пыльный безветренный полдень пятницы, так что Кирилл и сам был рад глотнуть свежего лесного воздуха. Девушка приятно удивила его: сегодня она была в брюках, строгих по стилю, но плотно обтягивающих ее точеную фигурку. Белая блуза без рукавов… Белые босоножки на высоком каблуке… Именно они придавали ей сходство с племенем современных киевских амазонок, бороздящих столичные просторы с хищническими взглядами на окружающий мир. Лантаров уловил, что все это – для него; она хотела выглядеть перед ним эффектно. Леся расцветала на глазах. Наивно-доверчивое выражение лица не исчезло, оно придавало ей сходство с неискушенным, несколько глуповатым ребенком. Лантаров не удержался:

– Знаешь, у тебя очень заманчивые формы. – Они теперь встретились, как старые знакомые. Она благодарно улыбнулась в ответ совсем без налета кокетства, и Лантаров подумал, что так, наверно, вели себя девочки закрытых пансионов дореволюционных времен. – Как твой шеф выдержал?

– Он облизнулся. – Она опять улыбнулась. – Но, к счастью, у него много работы.

– Как и у твоего мужа? – уточнил Кирилл.

– Муж уехал в командировку, кажется, в Кировоград. Или в Полтаву. Не имеет значения…

– Ого! Ты даже точно не знаешь куда. А вдруг он где-то неподалеку, скажем, завел кого-то и забавляется?

– Ну и шут с ним. Пусть забавляется, лишь бы это ему помогло… – Она махнула рукой, и в этом движении не было ни обиды, ни сожаления.

«Нет, что-то тут не так», – размышлял Лантаров, искоса поглядывая на свою спутницу и перебрасываясь с ней невинными фразами, когда они ехали в сторону Борисполя. Неподвластная его пониманию жертвенность подкупала, и Лантаров с интересом и любопытством наблюдал.

– А почему тебя так назвали, в честь бульвара Леси Украинки?

– Да, нет. Точно не в честь кого-то. – Она тихо засмеялась. – По паспорту я вообще – Людмила.

– Да ну? Как это? – не понял Лантаров.

– А вот так. Папа хотел, чтобы я была Людмилой. А мама с родней настаивали на имени Леся. В итоге все зовут меня Лесей, только один папа стоит на своем и упрямо называет Людмилой.

«Не родители, а какие-то придурки!» – про себя ухмыльнулся Лантаров.

– Но сама-то ты себя кем чувствуешь?

Девушка пожала плечами.

– Какая разница?

– Шутишь?! – не выдержал Лантаров. – Леся – это одно, а Людмила – совсем другое.

Она, поджав губки, промолчала.

В тот день они долго наслаждались лесом, запахами трав, хвои, звуками тайной лесной жизни. А главное – тишиной, порождающей ощущение невесомости и парения. Это было новым для Лантарова, привыкшего к затопленным сигаретным дымом, затемненным помещениям баров с запахом пива, коктейлей и коньяка.

В их общении появилась непринужденность, они вместе готовили купленный по дороге перекус, пили белое венгерское вино и терпкий сок из пластиковых стаканчиков. В какой-то момент Лантарову даже показалось, что это не чужая жена и мать не его ребенка, а его девушка. И по рождающемуся блеску в глазах Леси он видел, как она медленно оттаивала. Только через несколько часов, когда по мобильному позвонил ее муж, ее лицо стало снова напоминать китайскую маску.

Они сидели разувшись на клетчатом пледе, который он возил с собой в багажнике. Окончив неприятный, отравленный ложью разговор, девушка с ненавистью отбросила телефон, как будто он обжигал ей руки. Глаза у нее были скорбные, как у есенинской собаки, у которой утопили щенят.

– Да, врать ты умеешь… Неподражаемо… – зачем-то брякнул Лантаров и тут же пожалел об этом.

Она поднялась и медленно, осторожно ступая, пошла босиком по траве.

Лантаров прыткой волчьей походкой, с лукавым выражением лица настиг девушку, быстро привлек к себе и стал жадно целовать ее в губы. Она не сопротивлялась, но и не оживала в его руках. Его заводил запах ее свежести, она явно принадлежала к тем редким женским существам, которые душой остаются невинными даже после нескольких лет брака и рождения ребенка.

Но она осторожно освободилась, отшатнувшись от его настойчивых ласк и бормоча что-то. Лантаров нехотя подчинился. Она стала возиться с бутербродами, стараясь не встречаться с Кириллом взглядом; он же молча налил вино в стаканчики.

«Ох и глупая девчонка! Больная на всю свою неадекватную голову! Просто недоделанная! – Лантаров яростно ругал про себя спутницу, пытаясь отдышаться и успокоиться. – Ведь если она приехала, то наверняка знала же, что не для пустых разговоров».

– Давай допьем вино, – сказал он просто, искоса поглядывая на нее, теперь уже с иронией и насмешкой.

– Давай, – неожиданно согласилась девушка, но все еще избегая смотреть ему в глаза.

Они медленно выпили, опустошая стаканчики так, словно зелье могло создать новые иллюзии на месте только что разрушенных. Лантаров растянулся на краю покрывала. Лес потрясающе благоухал, и над их головами большие деревья покачивали упругими и узловатыми ветвями… Лантаров ощущал досаду, но и некоторое облегчение: они открылись друг другу, все равно это должно было произойти. Он не был зол на эту девушку с ее искаженными представлениями о мире – она казалась ему несчастным ребенком, случайно попавшим на чужую улицу. Сейчас они уедут в город, и их жизненные дороги больше никогда не пересекутся. Как не пересекались дороги со многими другими, которых он уже познал или с которыми ничего путного в отношениях не вышло.

– Прикольно, что совсем нет людей, – сказал он вслух не то спутнице, не то самому себе, – а ведь мы совсем недалеко от города.

Они попрощались. Леся, немного краснея, призналась, что у нее просто месячные. Лантарова будто стегнули лозинкой по лицу: ему вдруг стало ясно, что девушка его разгадала – не будет интимной связи, не будет больше и встреч. Ему стало неловко и стыдно из-за ее готовности принести себя в жертву ради эмоционального союза, простого душевного общения. Но уже через минуту он забыл об этом: это же было ее личное решение, он ее ни к чему не подталкивал. Девушка слегка подрагивала всем телом – Лантаров видел, что ей нелегко далось превращение из образцовой жены в женщину, которая что-то искала лично для себя. Сейчас они были, как два больших микроба, нащупавших друг друга в бесконечной Вселенной. Может быть, она в этот момент даже ненавидела себя… Но ведь это не она, а тот неведомый, грубый и эгоистичный человек, называющийся законным мужем, толкал ее на неведомый и скользкий путь.

Лантаров понять до конца Лесю так и не сумел – вся его мужская сноровка отступала перед непостижимостью женской логики. Как будто он был большим, могучим кораблем, а она – юркой подводной лодкой. Картина их отношений при всех ласкающих чувственность узорах на самом деле выходила странной. Он дарил ей нежность, научился искренне интересоваться ее отношениями с мужем, с сыном, с родителями, даже с собакой. Она разговаривала с ним с изумляющей его восторженной радостью и порой казалась то неестественно экзальтированной, то – дико инфантильной. Но в основе всего было беспредельное, изнуряющее одиночество. Лантарова подкупала ее детская доверчивость и готовность класть на алтарь общения свое изящное, прелестное тело.

Она откровенно рассказала, как совсем недавно застала мужа в объятиях его сотрудницы. Это Кириллу многое объяснило. Ее муж был изрядно пьян, но разве это что-то меняло? Затем она поведала, что в их отношениях почти не бывало нежности. Когда она была девочкой, ей импонировала избыточная агрессивность избранника. Но с некоторых пор осталась лишь нахрапистость, подстегиваемая нацеленностью на успех в карьере. Особенно тошно ей было играть в благополучие, в которое верят их родители, сотрудники на работе, приятели. Наконец, Леся поразила его тем, что хоть и оказалась в тупике, но хотела учиться, получить со временем независимость и тогда… может быть, оставить мужа. Лантаров был потрясен. Он расспрашивал ее больше из любопытства, но, давая девушке выговориться, невольно создавал и ту эмоциональную отдушину, которой она так жаждала. Ради которой, – не исключено, – и смирилась с необходимостью близости с ним, человеком черствым и циничным…

Леся упорно не принимала от него подарков. Говорила – из опасения, что муж догадается. Лантаров догадался: она боялась, чтобы он не подумал, будто подарки каким-то образом связаны с их близостью. Напротив, она твердила, что самое ценное в их знакомстве – душевное общение, разговоры. Втайне Лантаров даже посмеивался над этим. То был чужой мир, и он лишь позволял ей выговориться.

С некоторых пор его стало несказанно бесить, что Леся всегда с отчаянным всплеском рук реагировала на телефонный вызов мужа – мелодия пробивала ее, как стрела, как разрывная пуля. Даже конспиративная Вероника не отрывалась от сладострастного момента и перезванивала позже, выдумывая всяческие истории на тему: почему она пропустила звонок мужа. В случае же с сентиментальной Лесей Лантарова эта неумолимая власть мужа на расстоянии над ней, несчастной, выводила его из себя, и он уходил в другую комнату, чтобы не слышать ее заискивающего, виноватого тона.

Но при всей внутренней очерствелости своей натуры, при всем развитом в себе цинизме Лантаров не мог не почувствовать, что эта податливая девочка что-то растопила в его затвердевшей душе.

5

– У меня для тебя две новости: хорошая и плохая. С какой начинать?

Шура был наполнен неиссякаемым оптимизмом, как раздувшийся воздушный шар гелием. Лантарову импонировало, что этот не совсем понятный ему человек всегда, в отличие от медперсонала и самих больных, разговаривал с ним как с абсолютно здоровым человеком.

– Да с любой. Тут всякая новость – великое событие.

Лантаров смотрел на Шуру, как мальчик на сказочного Деда Мороза, принесшего подарки. На плече у гостя висела старомодная сумка из потрескавшейся от времени кожи. На этот раз Шура был уже без палочки, и поэтому казался статным, отменно сложенным, осанистым. Появление его было подобно появлению солнца среди тяжелых грозовых туч.

– Тогда смотри, – и с этими словами Шура торжественно вытащил из нагрудного кармана под курткой паспорт, – это твой. Так что ты теперь – полноценный гражданин. Можно сказать, начинается новый отсчет твоего материализованного мира. И это очень здорово, потому что с документами возни было много…

– Откуда это? – Лантаров с удивлением вертел в руках маленькую книжечку с синей обложкой – вещественное доказательство того, что он когда-то жил, имея минимальный пакет забот.

Лицо Шуры приобрело сосредоточенность. Опустив сумку на стул, он привычным движением расправил плечи.

– Значит так, ездил я по указанному тобой адресу. Так вот, там живет молодая семья. Но квартира действительно та, что ты снимал. Узнав у ребят телефон хозяйки, я созвонился с ней и встретился. Рассказал, что ты в больнице. Я, кстати, назвался твоим дядей, так что имей в виду. Вообще-то баба странная: паспорт согласилась отдать, а вот по поводу вещей категорически заявила, что отдаст только лично тебе.

– Да она просто денег хочет, – сказал Лантаров, открывая документ.

«Зачем он так для меня старается? Кто я ему? Случайный сосед, койка которого оказалась рядом…» – думал он, с грустью разглядывая свою фотографию в паспорте. Оттуда на него смотрело лицо какого-то взбалмошного юнца, кажущегося малознакомым. И хотя взгляд на фотографии был преувеличенно наглый, он-то прекрасно знал, что в те времена был пустышкой, начиненной тревогой и беспокойством. За его деланой воинственностью на фото тогда скрывался ранимый юноша, который барахтался в большом городе в поисках себя. Ему казалось, что он вроде бы нашел себя, нащупал. И вот теперь снова потерялся. Или, может, он никогда и не приближался к своему истинному «Я»?

– По поводу вещей не унывай, – провозгласил Шура, увидев внезапный налет печали на его лице.

Взглянув на светлое, свежее лицо Шуры, он невольно улыбнулся – невозможно было не улыбаться в ответ на открытую, задорную и вместе с тем неизбывно одухотворенную улыбку Шуры. За этой улыбкой, как и всеми его жестами, угадывалась та редкая осмысленность, которой лишено большинство людей.

– Шура, спасибо! – поблагодарил он искренне и ощутил горячую радость в груди.

– Но это еще не все. Тебя очень настойчиво разыскивал какой-то мужчина лет пятидесяти – так сказала квартирная хозяйка. – Шура выдержал небольшую паузу, словно ожидая какой-то особой реакции собеседника, помимо смеси из любопытства и удивления. Но Лантаров лишь смотрел на него широко раскрытыми глазами. Мысленно он перетасовывал лица – ничего путного не приходило ему в голову.

– Понятия не имею, кто бы это мог быть. Может, мамашин хахаль новый – она любит их менять. Но он хотя бы телефон оставил?..

– Да в том-то и дело, что оставил. Да квартирная хозяйка эта – клуша… Или просто ей никакого дела до тебя нет… Короче, потеряла она где-то эту бумажонку.

– Эта ушлая баба ничего не теряет, – с неприязнью высказался Лантаров.

– Но это не важно. Я почему-то думаю, что это как-то связано с твоей матерью. Так что подумай, может, стоило бы навести мосты с ней… Но это ты сам решишь.

Лантаров с нарастающим раздражением напряженно глядел в угол палаты.

– Шура, матери бывают разные…

– Я знаю.

Спокойный и одновременно многозначительный ответ разозлил Лантарова. «Да что ты вообще можешь знать о моей матери?!» Но говорить об этом не было никакого смысла.

На несколько мгновений в палате повисла досадная пауза.

– Слушай, у меня для тебя еще кое-что есть. Маленький презент от Евсеевны.

