1

Новый год в больнице казался Лантарову ужасным нескончаемым кошмаром. Стены палаты словно раздались в стороны, и он видел удачливого Захарчикова за рулем дорогого автомобиля, Веронику в постели с кем-то незнакомым и много-много других, меняющихся в полумраке силуэтов. И душа его корчилась от невыразимой боли. В такие минуты, обморочно веселые для большинства, одинокие души стенают и много раз умирают в застенках своих пустых комнат.

Впрочем, молодой дежурный доктор, ничуть не унывая из-за совмещения праздника с работой, чинно прошелся по палатам в сопровождении двух медсестер. Врач щедро желал выздоровления даже тем, кому оно явно не светило, а сестры с шальным хмельком в празднично блестящих глазах подносили желающим пластиковые стаканчики с кислым домашним вином, привезенным родственниками одного из больных. Те, что были в состоянии передвигаться, протискивались к телевизору, который включили на всю мощь его старых, хилых динамиков. Но звучащие будто из далекого, потустороннего мира песни и смех редких оптимистов только раздражали Лантарова, напоминая, что он вечно чужой на празднике жизни.

За три месяца убогой больничной жизни Лантаров много передумал о жизни, но более короткий период в палате с Олегом Олеговичем дал ему несравнимо больше пищи для размышления. Этот несчастный в прежней жизни принадлежал к ловким умникам, на каких стремился равняться и сам Лантаров. Он находил в характере и поступках своего нового знакомого много такого, что было свойственно ему самому, и оказывается, был в нескольких шагах от того, что могло, но не стало источником радости и счастья. Сейчас Олег Олегович, который словно уже покоился на дне колодца, затеял странный разговор, когда без всякой торжественности и обещаний угасал последний день уходящего года.

– Знаешь, Кирилл, кто самые счастливые люди на свете?

– Кто же?

– Те, кто мог пожелать себе быстрого и внезапного конца. Раз – и все! И ты уже где-то там. Не то пасешь небесные стада, не то просто спишь навсегда, скованный льдами вечного безмолвия.

Лантаров поежился.

– А мне кажется, страшно всем. Потому что неизвестно.

– Я тоже так думал. Но теперь мне известное бытие хуже неизвестной смерти. Когда я был, как мне казалось, на вершине жизни, то пребывал в уверенности, что никогда не упаду. Недоумевал, отчего профессор Фрейд уломал своего врача подарить ему смерть после шестнадцати лет неизлечимой болезни. Смертельная доза морфия – оп, и все! Тем более, ему уже девятый десяток шел. Как это прекрасно и правильно! Я думал, что просят о смерти или желают внезапного конца, как зарезанный Цезарь, из простого малодушия. Ан нет. Веришь, Кирилл, я знаю целый отряд известных людей, которые, не стесняясь, вымолили себе легкую смерть без мучений. Один американский писатель просчитал себе такую дозу морфия, и умер во сне в сорок лет. Другой, австрийский, вместе с женой выпил чуть больше снотворного и уснул навсегда в шестьдесят. Видишь, оба помоложе меня. А с десяток разных известных людей – художники, писатели, музыканты, философы, военные – вообще пускали себе смертельные пули или лезли в петлю. Тоже вариант.

Все внутри Кирилла сжалось в комок. Этот Олег Олегович ведь тоже когда-то думал, что не упадет. И сам он, Лантаров, пребывал в уверенности: кто угодно может поскользнуться, только не он. Он был убежден, что всегда будет оставаться наверху, потому что с большим усилием вскарабкался туда.

Сосед его между тем продолжал развивать печальную тему:

– Когда-то я прочитал небольшую книжицу о нравах Древнего Рима. Меня больше всего поразило, что император Нерон, хоть и подонок был редкий, но сам себя зарезал. Я потом задумался: этот слабовольный тридцатилетний человеконенавистник, плаксивый трус по натуре, приставил себе кинжал к горлу и перерезал его. Я уж не говорю о философе Сенеке – тот просто взял и вскрыл себе вены.

Лантаров вмиг представил себе хрипящего римского императора с собственноручно перерезанным горлом, потоки крови, хлещущей из аорты и открытого рта. Нет, он, Лантаров, ни за что не смог бы учинить с собой такое! А его сосед между тем продолжал:

– И знаешь ли, многие из этих вящих самоубийц пребывали в убеждении, что такой конец есть признак трусости, может быть, самой низшей трусости из всех ее возможных проявлений.

Лантаров почувствовал навязчивое желание поставить старика на место за слишком явное переигрывание роли.

– А вот вас что конкретно смущает? Лично вы не видите для себя варианта дотянуться до пачки с таблетками или все-таки желаете оказаться сильнее тех, кто выбрал смерть добровольно?

Вопрос прозвучал жестоко и хлестко, как удар палкой. Сосед некоторое время пребывал в замешательстве, но потом тяжело вздохнул и ответил:

– Да, понимаешь ли, любое живое существо должно иметь право выбора… Даже если у него нет сил…

– Олег Олегович, хочу спросить. Если бы жизнь была дана вам заново, вы бы по-другому жили?

Старик опять помолчал.

– Как-то я читал в газете об одном советском писателе, который застрелился из револьвера на своей даче. Меня тот человек мало интересовал, просто в школе нас заставляли читать его книги, а их мало кто переваривал. Написанные вроде бы правильно, но смазанно, противоречиво и поверхностно. Но дело вовсе не в конкретной личности, а в изложенной им перед самой смертью мысли. Так вот, он застрелился для «избавления от гнусного существования» – он так и написал, и я мимо воли запомнил. И добавил, что его жизнь теряет всякий смысл. Ключевое слово: «смысл»! Я из-за него, из-за этого слова, давно самоубийцами интересовался. Понимаешь, меня поражало: вроде люди реализованные, в достатке живут, все у них имеется. А тут: трах – бах! Смысла нет в их жизни. И когда они осознают это, так – пулю в лоб, или яд глотают, или в петлю. Иногда их рак пожирает, но это тоже ведь своеобразное самоубийство. Так вот я тоже – чего тут скрывать – испытывал трудности с этим проклятым смыслом. Все мне чего-то не хватало. Возникал, так сказать, конфликт желаний с реально выполненными действиями.

От волнения Олег Олегович почти перешел на шепот и вдруг стал задыхаться – то ли от перевозбуждения, то ли от усталости.

– Олег Олегович! – крикнул ему Лантаров, не на шутку испугавшись. Только теперь, всматриваясь в черты собеседника, он увидел, как тот стар и измучен жизнью. – Перестаньте! Успокойтесь! И… извините меня за эти вопросы. Я не хотел вас ими изводить.

Но тот, как выдыхающийся бегун на длинной дистанции, уже справился с собой и приоткрыл рот, чтобы продолжить. Лантарову этот рот с обкусанными губами показался отверстием, еще пока способным пропускать слова и легкую пищу.

– Нет, дай, я доскажу, – прохрипел он решительно, – тебе этого никто никогда не расскажет. Веселые, беспечные искатели приключений до этого не доросли. А мудрецы в нашей обыденной жизни встречаются слишком редко. Потому предельные откровения – удел стариков и безнадежно больных. Так вот, ты спрашиваешь, стал бы я жить заново? Я не скажу тебе – не знаю. У меня все было. Деньги, которые я сам заработал. Головой. Семья, которую тоже сам создал по своему разумению. Работа, женщины, уважение в обществе – вообще все, что хочешь. Но чего-то всегда не хватало. А раз так, значит, что-то не так было. Я почему с бабами возиться стал? Думаешь, я искал удовольствия? Как бы не так! Я искал подтверждения своих мужских достоинств – способности сполна удовлетворить женщину! И дело даже не в том, что, пересекая определенный период семейной жизни, я перестал ощущать способность это делать. Все гораздо хуже – так я намеревался оттянуть старость, выглядеть проворным и мужественным. Ковбоем, одним словом! И тогда я стал искать подтверждений своей мужской силы везде, где только возможно. Если я оказывался в состоянии удовлетворить молодую кобылку, я безмерно вырастал в своих и в чужих глазах. Потому что я таким образом отдалял свое умирание и ужас перед ним. Но вот в погоне за этими доказательствами я растерял крупицы смысла, которыми была наполнена моя жизнь прежде. Улавливаешь? Все это – то, что я здесь лежу, – все это попросту следствие моей бессмысленной суетни. Истинный смысл – где-то в другой, неведомой мне плоскости… Вера же в Бога, которую я искренне желал сделать смыслом, со временем отступила перед моей одержимостью… Тут я пасую перед непреклонным Эдиком – тот сумел превратить веру в единственный смысл своего существования… А для меня она превратилась в дымовую завесу, которая призвана сокрыть отсутствие смысла…

Лантаров видел, как его наполненные сумраком глаза с отрешенным упорством уставились в потолок. И ему чудилось, что он видит, как через глазницы вытекает жизненная энергия человека, замершего между двумя мирами.

Когда через час позвонил Шура, после теплых слов и пожеланий Кирилл спросил прямо его о смысле:

– Шура, ты вот мне пожелал здоровья, побед и счастья. Ну, со здоровьем вроде все понятно. А как быть с победами и счастьем? В чем смысл нашей никчемной жизни, если все равно рано или поздно мы все умрем?

– О-о, – довольно протянул низкий голос в телефоне, – я вижу, ты правильно нацелен. Философия исцеляет – это проверенный факт. А если в двух словах, то смысл – это вовремя понять, что мы пришли в этот мир неспроста. И вовремя сформировать свою задачу. Все остальное – детали.

– Но ведь говорят же, что как раз в деталях собака зарыта, – возразил окончательно сбитый с толку Лантаров.

– Именно! Потому-то я тебя и спрашиваю очень серьезно: ты готов ради здоровья пожить некоторое время вдали от многоэтажных домов и супермаркетов? Как будто в удаленном от всего мира санатории?

