Спустя несколько месяцев мы сидели в новом офисе, открытом по нехитрой предыдущей схеме, пили коньяк и ожидали очередную партию потенциальных работников, заблаговременно записавшихся на собеседование. Был конец января, разнообразное барахло наше перед Днем защитника отечества и Восьмым марта разлеталось на ура, и дела у нас шли просто отлично. Я снимал двухкомнатную квартирку в высотке на Новом Арбате, из моих окон на двенадцатом этаже был виден изрядный кусок Кремля, а в шаговой доступности находилось целое гнездилище разнообразных увеселительных заведений. Денег мы зарабатывали больше, чем имели фантазию потратить, сроду не привыкшие шиковать дети нищих постсоветских окраин, поэтому мне казалось, что о большем нечего и мечтать. Всё было настолько стабильно и ровно, что я ни о чём не задумывался и просто бесцельно жил в своё удовольствие. Казалось, что так будет всегда.

Немного беспокоил Хохол, который при таких же равных вёл очень уж странный образ жизни. Снимал комнату в каких-то трущобах в конце Профсоюзной улицы, у самой кольцевой автодороги, одевался через пень-колоду, питался прямо в офисе лапшой быстрого приготовления и прочей отравой и, подобно какому-нибудь курьеру, ездил исключительно на метро. И остервенело копил деньги.

– Саш, да брось ты эту свою похабщину, смотреть уже тошно, – мне было скучно. В последнее время Хохол сделался совсем уж нелюдимым. Мрачно пил и целыми днями молча предавался любимому занятию – разгадыванию кроссвордов в самых дешёвых газетёнках. – Давай вот выпьем ещё. И это… не подумай ничего плохого, но тебе не помешала бы новая обувь. Да и костюм тоже. Ты выглядишь, как отставной прапорщик на даче. Скоро вонять начнёшь.

– Та тебе-то шо? – окрысился Хохол. – Как хочу, так и выгляжу. Не хочу деньги лишние тратить. Понтоваться мне незачем.

– Да какие уж тут понты, – засмеялся я. – У тебя скоро подошва вон отвалится, а пиджак крысы сожрут, до того засалился. Денег у тебя, как у дурака фантиков, а такое впечатление, будто на двухстах долларах оклада выживаешь. Ты ж раньше не был таким. Куда ты копишь-то?

– На жизнь коплю. Вот ещё пару лет поработаем здесь, куплю дом на Украине, магазинчик открою, продуктами буду торговать, – Хохол откинул голову, мечтательно прижмурился. – Женюсь и буду жить, как все люди.

– Ты чего, не угомонился ещё? Какая ещё Украина? Тебе что, здесь плохо живётся?

– Да не то слово, Женя. Здесь мне вообще никак не живётся. Душно здесь, понимаешь? А у нас – тепло, море недалеко, воздух свежий. И люди у нас проще, лучше, чем здешние волки. В Москве нормальный человек жить не станет! Тут даже жениться не на ком, здесь все бабы – зажравшиеся проститутки, им только деньги нужны. Накрасятся и давай по кабакам шастать… Тьфу!

– Мда… Совсем ты, Александр, поплохел, – перед глазами явственно вспыл Иришкин образ, и я грустно улыбнулся. – Деньги приплёл к чему-то. Чего ненормального в том, что девушки любят самостоятельных парней? А что им, с гопниками по подворотням пиво хлестать? Мужчина должен нормально зарабатывать. Если ты на это не способен, то кому ты на хрен нужен? Ты же вон даже шмотку новую себе купить и то жлобишься. Ходишь, как обсос, и при нормальном бабле ездишь на метро. Приличная, образованная девушка с тобой даже не поздоровается, а не то чтобы замуж… Разве что корова какая-нибудь безмозглая на Украине купится.

– Я и гляжу, как ты, весь такой хорошо зарабатывающий, целыми днями про Ирку мне в уши дуешь, забыть никак не можешь, – и Хохол ехидно приподнял бровь. – Чего ж ты не женишься-то, а? Трепаться-то каждый может. А я с деньгами на Украине враз приличную бабу себе найду. И будет она мне по гроб верная, и детей мне нарожает, и кормить-обстирывать всю жизнь будет. А Ирка твоя что? Тьфу! Даже готовить не умеет, вон утку ту резиновую до сих пор помню. И на работе своей с утра до ночи ишачит. Разве это баба? Тьфу, а не баба! Образо-о-ованная, – передразнил меня Хохол.