С этими словами Шура извлек из сумки небольшую баночку. Кирилл повертел ее, глядя с явным недоумением. На этикетке была надпись: «МЕДОВА СУМІШ. Засіб для підвищення імунітету». Затем опять посмотрел на Шуру, который в это время вытаскивал из сумки еще и пакет с яблоками.

– Что это?

– Это – бомба! – Шура пристроил яблоки на тумбочке. – Евсеевна этим давно занимается – средство проверенное. Это смесь в специальных пропорциях – меда, цветочной пыльцы и личинкового молочка. По чайной ложке утром и вечером – и будешь радоваться жизни.

– Хочешь сказать, от этого кости срастаться будут лучше?

– В том числе. То, что твои кости… мм… срастаются не так быстро, как хотелось бы, – результат общего состояния организма. Вообще, тебе Семеныч должен был сказать об этом – он врач толковый.

– Семеныч-то сказал…

– Чего осекся? Договаривай, – потребовал Шура, не меняя приветливого тона.

– Да так… – мямлил Лантаров, – …просто то, что он говорит, не очень-то понятно. Слишком расплывчато.

Шура ухмыльнулся.

– Не переживай, я с ним уже все детально обговорил. И лично мне все понятно. Так что слово только за тобой. Сейчас я очень четко тебя спрашиваю: ты готов через неделю переехать ко мне? Через пару дней тебя расчехлят, освободят от металла в теле, и все, никто тебя тут не держит.

У Лантарова все сжалось внутри и потемнело в глазах при одной мысли об операции.

– Я – готов. Только как же я поеду, если я ходить не могу?

– Об этом я позабочусь – перевезем тебя, как в загородный филиал больницы. Я с Семенычем уже договорился. Ну, а там Евсеевна – она тоже в своем роде звезда медицины. Я ведь живу в деревне, за сотню километров от Киева. И если тебя не пугает отрыв от цивилизации…

– Отлично. Я готов! – Его голос был похож на писк отважной мыши, которую кошка выпустила из когтей, чтобы немного поиграть, но которая не теряет надежды спастись бегством.

– Слушай, а ты помнишь, отчего поссорился с матерью?

Вопрос Шуры оказался настолько неожиданным, что Кирилл вздрогнул.

«Далась ему эта мать! Вот упрямый, если что замыслил, раскручивает до конца».

Он задумался. Как ни странно, память не обнаружила ничего конкретного.

– Она, понимаешь, всегда лезла в мои дела, намеревалась управлять моей личной жизнью…

– Ну, это все матери пытаются делать…

– Да нет же! Она как-то странно это делала. Пыталась мной руководить, а вот в свою жизнь не впускала. Все время мужиков меняла, а когда я об этом разговор заводил – впадала в буйные истерики. Вообще вела себя, как царица со слугой. Изводила по мелочам. Я постоянно без денег был, и надо было унижаться, просить ее, чтобы вещь какую-то купить. А потом уже я ее стал изводить – в отместку.

– Но это же детские аргументы. А ты – взрослый человек, оформившаяся личность. Ты ее любил хоть когда-то?

Это был трудный вопрос. Лантаров напряженно копался в груде воспоминаний, морщась от боли.

– Не знаю… Временами, наверное, любил. Но ненавидел ее раздраженный менторский тон, ее настойчивое желание лепить из меня что-то такое, от чего меня воротило. А потом она меня бросила.

– Как бросила? Ведь ты говорил, что сам от нее съехал.

– Съехал?! После того, как она меня тысячу раз бросала. В моменты, когда она мне была нужнее всего, я непременно заставал ее с каким-то мужиком в постели. Да она просто всегда предпочитала кого-то другого рядом, только не меня. Это, в конце концов, и убило окончательно мою любовь.

– Но как взрослый человек ты же не можешь отрицать простых вещей: молодая женщина, оставшаяся без мужа, должна как-то обустраивать свою жизнь?

– Да, должна, – нехотя согласился Лантаров, но с возрастающим жаром продолжил: – Но не за счет меня, понимаешь?! Меня слишком часто вычеркивали из жизни. А я не собачка, чтобы бежать возле нее на поводке и вилять хвостом.

Он распалялся все больше по мере того, как продвигалась его мысль, выплескиваясь сгустками бешеных слов. У него вдруг возникла потребность говорить громко и даже кричать, вопреки пониманию, что Шура не повинен в его боли и пытается искренне ему помочь.

– Она меня задрала! Возле нее я всегда чувствовал безысходность и абсурд и заболевал этим. Я ушел, чтобы избежать ее влияния, чтобы не слышать ее истошных криков и упреков.

Лантаров так разошелся, что хотел уже крикнуть, что он попросту боится свою непредсказуемую, взбалмошную мать, но что-то удержало его.

– Ладно-ладно… – Шура примирительно выставил вперед ладонь. – Просто я хотел заметить тебе, что очень сложно построить гармоничные отношения с окружающим миром, если не выстроены отношения со своей самой главной женщиной – матерью. И то, что ты говоришь о ней, будто она вообще отсутствует – как мне кажется, свидетельство того, что тебя действительно не очень-то жаловали в детстве. Но ты все равно можешь преодолеть эту ситуацию. Сейчас ты просто держишь на плечах непосильный груз из гнева и боли, и он давит на тебя. Но есть только один путь избавления – и это путь прощения, милосердия.

И опять Лантаров поймал себя на мысли, что умиротворенно-спокойный лик говорящего завораживает его. Ему казалось, что Шура весь зажигался изнутри или кто-то невидимый орудовал волшебным факелом, вызывая потоки горячего света.

Они говорили еще некоторое время. Затем Лантаров с интересом выслушал рассказ о том, как Евсеевна уже готовится к деловой весне с пчелами, цветами, декоративными растениями. К моменту прощания он уже представлял себе картинку будущей жизни в течение, по меньшей мере, нескольких месяцев. «Ну и к бесу эту цивилизацию! – с воодушевлением думал он. – Надо набраться сил для нового рывка, ведь, скорее всего, придется все начинать сначала».

Но когда Шура уехал, Лантарова опять стали волновать воспоминания о матери. К его изумлению, они возникали как нечто воздушное и контурное, а затем начинали расплываться на бледные части. Он лишь помнил, как вздрагивал всякий раз, когда слышал ее голос. Он прекрасно знал, что был нежеланным ребенком, препятствующим ее амбициозным, часто сумасбродным планам. Она была к нему равнодушной, и он отплатил ей таким же отчуждением. Теперь он хорошо понимал, что в течение долгого времени отчаяния попросту искал ей замену. И нашел! С некоторых пор он жил Вероникой, безропотно пил и ел из ее рук, питался впечатлениями, которые она ему дарила. И, наверное, слишком доверился ей, потому что, вырвавшись из одной зависимости, попал в сети другой. Он порой чувствовал себя ограбленным, потому что Вероника незаметно отняла у него будущее, заменив любые возможные отношения чистой эротоманией. Она легко выдавила из него остатки сыновних чувств, а затем вытеснила представление о том, что эротика – инструмент любви двух людей.

Как он ни обдумывал ситуацию, выходило одно и то же. Он был попросту вероломно обманут обеими женщинами, которых и любил и ненавидел одновременно. Он знал истоки своей настойчивости и причины тайного неугасимого желания мучить и унижать своих жертв. Потому что он сам был жертвой, подобно неисправимо сломанной игрушке.

«Ну как избыток секса может гробить здоровье, успех, благополучие? Всегда же было наоборот: больше секса – больше радости; нет секса – глухой депресняк», – Лантаров размышлял об этом, но мысли никак не складывались в логические цепочки.

«Секс – это же простая, банальная физиология, а успех и достижения – результат усилий ума. А Шура просто свихнулся в одиночестве, вот его и плющит от всяких бредовых идей», – заключил молодой человек.

«Ну а если он прав? Если причина твоего инвалидного состояния как раз в этом или как-то с этим связана?» – вел свою подрывную работу другой голос, во всем сомневающийся и все проверяющий.

«Хорошо, допустим, – парировал Лантаров, – но почему тогда я? Почему не Глеб, не Вероника? Почему не сотни, тысячи других, почему тот же прохиндей Влад Захарчиков процветает, он же в тысячу раз больший урод, чем я?»

«А может, каждый просто стоит в своей очереди? – точил сознание въедливый червячок. – Помнишь, что говорил Шура: все в мире взаимосвязано и все имеет свою цену».

Голоса, как всегда, не договорились, отдав все на откуп непогрешимому арбитру – памяти. Из ее глубин вынырнул один эпизод из многих…

Когда Вероника позвонила сама, ему показалось, что от телефона исходит мистическое свечение, горячий дождь из световых и звуковых импульсов, зовущих в космический оазис. «А все-таки она замечательная, эта современная развращенная амазонка», – подумал Лантаров. Загадочная и коварная, она вкрадчиво расспросила о жизни и работе, оценила настроение и только после этого предложила увидеться. «Конечно, при случае она напомнит мне, может быть, даже спросит, проверялся ли я у врача, – думал Лантаров, размякшим голосом осведомляясь о месте и времени встречи, – и я отвечу, что, разумеется, проверялся, и даже помолчу, когда будет пару минут распекать за старую интрижку. Но произойдет это определенно после восхитительного траха».

Когда они обедали, Лантаров с удовольствием отметил в ней разгорающуюся искру вожделения. В ней, как в бокале шампанского, играла утонченная страсть, потаенное желание неожиданных прикосновений, и эта пульсирующая под кожей экзальтация тотчас передалась ему. И его тело, томно жаждущее, стало резонировать в том же ключе, что и ее пылающая плоть. Длилась игра намеков, полутонов, едва уловимых жестов, пока, наконец, не выплеснулась.

– Ты хотел бы расширить свои познания темной части мира? Я могу предоставить тебе такую возможность. Хочешь – в мир приключений с двумя женщинами? Или вчетвером?

Мгновенный молниеносный удар! Как при неожиданном срыве альпиниста. Веревка натянулась до предела и… выдержала. Он все-таки был уже подготовленным, тренированным покорителем вершин.

Но… как просто она произнесла эти слова! Словно разговор шел о спаривании породистых собачек. И почти сразу же аккуратным, изысканным движением упрятала в свой ротик кусочек пирожного – они непринужденно сидели в Пассаже на Крещатике за столиком прямо на улице. Тем интригующе эти слова прозвучали для ушей Лантарова, у которого зрачки расширились до размера медных десятикопеечных монет. Да, блистательная Вероника умела удивить загадочным и заманчивым ребусом!

– Как тебе пришло такое в голову? – Кровь ударила в голову веселым гейзером. И тут же возникла мысль: «У нее мозг невиданной пластичности – кладезь диковинных фантазий!»

Когда Лантаров говорил с Вероникой, он все чаще не мог избавиться от ощущения хождения по опасной трясине: как только потеряешь осторожность и самоконтроль, тотчас провалишься в топь. Сам себе он в такие мгновения казался неуклюжим, тюленеобразным существом. Недотепой. И теперь возникло точь-в-точь такое же ощущение.

Вероника многозначительно улыбнулась и посмотрела на стену, по которой ползли косые лучи солнца.

– Смотри, еще полчаса, и они доберутся до нас. – Лантаров, ожидая развязки, помолчал. Женщина испытующе и по-мужски открыто заглянула ему прямо в глаза и тихо, с нагловатой улыбкой произнесла: – Так ты хочешь компании вчетвером?

Лантаров посмотрел на световой узор на стене. Он походил на картину импрессиониста с таинственным двойственным смыслом. Но такова же непостижимая суть души, наделенной в равной степени божественным и демоническим. Ему вдруг стало неуютно от такого открытия, а от подступившего изнутри искушения в горле застрял комок. Опять эта сражающая его наповал холодная отстраненность, за ширмой которой – о, он уже слишком хорошо знал это! – безумный огонь всепоглощающей страсти. Она ничем себя не выдала, пожалуй, только мочки ушей немного порозовели. Он не мог противостоять ее чарам, не мог отказаться от удовольствия.

– Ммм… – он сомневался не более мгновения. – Не вижу… не вижу повода отказаться. Но Глебу-то ты сказала?

В его выражении лица женщина рассмотрела излишнюю настороженность или замешательство и окинула его снисходительным взглядом.

– Вот за кого не надо беспокоиться – так это за Глеба… – Она смотрела в упор, расстреливая его взглядом, от чего вдруг возникла шальная, безумная мысль свернуть ей шею.

От него не ускользнуло, что прямого ответа в отношении Глеба не последовало. «Конечно, эта стерва успела переспать с ним, когда муж смотался в командировку, и они все уже давно обсудили. – Лантаров подумал об этом не без ревности и удивился ее появлению. – Неужели я стал в себе сомневаться? Шут с ними, с этими прохвостами». Сейчас его волновал уже совсем другой вопрос.

– И кто же эта счастливица? Ты с ней уже говорила?

Ему вдруг нестерпимо захотелось прикоснуться к открытой руке своей спутницы, он потянулся, но она еле уловимо отстранилась и прошептала свое извечное наставление:

– Держи себя в руках, мы в общественном месте… Тут люди.

Но в глазах ее в это время радостно метались смешинки. «Какой железный контроль над ситуацией! Ну надо же! Она предлагает мне секс вчетвером, а следит за тем, чтобы случайный знакомый не приметил, как какой-то парень украдкой погладит ее по руке. Благовоспитанная, конспиративная сучка! Мата Хари ей бы позавидовала». Невольно Лантаров огляделся. В околоресторанном пространстве беспорядочно, как рыбы в большом аквариуме, медленно перемещались какие-то незнакомые личности. Две женщины собирались войти в бутик, а группа громко смеющихся подростков жадно поедала мороженое. Они с Вероникой действительно были на виду.

– Ну, так ты будешь рассказывать? – Наживка уже была полностью проглочена Лантаровым. Болтаясь на крючке, подобно большой глупой рыбе, он теперь пребывал в сладострастном предвкушении.

