Я не отвечаю на вопрос,

сколько раз женат-разведен,

потому что я сам этого не помню...

Из ответов на записки

Сначала собственное предчувствие, потом телефонные звонки, сплетни и слухи... И наконец 22 июня Людмила встречает мужа, вы­ходившего из театра после ночных «Антимиров», в обнимку с Ива­ненко. Чуть позже она узнает о связи мужа с Мариной Влади и оку­нает в свое горе Нину Максимовну. Мать пытается направить сына на путь истинный.

Из дневника В.Золотухина: «19.10.1968. Сегодня звонил Н.М., матери Высоцкого. Она сказала, что "если эта сука Иваненко, шан­тажистка, не прекратит звонить по ночам и вздыхать в трубку, я не посчитаюсь ни с чем, приду в театр и разрисую ей морду — пусть походит с разорванной физиономией... Володя уехал с Люсей в де­ревню, к товарищу-художнику, ему посоветовали врачи на некото­рое время отключиться от шума городского. Они взяли продуктов и уехали. Врач сказал, что это не очень опасный рецидив, что у него не наступило то состояние, когда шарики сдвигаются и ничем его остановить нельзя... Надо поскорей разбить его романы... Тот даль­ний погаснет сам собой, все-таки тут расстояние, а этот, под боком, просто срочно необходимо прекратить. Я узнала об этом от Люси совсем только что и чуть не упала в обморок"».

Отец в этой критической ситуации не нашел ничего лучшего, чем с военной прямотой припугнуть сына тем, что напишет в КГБ, сказав, что только эта организация сможет воздействовать на него. Высоцкий рассказывал об этом А.Макарову...

А.Макаров: «Лишь однажды я видел слезы в его глазах. Мы сидели у Гладкова — Прохоренко, Тарковский и я. Володя пришел позже... Чтобы рассказать, что отец написал на него письмо в со­ответствующую инстанцию. И, словно стыдясь минутной размяг­ченности, крепко сжал мои руки: "Ты же знаешь, Артур, я совсем не такой слабый..."»

Слабым Высоцкий не был, это верно, но в тот момент свали­лось все сразу: нападки в печати, судьба театра на грани закрытия, вспышка болезни и три любимых женщины!

Что касается «доноса», то двоюродная сестра Высоцкого Ирэна отрицает такую возможность: «...Семен всегда очень уважал стар­ших и начальство. В то, что он мог писать доносы на сына в КГБ, я категорически не верю, но вот посоветоваться с начальством о том, как поступать в связи с желанием сына жениться на иностранке, — это вполне в его духе».

Людмила решает уйти из дома Нины Максимовны: «...потом, когда пришел конец всему, я сразу поняла, что надо уйти. Просто надо было и с силами собраться, и сориентироваться... Кроме все­го прочего — еще и куда уходить? Как сказать родителям? Как ска­зать знакомым? Это же был ужас... Я не просто должна была им сказать, что буду жить одна, без мужа. Его уже все любили, он уже был ВЫСОЦКИМ... Я должна была у всех его отнять. Но если бы я знала раньше все, я бы ушла раньше...

...С грехом пополам, собрав силы и вещи, я наконец ушла от Во­лоди. Поступок был нужный и умный, и я это понимала. Но в голо­ве стоял туман: ноги шли, а душа там осталась... Я себя отрезала — от

Володиных песен, кинофильмов, спектаклей, — даже его Гамлета не смотрела. Все это могло меня в любую минуту... Ну, в сумасшествие столкнуть, может быть, даже в какой-то большой грех ввести. И, зная это, я целых полгода себя к уходу готовила. Уйти же надо было сра­зу, как только я поняла, что он любит другую женщину».

Под «другой женщиной» многие подразумевали Марину. Да и для самой Абрамовой престижней были разговоры о том, что муж ушел от нее к Влади. Нет, вначале была Татьяна Иваненко, роман с которой длился уже давно. Появление Марины стало трагедией не для Людмилы, а, скорее, для Татьяны, которая была слишком увере­на в себе и поначалу не воспринимала Марину как соперницу.