– Я – готов. Если ты обещаешь поставить меня на ноги.

– Если будешь следовать моим рецептам, будешь через пару месяцев прыгать, как кузнечик!

Этот Шура вполне мог бы претендовать на роль Деда Мороза для взрослых.

2

Лежа в постели, Лантаров непроизвольно подумал о смысле своей жизни. «Фу ты черт, как заразная болезнь!»

Он вспомнил, как Шура добивал его трудными вопросами, допытывался, ради чего он живет. Теперь вот этот старик во весь голос завопил о смысле. А ведь это говорила его выползшая наружу, ничем неудержимая боль! Так неужели никак нельзя обойтись без этого гребаного смысла, просто жить без всякой мудреной привязки к высоким целям и задачам? Да, совершенно верно, он никогда толком не задумывался, зачем живет. Но все было и так понятно, все шло по накатанной дорожке. И вот где-то на одном из вполне очерченных этапов его выбила из седла эта проклятая авария. Но кто возьмется утверждать, что он жил неправильно? Где тут судьи и пророки? Но, с другой стороны, что бы он делал, если бы еще три-пять лет тянулась эйфория? Наверняка приобрел бы квартиру в центре города, вложил бы деньги в какое-нибудь дело или просто в недвижимость и… отдыхал бы на полную катушку. «Баксы, телки, тачки», – взбрело ему на ум. Но чем он тогда бы отличался от этого Олега Олеговича? Молодостью? Этим, как они шутили, недостатком, который быстро проходит? И где гарантия, что через двадцать-тридцать лет порхания он бы не отыскал свою лошадь, которая безжалостно сбросила его наземь? Он решил еще раз заглянуть в прошлое, но постараться сделать это более осмысленно, критично.

Да, их способ зарабатывания на жизнь был предельно простым и бесхитростным. Этот стихийно созданный бизнес и был рожден на свет благодаря могущественным связям Захарчикова-старшего. Коррупционная лазейка, возможно, была выстроена им же. Или теми, кому он приносил сливки с прибылей. Таких долларовых трубопроводов у него, судя по расходам, было немало.

Все их недюжинное умение умещалось в короткую цепочку перепродажи приходящих из-за границы легковых машин. Облегченная схема действий под названием «растаможивание товара» была налажена сугубо для своих, то есть близких к политикам-бульдозерам. Все, сверху донизу, являлись временщиками, потому рыли капиталы с неистовым упорством. Главное то, что они стали своими! Пусть даже самым нижним звеном, питающимся объедками с барского стола. Располагаться в тени Влада Захарчикова было равноценно проживанию в комфортабельной каюте безупречно оснащенного военного корабля. А сам Захарчиков вообще сидел на облачке, свесив ноги. Всякое действие он совершал исключительно после указания свыше – от почти богоподобного родителя. Естественно, как формальный директор их фирмы, Влад Захарчиков прихватывал на порядок больше, чем остальные участники процесса. Остальные – это он, Лантаров, и Артем Макаренко, трудолюбивый, скрупулезный парень, из тех, которых называют «ботаниками». С пытливыми лицами вечных учеников, они всегда удивляют непритязательностью и способностью неизменно учиться в школе на «отлично».

Захарчиков-старший заботился, чтобы каждая машина, приходящая в порт из далекой беспечной Америки, приносила несколько тысяч зеленых. За дорогие автомобили для бизнес– и ВИП-класса порой удавалось снимать и по несколько десятков тысяч. Захарчиков-младший с мини-командой льстиво, но беспроигрышно суетился вокруг напыщенной, богемной клиентуры. Новые автомобили, произведенные за океаном, как ни странно, даже с учетом доставки стоили гораздо дешевле, нежели в стране развивающегося рынка. Платежеспособные клиенты находились всегда, причем во времена кризисов и экономических катаклизмов их число прибывало, как вода во время прилива в канадской бухте Фанди.

Артем, несколько флегматичный, но вполне расторопный и скрупулезно разбирающийся в деталях, отвечал за все подписываемые документы. Небольшая фирма уверенно процветала. Львиная доля клиентов предпочитала оперировать наличностью. В ходу был гуляющий из рук в руки черный нал, заработанный нелегально или полулегально, ловко вытащенный из офшоров или тривиально отмытый на государственных приисках. С ним не жаль было расставаться. Так что маленький, но вполне адекватный по шику офис в Музейном переулке в самом центре Киева жил динамичной и предсказуемой жизнью. Стильно обставленное помещеньице с неизменными запахами дорогого кофе, шоколада и лимона, радующее глаз ровными рядами аккуратно выстроенных папок в дорогих шкафчиках, было всегда готово к приему посетителя любого калибра. Для приличия Влад Захарчиков периодически восседал в отдельном кабинете за дорогим столом из красного дерева, украшенным великолепной скульптурной композицией модного киевского скульптора. «Учится приобщаться к высоким креслам в государственных кабинетах», – с неприязнью думал о нем в такие минуты Кирилл Лантаров.

Для него, Лантарова, как и для аккуратиста Артема, прежде всего ценен был опыт и общение с заносчивыми толстосумами. Правда, Влад хитрил – не подпускал помощников к основному ядру бизнеса. Раз в месяц Влад летал в Лондон по заданию отца. Как потом случайно выяснилось, за безумно дорогими игрушками для местной знати – мобильными телефонами «Верту». Эта часть доходов принадлежала только Захарчиковым, а прибыли, как педантично просчитал Артем, составляли несколько десятков тысяч евро с каждой командировки. Лантаров хорошо помнил, как случайно оказался свидетелем одного разговора.

– Почему я делаю маникюр, педикюр и лег под нож пластического хирурга? Потому что я – не совок. Ясно?! – донесся пьяный голос незнакомца, когда они с Владом шли по коридору загородного дома.

– Все верно, дорогой мой, – согласился Захарчиков-старший. – Когда ты в часах «Чаптер Ван», с телефоном «Верту» ездишь на правильном «мерсе» – ты властелин. Вот на этом-то и следует сколачивать капиталы. Наши пацаны – они ж как дети. Им нужны дорогие игрушки. Так что все у нас сладится – мы будем устанавливать стандарты.

Влад и идущий немного позади Лантаров оказались перед столом с многочисленными закусками и откупоренной бутылкой первоклассного ирландского виски. Увидев сына, Захарчиков широко улыбнулся. Заметив же Лантарова, он непроизвольно скривил рот, мол: «Ладно, ничего не поделаешь, коль тебя мой бестолковый сын притащил». Лантаров испытывал смесь любопытства и робости.

– Присядьте, – распорядился хозяин, указав на мягкие стулья, – наливать вам не будем, у нас тут еще деловой разговор.

Захарчиков как бы отстранил их от своего номенклатурного гостя. А Лантаров уловил тайный укор сыну за явно нежелательную пару ушей.

Не в пример непринужденно развалившемуся Владу Лантаров сидел в напряженной скрюченной позе. «И как из таких симпатичных Владов получаются такие боровы, как его отец и этот…» – недоумевал Лантаров, поглядывая на их бульдожьи щеки и оплывшие лица, двойные подбородки и почти одинаковые темные пивные круги под глазами. Но все же не мог не признать: они источали победное неистощимое могущество денег и продуцируемой ими власти.

– В общем, так, – и Захарчиков-старший в течение двух минут быстро изложил некоторые детали будущего вояжа сына.

– Если элита плодится, как кролики, значит, нужно становиться ее частью. Ведь бабло побеждает зло, так? – Захарчиков-старший ухмыльнулся и подмигнул сыну. –  А это тебе – как обещал. – И он вручил сыну филигранно оформленную коробочку. Лантаров видел, как у ошалевшего Влада округлились глаза от радости.

– Ого! – воскликнул восторженно. – Это от «Мастеров времени»?!

– Не первый номер… Возьми, потом рассмотришь…

Влад не дал ему договорить и обнял тучное тело.

Когда молодые люди уже шли к выходу, Лантаров услышал хмельной и довольный голос Захарчикова-старшего, который обращался к своему высокому гостю:

– Вот ты, Петрович, ректор и в своем царстве, наверное, всех сочных девок перетрахал, а?

Они вышли к машине, а счастливый Влад все еще никак не мог опомниться.

– Представляешь, Кир, эти часики стоят больше твоей тачки! Непостижимо! Вот в чем батя прав – умеют же, сукины дети, делать вещи. Не то что наши. Загляни сюда, какая ажурная каретка турбийона! А поверхности как отполированы! М-мм!

– Да, отменная штуковина! – подхватил восторженно Лантаров. Он больше был ошарашен не самим подарком, а тем, как небрежно тот был сделан.

Не без тайной зависти он подумал: надо будет со временем и себе точно такие же приобрести.

Теперь, когда он выпал из обоймы и былые цели канули куда-то в бездну, он удивлялся, что ничего не изменилось. Машины наверняка приходят и продаются, оборот по инерции растет, его приятели вкушают прелести жизни. И не это задевало Лантарова. Ему было обидно, что человек, который носит часы за пятьдесят тысяч долларов, так легко отвернулся от него. Лантаров подумал о себе как о тряпичной кукле, которую бросили после игры за ненадобностью…

3

Стоп! Лантаров напряг мысли. Ради чего он все затевал? Ради чего сидел над книжками, чтобы получить это долбаное образование? Для каких таких выдающихся целей он юлой крутился в этом гигантском зловонном водовороте, называемом городом? Зачем приобрел дорогую машину, накупил кучу ненужных, статусных вещей? Может быть, он трудился над реноме хладнокровного, почти неуязвимого светского льва ради Вероники? Хотя, не исключено, в этой ранимой душе вызревала тайная мечта жить с кем-то с ощущением человеческого тепла, родить и растить детей?! Чтобы избежать самого мучительного – безнадеги одиночества? Да, похоже, это была его маленькая подспудная цель, его персональный смысл, который, впрочем, у большинства людей очень похож.