– Ты, Хохол, не понимаешь. Я её люблю. Мне с ней очень хорошо… было. А это главное. И мне неважно, умеет ли она готовить. И я вовсе не желаю, чтобы, придя с работы, которая ей очень нравится, кстати, моя любимая женщина в мыле кидалась готовить мне ужин. Если что, у меня и у самого руки есть…

– Нет, Женя. Это ты не понимаешь. Баба должна воспитывать детей, следить за хозяйством, стирать и готовить жрать, – безапелляционно рубанул Хохол. – Вот это в бабе главное, а не какое-то там сраное образование! Иначе зачем? Зачем она тогда нужна? Бабу, её вот где надо держать, – и Хохол потряс огромным кулаком.

Разговор прервался громким стуком в дверь. Вошёл парень. При взгляде на него мы с Хохлом изумлённо вытаращили глаза и застыли в шоке. Парнишка был весьма колоритен: бритый наголо, в ухе громадная серьга, одет он был в потрёпанное серое пальто, зелёный пиджак, красную рубашку, клетчатые штаны, коричневые ботинки и очень пёстрый, с затейливым узором галстук. Венчал весь этот маскарад тяжёлый пейджер, болтавшийся на шнурке где-то в районе гульфика.

– Добрый день, здравствуйте, – скороговоркой забормотал он. – Я по объявлению. Имею сообщить, что у меня имеется большой опыт подобной работы, поэтому могу выходить хоть завтра, без инструктора, и даже могу взять с собой несколько учеников. Я москвич, живу в Отрадном, вот паспорт…

– Как тебя зовут-то… работничек, – выдавил я наконец.

– Меня зовут Андрей Ковалев. Можно просто – Наковальня.

Работником он действительно оказался ценным, многократно перекрывал все нормы продаж и вскоре сделался безусловным лидером в постоянно ротирующемся коллективе наших отмороженных сотрудников. Нормальные, вменяемые москвичи, да ещё и из хороших семей, в нашем бизнесе были редкостью, но Наковальня отличался умом, сообразительностью и организаторскими способностями. Каким образом он оказался у нас? Всё просто – он был пофигистом и раздолбаем.

* * *

Утром восьмого марта я сидел дома, пил кофе с коньяком и сверлил взглядом телефонный аппарат. Звонить или не звонить? С одной стороны, это было очень глупо – звонить замужней женщине, в презрительной форме недавно пославшей тебя куда подальше. Но, с другой, это женщина, которую я безусловно люблю, думаю о ней ежедневно и не могу забыть… Я отчётливо представил себе, как прямо сейчас Ирка, проснувшись рядом с мужем, трогательно улыбается, а он дарит ей цветы и какой-нибудь презент. Тьфу, чёрт! Сердце подпрыгнуло куда-то к горлу, а рука сама потянулась к трубке…

В их квартире на звонки не отвечали. Я решил попытать счастья у Иркиных родителей, которые тоже жили в Развилке, их домашний номер у меня тоже был. Трубку сняла сама Иришка.

– Ирочка? Привет, – изо всех сил стараясь сдержать волнение, тихо произнёс я.

– Женька! – воскликнула она. – Ой, привет! Ты даже не представляешь, как я рада тебя слышать, – интонации её были вполне искренними, и сердце моё заколотилось ещё сильней, а в голове на несколько секунд случилось полное затмение. – Почему ты не звонил так долго? Я о тебе думала. И звонила тебе на Маяковку, а мне сказали, что ты там больше не живёшь.

– Вот чёрт… С праздником тебя, Иришк… Желаю счастья, и всё такое… – не очень внятно пробубнил я срывающимся от волнения голосом.

– Спасибо-спасибо, Жень. Ну, рассказывай, как ты поживаешь. Не женился там ещё?

– Да нормально поживаю… тебя вот только не хватает. А ты как? Чего нового? Ты чего, одна что ли? А муж где?

– Муж, – упавшим голосом грустно ответила она. – Муж в командировке, как обычно. Женечка, а может, увидимся?

– Да, конечно, Ир, в любое время! Хочешь, я столик где-нибудь закажу?

– Нет, Жень, – голос её стал ещё грустнее. – У меня… ну, в общем, это не совсем удобно. Давай лучше я сама приеду. Где ты сейчас живёшь?