Вероника откинулась и слегка покачала головой, отчего ее золотистая грива всколыхнулась, подобно легкой волне под уходящим за дома солнцем. Этот жест всегда сводил его с ума, сейчас же он был просто вызывающе провокационным.

– Ты – маньяк… – прошептала она с прорывающейся наружу жадной радостью. – Ты настоящий маньяк…

«Конечно, я маньяк, – согласился он мысленно. – А ты – целомудренная активистка, ищущая подстилку для друзей. А я, бесспорно, маньяк».

– Ну говори же… – простонал он.

Она приблизила к нему лицо, словно собиралась посекретничать, и в один миг ее глаза блеснули притягательной магией и продуманной стратегией интриги. Волна пряного аромата ударила в голову Лантарову.

– У меня есть замечательная подруга… Коллега по работе, она вполне подойдет для нашего приключения…

– Ты что, прямо предложила ей?!

– Зачем предложила? Я с ней переспала…

Лантаров присвистнул. Ого! Вот какие дела творились за его спиной, пока он был занят работой! Тут вкушают жизнь на полную катушку. «А я-то думал, что ты – моя любовница. А тут даже по совместительству – и то не выходит».

– Хотел бы я за тобой понаблюдать в такой момент… Понравилось?

Вероника помедлила секунду, точно колеблясь, стоит ли все рассказывать своему пылкому, факелом воспылавшему другу.

– Это был небольшой экспромт… – она с наигранной непосредственностью поместила тонкий пальчик между сочными губами, будто выражая сомнение, смущение или детскую непосредственность. Но он уже хорошо знал этот жест – изящный пальчик у рта был одновременно и символом, и признаком ее растущего желания.

– Открою тебе тайну… это не лучше, чем с мужчиной.

– Слушай, а я и не знал, что ты – «би»…

– Думаю, что я – не «би». – С присущей ей пугающей откровенностью она говорила вполне серьезно. – Просто возник подходящий момент, и мы попробовали. Было хорошо, но не так, как ожидали. Тем более, что я думала о тебе. И уже знаю наверняка, что я – не «би».

«Ну и стерва! Почему подходящий момент возник не со мной? Гадкая, совращающая все живое стерва! Нет, ты думала о себе, а не обо мне…» – мысленно возразил он женщине, которую желал сейчас больше всего на свете.

Запланированное сумасбродство произошло ровно через два дня – оно было разыграно, как необратимая случайность. Но Лантаров хорошо знал: эта бесноватая оргия – результат продуманной организации Вероники. Уж если она за что-нибудь берется, то непременно доводит дело до конца. Никаких паллиативов или брошенных по дороге задач, кажущихся слишком сложными. И еще он знал наверняка: она это делает отчасти и для него, и для Глеба, желая держать их на коротком поводке. Чтобы иметь их по очереди или вместе, как ей вздумается. В зависимости от ее настроения. Она метит в управляющие корпорацией безотказных мальчиков. Впрочем, как выяснилось, не только мальчиков. Экзотическая нимфоманка с мышлением хитроумного полководца! Но, с другой стороны, если он такой проницательный, то почему не бросит ей это в лицо, почему не исчезнет навсегда с линии ее горизонта? Да очень просто – его все это устраивает…

Лантаров вынужден был признать: Вероника оказалась непревзойденным режиссером эротических представлений! Театр отдыхает. Кинематограф не способен состязаться с таким пылким напором реальности, окрашенным в безумно красный цвет. Знаменитая революционерка Коллонтай, для которой интимная связь с мужчиной мало отличалась от выпитого стакана воды, упала бы в обморок, если бы увидела такое. Лантаров же более всего изумлялся способности женщин менять свои душевные состояния – непостижимая вещь для мужчины.

Анжела – так звали подругу Вероники – показалась ему кроткой и несловоохотливой. Худенькая и недоразвитая, как молодая березка, с копной кудрявых волос, она предпочитала отмалчиваться и улыбаться загадочно-глуповатой улыбкой, на какую способны только монашки или безнадежно испорченные женщины. И, по всей видимости, ярой почитательницей порока она не была – Лантаров так и не понял, что привело ее в этот клуб матерых сексуальных экспериментаторов. «Не иначе как какой-то уговор с Вероникой», – подумал он, наблюдая, как нерешительно кривились в улыбке ее тонкие губы и как скользил по Веронике в поисках одобрения ее робкий взгляд. Во всяком случае, она не пыталась на эротическом подиуме вызвать огонь на себя, как беспутная, холеная от ласк, стонущая от каждого прикосновения Вероника. Как новенькой, ей простили излишнее молчание, списав на целомудренное девичье волнение. Тем более, что прелюдия давно перестала быть клубным таинством, а колорит обеспечивался разбегом фантазий и изобретательностью. В постели новенькая не блистала инициативой, компенсируя бесстыдную запальчивость Вероники своей свежестью и покладистостью, граничащей со служением. Она лишь громко стонала, вцепившись одной рукой в руку партнера, другой она хватала и крепко сжимала сбившуюся простынь. «Доверчивая шлюшка… хотя до Вероники в выразительности и раскованности ей, конечно, далеко», – цинично заключил Лантаров после исполнения ритуального телесного знакомства с безотказной Анжелой.

Любой, даже самый взыскательный эротический гурман воскликнул бы, замерев у ног жрицы любви: «Благодарю тебя, неистощимая Вероника!» Восхищен был и Лантаров. Но все-таки ему было жутковато: каждый из четверых, как бы ни сплетались их тела, оставался один на один с собой. Как шестеренка в часовом механизме – одновременно важная и бесполезная вне механизма. Как человеческий глаз – видящий все, но не осознающий себя. Чего-то в этом скоплении явно не хватало. Чего – понять он не мог. Перца даже с избытком! Может, слов? Действительно, они ведь совсем не разговаривали! Они вдвоем с Глебом терзали тело Анжелы, через полчаса знали об этом теле практически все, но слышали от нее не более двух слов. Не понимали и не видели ее душу, да и была ли вообще ее душа участницей происходящего?! А его собственная душа тут присутствовала? Скорее нет, чем да – сделал парадоксальный вывод Лантаров, раздумывая об этом много позже. Ему пришло в голову, что свидетелем действа была только часть сознания, не ослепленная вспышкой эротизма. Он, например, заметил и с восторгом лицезрел скрытое соперничество женщин – оно доставило ему невыразимое удовольствие. И до этой встречи его мозг был повернут набекрень – от избытка впечатлений.

Встречаясь с Вероникой и Глебом одновременно, он ловил себя на явных сдвигах психики. Он так и не мог понять до конца: была ли это ревность или так выражалось их мужское соперничество за самку? Они с Глебом с каким-то испытующим чувством поглядывали друг на друга в те моменты, когда хитросплетения тел становились замысловатыми узлами. Но всегда предлагали друг другу более выгодную позицию, играя «в галантность». Если, конечно, вообще возможна галантность в столь щекотливом деле. Дамы же проходили сквозь медные трубы, превращались в какие-то алогичные существа. «Что же с ними происходило?! – Лантаров долго не мог понять, но потом его осенило: – Ага, вот что! С них попросту спадал покров тайны, они становились абсолютно открывшимися и оттого незащищенными». Казалось, штормовая волна сбивает с ног на пустынном морском берегу. Кровь стыла в жилах. Но затем следующее ощущение уже отдавало древнеримским лупанарием, одичавшим, грязным и затхлым, предназначенным не для изысканной публики, а для плебеев.

Он вспомнил, как Вероника не выдержала этого соперничества и пошла на хитрость.

– Ты мне одолжишь обоих мужчин на минутку? – попросила она подругу. – А потом оба будут с тобой.

– Конечно, – с кривой усмешкой, немного потрясенная, согласилась та.

Исполняя свой героический подвиг с Вероникой, Лантаров успел подумать, как этой сумрачной Анжеле, вероятно, больно в это мгновение. Он заметил, что девушка выскользнула в ванную.

В конце вечера ему удалось выдавить из нее несколько слов. Выяснилось, что она замужем и муж успел вовлечь ее в свингерский проект. С ее слов, высказанных с милой непосредственностью, Лантаров понял, что она прошла сквозь жаркое горнило разнузданной оргии. «В общем, кто кого поймает, тот того и имеет», – отмахнулась она, спрятавшись опять в тени своей глуповатой улыбки. «Наивность, граничащая с идиотизмом», – мелькнуло в голове у Лантарова. Его захлестывал вулкан противоречивых впечатлений, но тело ныло от блаженства и размягченности.

Новый виток жизни стал напоминать бессрочную оргию. Возникали короткие, как вспышки, встречи с Вероникой. На их фоне непродолжительный эротический дайвинг втроем казался изысканным, хотя и плотным обедом. Наконец, умопомрачительные, как полет в пропасть, встречи вчетвером превратились в сексуальную обжираловку. После них Лантарова в течение недели могло стошнить только при одной мысли об интимном контакте. На одной из многочисленных, арендованных ими квартир на стене, напротив раскладного дивана, было встроено гигантское зеркало – верно, кто-то готовил квартиру именно для этих паршивых целей. Разглядывая украдкой свое двигающееся отражение, Лантаров получал целую гамму новых впечатлений для воспаленного воображения – среди прочего, он находил себя великолепным самцом и превосходно вписывался в картинку.

Тон по-прежнему задавала Вероника, без нее попросту ничего не получалось. Однажды Кирилл с Глебом даже сговорились ради забавного эксперимента: играя в простачков, втащить в общую постель прилежную, как школьницу, Анжелу. Результат оказался нулевым – пилотируемый ими самолет уже вблизи нирваны сорвался в безнадежный штопор. Предусмотрительная Вероника, ссылаясь на свою неимоверную занятость, ухитрилась так обставить дельце, что Анжела спрыгнула с эротической иглы в самый неподходящий момент. «Хитрая, изворотливая сучка, нам ее не переиграть», – сплюнул на асфальт Лантаров, когда стал известен результат их плутовства. Оставленные с носом, неудачливые гусары довольствовались ужином в мужской компании.

– Слушай, а как ты познакомился с Вероникой? – спросил Лантаров, прихлебывая холодное пиво из бокала. Они оказались с Глебом вдвоем впервые за полгода знакомства, и Лантарова раздирало желание прояснить некоторые зашторенные эпизоды его отношений с Вероникой.

– О, это старая юношеская история… – Глеб довольно улыбался, расправляясь в этот момент с шашлыком. – Все началось с одного прикольного студенческого пари. Короче, я, Базет и Колесов как-то по пьянке поспорили, кто из нас самый удачливый съемщик. Порешили так. На все про все отводим полгода. Подсчитываем улов по баллам. Самые разные виды секса.

– Подожди, – иронично хмыкнул Лантаров, – но наговорить-то же каждый может с три короба?

Глеб с удовольствием прожевал большой сочный кусок мяса и запил его глотком пива.

– Можно, конечно. Но мы договорились по-честному… Но дело не в этом. А в том, что я по результатам трех месяцев лидировал с отрывом – ну, почему-то доверялись мне телки. И вот как-то наткнулся на нашу богиню, – тут он возвел глаза к небу, – это была райская каторга. И, короче, даже пари похерил из-за нее. Безнадежно проиграл на радость боевым товарищам. Представляешь, готов был даже жениться на ней – она явно была лучшей в коллекции.

Насчет женитьбы – это было яркое откровение, Лантаров даже слегка оторопел. Не один он, оказывается, ее так страстно, до боли и презрения к морали, желал. Не только у него возникали собственнические мысли. И тут он живо вспомнил рассказ Вероники, в котором рядом с Глебом фигурировал еще один персонаж. На всякий случай, он решил проверить Глеба.

– Но ты ж и тогда наверняка знал о ее проделках?

– Тогда, к счастью, не знал… до определенного момента… Она долго не поддавалась на эксперимент, но мы с одним ловкачом однажды ее перехитрили. – Он откинулся на спинку стула и задумчиво прищурился, распаковывая зубочистку. – А вообще, хорошо, что так вышло, теперь вот мы ее тягаем вместе… Но она все равно остается лучшей.

– Что ты имеешь в виду – какой-то розыгрыш? – Лантаров непременно хотел услышать от Глеба подтверждение о групповом сексе.

Но тот, видно, был не слишком настроен на подобные откровения и не стал пересказывать историю.

– Да, типа того… Короче, я решил повременить с женитьбой.

«Ага! – злорадно заключил Лантаров. – Дошло-таки: зачем жениться на шлюхе, которая трахается одновременно с двумя кобелями? А ведь вы сами ее такой сделали! Все хотят трахать отменных шлюх, а жить с верными домохозяйками… За века мужики не изменились».

– А потом пришел с армии – а девочка уже занята… – в словах Глеба не было даже намека на сожаление, простая констатация факта. – Да и я уже был окольцован.

Глеб принял задумчивый вид, затем заказал проходившей мимо официантке еще по пиву – машины они уже пристроили на стоянке до утра.

– Да… Представь, ее муж прослушал бы этот наш разговор, наверняка гордился бы ею… – ухмыльнулся Лантаров и почему-то с горечью подумал: «А она сама, конечно, думает, что мы – часть ее коллекции. А я бы вот, пожалуй, на ней женился, несмотря на ее необузданные сексуальные пристрастия».

– Точно, – подтвердил Глеб и с энтузиазмом добавил: – Только я вот не очень хотел бы оказаться в роли ее мужа.

– Слушай, Глеб, я вот собрался жениться, – соврал Лантаров, немного поддавшись вперед и уперев локти в стол. – Ты, как опытный семьянин, можешь меня надоумить?

– Валяй, попробую, если смогу. – На лице его были написаны уверенность и самодовольство, как у лектора, превосходно владеющего темой.

Официантка поставила перед ними новые бокалы и виртуозным приемом поменяла пепельницу.

– Я вот сомневаюсь: зачем мне жениться, если одному мне жить проще? Секса хватает, обедаю я в ресторане, отдыхать могу поехать с кем угодно и куда угодно. Так зачем тогда загонять себя в тупик?