Для Людмилы все перемешалось: и собственная гордость, и го­речь обмана, и вероломство других женщин: «...Если Володя в какой-то момент выбрал другую женщину, то это ЕГО выбор. ЕГО! Не то что женщина вероломно вмешалась, украла, разрушила се­мью, — Володя выбрал! Его право выбора — для меня самый глав­ный, святой закон...»

Такая оценка сложившейся ситуации была дана лишь через де­сять лет после смерти Высоцкого. А тогда в 69-м... Боль брошенной женщины, отчаяние матери с двумя малолетними детьми вызыва­ли совсем другие эмоции.

В. Абдулов: «Мне кажется, что к моменту знакомства с Мари­ной у Володи с Люсей многие точки уже были поставлены — так же, как и у Люси в отношениях с Володей. Говорить, что это был уход от одной женщины к другой, — в корне неправильно. По-моему, обо­юдное охлаждение Володи и Люси произошло раньше».

Высоцкий — Золотухину: «Люська дает мне развод... Я ей ска­зал: «Хочешь — подай на алименты». Но это будет хуже. Так я руб­лей по двести ей отдаю, я не позволю, чтобы мои дети были плохо одеты-обуты... Но она ведет себя — это катастрофа. Я звоню, го­ворю, что в такое-то время приду повидать детей... Полтора часа жду на улице, оставляю все у соседа. Она даже не извинилась, для нее это в порядке вещей... Шантажирует детьми. Жалко батю — он бе­зумно любит внуков, а она все делает, чтобы они меньше встреча­лись... Ну что это? Говорит, что я разбил ей жизнь... Ну, чем, Вале­ра? Детей она хотела сама... На работу? Даже не пыталась нику­да устроиться... Да и по дому ничего не делала — ни разу не было, чтобы я пришел домой, а она меня накормила горячим. Она вырос­ла в такой семье... Ее мать всю жизнь спала в лыжном костюме — до сих пор не признает простыней... Я зарабатывал такие деньги, а в доме нет лишнего полотенца... Ну что это за ... твою мать! Вот ты гораздо меньше имеешь доходов, но у тебя все есть! Как ты ни обижался на Нинку, но я вижу: она — хозяйка. А та профукала сбер­книжку, профукала другую... Я дал теще деньги на кооператив — че­рез три дня узнаю, что их уже нет. Открыла у себя салон: приходят какие-то люди, пьют кофе... А ребятишки бегают засраные, нико­му не нужные... Мне их не показывают, старикам не показывают... И все ее хорошие качества обернулись обратной стороной, как буд­то их и не было никогда...»

Людмила с детьми переехала из Черемушек на Беговую улицу, дом 3, где жила вместе с родителями, дедушкой и бабушкой. Квар­тира была пустой — бабушка и дедушка умерли, а мать Людмилы накануне переехала в кооперативную квартиру, купленную для нее Высоцким. Покупка не определялась предстоящим разводом, а, на­оборот, Людмила и Владимир планировали жить на Беговой вме­сте, впервые за семь лет своим домом, без родителей. Он хотел сде­лать ремонт, начертил эскиз книжных полок, планировал повесить большую люстру... Но планы изменились...

Для моральной поддержки с Люсей поселилась ее двоюродная сестра — Лена Щербиновская. Мебели еще не было, и спали на ту­ристских матрасах. А днем скатывали матрасы в рулон и в кварти­ре — на радость мальчикам — становилось необычно просторно. Хотя детям нравился простор днем и спать на полу ночью, нуж­на была мебель.

Л.Абрамова: «В одно прекрасное утро сестра Лена ушла на за­нятия в институт. Я сделала вид, что сплю. Была пятница — зав­тра забирать детей из сада. Лежбища должны быть. Любой ценой. В пределах шестисот рублей. Володя дал именно на мебель эти день­ги, да все диваны не попадались. Но в то утро у меня было такое настроение, что сегодня — или никогда. Сестре не сказала нароч­но, пусть вечером удивится: «Ах! Что это?!» А я скажу: «Это ди­ван». Все именно так и получилось. Даже лучше: не один диван, а три. И еще стол, стулья и тумба для белья. Денег едва хватило рас­платиться за такси.