Вот когда мне пригодилась ежедневная армейская муштра! Выпив от волнения залпом стакан коньяку, я скинул халат и через считанные секунды уже зашнуровывал у дверей ботинки. Игнорируя подземный переход, я рысью пересёк Новый Арбат. Праздничным утром оба Арбата были тихи и почти безлюдны, и только торговцы, позёвывая в кулак, раскладывали по лоткам свои шапки с красноармейскими кокардами и матрёшек. Времени на выбор подарка не было совсем, и я бросился в ближайший ювелирный магазин, которых водилось тогда на Старом Арбате во множестве. Постояв с минуту у прилавка с браслетами, – дарить кольца для меня всегда казалось излишне символичным – я покинул магазин, вполне удовлетворённый выбором. Неудивительно, к Международному женскому дню ассортимент в таких магазинах всегда был исключительно широк. Взяв у обалдевшего торговца цветами самые роскошные розы прямо с ведром, я помчался домой.

Об алкоголе я не беспокоился, этого добра у меня дома всегда стояли целые батареи. Я быстро провёл в квартире генеральную уборку, которая заняла у меня всего минут двадцать – воистину, возможности человеческие иногда вызывают удивление – и быстро накрыл праздничный стол. С того момента, как я положил трубку, прошло сорок пять минут, а дорога до меня, с учётом того, что ещё надо было собраться и наложить минимальный макияж, должна была занять у Ирки около двух часов. Я открыл бутылку коньяку и налил себе большую порцию. Я очень волновался. Нервы были на пределе, и я не находил себе места. Оставшееся время я просто слонялся по квартире и поминутно прикладывался к бокалу. В общем, когда раздался звонок в дверь, бутылка была уже почти пуста, а я обрёл весёлое, пьяное благодушие.

– Ну, здравствуй, Евгений, – прямо с порога она прильнула ко мне, а я стоял как вкопанный, одуревший от счастья, до конца не веря в происходящее. От Иришки вкусно пахло духами, голова была закутана в изящную тончайшую шаль, а глаза были прикрыты огромными, в половину лица, тёмными солнечными очками. Она начала снимать обувь, а я поспешил в комнату. Сунув в карман футляр с браслетом и схватив в охапку ведро с розами, я вернулся в коридор. Иришка уже сняла с головы шаль, и вдруг у меня внутри всё оборвалось, и чуть не подкосились ноги – висок и половина правой стороны лица у Иришки представляли собой сплошную ссадину, багровой гематомой уходившую под глаз вплоть до переносицы.

Я вмиг протрезвел. Поставив ведро с розами на пол, я бессильно опустился рядом с ним на корточки, подняв взор на Иришку. Разумеется, я сразу обо всём догадался. Она же просто молчала, но на глаза её уже наворачивались слёзы. С помертвевшим лицом я сидел на полу, сжав кулаки в приступе холодной, яростной злобы, подобного которому не испытывал ещё никогда в жизни.

* * *

Дима меня Ирке простить так и не смог. После того, как я исчез, он начал много пить, приходить домой заполночь, будить её громким матом, грязно оскорблял и вообще всячески третировал. Она терпела в надежде на то, что со временем всё забудется и поутихнет, но день ото дня ситуация только усугублялась. Ну не смог этот примат преодолеть свою злобу, даже при большой любви к Ирке. О хотя бы минимальном благородстве он не имел и понятия, а его павианы-собутыльники, благодаря своим зачаточным мозгам, лишь распаляли его обезьянье самолюбие репликами типа «трахалась с лимитой», «позорище» и «на хрена она тебе такая». Он не нашёл ничего лучшего, чем удариться в запой, и через месяц его выгнали с работы. После этого стало вообще невыносимо. «Ты мне, сука, всю жизнь испортила!» – орал он в припадках ярости.

В какой-то момент он ударил её. Такого ещё никогда не было, и она ушла к родителям.

Через неделю он приполз ночью пьяный, умолял вернуться, клялся в вечной любви. Обещал всё простить и забыть, обещал, что никогда больше не нагрубит ей, что будет беречь… Она простила и вернулась. Несколько дней он ходил тихий и шёлковый, а потом снова сорвался, напился до потери разума, жестоко избил её и выгнал среди ночи на мороз в халате и тапочках. Благо родители живут через два дома…

Мы сидели за столом, я молча пил, непрестанно курил и смотрел на неё. Сидя напротив, она сквозь слёзы рассказывала и рассказывала мне о пережитых ею нескольких месяцах кошмара. Приступ слепой ярости у меня понемногу утих, и я принял единственно возможное в этой ситуации решение.