Самодовольство сползло с физиономии Глеба, сменившись неким подобием сосредоточенности.

– Да ни черта ты, Кирилл, не понимаешь! Семья – это такая форма закоренелой стабильности, которой рано или поздно захочется. И чем раньше моряк зайдет в гавань и бросит якорь, тем лучше для него.

– Чем?

Глеб, казалось, был озадачен. Но не сутью вопроса, а тем, как лучше объяснить. Он скрестил руки на груди.

– Понимаешь, Кирилл, – начал он пространно, заерзав на стуле, – семья подразумевает непрерывную поддержку, такую, знаешь, безоговорочную и оттого очень важную. Это порождает добротную экономику, благополучие. Опять же – дети, без них тоже нельзя. Это все и тебя стимулирует к достижениям. Ты как бы становишься более структурированным, заточенным на высокую цель.

– Гм… – Лантаров почесал затылок, чувствуя себя сбитым с толку. Объяснения Глеба показались ему невразумительными. – Я-то думал совсем по-другому.

– Как?

– Ну, если я, например, не женюсь на этой девушке, ее просто-напросто уведут. И будет она жить с другим – навсегда. А мне будет плохо, потому что я хочу быть с ней. И сексом с ней заниматься, и на море с ней ездить, и детей с ней воспитывать.

Теперь уже Глеб, казалось, не понял его. Он сделал долгий, затяжной глоток, словно оттягивая время для своей реплики.

– Ну, правильно, так и есть… – невнятно промычал он.

– Но если так и есть, на кой хрен мы хотим жить с одними, а трахать других? – вывалил Лантаров козыри, которые он приберег для этого момента.

Глеб выглядел явно озадаченным.

– Ну, понимаешь, страсть притупляется с годами… – начал он протяжно.

Но поймавший волну Лантаров перебил его:

– Извини, ты Веронику знаешь больше, чем свою жену, и страсть к ней не притупилась.

Наверняка Глеб не стал бы рассказывать ему перипетии своей семейной жизни, если бы не позволил загнать себя в тупик. Теперь же ему надо было сохранить лицо семьянина и логично объяснить свою позицию.

– Вероника – другое дело. Вероника – это исключительный феномен. Чем старше она становится, тем больше притягивает. Ты и сам это знаешь…

– Выходит, через три-пять, ну, я не знаю, сколько лет вы живете, твоя жена перестала тебя притягивать? Так, как раньше?

Глеб задумался. Этот вопрос ему явно не нравился, и он еще больше заерзал на стуле. «Ничего, – думал Лантаров, – он же сам согласился выступить в роли просветителя, пусть теперь поерзает».

– С женой у меня все хорошо, – он ограничился общим пояснением, не желая вдаваться в детали, – но мужикам иногда надо выйти за рамки своих привычных представлений… Женишься – сам поймешь.

– Да вот потому и чувствую, что не женюсь. Вероники же второй нет пока… А жить с одной и, прячась от нее, трахать другую – не очень хочется…

Лантаров осознанно хотел уколоть Глеба посильнее – ему не нравилась его слишком благополучная позиция: и жена у него с ребенком, и все с ней в порядке, и Веронику он охотно пользует. «Нет, дружок, ничего у тебя там не в порядке, небось, растолстела твоя суженая или основательно поглупела после родов, – зло думал Лантаров, – иначе ты бы не прибегал к нашей сучке, как только она позовет. Хотя тут мы товарищи по несчастью».

Вдруг в глазах Глеба мелькнула искорка – его осенила идея. Он даже подскочил на стуле, а Лантаров, уже почивавший на лаврах, уставился на оживившегося собеседника с удивлением.

– Смотри, я сейчас тебе объясню разницу. Ты знаешь, что я с Анжелой переспал пару недель тому?

У Лантарова даже челюсть отвисла.

– Да ну? – только и вымолвил он. – Нет, конечно, не знал. А чего сегодня все сорвалось? И как это у тебя получилось?

– Давай я тебе по порядку. Короче, во время последнего «заседания клуба» я у нее ненароком взял телефончик. Потом, когда я своих отправил в Болгарию, позвонил ей. Она была свободна, я снял квартиру на ночь, и все было в ажуре.

– Ну а потом? – Лантарову не терпелось услышать развязку. Но это не помешало рождению в его голове злой мысли: «Во как ты ловко обыграл дельце, а мне, наивняку, даже в голову не пришло позабавиться за спиной у Вероники».

– Так вот, к чему я это рассказываю… Тогда, той ночью, она спросила у меня: может что-то в семье не так? Вопрос был далеко идущий, не из праздного любопытства она спросила. Понимаешь?

– Не-ет.

– Ну, смотри, когда мы вдвоем были и она стала меня о таком расспрашивать, значит, виды у нее имеются.

– Так она ж замужем! – удивился Лантаров.

– Ну, значит, хреново там у нее за мужем… Короче, не в этом дело. Я смекнул, и все – после того ей даже не звонил. А вот то, что мы ее на «заседания клуба» приглашаем – это совсем другое дело. – Глеб сделал особенное ударение на последних словах. – Понимаешь?!

– Не очень… – глухо отозвался Лантаров. Он уже испытывал к своему компаньону недобрые чувства.

Глеб жестом кивнул официантке, чтобы она принесла счет. «И все-таки, – Лантаров удовлетворенно прокашлялся и вытер губы салфеткой, – сегодня я его достал. Ничего, прочистка мозгов пойдет ему на пользу».

– Ну что ж тут непонятного? – досадовал Глеб. – Одно дело – когда у тебя любовница и ты что-то серьезное с ней мутишь, и совсем другое – когда это просто перепих втроем или вчетвером. Тогда это уже просто расслабуха и к семье никакого отношения не имеет.

– Ясно, – сказал Лантаров и подумал про себя: «Хорошо, что я еще до такого состояния не дошел. Но, может, это меня тоже неминуемо ждет в будущем?»

Лантаров стал с пристрастием анализировать отношения с Вероникой. «Ведь мы никогда не встречались для чего-то иного и между нами так ничего и не произошло, помимо оголтелого, одуряющего секса». Но разве в его короткой персональной истории не существовало ни одной приличной связи иного толка, не подразумевающей обязательный секс после второй или третьей встречи? Неужели в его жизни не было иных переживаний, кроме контакта гениталий? Напрочь отсутствовала такая понятная для всех нежность, щедрые, не тревожащие инстинкт плоти, объятья? Порой они более важные, чем банальное совокупление. Лантаров долго и последовательно, с нарастающим смятением исследовал обширные кладези своей памяти, и она подсказала путь к золотым песчинкам между отвалами пустой породы.

Ту девушку звали Полиной – ничем не примечательное юное создание, к тому же несколько странное. На первый взгляд – мила, хотя физического влечения он к ней не испытывал. Ее образ слишком уж противоречил привычным стереотипам. Жаждущая зацепиться в Киеве так называемая примерная девочка с периферии – таких он если и встречал, тотчас вычеркивал из списка претенденток. В отличие от стервозных вертихвосток, эти вынуждали думать, выстраивать реальные отношения, которых он чурался. Но что он, в сущности, помнил об этой девушке? Немного вздернутый носик, еле приметная щербинка между передними зубами, короткая мальчишеская стрижка с пышной челкой черных как смоль волос, открытый взгляд черных глаз. Да взгляд, без сомнения, глубокий и честный, подкупающий, не в пример оценивающим, скользящим взглядам окружавших его в последнее время столичных искательниц приключений. Она была полновата, с детскими круглыми щечками, создающими впечатление, будто только что вдоволь поела какого-нибудь картофельного пюре. Откровенно говоря, какая-нибудь вульгарная девица в порваных джинсах, с крашеными волосами и с сигаретой в руке с жеманно оттопыренными пальчиками вызывала в нем куда больше вожделения, чем эта растерянная, невзрачная Полина в спортивных туфельках.

Но он все-таки обратил на нее внимание. Как же он ее приметил? Да никак. Это она чуть не сбила его с ног в коридоре института. Был один из тех весенних дней, когда в учебе уже все решено, а оставшиеся формальности не могут испортить выпускнику настроения. Лантаров направлялся к лестнице – он уже знал, что точно получит диплом магистра и скучать по институту не будет. Ну, еще останется январская сессия с госэкзаменом и неизбежной защитой магистерской работы, но это уже ерунда. С кем-то он только что завершил короткий разговор по телефону, кажется, с Артемом, и уже отключился, собирался убрать аппарат, и тут – бац! Почувствовал на своем запястье чью-то влажную руку.

– Молодой человек, вы не позволите позвонить с вашего телефона? Пожалуйста! У меня телефон сел, я только на минутку… – Она говорила скороговоркой, а Лантаров удивился: забрызганные слезами, немного вспухшие глаза девушки одновременно смеялись.

Вообще бред! КИМО – не та публика, чтобы телефон просить. Машину – могут, а телефон – как-то не верилось. Но девушка была реальная, она держала его обеими влажными от пота или слез руками за запястье и продолжала умоляюще просить. Телефон же был в руке у Лантарова.

– Ну выручите, прошу вас!

– Тебе чего? – на всякий случай спросил он, подозревая прикол или подвох, частое дело в студенческой среде. Он ничего не понял из ее лепета, но попытался стряхнуть ее липкие руки со своего запястья – не получилось. Тогда выпускник настороженно посмотрел по сторонам: несколько студентов стояли, опершись на мраморные перила у монументального лестничного проема – между КИМО и Институтом журналистики. Они беседовали явно о чем-то своем, никому дела не было до Лантарова и прилипшей к нему девчонки.

– Зачет я не сдала, надо сообщить, что на работу опоздаю, а тут телефон сдох… Пожалуйста.

Что-то в ее глазах казалось любопытным, необычным и проникновенно-правдивым. Он дал ей телефон – в самом деле, не убежит же девчонка. Она быстро набрала и действительно говорила не более минуты. Лантаров невольно услышал: «Вобла завалила», «Вобла, старая маразматичка…»

Лантаров улыбнулся – он хорошо знал, кто такая Вобла. Антонина Сергеевна Комова – весьма специфичная дама из Института журналистики. Тощая и ядовитая, она вполне соответствовала своему прозвищу и слыла неисправимой женоненавистницей. О ней говорили, будто, засидевшись в девах и так и не выйдя замуж, она стала злой и отрывалась на молодых девчонках. Он знал ее по курсам по информационной безопасности и технологии ПР, которые она довольно бездарно, сугубо по учебникам и пособиям, вела и в КИМО. Но Лантаров вовсе не считал ее яростной и вредной бабой, напротив, с ней у него сложились приятные, непринужденные отношения, как между хваленым музейным экскурсоводом и неутомимым восторженным туристом.

– Антонина прессует? – спросил Лантаров с задоринкой, когда девушка вернула ему телефон.

Она изумилась и немного сконфуженно посмотрела на него исподлобья. Но всем своим видом Лантаров давал понять, что он безопасен. И вдруг оба залились раскатистым смехом.

Через каких-то две минуты Лантаров уже знал нехитрую историю провинциалки. Полина распыляла вокруг себя пространство доверия необычайно легкой коммуникабельностью. А выпускник ощущал себя магом – бывают такие волшебные дни, когда все удается.

– А если я решу вопрос твоего зачета? Тогда ты будешь должна мне… одно желание…

– Ого… – осеклась девушка, и глаза ее потухли. – Наверное, это не ко мне…

– Да нет, ты не так поняла! Ты ведь журналистка?

– Будущая, – поправила она сдержанно.

– Ну вот и отлично! Станешь известной журналисткой – а ты непременно станешь, – напишешь статейку.

– Заказную?

– Вот именно.

– Тогда договорились.

Лантаров сам не знал, для чего он предпринял эту попытку – эта неприкаянная студентка-заочница была ему совершенно не нужна. Но в нем зажегся ясный и горячий огонь одержимости, будто кто-то на ухо шептал, что надо помочь этой девушке. Никогда еще он не помогал просто так, без заведомо просчитанной корысти, и никогда не подкупал такой искренней, артистической игрой. Спустя некоторое время после душещипательного разговора с несговорчивой Антониной Сергеевной ему удалось затолкать девушкув аудиторию, где восседала Вобла. Полина вышла с подписанной зачеткой. Впрочем, в такой день со своей натренированной обходительностью он мог бы уговорить еще пару неподкупных профессоров, а не только эту старую несчастную клушу, лишенную сомнительного счастья готовить завтрак мужу и собирать в школу сопливых суетящихся ребятишек.

Качаясь на волнах неожиданной радости, она торжественно показала подписанную зачетку Кириллу. Затем в порыве благодарности восторженно, по-детски обняла парня и шепнула на ухо: «Спасибо!» В голову Лантарову мгновенно ударил запах свежести горячего девичьего тела, передалось ее настроение и возникло непреодолимое желание подыграть ее непосредственности. В ней жили какие-то подкупающие доверчивость и незащищенность, которые невозможно было грубо использовать.

– Давай подвезу тебя, ты же на работу собиралась? – предложил Лантаров, сам не понимая, зачем он это делает.

Она тотчас согласилась – ей надо было в редакцию информационного агентства УНИАН, в самый центр города.

«Ну зачем тебе эта юная, доверчивая глупышка? Ты же не станешь ее соблазнять?» – завопил внутренний голос, предупреждая соблюдать требования рациональности и последовательности.

«Разумеется, не буду, я даже и не думал смотреть на нее с этой стороны, – защищался он сам перед собой, – я в ней не вижу постельной партнерши даже в отдаленной перспективе. Просто она… хорошая, и оттого хочется ей помочь».