Чтобы довершить полноту сюрприза, я расставила мебель так, будто она век тут стоит, а сама ушла. Лена, вернувшись из инсти­тута, конечно упала в обморок, но уже не на пол, а на новый синий диван. Увидев в окнах свет, я вернулась насладиться Лениным по­трясением. Мы поликовали и стали звонить знакомым — звать на обмывание диванов. Позвонила я и Володе. Он расспросил о мебе­ли: хорошая ли, венгерская или румынская. «И денег хватило?» — «Тютелька в тютельку. Не осталось ни копейки, а завтра суббота — за детьми ехать». — «После спектакля заеду, привезу».

Заехал Володя. Похвалил диваны. Хмыкнул неопределенно на наше веселье. Дает нам деньги — новенькую сторублевку. Или мы правда сторублевок тогда еще не видели. Или просто не сумели во­время остановиться, только Лена с подругой ее хвать с двух сторон: «Ой, какая красивая!» — и пополам. И Володя уехал... Сторублевка, конечно, ни при чем. Я обменяла ее наутро в банке.

10 февраля 70-го состоялся официальный развод.

Мы ведь действительно с Володей по-хорошему разошлись... У нас не было никаких выяснений, объяснений, ссор. А потом подо­шел срок развода и суда. Я лежала в больнице, но врач разрешил по­ехать, я чувствовала себя уже неплохо. Приехали в суд. Через пять минут развелись... Время до ужина в больнице у меня было, и Во­лодя позвал меня на квартиру Нины Максимовны. Я пошла. Володя пел, долго пел, чуть на спектакль не опоздал. А Нина Максимовна слыхала, что он поет, и ждала на лестнице... Потом уже позвонила, потому что поняла — он может опоздать на спектакль.

Когда я ехала в суд, мне казалось, что это такие пустяки, что это так легко, что это уже так отсохло... Если бы я сразу вернулась в больницу, так бы оно и было...»

«Разошлись по-хорошему» — это не совсем так... Желание до­садить чем-то бывшему мужу, как часто и бывает в подобных слу­чаях, выражалось в запрете или ограничении на встречи с детьми, и не только отцу, но и его родителям. При первой попытке официаль­ного развода судья попыталась уговорить супругов подумать: все-таки двое детей... На следующем заседании на вопрос судьи, настаи­вает ли муж на разводе, Высоцкий заявил: «Не настаиваю...» Раз­вели их только с третьего раза. По словам друзей, Людмила смогла восстановить Аркадия против отца, а с Никитой Владимир встре­чался тайком. Потом придет покаяние: «Я до такой степени привык­ла считать детей своими детьми, что ужасно недооценивала, как им это важно — отец. И в чем-то, наверное, я их обделила».

В.Янклович (администратор Высоцкого): «Для него вопрос с сыновьями очень сложно разрешался. Ведь Люся Абрамова в какой-то момент вообще лишила его права общения с детьми. И он это жутко переживал. И поскольку я в последние годы как бы во многих его чисто бытовых вещах участвовал как администратор, то даже привозил бывшей семье деньги от него. Всю зарплату с премиями, которую Володя получал в театре, он полностью отдавал детям».

Из дневника В.Золотухина: «16.02.1970. Вчера Володя позволил себе несколько. Привел детей на спектакль, на «Пугачева». Прибежа­ла Люська, в кабинете Любимова устроила ему сцену: «Если ты за­держишь детей, я вызову милицию и устрою скандал, отпусти сей­час же, дети должны спать». — «Люся, я тебя прошу, я хочу, чтобы дети посмотрели меня на сцене!» — «Они еще увидят не один раз, я тебе обещаю, как будет дневной спектакль, мы придем и посмот­рим...» — «Люся, ну Валера с ними посидит...» Хорошо, вошел шеф... Володька мог уже не сдержаться. Начали вытаскивать детей. Ребя­тишки закапризничали, стали садиться на пол...»