Но это – в общем. А что в те времена происходило в частности? Тогда Вероника, эта ненасытная блудница, была безальтернативной. Он злился и мысленно грозил ей отлучением. Но как только услышал ее вкрадчивый голос телефону – тут же забыл все свои заклятия и снова превратился в добровольного жертвенного ягненка.

– Помнишь, мы с тобой говорили об… эксперименте.

Лантаров уловил вкрадчивые, лисьи нотки.

– Но ты же все время была занята, не отвечала на звонки.

– Ну, каюсь. Просто был завал… А что если во вторник, часиков с трех до шести-семи, а о месте я позабочусь?

– Ммм… согласен. Конечно, смогу.

– Отлично, набери меня в понедельник вечером.

– Договорились.

Подобострастно и робко, хотя не без трепетной радости, он шел за своим поводырем с помыслами бунтующего демона, вкушая предстоящий все более пряный, острый, жгучий, сводящий с ума пир наслаждений. Так обреченно двигался античный корабль среди рифов и скал…

Глеб оказался общительный и простой в обращении парень, коренастый и на полголовы выше Кирилла, стриженный, как солдат-спецназовец. Он был старше лет на пять-шесть и выглядел более мужественным, маскулинным. Оба они за внешней бравадой скрывали не то чтобы неуверенность, но какую-то, не поддающуюся управлению, зажатость сведенных в одну клетку молодых зверей. Если бы не олимпийское упорство и превосходно отработанные уловки Вероники, такой проект у них никогда бы не возник, в обычной жизни они никогда не пересеклись бы. Но предвкушение этого тайного действа возбуждало прилив адреналина.

Под аккомпанемент нервных смешков они выпили по рюмке коньяку – за знакомство и крепкую дружбу. Тотчас возникла и повисла затяжная пауза. Лантаров содрогнулся от внезапного приступа робости и втайне пожалел, что согласился на этот эксперимент. От волнения у него затряслись поджилки. Он вдруг посмотрел на ситуацию как бы со стороны и с изумлением подумал: ведь кроме идеи лечь втроем в постель их вообще ничего не связывает. Собрались абсолютно чужие друг другу космические странники. Всех охватил мимолетный припадок похоти. Но между переходом к постели должно ведь существовать что-то еще, чего не происходило. Долгожданная искра, приводящая механизм в движение, никак не высекалась. Этот неразгаданный кадр был непредусмотрительно вырезан режиссером, но без него немыслимо было и остальное. Лантаров нервничал и еще больше засомневался в себе.

Глеб, с усилием растягивая губы в резиновой улыбке, предложил еще тост. Лантаров заметил, что рука разливающего слегка подрагивает, как у запойного алкоголика. «Так наш патентованный друг – вовсе не герой-любовник?!» Кирилл, по правде говоря, с величайшим удовольствием сбежал бы из этой съемной квартиры куда глаза глядят, если бы только возможно было сохранить лицо. Он даже не подозревал, что они, мужчины, вроде бы воинственные, внешне облаченные в броню решительности, в таком, казалось бы, простом деле демонстрировали столь вопиющее малодушие. Через силу они выпили по рюмке коньяку, произнесли по тосту – какой-то безнадежный вздор, бред гипнотизирующих себя людей. Лантаров чувствовал, что его тело словно отлито из чугуна, на лбу выступили капельки пота, а на спину будто водрузили мешок с песком. И все-таки голос разума, заглушаемый и слегка отравленный алкоголем, сдал позиции. Возник и подал знак другой голос – плотской страсти и вожделения: «Может, так и должно быть? Ведь таков, в конце концов, этот сценарий великолепной блудницы!» Кусочки лимона и шоколада замелькали отчетливее, смех стал резче, голоса обострились. Лантаров уже собирался сам «приступить к делу», хотя бы взять Веронику за руку, но от одной только мысли об этом у него задрожали коленки. Наверное, то же испытывал и Глеб, разглагольствовавший о чем-то пространном, никак не связанном с их намерениями. «Но почему он медлит?! – вопрошал себя Кирилл уже с некоторой долей раздражения. – Ведь он уже был в такой роли с Вероникой?»

И только сама Вероника, дерзкая, роковая принцесса-совратительница, казалось, не теряла самообладания. Она как бы поддразнивала собой двух незадачливых самцов. Лантаров втайне восхищался ее решимостью довести дело до конца, а также тем, что именно женщина взяла инициативу на себя.

– Вы такие милые! Давайте-ка выпьем на брудершафт, – ловко ввернула она. – За нашу дружбу с оттенком нежности.

После очередного глотка баловница одарила каждого томным, колдовским, долгим поцелуем.

Как-то слишком даже рьяно, как будто прозвучал выстрел из стартового пистолета, мужчины пиявками облепили желанное тело Вероники, стараясь скорее снять с него покров тайны. Лантарову поначалу казалось, что все происходит неловко, бездарно и неправдоподобно. Вероятно, так оно и было, потому что, желая охладить своих слуг-угодников, Вероника предложила перебраться в постель.

Ложе вдруг превратилось в ристалище. Но… ничего фантастического не произошло. Они суетились вокруг тела, как два незадачливых пажа возле заколдованной принцессы. То механизм одного гарпуна не сработал в нужный момент, то потом второй гарпун выстрелил совершенно невпопад. То они двигались, как в комичном кино, не попадая в ритм, вызывая разочарование партнерши и собственную панику. Осечки, промахи, неспособность сосредоточиться щекотали нервы, и оба сомнительных воина вскоре были вынуждены признать свое фиаско. И только их добровольная наложница, кажется, ничуть не переживала. Она, подобно укротительнице в цирке, принялась заботливо сглаживать острые углы восприятия. Ева спасла своих Адамов, и склеенный из тонкой бумаги, робкий, хилый триумвират стал укрепляться. Лантаров так и не понял, удался эксперимент или провалился. Осталось смешанное, муторное ощущение… Он не мог ответить, не мог объяснить сам себе, что именно вызывало в нем ураган ранее неведомых чувств. Одно несомненно: он попробовал сильнодействующий, могущественный наркотик. И чувствовал себя так, как если бы какой-то великан переломал его через колено.

– Привет! – Он слышал внешне спокойный, но с приглушенным фоном экзальтации голос Вероники из другого конца города, – да, на часок могу вырваться попить кофе.

«Попить кофе» – означало короткий, как предупредительный гудок автомобильного сигнала, трах прямо в машине. Без лишних слов, долгих прелюдий, восторженных объятий. Именно трах, к любви это никакого отношения не имело. Из мерцающей пустоты возникал неизъяснимо короткий приятный мираж: в случайном, с искринкой от удара, щелчке два бильярдных шарика встречались, чтобы тут же разлететься и катиться без оглядки по своим траекториям. С другой стороны, с умилением вспоминал Лантаров, в этом присутствовала своя неповторимая прелесть: максимальный эффект употребления тела и никаких лишних временных затрат. Едут же, черт возьми, на Крайний Север, чтобы увидеть незабываемое Северное сияние. Чем эта лучистая девочка хуже? Вероника представлялась ему близкой к идеалу именно этими, так сказать, оперативными способностями. А что, она умела завести его одной только модуляцией голоса, ухитрялась возбудить и себя одними только представлениями о встрече; наконец, только ей было под силу потрясающе быстро взлететь на головокружительный гребень волны удовольствия, причем иногда даже несколько раз за сеанс близости.

– Отлично! – обыкновенно отвечал он. – За час постараюсь добраться.

Вообще, она ловко приучила его к быстрому сексу. Видно, ей тоже порой до поросячьего визга хочется расслабиться, а он ведь безотказный, исправный тренажер: как пес, верный и обожающий хозяйку, всегда готов к тренировке. С этими проказливыми упражнениями, выходящими за раздел общей физической подготовки, мог конкурировать разве что ею же устроенный жутко развратный вечерок. «Заниматься сексом вдвоем – разве это не банально?!» – приправляла Вероника свое впечатление о современной эротике, и гипотеза тотчас стала девизом. В мозг Кирилла эта фраза врезалась наркотической дозой – а может быть, уже имела место передозировка, из которой либо не выживают, либо выходят деформированной, изощренно извращенной личностью.

«Теперь уже не важно, – вслух говорил себе Лантаров, – крылья демона все равно подрезаны». Он ловил себя на мысли, что сейчас вспоминает все по-другому: без упоительного ощущения переживаний событий еще раз. Странно, что воспоминания его перестали возбуждать, а память и воображение работают отстраненно, фокусируя внимание совсем не на том, что раньше. Например, он теперь отчетливо видел, что происходило после договоренности. Начиналась подлая эпопея, непримиримая борьба за приз дня, сродни лавированию на узкой горной дороге. Да, легче было пообещать добраться за час, чем выполнить это в солнечно-пыльном Киеве. В такие минуты Лантаров всегда чувствовал себя большой глупой рыбой, плывущей против движения косяка и в конце концов попавшейся на крючок с простенькой приманкой. Конечно, ему льстило: всего-то двух слов хватало для договоренности о сексе с чужой женой в ее же машине – комфортабельный внедорожник с предусмотрительно густо тонированными стеклами был куда более приспособленным для спецэффектов, чем его скоростной кочевник. И тогда это само по себе тоже несказанно заводило, потому что кто-то может прильнуть к стеклу или просто пройти мимо на непростительно близком расстоянии. А то просто поджимает время, и надо успеть получить свою дозу украденной радости, потому что через каких-то двадцать минут ей уже необходимо быть в кабинете начальника. «То леденящий страх, то пламенный восторг», – вспомнил Лантаров где-то случайно прочитанную и проглоченную памятью фразу. И он как угорелый пытался пробиться сквозь жуткий кошмар на дороге – пробки, заторы, тянучки, нервы, нескончаемую ругань и обмен грозным рычанием клаксона. А то он вдруг с раздражением вспоминал, что закончились презервативы или сигареты и приходилось по дороге выскакивать и буквально бежать в какой-то маркет с назойливыми овощными запахами и субъектами с постными лицами в очереди. И непременно у какой-нибудь невообразимо глупой бабы с тройным подбородком и заплывшими глазами прямо перед ним на кассе не срабатывал код на сыре или масле. Переминаясь с ноги на ногу, раздраженно посматривая на людей вокруг и на свои часы, Лантаров был вынужден ждать, пока неповоротливая продавщица притащит чертов кусок. Черт возьми, как же он спешил и извивался, пытаясь двигаться быстрее тюленеобразных людей, инфантильно ведомых машин, медленно соображающих, равнодушных к его темпу бездарностей вокруг. Иногда его просто трясло от мутных дорожных приключений, и только мягкий, чувственный ротик Вероники мог конвертировать нервное потрясение в эмоциональную валюту.