«Что-то ты заврался, парень! – настойчиво твердил голос разума. – Давно ты стал помощником хорошим людям? А ведь тебе через весь город переться – на Европейскую площадь – а там пробки неимоверные, сам знаешь…»

«Ну, ладно-ладно… Один раз только попробую, и все…»

Действительно, она нужна была ему так же, как тополиный пух аллергику. Но ему не хотелось терять так лихо приобретенный антураж преуспевающего человека. Он красовался перед этой незадачливой девочкой, как перед зеркалом, отражаясь в ее наивных глазах богатырем, блистающим невиданной удалью.

– Так ты уже журналисткой работаешь? – уже в машине спросил Лантаров зачем-то.

Девушка немного смутилась, но тут же справилась с собой.

– Не… не совсем… Я сейчас еще работаю наборщицей. Это когда корреспондент передает репортаж по телефону, и нужно его быстро записать… Но я уже после записи сама обрабатываю текст, так что редактору остается немного… И мне пообещали место корреспондента, а кадры у нас меняются быстро…

Лантаров вел машину и только исподволь поглядывал на девушку, наблюдая, какой она стала милой, когда пустилась в объяснения. Ему хватило бы и короткого вранья, ведь в журналистике он был полный ноль, даже газет не читал никогда. Автомобильные и мужские журналы он еще просматривал, а вот по части новостей – разве что парочку слишком интригующих сообщений из интернета.

– А Институт журналистики?

– А, ну да, ты имеешь в виду творческий экзамен и публикации? – Она залилась краской, а ведь он понятия не имел ни о творческом экзамене, ни о публикациях. – Мне это сделали в информационном агентстве. Там редактор – просто замечательная и очень… добрая женщина.

Они долго разговаривали по дороге. Его сразила ее доверчивость, а ее стерильная жизнь казалась нереальной, как из глупого сериала. Полина рассказала, что приехала в Киев сразу после школы, желая познать мир и жизнь большого города.

– Мне так хотелось увидеть все это, – она сделала выразительный, охватывающий пространство, жест руками, – эти великолепные соборы с блестящими куполами, большие улицы с неиссякаемыми потоками машин, я мечтала увидеть озорные летние фонтаны и фантастическую новогоднюю елку на Майдане…

Жуть, думал Лантаров наблюдая. Когда она говорила, то мечтательно улыбалась – так же естественно, как плакала в коридоре института. Да она просто все видит с иного угла, все – по-другому! Какой неожиданный параллакс, будто отражение маяка в ночной глади успокоившегося моря. А он ненавидел пыльные, пропитанные гарью, улицы, смеялся над елкой с ее примитивными украшениями, и фонтаны его не волновали. Соборы же были привычной картинкой города, он попросту не обращал на них внимания.

– А почему именно журналистика? – Очевидно, вопрос был глупым. Но ему снова и снова хотелось вызывать изнури ее свет, он играл роль фокусника, только фокусы предназначались не публике, а самому себе.

– О, я давно мечтала быть журналисткой! Это же просто чудо, потому что когда пишешь информацию, статью или репортаж – создаешь целый мир. Но… – Полина запнулась и закашлялась. – Но без образования путь у меня был единственный – любым возможным способом уцепиться за любую редакцию. Редакция агентства УНИАН была тринадцатым по счету офисом, куда я попала. Просто случайно повезло – был разгар лета, не хватало наборщиц, как и журналистов. И меня взяли на месяц без оплаты работы – как бы посмотреть, чему я смогу научиться за месяц.

– Трудно было?

– Да, пожалуй, то был самый трудный месяц. Но и, может быть, самый интересный. Хватало энергии, чтобы днем учиться быстро набирать тексты, а по ночам я наблюдала за городом, изучала его…

– Не страшно было?

– Нет, – она улыбнулась, – всегда находились отзывчивые люди… как вот ты… – При этих словах что-то внутри Лантарова вспыхнуло, ему передался ее внутренний свет. – Попадались разные люди, я очень легко схожусь, но как-то интуитивно распознаю хороших людей…

Он кое-что рассказал о себе, зачем-то сообщив о помощи отца в поступлении, вспомнив беспокойную работу в компании «Стелс-Инфо» и совсем немного сказав об автомобильном бизнесе. Он поймал себя на мысли, что постоянно сравнивает это неискушенное создание с Вероникой, и поражался. Они были несопоставимы, просто сущности с разных планет. Непересекающиеся миры. И подытожил: они никогда не могли бы встретиться в реальной жизни. Просто не может непорочность встретиться с неуемным пороком. И потому наблюдать за ней было забавно.

Теперь едва ли не впервые Лантаров вспоминал о Веронике без наслаждения, без повторного переживания. Чем больше он сближался с ней, тем большим чутьем стал обладать. С некоторых пор он чувствовал, что превратился в прозорливого эротического экстрасенса. Когда его взгляд случайно натыкался на какую-нибудь обладательницу заманчивых форм или порой обоняние фиксировало проходящую мимо красотку по ее шлейфу благоухания, он спокойно говорил себе: «Ты ведь хорошо знаешь, что эта ровным счетом ничего не значит». А в иной невзрачной особе он тотчас телепатическим сканированием определял сладкоголосого демона, способного на все. Стремительно растущий опыт убеждал его в наличии странных метаморфоз: волнующие линии отменных фигур и рельефно-аппетитные линии женских тел совершенно не гарантировали необходимой ему сексуальной отрешенности. Жажда страсти и любви стала атавизмом в вечном поиске повального выброса адреналина. Кокетливые девицы, игриво стреляющие глазами, роскошные дамочки, как и их полная противоположность – добродетельные интеллектуалки, – чаще всего оказывались скучными, зажатыми или, что еще хуже, носительницами каких-либо мрачноватых принципов или комплексов. На вызывающий поступок в тайной жизни были способны лишь очень немногие рисковые амазонки. Удивительно, что в жизни они часто казались невзрачными, тщательно замаскированными социальными табу или статусными атрибутами. Эти безупречно изучили свойства мимикрии! Порой они кажутся преувеличенно отстраненными, несколько холодноватыми снаружи. Они оценивают мужчин исподволь, неуловимыми, неприметными, профессионально скользящими взглядами. Иногда они ищут такого же пламени, но этот поиск оказывается настолько скрытым от подавляющего большинства неуклюжих потомков Адама до того самого знаменательного момента, когда женщина решится сыграть собственную, наполненную разнузданным пороком игру. И Лантаров освоил мастерство распознавания таких женщин по взгляду, ведь только в глазах можно было найти отражение темного студенистого дна и волнующей готовности туда опуститься. И порой он пускался в головокружительные вояжи, как в короткие командировки, но снова неизменно возвращался на трубный зов Вероники.

Но все это ничего бы не значило, если бы он не стал замечать, что его отношение к интимному акту изменилось в корне – ему не хотелось тех постных постельных сцен, которыми обычно обозначают любовные отношения двоих. Он жаждал большего обладания, перерастающего в насилие, он жаждал власти, агрессии и непредсказуемости, и лучше всего – в рамках какого-нибудь замысловатого треугольника или… многоугольника. Даже отношение к наблюдению за актом любви изменилось в корне – он уже не мог, как прежде, с наслаждением наблюдать за сплетением здоровых молодых тел. Особое удовольствие приносило лишь точное знание, что у него получится лучше, жестче, ослепительнее. Его бесило, если вдруг он раньше Глеба выходил из игры, вынужденно оказываясь наблюдателем финиша. Вообще, видя Глеба и Веронику, он ревниво сравнивал, так же ли она благосклонна к нему, как к его сопредельнику, или выказывает второму партнеру больше предпочтения. Втайне он вынужден был признать: чем больше жизнь превращалась в непрерывную, бессрочную оргию, тем чаще возникали разочарования. Он заболевал, улавливая безотчетную, колющую в сердце отчужденность Вероники, несмотря на ее будто бы необъятное влечение. Его лихорадило от одной мысли, что Глеб во время их совместной встречи получит хотя бы на грамм больше внимания, чем он. Именно внимания, а не удовольствия, которое он, находясь с Вероникой и Глебом, легко мог получить сам в любом количестве. Эти мысли стали проявляться как наваждение. Действительно, физическое удовольствие само по себе оказалось отброшенным на задворки восприятия, хотя вроде бы из-за него и собирались они для перепахивающих сознание экспериментов. На первом плане оставалась мучительная ревность, непрестанное сравнение и связанные с этим страдания. Со временем ему стало не важно, получил ли он сам физическое наслаждение. Ключевым было то, чтобы он оставался лучшим, чтобы в необъявленном состязании он всегда побеждал.

Лантаров не знал, что думает об этом Глеб и думает ли вообще. Он затаился в норке своих переживаний и перестал обсуждать с партнером свои ощущения. Перестал он говорить об этом и с Вероникой. У него наметился другой план: охваченный болезненной одержимостью, он стал плести тлетворную паутину. Он решил, что должен совершить какой-то крамольный, исключительно скабрезный по отношению к Веронике поступок. Покрыть ее козырь созданным ею же тузом. Все, исключительно все, что происходило между ними, доселе режиссировалось Вероникой. Ни он, ни Глеб никогда ей не перечили – впрочем, она ведь не приказывала, только просила, – а разве можно отказать такой? Тем более, что просьба Вероники действовала лишь до ее сумасшедших трансов – дальше рабы превращались в мучителей. Но все равно они играли по ее правилам. Да, в итоге все ее необузданные желания цепной реакцией передавались им, вулканы ревели и бешено извергались потоками лавы по мановению ее волшебной палочки.

Но он должен изменить сценарий! Он станет вождем их маленького племени, ее персональным хозяином, владыкой на несколько минут, который должен вывернуть ее сознание наизнанку. От одной мысли об этом у него учащалось дыхание, сердце начинало колотиться, будто перед олимпийским забегом на стадионе. Как будто в голове поселился скорпион, периодически жалящий его прямо в мозг. Он должен доказать, что способен подавить ее, даже унизить, опустить по-настоящему. Пусть она рассердится так, чтобы их отношения перешли в завершающую фазу. Пусть будет поставлена жирная точка, но поставлена им, а не ею. Не важно, как он докажет ей, что он – не какой-нибудь манекен, а состоявшийся мужчина, принимающий решения, в том числе и в постели! Он решил провести атаку на Веронику перед встречей с Глебом – как бы противопоставляя себя второму партнеру. Так она будет изначально находиться в зависимости от запланированной встречи втроем и не сумеет вмешаться в план в последний момент.

Изначально зная адрес, они обычно добирались по отдельности, каждый на своей машине – к согласованному совместно времени. Но на этот раз Лантаров сумел запутать всех. Он в самый последний момент позвонил Глебу и дал время общего сбора на час позже запланированного ранее. Затем намеренно набрал Веронику по мобильному и непринужденно, как бы между прочим, сообщил, что они с Глебом уже почти на месте. И, ожидая ее, будут смотреть телевизор. «Вы там поосторожнее, друг к другу приставать не начните! – весело засмеялась Вероника. – Я скоро буду». На месте же был он один. Как цепкий, наделенный человеческим сознанием паук, поджидал он свою жертву, чтобы, сделав инъекцию обезболивающего, внедриться глубоко в плоть и вдоволь напиться крови. Уже открывая ей двери, он мельком взглянул на часы: у него было в запасе минут сорок-пятьдесят. «Отлично!» – сказал он себе и натянул на лицо маску решительности.

– А где Глеб? – удивленно спросила Вероника после коротких объятий, ритуального поцелуя и освобождения от плаща. – Разве его еще нет?

– Наверное, попал в пробку, – равнодушно ответил Лантаров, пожимая плечами, – дело обычное. Тебе налить чего-нибудь? Соку, чаю или глоток коньячку?

– Давай пока сок. – Тут она заметила его необычное возбуждение, которое Лантаров силился скрыть. Она легко, нежным движением погладила его волосы и внимательно посмотрела в глаза. – С тобой все в порядке? Ты выглядишь так, будто тебе только что сообщили о выигрыше в миллион…

Лантаров сконфузился под пристальным взглядом Вероники. Он не боялся разоблачения – он опасался спасовать. И потому решил действовать незамедлительно.

– Именно. Мне сообщили, что я выиграл больше миллиона – тебя…

С этими словами он решительно привлек молодую женщину к себе. Вначале она поддалась порыву, не подозревая далеко идущих намерений. Но быстро поняв, куда клонит бой-френд, попыталась освободиться.

– Подожди, будет некрасиво. Явится Глеб, а мы тут его не дождались… – шептала Вероника, отталкивая парня. Но внезапно яростное, непривычно напористое, до лихорадочной дрожи в теле, возбуждение партнера уже передалось ей и захлестнуло волной вожделения. Он же намеренно не отвечал, завладев ее губами и перемещаясь то к шее или ушку, то опять возвращаясь к губам, когда она слабо пыталась освободиться от настойчивого любовника. Неуемная жажда уже била из него горячим, победоносным ключом. Но в тот момент, когда Вероника, смирившись под его неистовым напором, расслабилась в готовности принять ласки, Кирилл незаметно стащил свой ремень с брюк и, закрыв губы Вероники цепким поцелуем, надежно обмотал ремень вокруг ее сомкнутых за спиной запястий. Затем неожиданно отстранился и стал раздеваться. Она лежала перед ним беззащитная и податливая, с глазами, распахнутыми от удивления и любопытства. Наконец-то он сделает все, что пожелает, без учета ее намерений и предпочтений. Он так хочет, он намерен властвовать над ней безраздельно! Лантаров видел, что страсть уже захватила и ее саму, но все-таки был готов к некоторому сопротивлению. Потому он легко и уверенно обхватил ладонью ее шею, а другой рукой проворно захватил волосы в пучок. Эти действия оказались напрасными, хотя и символичными для него самого. Вероника безропотно открыла свой ротик и приняла все, что ей предлагалось. Кирилл словно видел себя со стороны: нервно, с болезненной поспешностью и каким-то сумасшедшим, свойственным дикарю африканского племени, азартом он двигался над поверженной женщиной, приближаясь, как он полагал, к губительной для их отношений катастрофе. Он тайно хотел ее оскорбить, унизить и более не скрывал этого, ухватив ее за волосы, словно пойманную в силки птицу. Теперь демоном был он, а не она. Теперь ему было решительно наплевать на ее чувства, ощущения, впечатления от реальности. В порыве безумной экзальтации он заметил, что тяжело дышал не только он, но и Вероника, крылья носа ее жадно вбирали воздух и еще больше возбуждали его воображение. Она вздрогнула со странным, несвойственным ей звуком, когда он со стоном выпустил ее шею и волосы. Вульгарное, грубое действо было завершено без всякой прелюдии, без оглядки на чувства, беспардонно, с нахрапистым хамством. Как он хотел. Возможно, предстояло объяснение, а может, неловкая пауза или еще какая-то нелепость.