Весной 70-го года на Беговой среди гостей появился Юрий Овчаренко — человек сложной, интересной судьбы, инженер по об­разованию, пробовавший себя в разных профессиях, в том числе и в журналистике. Вскоре Людмила вышла замуж за Овчаренко, и дети обрели отчима, который умело организовал жизнь и досуг семьи: велосипед, зимние прогулки на лыжах, бассейн «Москва»,

Исторический музей, зоопарк с заходом в кинотеатр «Баррикады», лазанье по руинам в Царицынском парке, собирание грибов, кол­лективные генеральные уборки квартиры... Все это оказалось не­обходимым и своевременным — мальчикам необходим был рядом взрослый мужчина...

А весной 73-го в канун Пасхи у Аркадия и Никиты появилась сестра — Серафима Юрьевна Овчаренко. Мальчики сразу полюби­ли Симу и разбавляли заботы взрослых своей помощью: и гуляли с ней, и носили на руках, и пели песни, и пеленали даже, и хохота­ли над ее первыми словечками. Одиннадцатилетний Аркадий с удо­вольствием помогал по хозяйству — ходил в магазин и в молочную кухню за кефиром.

Нина Максимовна считала Симу своей внучкой, носила ей гос­тинцы. На работе, под стеклом рабочего стола, рядом с Аркашиной и Никитиной лежала у нее и Симина фотография. И Сима считала, что баба Нина — ее бабушка, раз она бабушка ее братьев... Высоц­кий иногда навещал эту семью. Сима кричала: «Бабы Нины Вовоч­ка пришел!» Она знала, что он сын Нины Максимовны. Она люби­ла бабы Нининого Вовочку. Вот только не знала тогда, что он отец Аркаши и Никиты. И не знала, что он знаменитый артист, певец и поэт. Высоцкий с гордостью и горечью говорил, что есть хоть один человек на свете, который его любит не за славу, не за «мерседес» и не за талант, не по родству даже, а за него самого.

Потом Людмила вместе с мужем едет в длительную команди­ровку в Монголию. «Там, в Монголии, прошли счастливейшие годы моей жизни», — скажет она в одном из интервью. Однако ее брак с Юрием Овчаренко оказался недолгим. У Аркадия и Никиты оста­лись смешанные воспоминания о нем.

Аркадий: «Такой скромный был мужчина, который даже зани­мался нашим воспитанием с братом, но, правда, недолго. Оказалось, что у него полным-полно своих детей в других городах, они нача­ли по одному приезжать...»

Аркадий и Никита учились в школе под фамилией матери — была договоренность с директором школы — до восьмого класса. При том семейном положении, в которое попали ребята, это было очень умным решением для исключения сплетен и пересудов. Но отец мальчиков переживал — однажды он пришел от детей домой расстроенным: «Мама, я видел Аркашины тетради, на них написа­но: «Аркадий Абрамов»...» Зато сплетни и легенды об отце, которые ходили по Москве, детей не коснулись. В восьмом классе Аркадий и Никита стали Высоцкими.

Младший Высоцкий перешел в спортивную школу, а стар­ший — в специальную математическую. Аркадий в то время лю­бил астрономию и математику, а Никита увлеченно занимался бас­кетболом.

Хотя Людмила не любила, когда мальчики встречаются с от­цом без нее, они часто у него бывали. Никита успел увидеть отца по-настоящему как актера. Он чаще, чем Аркадий, бывал на кон­цертах и в театре.

Никита Высоцкий: «Соединяться стало то, что им сделано, с тем, что это именно он, только года за три до его смерти. Было лето, он зашел, мама сказала, что вот Никита балбесничает, валандает­ся без дела. Он: давай-ка в театр. Я пошел на его спектакль и был придавлен. Стал серьезно слушать его песни, ходить на другие спек­такли».

Когда Аркадий перешел в 10-й класс, а Никита в 9-й, Влади­мир пригласил Людмилу к себе на Малую Грузинскую, чтобы об­судить дальнейшую судьбу сыновей. Он сказал, что куда бы ребята ни захотели поступить — хоть в литинститут, хоть в военную ака­демию, — куда угодно, он это сделает. Самому ему тогда хотелось, чтобы Аркадий поступил на геологический факультет, а Никита — в Институт военных переводчиков. Еще его беспокоило, не пьют ли они? Нет ли у них каких-то рискованных друзей?..