Сейчас ему отчетливо виделось, что все комичное и уродливое в его жизни возникало от той же умопомрачительной торопливости. Однажды он так спешил, что чуть не сбил пешехода прямо на зебре – священном, неприкасаемом месте городского ходока. И все потому, что слишком разогнался, зачем-то обгоняя впереди едущий автомобиль. Хорошо, что перепуганный живой комикс успел совершить заячий скачок, поняв, что остановиться этот очумелый водитель попросту не сумеет. Пролетая мимо, Лантаров видел, как злобно грозил ему кулаком приземистый, как горилла, типичный представитель горделивых люмпенов: мол, нарвешься ты у меня однажды. Сквозь зубы он послал его очень далеко. И почти не удивился, когда буквально через несколько минут его остановили гаишники – было за что. Напряжение внутри у сутяжного уличного наездника уже давно зашкаливало, и он не только совершил каверзный обгон и превысил скорость, но и с дерзостью автомобильного хулигана подрезал сзади идущий автомобиль. И если бы не мастерство да уравновешенность водителя, вовремя притормозившего, не видать бы Лантарову заднего бампера. В тот раз представители власти оказались непреклонными перед купюрами, несмотря на показную щедрость лихача. Лицо старшего лейтенанта напоминало каменного идола давно забытой эпохи. «Где они его только нашли, этого отмороженного? Ну и урод!» – негодовал Лантаров, глядя на туповатое бульдожье лицо старлея. Едва ли не впервые за последний год блюстители закона взялись писать протокол, а сам он, отчаянно ругая, проклиная всех и вся, остывал в салоне собственного автомобиля. Лантаров будто заново переживал давно удаленный из базы данных эпизод своей беспокойной жизни на пределе. Он вспомнил, как на мобильном высветился требовательный звонок Вероники – впервые он так закрутился, что почти опаздывал на встречу.

– Ты далеко? – Как же она любила конкретику, в то время как он привык стелиться вокруг да около.

– Немного застрял в пробке, – соврал Лантаров, и лоб его покрылся испариной от отчаяния, – еще минут пятнадцать пробираться.

«Да, чтобы за пятнадцать минут долететь, надо рубить напролом, расталкивая на дороге этих черепах», – с сарказмом заметил ему внутренний голос вслед за выброшенной в эфир фразой.

– Ммм… я уже на месте. – В голосе ее чувствовался кислый привкус досады. Имелось в виду, в одинокой кафешке на перекрестке дорог, в условленном месте, где они пили кофе и иногда обедали.

«Просто ты приехала раньше! Впервые!» – хотел было крикнуть Лантаров, истерзанный изматывающим, как полоса препятствий спецназа, ритмом жизни. Естественно, он сдержался. Кому нужны истерики не управляющего временем горе-любовника.

– Я… постараюсь… Да, как можно быстрее… – Невнятные слова сконфуженного школьника, которые его самого выводили из себя. Он тут же подумал: «Куда уж резвее. Вот, она резвость, чем заканчивается. Дополнительной потерей трех часов на оплату вонючего штрафа и снятия его с учета».

– Или, если хочешь, давай перенесем… Если тебя работа поджимает. – Он вкрадчиво прозондировал ситуацию.

– Ладно, работа подождет, поезжай сразу мимо кафе.

– Хорошо, – согласился Лантаров и, нажав на сброс, выдохнул.

Так даже лучше! Выходит, он ей тоже нужен. Вот и славненько. Общаться с невыносимо спокойным старшим лейтенантом стало немного легче…

Еще через пятнадцать минут он подкатил к однажды облюбованным гаражам еще советского времени – уникальному месту, где на краю обрыва росло старое, ветвистое дерево, а по бокам тянулись ряды несуразных коробочек для сокрытия хромых и хронически кашляющих железных коней и еще какого-то хлама пенсионеров-автомобилистов. Когда два автомобиля бросали якоря у этого дерева, заглянуть внутрь салона становилось едва ли возможно. И это – в десяти минутах от центра Киева! «И как она умудрилась отыскать такой укромный уголок?! Наверняка вместе с Глебом, или этот хитрый проныра сам отрабатывал план местности», – думал Лантаров, тихо приближаясь к ее машине. Когда мотор заглох, он проворной ящерицей выскользнул из своей машины и уже молодым драконом шмыгнул в ее автомобиль.

– Слушай, но так же нельзя изводить девушку, – говорила Вероника с легким укором и улыбкой, провоцирующей поцелуй.

Как же она сексуальна! Светящиеся под чулками коленки, блестящие глаза, сверкающие влажные губы, по-деловому зачесанные волосы, тонкие, изящные кисти с претенциозным оригинальным браслетиком на правой… Вот они неуемные признаки культовой мелодии! Как же он любил пить этот чудный эликсир страсти, с особенными, неповторимо вкусными первыми глотками. Да она уже пылает – ожидание пошло ей впрок! В такие мгновения уже ничего не нужно, попросту запрещено говорить. Да он ничего и не говорил. Мягко пробирался одной рукой к ее затылку, нежно гладил шею, неспешно приближался к ее телу, утопая в запахах, будто подкрадывался, и сначала некрепко, а затем все настойчивее и сильнее захватывал ее, пленяя объятиями. Она превращалась в пленницу, распятую на кресте его болезненных представлений и фантазий.

– Я сегодня ночью видела эротические сны…

Ох, как это чудесно!

Бывали в его прежней жизни курьезы и покрепче. Однажды осенью, в старом парке, неподалеку от ее офиса, когда они, поджавшись машинами к каким-то доисторическим сооружениям, только завершили свою кружевную работу, наглый рыцарь в форме сержанта милиции яростно стучал по стеклу. Как воришки подросткового возраста, застигнутые на горячем, они быстро одевались, причем Лантаров быстро смекнул, что благодушно-пошлый страж закона сначала насладился живой картинкой их экстравагантного обладания друг другом, а затем решил поправить за их счет свое финансовое положение. Правда, злость Лантарова быстро улетучилась, когда, выйдя из машины, он обнаружил неподалеку большой милицейский джип и, как минимум, еще одно тело в погонах. Он решил сразу приступить к делу.

– Сколько? Сотня?

– Обижаешь! – Сержант, чувствуя превосходство своего положения, хамовито улыбался.

– Давай, вот двести. – И Лантаров деловито полез в задний карман брюк за кошельком.

Но сержант покачал головой.

– Слушай, дорогой, а что мы нарушили? – Лантаров шипел полушепотом, как извивающийся уж, который не может ужалить более сильного противника.

– Ну-у, сейчас поедем в отделение, будем разбираться, выяснять… – сержант тянул начальственно, не переставая демонстрировать обнажившиеся в наглой улыбке желтоватые, прокуренные зубы.

– Ладно, – примирительно хрипел Лантаров, задыхаясь от бессильной злобы, – сколько?

– Пятьсот, – с наслаждением, медленно и невозмутимо вещал защитник прав простых граждан. Теперь он смотрел в упор, как хирург порой изучает реакцию пациента на объявленную сумму предстоящей операции.

«Ублюдок! Выбить бы пару этих дрянных зубов!» – Лантаров покорно вытащил деньги и мягко вложил в незаметно подставленную ладонь. Дело было, конечно, не в сумме, а в вопиющей нахрапистости, воровской, прикрытой именем закона хватке, против которой его доводы были так же бессильны, как ракетный дивизион против заброшенного в тыл дерзкого диверсионного отряда разведчиков.

Он вдруг вспомнил другую забавную историю и засмеялся. Как будто не он сам, а кто-то другой – опытный археолог со стажем – проводил раскопки в заброшенном городе его памяти и скрупулезно счищал щеточкой налет пепла с обрывистых воспоминаний. Перед глазами всплыл «Скаймолл» – щеголеватая страна помпезных бутиков, зажатая со всех сторон стоячей днепровской водой с запашком цветения и блудливыми зелеными дебрями. Перемещаясь по большому городу, они часто вычерчивали такую точку на карте экспромтом, и главными критериями всегда оставалось наличие укромных мест и конспиративность. Но тогда не успели они с улыбками членов тайного масонского клуба усесться в кофейне, как телефон Вероники разродился нежной композицией «Лунной сонаты» – звонил ее муж. Как всегда в таких случаях, он отворачивался, чтобы не видеть ее наигранного выражения лица и чтобы она не видела его перекошенной физиономии. Нет, он не имел ничего против Бетховена да и против ее мужа – тоже, но «Лунную сонату» с некоторых пор люто ненавидел. Тот взыскательный владелец Вероники попросту его обкрадывал, отбирая минуты из предназначавшегося ему часа с небольшим хвостиком.