И вдруг раздался звонок в дверь.

– Глеб приехал! – сказал он возбужденно, быстро разматывая ремень. – Я открою…

Уже в следующее мгновение Лантаров вскочил с дивана. Ремень, теперь уже ненужный, он на ходу бросил в угол. Вероника посмотрела недоуменно, как будто все, что произошло только что, было не с ними. Или если и с ними, то в неясном и нечетком бреду. Лантаров мельком видел, как она облизала губы и еще раз сглотнула, точно убеждаясь – неужели это было? Идя к двери, он улыбался – теперь он на коне. Наплевать, что будет дальше. Он испытывал чувство неуемной гордости, будто совершил отменную денежную сделку.

– Привет! – воскликнул Глеб входя. – Как вы тут, не скучаете?

Они легко, по-приятельски обнялись. Глеб увидел взъерошенную Веронику, и нежно, как соскучившийся мужчина желанную женщину, обнял ее и поцеловал в губы.

В тот дьявольский день между ними происходило многое. Даже больше, чем обычно, потому что Вероника оставалась подлинной гурманкой изощренной игры, а ее выдумки поставили знак равенства между двумя партнерами. Полет безудержного, безмерного вольнодумства и страсть, превращенная в жизненную доктрину. Но Лантаров прожил встречу механически, ничто его, пресыщенного, уже не тревожило. Все, что он желал, он получил до встречи – в качестве приза за наглость и смелость. И хотя он был уверен, что разборки с Вероникой еще впереди – просто она еще не решила, как отреагировать, – во время прощания он был ошарашен и вконец сбит с толку.

– А я и не знала, что ты можешь быть таким… ммм… героем. Мне понравилось, – прошептала она ему на ухо и, когда он отстранился, чтобы взглянуть ей в глаза, одарила его поистине демонической улыбкой.

«Дьяволица», – подумал Лантаров, садясь в машину. Глеб так ничего и не понял…

Воспоминания отхлынули, как уходит отлив, обнажая камни, песок и водоросли. Оставляя вместо прежнего волшебства и поэтической тайны хаотичные формы земной реальности.

Только теперь Лантаров осознавал, сколь ничтожен был его наивный вопль о будущем, сколь несостоятельны желания. Но теперь прибавилось еще одно ощущение: он больше не испытывал тоски по Веронике. Это вызывало в нем смутные, противоречивые чувства. Может быть, он вообще остыл к женским ласкам и, не дай бог, со временем превратится в такого аскета, как Шура? Ведь и лютый вулкан однажды прекращает выброс лавы. Шура как-то заметил ему: «Кирилл, если будешь постоянно наполнять ум определенным количеством хороших впечатлений, – все прежние, ложные и фальшивые, – исчезнут». Над этим стоит подумать.

Уже поздней ночью, засыпая, он почему-то вспомнил один эпизод, который раньше не считал важным. Когда они с Глебом заметили, что Анжела перестала выходить на подмостки их оргиастического подиума, обеспокоенный Кирилл решил поговорить с Вероникой.

– А как насчет Лики, она осчастливит нас своим появлением? – осторожно осведомился Лантаров, когда намечался очередной веселенький вечерок.

– Думаю, нет. Вообще, стоит с этим завязывать. Попробовали перчинку, и довольно. – Вероника ответила со странной серьезной задумчивостью, которую Лантаров расшифровал для себя как ревность. Раньше он не замечал таких интонаций, да и вообще Веронике не было свойственно останавливаться на полпути. «Что-то наверняка произошло, – подумал он, – может, неприятный разговор между женщинами?»

– Ревнуешь? – не удержался он.

Вероника вдруг вскинула брови и посмотрела на него так, будто впервые увидела. Нет, она не оскорбилась, просто в ней пробудилась дикая кошка – взгляд ее стал колючим.

– Ты что, и вправду думаешь, что я могу ревновать. Вообще?!

Вот так откровение! Лантаров почувствовал себя так, будто ему плеснули в лицо помоями. Так он, оказывается, ничто в ее системе ценностей? Что ж, он подозревал.

– Ну тогда почему? Тебе что, нравится управлять моими влечениями?

– Ну ты и глупый… – Теперь на ее миловидном лице возникла улыбка превосходства. Она могла и прятаться за этой улыбкой, но могла трансформировать ее в соблазн. – Ты разве не знаешь, что от Лики ушел ее гражданский муж? После четырех лет совместной жизни?

– Не-ет, – протянул Лантаров озадаченно, – откуда я мог знать? Так, может, она теперь наоборот нуждается в помощи друзей?

– Она нуждается в том, чтобы ее оставили в покое! – Вероника отрезала это зло, как будто Чапаев в развевающейся бурке проскочил на коне мимо и махнул шашкой наотмашь.

– Объясни по-человечески…

– Ты придуриваешься, или в самом деле ничего не понимаешь? – Вероника сделала многозначительную мину и выдержала паузу. – Запомни, нельзя пытаться делить наслаждение с тем, кому нечего терять! Нельзя трахаться с женщиной, которая не имеет семьи, не родила ребенка и, может быть, находится в состоянии, близком к депрессии. Это слишком большой риск.

Лантаров был ошарашен таким неприкрытым цинизмом. Он хотел заметить, что Анжела ее подруга. Но еще больше его заинтересовала философия отношений, сформулированная Вероникой.

– Погоди. Ну вот я не имею семьи…

Вероника наигранно прыснула, как будто хотела засмеяться.

– С мужчинами как раз все наоборот. Нельзя вовлекать себя в слишком тесные отношения с семейными. За ними тянется такой же темный непредсказуемый шлейф, как и за незамужними или брошенными женщинами…

Вот это да! Блестяще!

– Хорошо, а как же Глеб…

– Глеб, – она немного смягчилась, – редкое исключение. Просто потому, что мы слишком долго друг друга знаем. Это – во-первых. А во-вторых, у нас нет и не может быть слишком близких отношений. Хотя бы потому, что я отлично знаю его отношение к семье, а он не хуже осведомлен о моих принципах. И, кстати, он – профессионал: если мы случайно встретимся на улице, он сделает вид, что меня не знает. И ни один дрогнувший мускул его не выдаст.

Лантаров был ошарашен. Он хотел было сказать, что и он имел уже честь встретить ее однажды в аэропорту и ничем ее не скомпрометировал. Но это было не важно. Впервые он близко рассмотрел плотоядную практичность Вероники. И эта готовность рвать по-живому или оставлять на верную гибель подраненного неприятно его поразила. Он даже не стал спрашивать, насколько близки их личные отношения с Вероникой – все и так очевидно. Этих отношений просто нет! Несмотря на фантастические, головокружительные совместные полеты тел в открытый космос. Невесомость действует лишь считаные мгновения, потом земное притяжение становится еще сильнее. Впервые Лантаров заметил в Веронике изменения, которые не восхитили, а насторожили; раньше он всегда думал, что ее единственный знак ограничения – здравый смысл. Но теперь отыскал нечто новое, ослепившее слишком яркой вспышкой света.

Но чем же тогда так долго его удерживало тело Вероники? Может быть, она настоящая колдунья и приворожила его? Однажды он в машине случайно прослушал радиопередачу о средневековых ведьмах. Как оказалось, рыжие женщины относились к категории потенциально способных к заговорам и вещим пророчествам. Только глаза у древних ведьм были зеленые, да еще необходимо было подтверждение в виде замысловатых родимых пятен на теле. Но Лантаров тут же вспомнил, что у Вероники есть родинка на самом интимном месте, и поежился. Она уже не казалась ему милой и безобидной отметиной, которую он норовил поцеловать. Напротив, все начало настораживать в ней, стало двойственным и подозрительным. Все в ней влекло под действием магической силы и пугало, отвращало так, что даже во время интимных игр он стал с невротическим страхом ожидать каких-то ужасных превращений.

После того неприятного разговора у него возникло непреодолимое желание увидеть Анжелу. Впервые в жизни ему захотелось просто поговорить с женщиной, которую до того он рассматривал исключительно как тело. Как нечто, предназначенное для наслаждения. Он вспомнил, как набрал Глеба – у него даже не было телефона Анжелы, – и, объяснив суть дела, предложил вместе увидеться с девушкой. Но, к его удивлению, Глеб, ссылаясь на какую-то срочную работу, отказался. А номер телефона Анжелы переслал коротким сообщением. «Надо же, – думал он с досадой, – Глеб, который спал с ней в то время, как отправил жену с ребенком на отдых, не пожелал теперь даже увидеться. Разве это не свинство?! А может, ей просто нужно несколько банальных слов поддержки?» Но сам он откладывал и откладывал звонок. Так прошло несколько дней, а потом, когда он ехал по трассе к клиенту в Винницу, какая-то птица попала в лобовое стекло его машины. От глухого удара птицу отбросило, и возникла едва видимая трещина. «Это знак, определенно знак, сделанный судьбой!» И он тоже решил не звонить Анжеле.

6

Если бы Лантарова спросили, как в его жизни появились Жора и Лидия, он, наверное, не мог бы внятно ответить. Явились они, конечно, просто – как и все, что возникло в его жизни в последние годы, – из необъятного и всемогущего интернета.

«Если правда, что абсурдные и вздорные личности интуитивно объединяются, то это как раз про них», – думал Лантаров, оглядываясь назад. Хорошо, но если так, как тогда он оказался в их компании? Он же нормальный! Или его представление о собственной нормальности тогда было слишком уж искажено? Да нет же, он попросту хотел увидеть, почувствовать еще одну грань безумства. В какой-то степени то было исследование самого себя при помощи других.

Лидия первой вынырнула из зеленоватых глубин информационного океана. Общение вслепую оказалось пунктирным и коротким, как олимпийская стометровка, – просто девушка слишком хорошо знала, что ищет. Они встретились в одном из многочисленных ресторанчиков громадного торгового центра на Оболони, и Лантаров отлично запомнил холодный вечер с затянутым, тяжелым пластом насупившегося неба.

Лидия не вызвала в нем восхищения, хотя он сразу представил в мыслях ее в роли партнерши. Гривастая девица – целые табуны таких весело дефилируют по Крещатику, создавая эффект наряженной новогодней елки для главной улицы города. Правда, ее дивные аквамариновые глаза можно было причислить к натуральным украшениям – он никогда прежде не видел таких глаз и даже невольно засмотрелся на них. В остальном – ничего особенного, никакой броской, чарующей красоты. Лантарову больше понравилась какая-то тихая безрассудная смелость тайной авантюристки, порой проступающая из-под покрова женского облика. Общалась она с самой первой минуты с той легкой и мягкой фамильярностью, что обычно позволяет хорошенькой и неглупой женщине создать ауру дружеской расположенности в общении с не слишком взыскательным мужчиной.

И Лантаров охотно поддался предложенному стилю общения.

– Мы с мужем – практикующие психоаналитики и собираемся написать книгу.

– Ого! Первый раз в жизни мне приходится видеть живую писательницу, да еще психоаналитика. Ты, наверное, видишь окружающих людей насквозь?

Она самодовольно улыбнулась.

– Не то чтобы насквозь. Но кое-что могу уловить. В этом нет ничего ужасного. Скорее наоборот. А мой муж – вообще милый, добрый и абсолютно не опасный человек. Да и я тоже не кусаюсь.

Лантарову бросилось в глаза, что девушка за такой короткий промежуток времени уже дважды вспомнила о муже. А ведь они встретились, дабы организовать преступную связь. Подумал об этом и невольно вздохнул: какой-то злой рок с этими замужними…

– Хорошо, а обо мне вот ты что можешь сказать?

Девушка сверкнула глазами.

– Ты просто играешь роль и носишь маску. Холодного денди, коллекционера женских образов, побежденных тобой…

Лантарову вдруг стало неуютно, и он решил, что не хочет продолжения рассказа о себе.

– А о чем книга будет? – осведомился он, переводя стрелки в другую сторону.

Лидия понимающе улыбнулась.

– Но ты вовсе не плохой герой. А книга будет об интимном мире отношений мужчины и женщины. – После этих слов она блеснула зубами в улыбке, теперь уже широкой и победоносной: «Да, вот мы такие! Мы встречаемся не для примитивного удовлетворения телесных желаний, а для решения одной грандиозной задачи». Затем девушка окинула нового знакомого изучающим взглядом – приблизительно так ветеринар смотрит на заболевшего пса.

– Ого! – Лантаров опять чуть не присвистнул от изумления и решил уточнить: – Но все-таки книга о сексе?

– Нет, не совсем, – решительно поправила его Лидия, – скорее о психологии секса. То есть, не о технике и механике, а о том, что у человека в голове творится – до, во время и после.

У Лантарова закралось подозрение. Он почему-то вспомнил Веронику, также твердившую о том, что секс творится в голове. Настоящий, нерядовой, лишенный банальности секс. Вероника полагала, что такие проекты вынашиваются и разрабатываются подобно военным планам Генерального штаба. Вообще, все это дело отдавало лабораторно-медицинским анализом. «Мне еще участия в экспериментах не хватало, – подумал он с отвращением, – сколько же свихнувшихся людей в этом городе?»

– Так ты за этим в интернет полезла?