Весь период раздельной жизни Высоцкий старался помогать Людмиле и сыновьям.

Вспоминает Никита: «Там, где его участие действительно тре­бовалось, он всегда помогал. Помню, незадолго до смерти, у отца с моим братом был серьезный разговор. Брат посетовал на неприят­ности, но отец в достаточно жесткой форме дал понять, что ему са­мому по молодости никто не помогал и, мол, давайте, ребята, выка­рабкивайтесь сами. Когда же по этому поводу говорил с матерью, то обещал сделать все, что нужно, разобраться в ситуации. Как я теперь понимаю, это были своеобразные уроки самостоятельности, незаметной для нас с братом подстраховкой. Ненавязчивый кон­троль мы ощущали всегда.

Получилось так, что к концу жизни отца мы с братом вырос­ли из «алиментного» возраста. Тем не менее, отец дал понять ма­тери, что пока дети не встанут на ноги, он будет помогать матери­ально. Потому что заработки отца как актера и как барда весьма отличались от более чем скромной материнской зарплаты рядовой актрисы.

Отец никогда не делал неразумных подарков. Ему бы не при­шло в голову в нашу двухкомнатную квартиру затащить антиквар­ную мебель — это не сочетается. Вот джинсы, которые в те времена были у одного из тысячи, отец нам покупал. Ошибался в размерах — я быстро рос, но покупал всегда. Он не считал джинсы излишест­вом. А велосипед у нас с братом был один на двоих. Не потому, что не было денег, отец мог купить даже пять велосипедов, и даже го­ночных, — видимо, он не хотел нас развращать вещизмом. В общем, не держа нас в черном теле, отец полностью удовлетворял разумные потребности. Можно сказать, что это тоже его уроки.

Я часто обижался на него, что он мало нам уделяет внимания. Однажды сказал ему: «До тебя не дозвонишься». Он сердито так говорит: «Ах, так? Приезжай завтра в восемь утра. Понаблюдаешь мой день». Я приехал, он уже брился. Мы помчались по его делам. День был сумасшедший! Когда вернулись вечером домой, он, моя голову перед ночными съемками «Дон Гуана», спросил: «Поедешь со мной?» — «Нет!» — завопил я. Понял тогда весь ритм его жизни и почему он не успевает с нами общаться».

Открытие сезона в театре совпало с приездом в Москву теат­ра Брехта из Германии. На банкете в честь события в старом буфе­те театра Высоцкий вместе с Золотухиным пел «Баньку» за столом. Тогда же он спел «Еще не вечер». Песня была новой, текст немцам переводили.

6 сентября Высоцкий принимает участие в читке пьесы П.Вай­са «О том, как господин Макинпотт от своих злосчастий избавил­ся» и в начале октября участвует в нескольких репетициях, но из-за болезни из спектакля ушел.

10 октября он играет в юбилейном, сотом, «Галилее». Специаль­ная афиша, поздравления, шампанское... И испорченное настроение из-за размолвки с Любимовым. Причина — отказ Высоцкого играть в «Тартюфе». Он никогда сразу не брался за новую роль — как бы прикидывал ее на себя, что вызывало раздражение режиссера.

В эти годы на квартире Любимова часто собирались друзья: Г.Бакланов, Б.Можаев, А.Вознесенский, Е.Евтушенко, Ф.Абрамов, Б.Васильев, П.Капица... Среди приглашаемых актеров чаще всего был Высоцкий...

В этом году на квартире Любимова Высоцкий впервые испол­нил один из своих самых знаменитых поэтических манифестов «Я не люблю»:

Я не люблю, когда стреляют в спину,

Но если надо — выстрелю в упор.

........................................

Я не люблю насилье и бессилье,

И мне не жаль распятого Христа.

— Володя, — сказала хозяйка дома Людмила Целиковская, — так нельзя.