– Да, любимый. – Она бормотала с преувеличенной радостью и совсем другим голосом, которого Лантаров не знал. Сам он в это время разглядывал двух подружек через три столика от них. – Я в «Скаймолле», так, заскочила по дороге в офис. Договорилась тут с Альбиной увидеться, разговор по работе.

«Изворотливая сучка, и все логично, не нужно выдумывать фантастическую историю. Если провести воображаемую линию от ее дома на левом берегу до офиса на Нивках – никакого нарушения логики нет. Тем более, что с Альбиной она встречалась вчера», – думал он о Веронике со смешанным чувством восхищения и негодования. Во рту у него появился неприятный уксусный привкус.

Супруги говорили умопомрачительно долго, обсуждая всякие глупости, от учебы ребенка в школе до покупки какого-то дурацкого автомобильного холодильника. Он не вслушивался и не понимал смысла разговора, но каждое слово Вероники било его по голове, точно кто-то стоял над ним и добросовестно отбивал барабанную дробь у него на макушке. Лантаров мысленно послал этому обманутому господину на другом конце города большой, наперченный кукиш. «Ублюдок, не пора ли заканчивать?!» – спрашивал он своего говорливого конкурента со злобной миной. Тот, видно, услышал негодование любовника, потому что напоследок послал ему ядовитый привет.

– Пару рубашек? Ну, как ты носишь? Ну, конечно, сейчас куплю. – Лантаров наконец повернулся к своей собеседнице – она выглядела озадаченной. – Да-да, давай, целую. До вечера.

Вероника отложила телефон, и ее губы беззвучно воспроизвели и выпустили тугим немым пузырьком грубое бранное словечко.

– Что-то серьезное?

– Да не то чтобы… Надо сейчас рубашки мужу купить.

– Ого! Непременно здесь?

Лантаров недоумевал, почему именно тут, тратя драгоценное время.

– В том-то и дело. Должны быть чеки отсюда.

– Чеки? – У Лантарова свело челюсти. – А чеки при чем?

Женщина посмотрела на него, как учительница на бестолкового ученика, которому объяснять теорему бесполезно – пустая трата времени.

– Вот что, – произнесла она решительно, – посиди тут, выпей кофе. Я очень быстро.

Только когда она, прихватив свою сумочку, поспешно удалилась, в голове наступило долгожданное прояснение. «Ну, блин, практичная баба, даже чеки мужу хочет подсунуть. Как жена Цезаря – вне подозрений».

– Представляешь, что было бы, если бы я сказала что нахожусь в «Скаймолле», а сама была бы в другом месте? – объясняла Вероника, когда через двадцать минут они наконец добрались до автомобиля.

– Но можно было бы сказать, что чеки ты выбросила или потеряла, – несмело возразил Лантаров, – он что, такой подозрительный, что стал бы проверять чеки?

– Какой же ты глупый! Во-первых, он вовсе не подозрительный. А во-вторых, представь себе, что рубашка не подошла и он хочет проехать со мной в магазин. Да вообще, никогда нельзя подводить к подозрениям.

– Ты – отличный инструктор по адюльтеру. Готовишь меня к женитьбе?

– Да. Ты, знаешь, что у нас осталось не более десяти минут.

С этими словами Вероника прильнула к нему, нежно обвив шею – ее руки в такие мгновения становились мягкими, как кошачьи лапки.

«Ох, – думал Лантаров через несколько минут, пыхтя, как паровая машина, – лучше бы она ничего не говорила об этих злосчастных десяти минутах». Его партнерша уже побывала в блаженной коме, а вот он, чем яростнее двигался, тем больше мысли вороньей стаей кружились вокруг десяти минут. «Кар-кар, десять минут прошло! Кар-кар, пора ехать, а ты, болван, все еще не можешь кончить!» Пот выступил у него на лбу, и капельки стали скатываться, затопляя глаза. «Наваждение, твою мать! Из-за каких-то дерьмовых рубашек! Кар-кар, не кончишь ты никак, потому что ты мудак!»

– Давай попробуем минет… – предложила Вероника, лукаво глядя ему в глаза.

– Умеешь ты прийти на помощь… – заметил он с ухмылкой.

«О, хвала любвеобильным, раскрепощенным французам, которые изобрели этот простой и замечательный способ разрешать тупиковые задачи», – подумал счастливый прелюбодей, когда она ловко довела несложное земное дело до облегчения.

Просмотрев суетливую картинку прошлого, Лантаров тряхнул головой, словно пытаясь сбросить навязчивое видение. Да, он ведь и не заметил, как стал жить на грани, на пределе. Выжимая из каждого дня все, как джем из тюбика. Но все равно насыщение не приходило. Зачем? Интуиция теперь подсказывала ему причины тайных гонок. Да, он стал близко приближаться к тому образу, который презирал и боготворил одновременно. Влад Захарчиков, этот фальшивый современный мушкетер, преуспевающий в имитации реальности и бряцающий атрибутами превосходства, вот кто незаметно сверлил его мозг перфоратором. Дотянуться до этого гнусного типа было попросту невозможно – влиятельные молодые люди получаются чаще всего у влиятельных родителей. Но, с другой стороны, Лантаров неосознанно стремился копировать бесшабашного и безрассудно авантюрного командарма бизнеса. Что и говорить, втайне ненавидя Захарчикова, он, тем не менее, совершал похожие поступки. Кирилл начал жить так же непредсказуемо, с такой же воинственной ожесточенностью по отношению к окружающим. С одной разницей: он находился на своей, более низкой орбите.

Что и говорить, вспоминал дисквалифицированный герой городских бастионов, уставал он неимоверно. К обычным дорожным приключениям прибавлялись перипетии на работе – то машину не растомаживают, то клиент передумал или хочет вдруг выбить нереальную скидку, то сама заокеанская продукция по необъяснимым причинам запаздывает, и возникают беспокойные форс-мажоры. Полученная сумма умножалась на неудобства существования в норке панельного улея, где соседский ребенок почти непрерывно упражнялся в игре на ненавистном саксофоне, а непримиримая девочка-подросток то и дело закатывала грандиозные скандалы с импровизированными истериками. У него порой в глазах темнело от бытия, так что клубы, алкоголь, сигареты, светские сплетни, всеядный секс, виртуальный мир в компьютере – все это было оправданно и давно стало такой неотделимой частью его самого, что он ни за что не желал бы признавать в этом грязь. Несовершенство желаний и целей, о котором твердил ему Шура? – Да. Но ведь у него не было папы – влиятельного чиновника, как у Влада Захарчикова. Ему, чтобы тратиться на изысканные и статусные развлечения, приходилось не по-детски напрягаться. Но что идеально в нашем мире? Что там еще вспоминал Шура? А, неконтролируемая похоть? – Возможно. Но это же часть современной реальности, такая неотъемлемая, что кто уж возьмется судить? Да и кто рядом с ним был непорочным?! Даже родная мать его бросала ради случайных мужиков! Зачем он, как и большинство его соплеменников, прибегал к звероподобному сексу без излишних переживаний и ответственности? О, он знал это превосходно: это было самое действенное, простое, удобное и, в конце концов, самое дешевое средство для борьбы с повседневной рутиной. Как универсальный укол, дикий городской секс нейтрализовал депрессию и этот извечный стресс. Лишь иногда, изредка к безотказной телесной терапии прибегали, чтобы сбить острый, сугубо сексуальный голод. К тому же, кому из людей неизвестно, что именно секс помогает справиться со страхом смерти, отчего-то возрастающим по мере взросления? О сексе для продолжения рода он вообще ничего не слышал – это было совсем из другой, не его сказки. Хотя, как знать, если бы в его жизни определенным образом сложились обстоятельства, может, он пожелал бы оставить напоминание о себе в виде детей и внуков и не ступил бы на шатающийся под ногами адреналиновый канат? Слишком много «если»…

Теперь, рассматривая себя былого со стороны, как резвую бактерию под микроскопом, Лантаров даже смеялся. Получался непреодолимый порочный круг: чтобы добраться до целебной микстуры, следовало пережить стресс и основательную нервотрепку, получить приличную дозу убийственных эмоций. Было ли это примитивным и бесцельным существованием? Кто его знает?! Еще неизвестно, какие символы изберет следующее поколение. Да и разве кто-то брался рисовать ему, Лантарову, иные цели, неведомые им радужные перспективы?!

Кирилл долго пересматривал свой портативно укомплектованный в голове виртуальный альбом. Что было там такого качественного? Дорогие рестораны, в которых они устраивали деловые встречи или экстремальные вечеринки с блестящими молодыми дамами, внешне похожими на роскошные ювелирные украшения, а внутри оказывавшимися подделками? Нет, этим они старались эпатировать самих себя. Тем более, что голова утром болела одинаково от тощего, интимно встроенного в интерьер улицы кабачка и от шокирующего броским светом ресторана. Конечно, они могли похвалиться автомобилями, которым не дают взлететь над Крещатиком разве что впереди едущие нерасторопные болваны. Да, машины у них были первоклассные, гораздо лучше, чем непоседливые скакуны у древних правителей. Но теперь он уже хорошо знал, во что превращаются эти неугомонные монстры, отполированные до блеска, подавляющие отменным тюнингом и прохожих, и других ездоков на дороге. Когда они бороздили асфальтовые просторы столицы, Лантарову мерещилось, что только слепой или несведущий не понимает его потрясающего успеха. Он позировал перед всеми, даже перед самим собой. Теперь же, когда этот успех расплавился и растаял, он уже не казался ему столь бесспорным.

И опять фокус его внимания привел к самой сомнительной точке прошлого – отношениям с женщинами. Лантаров вынужден был признать, что друзьями он не обзавелся. А подруги? Почему рядом с ним не оказалось какой-нибудь женщины, которой он был бы небезразличен? Но он ведь сам так решил. И даже когда такие отношения однажды складывались, сам разрубил их узел – в пользу коротких, ни к чему не обязывающих контактов. Потому-то рефлексией на его отсутствие ответственности перед кем бы то ни было стала зияющая, как пропасть, пустота. Он вспомнил, что даже те дочери Евы, которых он держал в своем импровизированном гареме ради единственной, сусальной цели, в конце концов бежали от него без оглядки. Почему, задавал он себе вопрос, разве он был плохим любовником?