– Ну, и за этим в том числе, – подтвердила девушка, теперь прямо глядя ему в глаза и бесстыдно улыбаясь то ли его находчивости, то ли собственной откровенности. Она явно изучала его реакцию. – Хорошая книга может получиться лишь в том случае, когда подтверждена качественными практическими исследованиями.

– Издеваешься?! – воскликнул Лантаров, думая, что пора сваливать. «Непуганые придурки! Сваливать, это ложный вызов».

– Ты не понял, это очень серьезно. Тут никаких глупостей не предусмотрено. – Весь ее вид излучал теперь благоразумие и благочестие преподавателя физиологии человека.

– И что, когда ты встречаешься с кем-то из интернета, ты всегда об этом рассказываешь? И стараешься… ммм… извини, переспать с… с тем, кого собираетесь исследовать?

Лидия засмеялась, и Лантаров увидел, как опять провокационно и загадочно сверкнули ее аквама-рины.

– Ну, конечно же нет. Связи очень избирательные. Когда проясняешь проблемы и решаешь задачи отношений, чаще всего интим не обязателен.

«Ну да, – с иронией подумал Лантаров, – стал бы я общаться с тобой ради общения! Да, народец приторможенный. Психи, тут добавить нечего».

– И что по этому поводу говорит муж? – спросил он с вызовом.

– В том-то и дело, – ответила она спокойно и прикоснулась губами к трубочке, из которой пила апельсиновый фрэш, – реальная связь может возникнуть, если ее одобрит муж.

– Что?! – Лантаров оторопел, не поверив услышанному. Он решительно ничего не понимал. – Муж сам освящает интимные отношения на стороне?! Покажи мне хоть одного такого мужа! Да это полный бред!

Лидия пожала плечами, но не стала переубеждать его. Она продолжала изучать Лантарова, откровенно рассматривая его как человек, посвященный в некое таинство, смотрит на незадачливого собеседника, которому не дано понять скрытый смысл вещей.

– Знаешь, что, – вдруг решительно предложила она, – а поехали ко мне? Я тебя познакомлю с мужем, посидим, поговорим. И еще угощу тебя настоящим кофе вместо этого пойла.

Лантаров отрицательно замотал головой. Что-то тут не то. Не может быть, чтобы вот так: трах-бах, и поехали ко мне.

– Да ты не переживай, – заверила его девушка, – я ж тебя не в постель приглашаю. Я тебя приглашаю поговорить.

В ее голосе действительно присутствовало что-то убедительное и успокаивающее, вызывающее волну доверия. «Ну, не похожа она на представительницу криминального мира», – размышлял Лантаров. Это может быть простое «разводилово» большого города – сейчас его заведут, оберут, и на этом веселый вечер бесславно завершится. Лантаров почувствовал, как багровеет от внезапного переживания. «Так тебе и надо, дурачку!» – его прожигало тревожное предчувствие чего-то нового и неординарного, чего боятся и чего тайно желают.

На улице все же прошел обильный дождь, и небо еще выплакивало остатки горечи – вокруг было мерзко от холодной сырости ранней осени и грязных луж. Лантаров предложил подъехать к дому на машине, и девушка нашла это логичным, хотя и жила неподалеку. В машине Лантаров незаметно бросил под сиденье свой телефон – единственную действительно дорогую вещь. В кошельке же оставалось несколько кредиток и сотни четыре гривен – мелочовка, с которой не жаль расстаться в случае непредвиденного развития событий.

В салоне было уютно и спокойно, он невольно еще больше переключился на волну авантюры, контуры которой уже начали явственно проступать. Не выдержал и взглянул на обтянутые шелковистой лайкрой коленки спутницы, выглядывавшие теперь из-под платья. В наступающих сумерках они показались ему слишком пухлыми, но все-таки привлекательными. В его голове опять возникло пограничное состояние радости и страха – как у парашютиста перед полетом. И он решил: пусть будет как будет – все предприятие могло ведь превратиться в заманчивое приключение с непредсказуемым сюжетом. А может, он действительно станет героем книги. От этой мысли Лантаров внутренне засмеялся. Эдакий любвеобильный супергерой – соучредитель оригинального эротического синдиката…

Предостережения оказались излишними. Навстречу им из кухни в домашних тапочках со стоптанными задниками, как большой, дородный крот, выполз Жора – немолодой незлобивый толстяк с широким лицом, обрамленным бородой, и с умными, проникновенными глазами. Но как может этот помятый годами, неуклюжий, добродушный мужчина быть законным мужем видной молодой девушки?

Жора готовил мясо – поверх рубашки на его большом туловище несуразно болтался фартук с вышивкой. Рядом с юной Лидией в элегантном платье и туфлях на высоких каблуках Жора смотрелся прямо-таки несуразно, а мешки у него под глазами казались подведенными косметическим карандашом.

– Лидия, ты бы сварила гостю кофе.

Лидия вопросительно взглянула на Лантарова.

– Может, мы все засядем на кухне? Ты будешь готовить, а мы – пить кофе и разговаривать? На кухне простора меньше, но вполне уютно.

Лантаров кивнул в знак согласия.

– Тогда меня называй Жора и на «ты». Договорились?!

– Конечно, – кивнул Лантаров.

Неожиданно для самого себя Лантаров увлекся. Они проговорили до глубокой ночи, и вопросов у него ничуть не уменьшилось. Сидя за столом в домашних тапочках, утопая в клубах кухонных ароматов и сигаретного дыма, он наблюдал за ловкими манипуляциями толстяка. В такой обстановке можно было разговаривать о чем угодно, все равно тема разговора оказывалась далекой от первоначальной цели знакомства.

Сначала Лантарову показалось, что каждый в этой диковинной паре отъявленных смутьянов стоил друг друга. Предупредительный и деликатный Жора сразу пустился в пространные пояснения, почему славянский мир во всем движется вслед за Америкой. Хозяин дома зачем-то убеждал его, что в Соединенных Штатах насчитывается от тридцати до пятидесяти тысяч многоженцев, относящих себя к мормонам, а вопрос о легализации полигамии – дело времени. Гость слушал рассеянно, пытаясь понять, куда клонит этот психотерапевт, по совместительству выполняющий дома обязанности повара. Жора пришел в неописуемый восторг, когда узнал, что Лантарову только двадцать пять. Затем с гордостью мудрого, видавшего жизнь вождя сообщил, что ему уже сорок три. Лантаров полюбопытствовал, что привело их к такому необычному, прямо скажем, экстравагантному проекту.

Жора начал издалека. Сначала зачем-то описал воззрения Вильгельма Райха, о котором Лантаров понятия не имел. Затем покритиковал свингеров, а Лантаров удивился, как спокойно и рассудительно они об этом беседуют – как о проекте каких-то других, неведомых пионеров науки. Наконец перешел к делу. Во-первых, он находится на той стадии самореализации, когда и практических материалов достаточно и теоретические установки в мировой культуре в отношении сексуальных проблем заметно сместились. То есть сформировались удачные предпосылки для такой очень нужной современному обществу книги. Во-вторых, заметил он, многозначительно подмигнув Лантарову, у него молодая двадцатишестилетняя жена, и он намерен предоставить ей полную, ну, или почти полную свободу действий в интимных делах. Для чего? Он охотно пояснил: так она будет больше привязана к нему, отношения будут крепче. Потому что его психоаналитический опыт свидетельствует, что больше всего пар распадается из-за неурядиц сексуального характера. Это сейчас она молодая и потому слишком чувственна, но со временем, убежденно заметил психоаналитический мастодонт, она как бы перебесится, поймет, что в хорошо организованной семейной жизни, безусловно, секс важен, но вторичен. Лантарова поразило, как он рассуждал о Лидии. Как о повадках недавно приобретенной породистой собаки. Или как будто они сидели вдвоем, а ее не существовало вовсе. Он тайком поглядывал на притихшую, то и дело утвердительно кивающую Лидию, и у него родилась мысль, что этот чудак попросту напичкал ее хитроумными смысловыми комбинациями. И тогда он интуитивно стал искать нить, которая могла бы привести к логическому объяснению этого отдающего запахом абсурда, сюрреалистичного коллажа.

– Жора, но это же… ммм… проект не только для жены, правильно? Я имею в виду, что ты и сам… ммм… уже реализовывал подобные идеи… Ты же сказал, что уже есть много практических материалов для книги.

Жора тотчас попытался сползти с темы.

– Ну да. Практический опыт у меня колоссальный, но мне необязательно для этого вступать в интимные отношения с кем-либо.

Но тут Лидия неожиданно помогла смутным поискам Лантарова.

– Да ладно, Жора, расскажи о своей терапии.

– Конечно, – согласился он нехотя, – бывают случаи, когда интимный контакт позволяет достичь более высокой эмоциональной связи с пациенткой, помочь ей преодолеть стресс, неверие в себя, особенно в условиях дефицита отношений, любви. Или, тем более, когда женщину оставляют. Или обижают.

Лантаров только слушал, вытаращив глаза. Он вообще мало что знал о терапии, а психологические манипуляции этого Жоры представлялись ему искусным обманом. Предвосхищая подобные мысли у гостя, Жора объяснил рождение своего метода воздействия на психику, который он, по всей видимости, считал революционным и уникальным.

– Это, между прочим, не я придумал методику. Ее использовали практически все известные психоаналитики и психотерапевты мирового уровня.

– Серьезно? – Не поверил Лантаров.

– Конечно! Карл Густав Юнг, один из самых знаменитых психотерапевтов ХХ века, совратил практически всех своих пациенток. Он был ярым поклонником полигамии, которую рассматривал как архетипический импульс предков, с помощью которого можно и должно управлять современными людьми. Он прямо проповедовал использовать «созидательную жизненную силу» сексуальности, ломая семейные и общественные кандалы, любя свободно, инстинктивно и щедро. Если ты как следует поразмышляешь над этими установками, непременно придешь к выводу, что это путь к доброкачественному психическому здоровью. А знаешь, Кирилл, как проводил терапию еще один превосходный мастер, который тоже был учеником Фрейда, как и Юнг? Отто Ранк, слышал о таком?

Лантаров покачал головой и взглянул на Лидию – та слушала мужа в состоянии экзальтированного трепета. Он же ничего путного не мог сказать о психотерапевтах, а с этого вечера склонен был считать их виртуозными шарлатанами. Лантарова больше поразило другое: что Жора всех их попросту ненавидит, особенно этого пресловутого Отто.

– А зря не слышал. Ты бы его фото посмотрел! Такой себе невзрачный еврейчик с личиком заумного школьника в очках. Так вот, его пациентка Анаис Нин, к счастью для нас, исследователей, оказалась писательницей и зафиксировала в дневнике общение со своим терапевтом. Оно состояло из множества откровенных ласк, включая оральный секс. Есть основания считать, что Зигмунд Фрейд предпочитал соблюдать приличия и воздерживаться от сексуальных контактов с пациентками исключительно из глубокого понимания ханжеской сущности тогдашнего общества. Благодаря этому пониманию он и развил свою знаменитую теорию. Могу к этому добавить, что решал он проблему собственного психического здоровья в спальне сестры своей жены. А доктор медицины Отто Гросс, один из замечательных приятелей Карла Юнга, личность, согласно описаниям, харизматическая и беспокойная, считал своим долгом включать в терапию качественный секс. Я мог бы долго об этом рассказывать, но стоит ли? Поверь, Кирилл, это уже не просто опыт, это – почти психоаналитическая традиция. Кстати, и Лидия была в свое время моей пациенткой, правда, очень непродолжительное время. Но была оч-чень послушной и понятливой…

Жора мечтательно цокнул губами, а Лидия одарила мужа щедрой улыбкой, за которой, вероятно, прятались терпкие воспоминания ее нетривиального совращения. Лантаров же с любопытством подумал: «Интересно, за что он так не любит этих людей – за их успехи у женщин или за то, что они добились известности?»

– То есть, – рассудительно подытожил Лантаров, – ты уже давно практикуешь секс на стороне, и чтобы Лидии не было неприятно, предложил и ей попробовать?

Жора, наверное, хотел услышать несколько иной вывод и искусно перевел внимание в иное русло:

– Так, мясо по-французски готово. Лидия, давай тарелки и приборы.

– Как кофе? – как бы между прочим спросила Лидия, убирая его чашечку. Она заглянула ему в глаза, и в сияющих аквамаринах он разглядел признаки возникшей эмоциональной связи.

– Фантастика! – ответил Лантаров, стараясь всем своим видом выразить признательность. Кофе, в самом деле, был превосходный, с пряным набором специй, похоже, корицы и гвоздики.

Мясо тоже оказалось отменно приготовленным и в меру острым – Жора, вне всякого сомнения, обладал редкими способностями повара. «И не исключено, – думал Лантаров, – совершенно необоснованно зарыл свой реальный талант в угоду сомнительному психоанализу». За ужином они незаметно выпили бутылку вина, затем достали еще одну. Тема телесной любви совершенно неожиданно для гостя сместилась в сторону поэзии и политики, восхищенные друг другом муж и жена непрестанно цитировали одного любимого поэта, писавшего довольно забавные стихи на украинском языке, пересыпанные пошлыми намеками и махровой нецензурщиной.

Лантаров уже окончательно забыл об истинной причине знакомства и размяк в уютной домашней обстановке. Но Лидия ошарашила гостя неожиданным вопросом:

– Кирилл, все так душевно складывается… Не хочешь сегодня попробовать чего-нибудь остренького?

Эти простые слова произвели эффект бандитского выстрела в упор. Первое мгновение он опешил настолько, что потерял дар речи. И когда эти двое сумели договориться между собой? У них что – есть свой, зашифрованный язык знаков? Сонмище вопросов завертелось в голове. Жора окончательно сбил Лантарова с толку:

– Кирилл, я знаю, ты, наверное, из-за меня испытываешь стеснение. Так я на правах хозяина заявляю: топай в гостиную, слушайте музыку и начинайте отдыхать – я присоединюсь через несколько минут.