Я подошёл к Ирке, обнял её и погладил по голове:

– Ну, всё, Иришк, не плачь. Я рядом. Теперь я тебя точно никуда не отпущу и никому не отдам.

– Жень, – её вдруг начало трясти, и она заплакала уже в голос. – Я не могу… не могу остаться с тобой!

– Успокойся, Ирочка. Я тебя очень люблю. Сегодня мы с тобой будем отмечать праздник, а завтра ты позвонишь родителям, я поеду туда и заберу твои документы и вещи. А послезавтра сделаю тебе комплект ключей от входной двери, – я всё гладил и гладил её по голове, а плечи её сотрясались от рыданий. – Всё, Иришк, успокойся. Я рядом. Ты уже переехала. Теперь ты со мной. Всё.

– Жень, – она подняла на меня заплаканный взгляд и отрицательно покачала головой. – Не могу. Я тебя люблю, даже не сомневайся. Но… не могу. К нему я точно не вернусь, но и с тобой не могу остаться.

– Да что за бред, чёрт возьми, – я уже начал терять терпение. – В чём тогда дело-то?

– У меня будет ребёнок.

Не передать словами, что я испытал, услышав это. На меня навалилось чувство какой-то глобальной несправедливости происходящего. За что мне это всё, чёрт возьми! Почему этот дурной сон происходит именно со мной?

Ну, и что прикажете делать?

Хотя… что тут поделаешь? Мне всё уже ясно…

У Ирки были некоторые проблемы со здоровьем, потому об аборте не возникало даже мысли – впоследствии она могла просто больше не родить, а на такой риск я не пошёл бы никогда в жизни. Уже в ту секунду, когда она заканчивала свою фразу, я знал наверняка, что не изменю своего решения. Иришка останется со мной. А ребёнок при рождении получит мои фамилию и отчество. Слишком сильно я люблю Иришку и никогда не оставлю её в такой ситуации. А ребёнок… что же. Я буду ему отцом, буду заботиться о нём, растить его и воспитывать.

Я всегда смогу заработать достаточно, чтобы он и Иришка не нуждались в необходимом. В конце концов, не столь важно, что я не являюсь его биологическим отцом, потому что я уже люблю его ничуть не меньше, чем её саму.

Я спокойно и уверенно говорил ей об этом. Она плакала и смотрела на меня с благодарностью. Ну, какой для неё мог ещё быть выход из этой ситуации? В двадцать два года остаться с ребёнком одной, без средств к существованию – это страшно. Не знаю, насколько она меня любила… Впоследствии я неоднократно пытался задаваться этим вопросом, но всякий раз оставлял эти мысли, убеждаясь в их бессмысленности – Ирку я боготворил, поэтому о какой-либо объективной оценке восприятия мною её персоны не было и речи. А в тот момент особенно долго убеждать её не пришлось – в тяжёлой жизненной ситуации с нею рядом оказался любящий мужчина, готовый заботиться о ней, принимающий её безо всяких условий, и лучшего для неё на тот момент развития событий даже пожелать было невозможно.

* * *

Хохол, узнав о произошедшем, лишь поражённо выпучил глаза и многозначительно покрутил пальцем у виска, но, увидев выражение моего лица, вмиг осёкся. На следующий день мы с ним взяли такси и поехали в Развилку, обсуждая по дороге текущие дела.

– Ну, шо, Ромэо, вещи из мужа вышибать едем?

– Нет. Он Иркиным родителям вчера всё занёс сам… Хотя к нему я тоже загляну, но один.

– Жалко, – Хохол сжал кулак, покрутил им в воздухе и вздохнул. – Давно я на него зуб имею. Ещё с того дня, как они тебя втроём… Так шо, бил он её, говоришь?

– Сань, давай не будем об этом… И так тошно.

– Ну, как хочешь. Я вот чего думаю. Наковальню-то нашего уже пора и на офис сажать, помощником. Хватит ему в «поле» бегать.

– Не рановато? Два месяца только прошло, – я с сомнением взглянул на Хохла. – Справится?