Лантаров все еще раз проанализировал. Тупиковая программа была заложена с самого начала. Затем он вспомнил, как рассказал об интимном опыте секса втроем Лесе-Людмиле, одной из наиболее абсурдных, фантасмагоричных участниц виртуального гарема. Зачем он это сделал? Желал вовлечь ее в новый формат, познакомив с безотказным, как автомат, Глебом? Может быть – он долго не признавался в этом даже самому себе. А теперь он точно знал – именно с этой целью. Мимолетный зрелищный сеанс с изобилием признаков власти был дороже целого года сопливой связи, напичканной слюнтяйскими разговорами о нескончаемых проблемах в ее семье. Пусть даже это была не реальная власть, а только ее радужный эрзац, что он давно уже понял. Все равно это была пища для него, вечно голодного на новые впечатления. Тогда он почти не расстроился, когда беглое повествование о своем чемпионском сексуальном забеге вызвало у девушки сначала шок, а потом и тихую истерику. Паучий умозрительный план, тщательно выстроенный в голове, рухнул в бездну с последним словом его рассказа. «Боже, неужели вы все одинаковые?» – воскликнула она разочарованно, и в ее широко распахнутых глазах Лантаров прочитал удрученность. Затем она тихо призналась, что, потакая его желаниям, пыталась постичь психологию мужа. Она была сбита с толку мужской непоследовательностью, неисправимой патологией и явной нечистоплотностью в эмоциональных связях. Он спокойно возразил, что это, мол, его втянули в порок. Она промолчала, только по-детски закрыла лицо руками, подмяв под себя большую плюшевую собаку и как бы спрятавшись в ее мягких, затхлых от пыли складках, от его возможных притязаний – они сидели на просторном диване. Он пожалел только, что сказал именно в этот момент, а не после слияния. А в тот чудовищно глупый момент, пока она молча осознавала произошедшее, он тупо разглядывал бокалы с шампанским на журнальном столике, мандарины и гроздья сочного белого винограда на большом блюде. Виноградинки были такие тугие, налившиеся и прозрачные, что в преломлении дневного света можно было увидеть косточки. Игривые шарики в напитке неудержимо рвались на поверхность бокалов и лопались, как лопалась сейчас его репутация и их непрочная связь.

Лантаров вспомнил, как уличенный в нечистоплотности он вдруг разозлился до кипения крови в жилах. «И кто же это из нас двоих порочный? – Его мысли бились в исступлении, как в камере пыток. – Я – свободный мужчина или ты – замужняя сучка?!» Он сидел на диване, сцепив зубы, с трудом сдерживая приступ озлобления. Не зная, куда деть руки, он то и дело касался чего-то – бокала, резной старомодной ножки стола, проводка от торшера справа от него. В одно мгновение из симпатичной ласковой девочки она превратилась для него в подлую мегеру, предающую его интересы. И ему внезапно захотелось сделать ей больно, грубо овладеть ее телом, унизить и оскорбить. И он тогда даже проиграл хмельную композицию в голове. Как сейчас внезапно схватит ее, завяжет руки за спиной свернутым тонким полотенцем, как возвысится над ней и вероломно вынудит сделать все, что пожелает. Но он так не решился – в сущности, он был слабаком и знал это. Испугался, что не выдержит, когда его глаза столкнутся с ее испуганным взглядом из-под больших, как у куклы из детской сказки, ресниц. Ужаснулся, что ее шокированная, вывернутая наружу душа раздавит все его преступные планы. Маленькое, мелководное существо, каким он запомнил девушку с двойным именем, его все-таки встряхнуло. Ему показалось, что он понял что-то новое в природе отношений. Не столько мужчины и женщины, сколько людей, мыслящих существ вообще. Он даже прекратил на время путешествие по сточным канавам того Киева, где обитает тайное шелудивое сообщество. И если перед встречей с этой Лесей он себе казался опытным рыбаком, то после завершения короткой истории – выпотрошенной рыбой.

Затем игрок вспомнил, как из вредности рассказал Веронике о своих поисках сексуальной партнерши в интернете. Сначала она разъярилась, подобно пантере – нет, вовсе не из ревности. Ее гнев был продиктован страхом – возможной болезни, перспективы разоблачения из-за нарушения мер безопасности и конспирации и еще горечью от его раскрывшегося непостоянства.

Оказывается, у этих порочных женщин есть свои незыблемые принципы! Он был не то что шокирован, но несколько изумлен. Она прочитала ему целую лекцию, как будто он, а не она была фурией, колдуньей похотливых связей.

– Ты – взрослый человек, производящий впечатление нормального, забрался в интернет?! Ты меня просто убил наповал, – надрывным, срывающимся шепотом вопрошала Вероника. Они сидели в маленьком ресторанчике на окраине города, и хотя рядом совсем не было людей, он озабоченно огляделся по сторонам – не подошел ли кто.

– Ну и что с того, сотни, тысячи людей так делают… Ты видела, чем кишит интернет…

Она резко перебила его. Лантаров заметил, что кончики ее тонких пальчиков с блестящими ноготками слегка подрагивали. Она пришла в неописуемое состояние, смесь ярости и тревоги.

– Вот именно! Ты сошел с ума. Ты хочешь узнать, какое лицо у СПИДа?! Ты что, не знаешь, что Киев – один из самых заразных городов планеты, что мы все живем среди чумы?! Моя знакомая несколько месяцев тому скончалась от СПИДа – на тебя это никак не действует?! Ты что, ослеп?!

«И она еще смеет меня обвинять, гадкая совратительница! – думал Лантаров, дивясь, какими сексуальными стали ее подрагивающие губы, – а какая она сейчас беззащитная… Бери и ешь ее!»

– Позволь, – перешел он в контрнаступление, – это мне говорит женщина, которая имеет регулярный секс с двумя мужчинами одновременно? Это – помимо счастливой семьи? Или, может, я чего-то не понимаю?!

Она, вероятно, не ожидала такого цинизма от своего кавалера. Ее глаза округлились, а рот приобрел такую форму, будто она пела долгое «О». В Лантарове боролись два чувства: он опасался потерять возлюбленную, но не мог отказать себе в удовольствии насладиться зрелищем ее пристыженности и тем, как она собиралась из него выпутаться.

– Хорошо, давай я попробую тебе растолковать кое-что. – Она несколько успокоилась, только в глазах по-прежнему был шторм. – То, что делаем мы втроем, произошло не за один день. Наши отношения формировались и оттачивались долгое время. Мы с тобой встречаемся больше двух лет, Глеба я знаю с шальных студенческих времен и не сомневаюсь в его надежности. Он, кстати, женат и у них ребенок. («Ого, даже так! Ну, молодчина, Глеб! Крученый парнишка!») У меня семья. Да, мы поступаем, может быть, нарушая традиционные каноны семьи, но это лучше, чем врать себе и жить в дисгармонии со своими желаниями. Однако, следуя своим необычным побуждениям, мы не подвергаем опасности близких, мы заботимся о своем здоровье и здоровье своих детей. Пусть это и выглядит странно, неслыханно дерзко, развратно, но это наши принципы. То же, что сделал ты, означает неоправданные опасности и риски. Лично я на такое не соглашусь, мне такая модель не подходит. Ты когда-нибудь болел венерическими болезнями?

В ходе своего словесного излияния Вероника постепенно начала успокаиваться, очевидно, не без внутренних усилий, потому что несколько раз переводила дыхание. Но последние слова она произнесла почти спокойно.

– Нет, – так же спокойно, уже почти бесстрастно ответил Лантаров. Он с сарказмом подумал, что если бы их разговор случайно подслушал какой-нибудь благовоспитанный дворянин столетней давности или чопорная дама в корсете, они, наверное, просто сошли бы с ума, тут же, на месте, лишились рассудка. Потому что те изменения, которые произошли за последние сто лет, перевернули мир и встряхнули его гораздо больше, чем все то, что случилось за предыдущую пару тысяч лет. Или, может быть, мы просто не все знаем о своих предках?!

– И я тоже нет. И не горю желанием испытать. Не говоря уже о последствиях в семье. В общем, Кирилл, – тут она накрыла своей рукой его руку, лежащую на столе. Ее рука была ледяной. – Если тебе интересна наша дружба, ты должен сделать выбор. Это – серьезно! И, кстати, провериться было бы также не лишним. Я надеюсь, вы хоть безопасным сексом занимались?

Лантаров хотел было что-то сказать, но она продолжала говорить, тихо и немного возбужденно.

– А теперь я должна побыть одна, извини. Я позвоню тебе… – С этими словами Вероника легко похлопала его по руке и, прежде чем он открыл рот, выпорхнула из кафе. В окошко он видел, как она нервно открыла дверь своего внедорожника, вскочила в него, он почувствовал даже, как неестественно завизжало зажигание и как затем грузный автомобиль покинул стоянку.

В это время официантка в обезличивающей униформе и с резиновой улыбкой на устах принесла заказ. Кирилл тоскливо смотрел на два греческих салата и блинчики с красной икрой. Впрочем, делать было нечего, спешить едва ли не впервые тоже было некуда. И он попытался заесть свое дурное состояние, медленно, напряженно жуя и не менее напряженно размышляя, ответит ли Вероника через несколько дней на его звонок.

Однако ее последующая реакция шокировала и одновременно позабавила развращенного искателя приключений – качели взаимоотношений по воле дьяволицы оказались в другой крайней точке. И произошло это буквально через неделю после скандального самораскрытия.