Лантаров вдруг почувствовал на лбу испарину. Он совершенно непредсказуемым образом оказался в роли совращаемой девушки. Лицедеи, открывшие сезон охоты! Он решительно не знал, как поступить.

– Ты уверен, что я вписываюсь в вашу картинку?

Тот поразил своим ответом еще больше:

– Ты нам понравился – ты по-настоящему порядочный человек.

При чем тут порядочность?! И сколько еще порядочных людей беспорядочно бродят по улицам столицы?! Мысли Лантарова снова бешено забегали по замкнутому кругу, но Лидия подошла к нему и нежно погладила по руке мягкой, влажной ладонью.

– Пойдем, – произнесла она невозмутимо, и аквамарины в глазницах блеснули фантомной вспышкой.

…Ничего экстраординарного не произошло. Только в сердце тупой, едва опознаваемой болью отдалась собственная всеядность. Нет, эта Лидия, конечно, мила, хотя ее одержимость, временами переходящая в неистовость, отдавала чем-то ненатуральным, придуманным. А Жора… Маститый аналитик оказался давно истощившимся любовником. Странно, что он совсем не запомнил Лидию. Но почему-то пытался сравнить ее елейный образ с колоритной Вероникой. Они были слеплены из разных материалов. Лидия ассоциировалась у него с послушной комсомолкой-ударницей из советского фильма. Ее выступление было сродни бойким речевкам на школьной линейке, только текты были составлены из клочков чужих психоаналитических формул.

7

Со странной семейкой впоследствии Лантаров виделся редко. Только когда не знал, куда деть субботний вечер или воскресенье. Эти отношения сплетались из долгого, не лишенного интереса, словесного забега, и только финишный круг в марафоне был напрямую связан с телом. Но не с теплом, потому что тело оставалось лишь объектом по большей части беспристрастного исследования. Его исследовали, но и он познавал.

И все-таки что-то его беспокоило. Тут все было похоже на раздельное питание: философия отделена от бытового общения, секс отделен от семьи, дружба отделена от любви. Он превратился в друга семьи, но мог бы с успехом назвать себя товарищем Никто. Таинственно возникающим и так же зашифрованно исчезающим призраком. В этой заносчивой выдумке Вакха он добровольно стал чьей-то иллюзией, частью пустоты. Порой он задавал себе вопрос: а не является ли их упорное анализирование самих себя и сердцевиной той самой болезни, от которой они пытаются лечить окружающих?

Сначала Лантаров заметил, что Жору что-то беспокоит в их интимной связи. Жора стал иногда надолго пропадать во время их импровизированных игр, и Лантаров поймал себя на мысли, что совершенно не может сосредоточиться. Где он, сидит в углу, уткнувшись тяжелым взглядом в потолок? Или нервно курит на кухне? А может, в нем не на шутку взыграла ревность, и он схватит кухонный нож и войдет в комнату с решительностью мрачного коновала?! Наблюдая за происходящим, Лантаров пришел к выводу, что Жора стал пленником собственных химерических воззрений. И в этой игре троих свихнувшихся он – лишнее звено. Но зачем тогда он позволил принять его, Лантарова, в качестве друга на семейном ложе?

Однажды Лантарову стало не по себе, когда отлынивающий участник слишком долго наблюдал за любовниками и наконец угрюмо прошептал сквозь зубы: «Моя школа!» Безобидные слова прозвучали зловеще, и Лантаров подумал, что нервозность и страсть к вуайеризму имеют ту же природу, что его проблемы до встречи с Вероникой. Он уловил, что Жора находится в шаге от бессилия и отчаяния, в то время как Лидия упорно пытается воздействовать на него через третьего партнера. Он же был приправой. Специфическим лекарством, сомнительным средством психотерапии. И тогда Лантаров решил сам нажать на тормоза. Он долго не отвечал на звонки или ссылался на занятость, пока однажды Лидия не позвонила с незнакомого ему офисного телефона. Осведомившись, не очень ли он занят, и получив пространный ответ «не катастрофически», она с волнующей настойчивостью попросила его приехать в офис к концу рабочего дня.

«Что порой блестяще удавалось Лидии, так это ролевые игры. Наверное, тут есть определенный психоаналитический привкус», – со сладострастием думал Лантаров после восхитительного офисного совращения.

– Никогда бы не сказал, что психотерапевт в собственном офисе может оказаться таким манящим, – признался Лантаров.

«Ну почему женщина ощущает власть после качественного контакта? Ведь это же ее взяли, покорили, победили?» – Лантаров рассматривал партершу и недоумевал.

– Пойдем, я покажу тебе кабинет Георгия Николаевича.

– Надеюсь, не для продолжения сеанса. Его-то там нет?!

Он знал больное место Лидии, и ему невероятно хотелось видеть и ее, и всех их уязвленными.

– Нет. – По юному лицу проскочил грустный зайчик. Она ничего не добавила.

В кабинете у Жоры Лантаров обнаружил настоящий музей. Уродливые маски, замысловатые камешки, расплывчатые изваяния. На стене висела большая черно-белая фотография, изображавшая импозантного седовласого мужчину преклонных лет с белой выхоленной бородкой. Победоносная поза с рукой, изящно упершейся в бок, словно вопрошала: «Ну, а вы-то что? Чего сумели достичь в этой жизни?» Его глаза с суровой непреклонностью заглядывали в самую душу, а лицо показалось Лантарову знакомым.

– Что это за фигурки? Жора что – коллекционер древних символов, или у вас до меня был друг археолог? – Лантаров попытался сострить, но заметил, что Лидии неприятен избранный им тон.

– Жора – очень хороший и сильный человек, – сказала она сухо. – Но у него сейчас тяжелый период. Он считает, что сорок – это момент чистой самореализации любого мужчины. И на этой почве у него возникли навязчивые страхи…

– А-а, – понимающе протянул Лантаров, которому ничего не было ясно. Вот тебе и психотерапевт! А его подруга тоже хороша – не нашла ничего лучшего, чем использовать для реанимации партнера живой секс-тренажер!

От осознания, что его в очередной раз попросту используют, возникла затаенная злость и неприязнь к этой молодой женщине. И еще больше – к ее никчемному муженьку.

– Фигурки – это просто подражание Фрейду. Это он изображен на фотографии.

«И зачем она это мне говорит? Что это ее прошибло на откровенность? – думал Лантаров. – Жалость хочет вызвать? Так не дождется!». Он хорошо помнил, как уничижительно Жора говорил о Фрейде.

– Слушай, Лидия, но ведь Жора, по-моему, не очень жалует Фрейда? Да и остальных тоже, я помню, как он говорил о них.

Лидия промолчала, но Лантарову показалось: что-то дрогнуло на ее лице. Теперь это был лик жрицы, хранительницы очага. Лантаров смотрел и не мог поверить: всего несколько минут назад они корчились от судорог на ее рабочем столе.

– А идея книги – это как раз из-за этой пресловутой самореализации?

Лантарова осенило: Жора пытался сделать механический секс заменителем этой своей самореализации…

Лидия помедлила с ответом, но потом заговорила приглушенным голосом:

– Понимаешь, у Жоры ведь нет медицинского образования. Это, конечно, ничего не значит. Помнишь, он рассказывал: Отто Ранк тоже был психоаналитиком без медицинского образования. Ну и что? Прекрасным был специалистом, признанным авторитетом. Написал сильные вещи.

Лантаров явственно чувствовал, что Лидия повторяет слова мужа.

– Сколько вы вместе?

– Уже три года.

– Довольно много по современным меркам. А ты хотела бы иметь ребенка?

– От Жоры? Конечно! Просто мне необходимо хотя бы некоторое время позаниматься карьерой. – Лидия помолчала, затем тихо спросила в ответ: – А ты? Ты хотел бы иметь настоящую семью, красивые, честные отношения, детей?

– Скорее нет, чем да, – отрезал Лантаров. Он не врал. И, подумав, добавил: – Не вижу смысла. Может, потому, что насмотрелся на семьи.

Все свихнулись. Весь мир запорошило, но только не снегом, а пеплом.

– А позаниматься карьерой – это от того, что не чувствуешь надежности мужа?

– Да нет, ответственности у него хоть отбавляй. Иногда просто одержимым становится. Но порой… почва уходит из-под ног. И в такие моменты все ложится на мои плечи.

Лантаров ничего не ответил. Этому хваленому терапевту самому нужен хороший терапевт.

Домой он ехал с чувством человека, освободившегося от груза.

Когда Лантаров, лежа в палате в полном одиночестве, раздумывал о причинах своей былой сексуальной одержимости, ему не приходило в голову никакой иной ассоциации, как сходства с вечной погоней загнанного животного за собственным хвостом. Отчего так меняются взгляды на жизнь и все отправные точки мировоззрения? Ведь времени с тех пор прошло совсем немного. Стоит только оказаться подвешенным на дыбу – и дурман тут же улетучивается, и становишься обыкновенным, нормальным человеком.

Да, методы у этих Жоры и Лидии порой были революционными, но совершенно безумными. А с виду-то премилые люди! На больничной койке он старался прояснить для себя дивную метафизику интимного мира людей, которых он знал в прежней жизни. Но она не поддавалась, оставаясь непостижимой мистерией, культом нового сознания, которое либо погубит, либо перекроит мир. Интересно, думал он, если бы не было Вероники, Глеба, Жоры, Лидии, он бы переступил через табу? Самочинно, без чьей-либо помощи? Однозначного ответа не было, и он был озадачен. Но факт оставался фактом: то, что вначале казалось немыслимым, стало обыденным; то, что некогда вводило в шок, стало неотъемлемой частью повседневного. Все они, участники одной грандиозной и непревзойденной групповухи, обрели на редкость толстую кожу и невозмутимость. Они стали мутантами в панцирях, и ничто уже не могло оказаться запретным, все разрешалось. Все они стремились обрести насыщенность отношений, но дотянулись лишь до зоологии. Лантарова изумляло, что пресыщение не избавляло от проблемы. Хваленый оргазм не уменьшал его одиночества, а лишь еще ярче подчеркивал, наводил желтым маркером. С некоторых пор интимные откровения предназначались не для физических наслаждений – они служили другому богу или демону. Они использовались для самоутверждения. Ведь, думал Лантаров, если тот же Жора пытался вытащить из сексуальных застенков нечто социально весомое, то они не дотягивались и до этого. Для них кувыркание на диванах было частью животной воли к власти и жизни, доказательством своей социальной приспособленности. Идеальным плацебо, подменяющим цель. Теперь он знал наверняка: всякий, кто достигает уровня секс-машины, теряет душу.

Ныне, с разбитым телом и потрясенным духом, он уже давно не казался сам себе супергероем. Скорее, зачумленным дилером быстро размножающихся бактерий – уродливых, ужасных в своей живучести и въедливости, надежно и основательно разрушающих мозг изнутри. Чем больше он достигал в том, прежнем материальном мире, чем выше поднимался по лестнице успеха и позволял себе приятных наслаждений, тем меньше оставалось в нем истинного себя, тем опаснее он терял внутреннее «Я».

Может, главной проблемой было не секс, а нечто иное, скрытое от сознания?

8

Шура, крепко взяв Лантарова под мышки, легко и вместе с тем осторожно поднял его с каталки и, поддерживая, медленно поставил на пол палаты.

– Пора, дружище, на ноги опираться – без этого никак нельзя, – тихо, почти на ухо, шепотом приговаривал Шура.

От непривычного вертикального положения тела стены заходили ходуном, а пол поплыл прямо на Лантарова. Если бы не сильные руки Шуры, он бы попросту грохнулся на пол, как старая вешалка с прогнившим основанием. Его ослабевшие, одеревеневшие руки не могли удержать костыли и немели.

– Ничего, – уверял Шура, – это мелочовка.

Они находились у самого выхода из отделения, куда его привезли на каталке. Метрах в десяти от входных дверей стояла машина – старая, видавшая виды «нива». В былые времена такая машина вызвала бы у Лантарова лишь язвительную ухмылку.

Не менее десяти минут понадобилось Шуре, чтобы разместить его в полулежачем положении на разложенном сиденье с большой мягкой подушкой, укутать одеялами. Когда же «нива», гудя старым, надрывным мотором, медленно двинулась в путь, на глаза Кирилла навернулись слезы. Он отвернулся, чтобы Шура не заметил его слабости. «Господи, – беззвучно выл про себя Лантаров, – стал слаб, как ребенок. Хоть бы никогда сюда больше не возвращаться! Хоть бы не остаться калекой и научиться опять ходить!»

Кто он и что с ним будет?! Кирилл Лантаров теперь был человеком без четкого будущего. Он снова обрел едва не потерянное прошлое, которое оказалось болезненным и жалило при каждом прикосновении. Его вырвали из прежней жизни с корнями, как дерево во время урагана, но в новую почву не посадили.

Шура осторожно вывел старую, утомленную, но тщательно ухоженную машину со двора больницы на дорогу. Она двигалась, будто крадучись, с редкой плавностью для такой клячи. Глядя на широкую красноватую шею Шуры, Лантаров думал, что все-таки кое-что в нем самом начало меняться. Теперь, когда прежняя жизнь казалась нелепой фантасмагорией, ему необходим новый смысл существования. Смысл – вот тайное слово, которого он не знал раньше.

Его мысли обретали невиданную ранее свободу. Он не знал, с чем он будет жить, чему будет радоваться, о чем будет мечтать. Но уже пришла уверенность, что знания могут изменить жизнь. Знания, если они не мертвы, а используются, подкрепленные деятельностью. Он уже знал, что воля способна на многое. Хотя и боялся, что не обладает ею в полной мере. Он был готов следовать за этим странным человеком с крепкой шеей, который вез его неведомо куда. Он и не спрашивал Шуру, потому что куда было не важно. Важно было зачем.