– Ну и то, што два месяца, – уверенно ответил Хохол. – Зато у него уже команда самая большая и лучшая, и уважают его в офисе все. И нам полегче будет. А летом откроем ему отдельную контору, пусть рулит да процент нам заносит.

– Резонно, – я на минуту задумался. – Тогда прямо завтра и объявим. Пусть порадуется.

– Знаю я твоё «порадуется», – заржал Хохол. – Ты и рад офис на меня с Наковальней свалить, шобы с Иркой своей времени побольше проводить… Ну, ничего, вот скоро поженитесь, пропишешься у неё, москалём заделаешься…

– Прекрати пороть чушь, Александр, – возмущённо прервал я его. – Во-первых, у Ирки нет своего жилья. А к её родителям я и тем более прописываться не стану. А во-вторых…

– Ну и шо, чем у родителей не прописка… – перебил Хохол.

– А во-вторых, – повысил я голос, – пропишусь только в своей квартире. Понял? В своей собственной, купленной на свои деньги. Надо объяснять, почему?

– Та шо там объяснять, – безнадёжно махнул рукой Хохол. – А то я тебя не знаю… Чурка, он и в Москве чурка. Шо за дурацкая гордость? Запомни, Женя, – он назидательно поднял вверх указательный палец. – От жизни надо брать всё. Потому шо нам с тобой никто ничего на подносе не принесёт. Рвать надо! На себя! Шо сами у судьбы вырвем, то и полопаем. Попалась тебе москвичка – надо грабастать и сразу прописываться. А вдруг шо у вас случится, и вы, не дай бог, разведётесь? Она ж тебя выкинет на улицу, и спросу нет. А если пропишешься, то потом полхаты и отсудить можно будет. Вот кореш у меня есть, Колька Тарасенко…

– Слушай-ка, Хохол, – мной овладело безграничное чувство брезгливости. – Не мог бы ты заткнуться? Не нужно лишний раз вызывать у меня чувство стыда за то, что я имею с тобой хоть какие-то общие дела.

– Та ну тебя к такой-то матери! Ненормальный ты какой-то. Тебе совет жизненный дают, а ты лаешься. Живи, як знаешь, – и Хохол обиженно отвернулся к окну.

Мы подъехали к дому, в котором жили родители Иришки, я поднялся в квартиру. Вчера, пряча глаза, Ирка предупредила меня, что родители относятся ко мне, мягко скажем, насторожённо. Но действительное положение дел оказалось даже хуже, чем я ожидал. Иркина мать, с которой мы до сегодняшнего дня не были знакомы лично, окинула меня таким взглядом, будто я пришёл разводить её на взносы в поддержку секты Марии Дэви Христос.

– Так откуда вы к нам приехали… эмм… простите, забыла, как вас зовут?

– Евгений, – буркнул я. – Из славного города Кулебяки.

– А где это?

– На Камчатке.

– С ума сойти! – ахнула мамаша. – Это же так далеко! А правда, что вы – азербайджанец?

– Нет. Неправда. Я уйгур. Елена Валентиновна, с вашего позволения я возьму вещи, я очень спешу, простите…

– Валерьевна, молодой человек. Нет уж, подождите, – высокомерно ответствовала мамаша. – Должна же я знать, кому доверяю свою дочь!

Раньше надо было об этом заботиться, подумал я. Когда отдавала едва закончившую школу дурочку за поселкового гопника. Я сдержанно склонил голову набок и вежливо улыбнулся.

– Что вам ещё угодно обо мне узнать?

– Где вы учились? Какое у вас образование?

– Никакого, простите.

– Нет, это какой-то ужас, – всплеснула руками моя потенциальная тёща. – Как можно жить без образования? Куда смотрели ваши родители, молодой человек? И на что вы собираетесь жить с моей дочерью? Вас же не возьмут ни на одну приличную работу! Учтите, мы с Владимиром Александровичем помогать вам не намерены!

– Не беспокойтесь, Елена Валентиновна…

– Валерьевна, молодой человек! В конце концов, довольно невежливо с вашей стороны до сих пор не запомнить…

– Простите, Елена Валерьевна, – мне уже надоел этот балаган, и я с трудом сдерживался, чтобы не послать Елену Валерьевну вместе с отсутствовавшим Владимиром Александровичем ко всем чертям. Ибо я был отлично осведомлён, что образование в этом серпентарии имели только Ирка и отец, а младшая сестра Надежда и сама мамаша заканчивали лишь профессионально-техническое училище, и тем сильнее меня раздражал мамашин дешёвый подмосковный снобизм. – Я очень спешу. Не могли бы вы отдать мне документы и вещи?