Лантаров, живущий в каменном больничном веке, горько усмехнулся тому веселому, городскому Лантарову, свихнувшемуся лабораторному воину, выходцу из собственной гладиаторской школы Вероники. Образ воинственного сексуального робота больше не вызывал восхищения того Лантарова, который перестал чувствовать твердую основу под ногами. Мир поплыл, стал ускользать, а память почему-то фиксировала только контуры лиц, обрывки имен, фрагменты некогда вожделенных телесных ландшафтов.

4

Душа Лантарова слонялась во вневременном пространстве, исследуя галактику собственных ощущений, пока не наткнулась в Сети на суматошный островок с именем Илона. Те несколько недель, в течение которых Лантаров знал Илону, сложились в его памяти сумрачной мозаикой из дурных снов. Будто он посмотрел кинофильм, ошибочно смонтированный из собранных впопыхах эпизодов, не стыкующихся в одну сюжетную линию. Он стремился проникнуть в тайны всяких отношений, желал приобрести необходимую ему в будущем уверенность и возвыситься над своей зависимостью от Вероники. Тогда он еще не знал, что всякое касание чужой души даже для бесстрастного исследователя имеет и обратную связь: отпечатки, рубцы, ожоги.

Лантаров уже неплохо ориентировался в сетевом отстойнике и бегло общался на его языке: он превращался в отважного навигатора и бескомпромиссного ныряльщика. Правда, вместо жемчуга ему попадались в основном пустые раковины. Он научился распознавать фальшивый блеск и некачественные подделки, продолжая упорные поиски в перерывах между короткими встречами со своей все больше ускользающей хозяйкой, которую люто ненавидел и страстно любил. Он несся, подобно лыжнику на слаломной трассе, с замиранием огибая опасные повороты. Так чего же он искал тогда? Пожалуй, он и сам не знал. Эрзац Вероники, выполненный природой по ее лекалам? Возможно. Отъявленную сексуальную машину? Вероятно. Родственную душу, готовую пережить с ним фонтанирующий катарсис? Тоже не исключено. Хотя он искал именно секса, полагая, что желает завести отношения. Он и не подозревал, что женщины понимают и чувствуют мужчин гораздо лучше, чем те разбираются в женщинах. Взращенный на отношениях с Вероникой, он не догадывался, что всякая женщина в первую очередь ищет отношений, а для большинства из них бездушный секс без любви вообще невозможен. Поначалу Лантаров роптал: как же так, Вероника принимала его сугубо как постельного друга, отвергая все остальные его притязания; теперь же, наоборот, искательницы счастья в Сети стараются приобрести все то, что не нужно было Веронике? Это сбивало его с толку. Души других он не видел, да и не всматривался, избегал их разглядывать вблизи и, тем более, касаться. Они казались ему, постороннему, ненужным, вредным материалом. И чем больше девушки жаждали прикосновений к душе, тем больше и тем пугливее он отстранялся.

И вот тогда явилась Илона. «Ищу новые впечатления. Не люблю долго переписываться…» – прочитал Лантаров в своей почте.

Он тут же ей ответил, подыгрывая: «И я тоже не люблю переписываться. К чему тянуть резину, если десять минут живого общения все решат…»

В ответ пришел номер ее телефона.

Лантаров позвонил. Из трубки лился убедительно-спокойный, бархатно-мягкий голос. Они проговорили не более минуты. Илона в самом деле не любила тянуть кота за хвост.

– Что ж, приезжай сегодня. – После этих слов она спокойно выговорила свой адрес вблизи площади Победы.

Лантаров слегка опешил – все это выглядело весьма пикантно, чтобы не сказать: подозрительно. Может, какая-то подстава, а его хотят развести на деньги? Чтобы вот так незнакомого человека из глухих задворков интернета приглашать домой? Все равно, что заказать домой сумасшедшего – позабавиться. Но для такого шага необходимо явное превосходство, совершенная уверенность в контроле над ситуацией. Что-то тут не то…

Когда пауза затянулась, все тот же бархатный голос со сквозящей в нем иронией успокоил его:

– Ты не переживай, никаких экспромтов не предвидится. Считай, что приглашаю на чай.

Ее небрежный и одновременно уверенный тон отбрасывал тень рассудительности и логики. И все-таки, отправляясь вечером по указанному адресу, Кирилл на всякий случай оставил кошелек с кредитками в офисе, взял с собой лишь пару сотен гривен.

Его предосторожности оказались излишними. В просторную квартиру неподалеку от цирка попасть несанкционированно, без желания хозяев, в самом деле было непросто. Лантаров насчитал три металлические двери с великолепной электроникой и современным видеонаблюдением.

Илона впечатлила Лантарова: стройная и красивая блондинка, правда, ненатуральная.

Спокойно и чинно рассказывая о себе, будто о своем знакомом, Лантаров притянул поближе чашку, и опять на мгновение от чайно-цветочного аромата потянуло сугубо домашним уютом, уже давно им самим позабытым. Выбеленные волосы Илоны смотрелись вызывающе, но это был, пожалуй, единственный диссонанс между ее внешностью и внутренним миром. В остальном она целиком соответствовала его представлениям о молодой привлекательной женщине: тонкие черты лица, изящные руки, красивые пальчики, как у пианистки, точеная фигурка. Все было женственно и миловидно, уютные домашние тапочки, надетые поверх теплых носков.

Илона предложила к чаю блинчики с удивительно ароматным облепиховым вареньем, и Лантаров не отказался. Он вспомнил, как Вероника как-то заметила ему, что разделение трапезы с мужчиной – это уже эротика, ну, или ее неотъемлемая часть.

Непринужденно болтая о всякой всячине, он наблюдал, как она ест, как оттопыривает пальчики, наливая чай. И чувствовал, что и ее заводят эти взгляды-наблюдения. В этом была какая-то манящая прелесть – ощущения охотника, осторожно из засады ведущего наблюдение за дичью. Над большим столом нависала большая пузатая лампа, предельно спущенная с потолка к столу, так, что лица сидящих оставались в тени, а руки, попадая в зону сплошного света, играли свою собственную игру. Глядя на ее продолговатые кисти, он приметил отчетливую вмятину на пальчике в том месте, где должно быть обручальное кольцо. «Ого, неужели она замужняя? А почему бы и нет? Вероника ведь тоже замужняя, и ничего…»

Лантаров откупорил бутылку вина, которую принес вместе с большой колючей розой.

– Сама делала варенье? Чувствуется, что домашнее.

Девушка вскинула брови, нервно засмеялась, и ее щеки покрылись легким румянцем.

– Да нет, это бабушка. У нее это хобби.

– По-моему, отличное хобби, передай ей, что твои друзья в восхищении.

– Твои друзья… – медленно произнесла Илона, вслушиваясь в звук этих слов, как будто они ей были незнакомы или слишком далеки.

– Но блинчики точно ты делала – я сам свидетель. Так вот, они великолепны.

– Правда? – Она внимательно посмотрела на него пристальным взглядом, и Лантаров видел, как в полусвете, за пределами фокуса света лампы, блестели ее глаза.

Они переместились на необъятный диван в гостиной – прямо перед диваном находился исполинский, на полстены, телеэкран.

– Что ты хочешь посмотреть? Может, фильм какой или музыкалку? А хочешь мультики?

– А ты что любишь смотреть?

– Я? – она удивилась вопросу и добавила: – Я больше люблю мультфильмы. Они красивее действительности.

Лантаров не подал виду, хотя это произвело впечатление. «Да, веселенько, ничего не скажешь. Живет в какой-то полубредовой прострации. С миром у нее явный конфликт».

– Ну, так давай мультики. Я их с детства люблю…

Когда она брала пульт, Лантаров опять окинул девушку оценивающим взглядом. Изгиб тонкой шеи, волнующая прядь волос – она показалась ему очаровательной. Но оставалась такой же далекой и непонятной, словно какая-то планета. «Притяжения – ноль. Но, может, надо увереннее, и она станет ближе?» У него внутри было ощущение, как у человека, сыгравшего половину партии в шахматы и попросту не имеющего права не доиграть до конца.

Илона присела рядом на диван и пультом включила непривычно гигантский экран, с которого на них обрушился вал переливчатого света. Звук, как в кинотеатре, лился из колонок, создавая объемность и выпуклость меняющихся перед глазами картинок. Лантаров осторожно протянул руку, как бы невзначай прошелся по ее запястью мягким поглаживанием. Она не отпрянула и не убрала руку, только пристально посмотрела ему в глаза. Ее глаза не вопрошали, а кричали. Почему-то…

– Тебе холодно? – тихо спросил Лантаров и тут заметил, что ее бьет самый настоящий озноб, как в лихорадке.

Она молчала.

Тогда он быстро привлек ее к себе и заключил в объятия. Илона, к его изумлению, не издала ни звука. Лантаров целовал ее и почему-то думал, что они похожи на двух одиноких птиц, пытающихся удержаться на буйном, ураганном ветру, чтобы не упасть в бушующую бездну под ними. «И зачем я затеял эту игру в любовь, ведь страсти почти не возникло? – Лантаров мысленно вопрошал себя, как герой нового, никому не нужного любовного романа. – Да, под мультики еще этим не приходилось заниматься», – с сарказмом вдруг подумал он.

Все произошло так же просто и логично, как чай, домашние тапочки и ужин с блинчиками. Никакого колдовства, никакой чарующей романтики, ничего необычного. В какой-то миг даже возникла искра нежности. Но искусственный мыльный пузырь их отношений стал неудержимо лопаться в тот самый момент, когда наметился переход от физиологического к человеческому. В человеческом отсутствовало сакральное начало, и это резко приземлило.

Девушка внимательно рассматривала его. «Вот она, женщина без пены, совершенно обнаженная во всех отношениях. Как будто только ноющая, ранимая душа, и все», – думал Лантаров, рассматривая ее худые плечи.

– Тебе… нехорошо?

– С чего ты взял? – Девушка улыбнулась краешками губ. – Мне хорошо и очень спокойно.

Голова девушки осторожно прикоснулась к его груди. Мягкие тонкие волосы рассыпались по его телу, и Лантаров опять ощутил прилив непривычного, какого-то домашнего тепла.

– Чем ты занимаешься по жизни? – спросила Илона тихо, глядя куда-то в сторону.

Лантаров немного рассказал о своей работе.

– Ты прыгаешь от постели к постели? – спросила она без укоризны, будто констатируя факт. – Но жить любишь в одиночку?

– С чего ты взяла? – Лантаров сделал вид, что хочет обидеться.

– Ну, как же? Сначала секс, а потом – как тебя зовут?

Она умудрялась совмещать нестыкуемые вещи – выплескивать в лицо нелицеприятные вещи и демонстрировать заботу, внимание, тесно прижавшись к нему. Она жалась, как собачка, которая отыскала своего хозяина, и теперь боялась потерять его.

– Так вышло. Но и ты не очень-то о себе рассказываешь.

– Что ты хочешь обо мне узнать?

– Ну, к примеру, ты замужем?

– Уже нет.

– А дети?

– Да, у меня есть сын – он сейчас с отцом.

Они немного помолчали. Лантаров на самом деле не очень-то стремился узнать детали ее былой семейной жизни, но у него возникло ощущение, что ей хочется выговориться.

– Слушай, Илона, – произнес он, впервые назвав ее по имени. – Ты такая милая, добрая, заботливая, как будто ни в чем не нуждаешься, судя по твоему жилищу. Почему же у тебя с ним не вышло?

– Понимаешь, – начала она неуверенно, – вы, мужчины…

– Знаю, мы все – сволочи…

Она не засмеялась и тихо продолжила:

– Нет, не в этом дело. Вы, когда все хорошо, хотите еще чего-то эдакого. И этим эдаким порой убиваете все.

Он чувствовал, что ей тяжело, но обязательно надо сказать то, что давно носила в сердце тяжелым грузом. Он опустил ладонь на ее запястье и стал тихонько поглаживать ее кисть.

– Я встретилась с ним, когда была еще шестнадцатилетней девочкой-школьницей. А он был уже состоявшимся мужчиной, уверенным в себе, обеспеченным, щедрым. Он старше меня на четырнадцать лет. Первые деньги сделал еще на дисках, когда в стране царили разброд и шатания. Он просто был одним из тех, кто вовремя сориентировался – голова у него варит, дай Бог каждому – и организовал точки в магазинах по всему Киеву. Шальные деньги, очень много, понимаешь?!

О, Лантаров хорошо понимал ее, он не понаслышке знал о таких деньгах. Она между тем продолжала:

– В это время мы познакомились. Он сажал меня рядом с собой в машину, и мы ездили по городу, собирали деньги. Пачки денег, которые не знаешь, куда девать. Он знал, что лафа быстро закончится. И действовал молниеносно. Купил две квартиры – эту и еще одну на Печерске. Приобрел какие-то громадные эллинги, которые тут же стал сдавать как склады. Небольшую гостиницу в Ялте – тогда все можно было за копейки купить. И все равно оставались горы денег. Я выросла в довольно скромной семье, но он вырвал меня с корнем из моей среды. Я даже не окончила школу – правда, позже он купил мне аттестат. Он вообще меня ослепил, я уверовала, что все в этом мире можно купить за деньги. Отдыхали три-четыре раза в год. Не в каких-то там Турциях и Таиландах, а в Италии, Франции, Испании, на самых дорогих и экзотических курортах. Он купил два новых «мерседеса» – фантастические, с перламутром снаружи и мягкой кожей внутри. Ездить в городе невозможно было – все машины просто расступались. Я думала, что эпоха пьянящего, одуряющего счастья никогда не закончится.

– И что же случилось?

Она отстранилась – в ее встревоженных глазах он заметил растущие беспокойство и тревогу.

– Однажды мы ехали с ним на его «мерсе», и на самом выезде из города впереди остановились старые «Жигули», и там бабка… Старая сельская женщина, они, по-моему, с мужем картошку везли, или что-то в этом роде… Она открыла заднюю дверцу прямо перед нами, и «мерседес» сшиб дверцу, ну и передок себе слегка подпортил. Ее старик думал, что мой муж – какой-то знатный бандит. Он упал на колени, стал что-то лепетать. Я не знаю, что ему мой муж сказал, но только старик, как одержимый, налетел на свою бабку и давай ее метелить. Кулаками по лицу. А мой стоит, наблюдает. Я не выдержала, выскочила из машины и к этому старику: «Уймись, гад!» – и тот сник. А в глазах – слезы. Я – своему: «Сеня, поехали, я тебя прошу!» И мы уехали. Что-то во мне надорвалось тогда…

Она помолчала с минуту, закурила сигарету.

– А потом у меня были тяжелые роды. А там еще одна напасть. Я ездить привыкла быстро. Так вот, как-то на перекрестке уже желтый мигнул, а я неслась на своем «мерсе». А сбоку какой-то резвый паренек на хлипкой «реношке» рванулся на полсекунды раньше зеленого. И тут – я. Короче, сшибла я его, «мерс» – это ж машина! Прямо в дверцу водительскую – ему ноги перебило. Левую – ампутировали. Хреновая история вышла… Но денег хватило закрыть все дыры. И на суды, и пацану на лечение. Только ногу его, конечно, не вернуть…

Она сглотнула, затем замотала головой, как будто стряхивая кошмарные воспоминания. Лицо у нее было такое, словно ее стошнило.

– Если тебе неприятно, не рассказывай, – Кирилл старался говорить мягко.

– Да чего уж тут… Оно там все равно бродит, покоя нет. Лучше давай вино допьем.

Лантаров разлил вино.

– Там, в столе, есть еще. Если захотим.

Лантаров искоса посмотрел на Илону. Неужели пьет одна с горя? Да нет, не похоже…

Она отхлебнула не чокаясь. Он тоже пригубил.

– Но потом началось непонятное. Короче, чувствую, что неймется моему. Поговорили откровенно, выяснилось, что он хочет проститутку в нашу постель. Чтобы мы втроем были, понимаешь?! Я его спрашиваю: «Сеня, я что, тебя не удовлетворяю?» – «Да что ты, – говорит, – просто хочется попробовать». Его какой-то там дружбан подбил, убедил, что это кайф.

– И ты согласилась? – Лантаров не выдержал.

– Я его любила очень, потерять боялась. Даня подрастал уже, три годика исполнилось. Короче уступила.

– И как? Прикольно? – съязвил Лантаров.

– Не прикольно, мерзко! – резко отрезала Илона. – Это как будто тебя огнем обжигают, как кувшин. Но мы, женщины, умеем подыгрывать…

– Вот как…

– Но этим дело не кончилось. Помнишь, как в сказке о рыбаке и рыбке. Только там старуха была ненасытная, а тут мужик сдурел. Как-то он мне заявил: хочу теперь еще мужика в постель.

– О, это наверняка прикольнее, – заметил Лантаров, вспомнив Веронику и ее негаснущие фантазии.

В ответ Илона только зло посмотрела на него:

– Вы все где-то извращенцы…

– Козлы бородатые, – Лантаров криво улыбнулся.

– У женщин гораздо меньше этой дури! Мы же еще матери. Я ему говорю: «Сеня, неужели тебе интересно смотреть, как твою женщину у тебя на глазах какой-то мужик трахает?!» Короче, я ему заявила, что больше в этом дерьме не участвую. А если он хочет, пусть катится к чертовой матери.

– И он ушел?

– Нет. Еще хуже. Он как будто утих. Но я почувствовала, что он стал загуливать. Где и что – он уже не рассказывал. Откровенность и доверие были выжжены огнем, наш союз разваливался на глазах… А ведь какая пара была! Какая свадьба! Платье безумно дорогое, фантастический медовый месяц и все такое…

Илона вдруг уткнулась лицом в подушку и разрыдалась.

Лантаров стал гладить ее волосы. «Черт возьми, истерика! Вот тебе и эротическое приключение!»

– На, вот, Илонка, выпей. Будет легче…

Она глотала вино и была похожа на человекообразную рыбу, выброшенную на пустынный берег необитаемого острова.

– Знаешь, чем все закончилось? – вдруг услышал он ее голос, подрагивающий, как тростинка на ветру.

– Чем? – спросил он, больше чтобы поддержать разговор.

Она очень зло улыбнулась, и в этот момент была страшнее фурии.

– У него СПИД. Догулялся! – Илона произнесла это со злорадной торжественностью. – Теперь подыхает… И есть только один вопрос: зачем все это было нужно?!

– Слушай, Илон, – Лантарову хотелось перевести разговор в другое русло, – а правда, что женщины больше всего боятся остаться одинокими, брошенными?

Он рассмотрел холодный звериный огонь в ее зрачках. Она рассмеялась, стала безудержно хохотать как в истерике.

– Я раньше именно так думала. Пока не осталась одна. Напротив, так даже веселее, спокойнее. Нет, женский страх другой…

– Какой же?

– Сейчас я больше всего боюсь, чтобы мой сын не стал голубым. Или таким уродом, как его отец…

Илона больше не говорила.

Уходя, Лантаров осторожно поправил одеяло, получше укрыв ее. На мгновение экран-светильник вырвал из мрака изящные линии прекрасно скроенного тела. Это тело, казалось, было создано для любви, для счастливой жизни.

Он покинул роскошную, просторную квартиру, наполненную воздухом тревоги и болезненной дисгармонии. Он знал, что больше никогда в этой квартире не появится.

Но Илона отчего-то стала ему ближе, понятнее. Он мог бы с ней встретиться, чтобы просто откровенно поговорить о жизни…