– Сейчас отдам, не торопитесь, – она вдруг прищурилась. – Я ещё должна записать ваши паспортные данные. Так, на всякий случай. Вы уж простите, но приезжий неизвестно откуда, необразованный… Вы, наверное, выпиваете?

– Нет! – рявкнул я ей прямо в лицо. Она отшатнулась и схватилась за сердце, но я уже снова вежливо улыбался. – Я не пью. И даже не курю. И не ем мяса. И хожу по субботам в синагогу. И регулярно подаю милостыню. Улицу я перехожу только на зелёный свет, а в метро – стою справа, прохожу слева. А паспорта у меня с собой нет, Елена… Валерьевна. А теперь, будьте так любезны, отдайте мне то, за чем я приехал, и на сегодня мы расстанемся, потому что я… Очень. Спешу!

Обалдевшая мамаша вынесла сумку с вещами, возмущённо сунула её мне в руки и с грохотом захлопнула за мной дверь. Мда, брат, думал я, спускаясь в лифте, не любят тебя московские мамаши. Ну, и чёрт с ней, со старой ханжой. Дима-то, конечно, был куда как образованней меня. Да и сама хороша… Вспомнив, как когда-то объяснял Ирке, что между Людольфом и Отто Бисмарками существует огромная разница, я от души засмеялся, и вышел из подъезда. Хохол с таксистом курили у машины.

– Ну, шо, Жень, как тёща?

– Чудесная женщина, – ответил я, кидая сумку на заднее сиденье. – Душа-человек. Сань, я сейчас отлучусь на несколько минут. А вы подъезжайте к той свечке, – я показал рукой на бывший Иркин дом, – и ждите меня у подъезда. Я пешком, мне дворами ближе.

– Я так и знал, – Хохол понимающе кивнул головой. – Точно один пойдёшь? А если их там много? Опять ведь измудохают!

– Я вообще не знаю, дома ли он. Если нет, то придётся приехать сюда ещё раз. А если измудохают, вернёмся к ним уже вдвоём. Всё, я пошёл. Подъезжайте.

– Удачи. Осторожней там.

Подойдя к подъезду, я набрал на домофоне код первой попавшейся квартиры. Звонить напрямую Диме я не хотел. Парень много лет ходит в тренажёрный зал и, конечно же, намного сильней меня. Поэтому я собрался навестить его сюрпризом. В домофоне булькнуло, и чей-то сонный голос промямлил:

– Кто там?

– Участковый. Откройте! – уверенным голосом рявкнул я. Домофон мгновенно запиликал, и дверь открылась.

Я поднялся на шестнадцатый этаж, подошёл к знакомой двери и нажал кнопку звонка. Через несколько минут внутри квартиры зашаркали шаги, в замке повернулся ключ, и передо мной возникла заспанная, опухшая с очевидного перепоя Димина физиономия. Медлить было нельзя. Я был уже наготове и изо всех сил ударил его кулаком в подбородок. Он отшатнулся и тряхнул головой в секундном замешательстве. Этой секунды мне хватило вполне – не дав ему опомниться, я ударил его ещё раз и ещё, он рухнул на пол, я прыгнул вперёд, упёрся коленом ему в грудь и изо всех сил кулаком правой руки хладнокровно вбивал в его отвратительную морду удар за ударом, а он, оглушённый, лишь хрипел и мотал головой. Через некоторое время он потерял сознание и затих. Я остановился – убивать его или калечить в мои планы не входило. Поднявшись на ноги и оставив его валяться, я прикрыл за собой дверь. Посвистывая, вызвал лифт и спустился вниз. Хохол при виде меня обеспокоенно выскочил из машины, но, удостоверившись, что всё в порядке, одобрительно кивнул, и мы поехали в офис. Настроение у меня было преотличное. Жалость или угрызения совести меня не тревожили, я чувствовал себя абсолютно правым. Никакой мужчина, ударивший женщину, не имеет оправдания. Тем более зная, что она беременна. В конце концов, я просто никогда не оставил бы безнаказанным человека, поднявшего руку на мою любимую женщину. Даже если она его жена.