Это был один из редких случаев потакания вкусам слушате­лей: Высоцкий позднее заменил строку «Но если надо — выстрелю в упор» на буквально противоположное — «Я также против выстре­лов в упор», а строку «И мне не жаль распятого Христа» на «Вот только жаль распятого Христа».

Правки кардинально изменили смысл если не всей песни, то этих куплетов.

Этот год особенно ярко высветил непростые, совсем не безоб­лачные отношения в театре — отношения между режиссером и ак­терами вообще и между Любимовым и Высоцким, в частности. Лю­бимов прекрасно понимал, насколько Высоцкий с его известностью и талантом необходим «Таганке». Но на нарушителя «производст­венной дисциплины» надо было как-то влиять. Чаще всего режис­сер просто терпел, иногда предпринимая то бесполезные, то жест­кие «педагогические» шаги.

Ю.Любимов: «Зажрался. Денег у него — куры не клюют... Са­мые знаменитые люди почитают за честь в дом его к себе позвать, пленку его иметь, в кино в нескольких сразу снимается, популяр­ность себе заработал самую популярную, и все ему плохо... С кол­лективом не считается, коллектив от его штучек лихорадит... Он обалдел от славы, не выдержали мозги. От чего обалдел? Подума­ешь, сочинил пять хороших песен, ну и что? Солженицын ходит трезвый, спокойный: человек действительно испытывает трудности и, однако, работает. Пусть учится или что... Он а-ля Есенин, с чего он пьет? Затопчут под забор. Пройдут мимо и забудут эти пять пе­сен, вот и вся хитрость. Жизнь — жестокая штука. Вот я уйду, и вы поймете, что потеряли...»

6 ноября Высоцкий пишет заявление на имя директора театра: «Я считаю, что сегодняшнее мое выступление на сцене в роли Хлопуши — просто издевательство над моими товарищами и над зрите­лем. Ничего, кроме удивления и досады, моя игра не может вызвать. Я нахожусь в совершенно нерабочем состоянии. У меня нет голоса. Я прошу принять срочные меры по вводу новых артистов на роли, которые играем я и Губенко. В противном случае наступит момент, когда мы поставим театр в очень трудное положение».

9 ноября должен был состояться вечерний «Галилей». Высоц­кий позвонил днем в театр и попросил отменить спектакль, так как совершенно потерял голос. До начала спектакля надеялись, что он все же сыграет. Приходит Высоцкий: «Спектакля не будет, нечем играть». Любимов, Дупак, вся труппа думают — чем можно заме­нить? Золотухин предложил «Тартюфа». Надо срочно звонить на­чальству — публика в буфете. «Тартюф» еще не был принят, и пре­мьера предполагалась позже. Дозвонились... Разрешили. Дупак вы­водит на сцену Высоцкого: «Дорогие наши гости... Мы должны перед вами глубоко извиниться... Все наши усилия, усилия врачей, самого артиста Высоцкого — исполнителя роли Галилея — восста­новить голос ни к чему не привели. Артист Высоцкий болен, он со­вершенно без голоса, и спектакль «Жизнь Галилея» сегодня не пой­дет. Вместо этого мы вам покажем нашу новую работу — «Тартюф», которую еще никто не видел».

Вспоминает А.Меньшиков, работавший в то время рабочим сцены: «Володя и другие актеры — все помогали устанавливать но­вые декорации. Высоцкий взял какую-то неподъемную балку, под­нял ее и очень сильно расцарапал руку. Даже разорвал — кровищи было много. Не прошло и дня, как по Москве пополз слух, что Вы­соцкий вскрыл себе вены. Люди как будто ждали: с Высоцким что-то должно случиться...»

Очевидно, в тот вечер было действительно не сыграть. Горло болело уже давно, но не все об этом знали — он уже давно играл «через боль».

В.Смехов: «В поликлинике, где моя мама терапевт, помнят, как однажды я уговаривал его перед спектаклем показаться ларинголо­гу. Мы ехали с концерта. Я был встревожен состоянием Володиного голоса. Ольга Сергеевна, чудесный, опытнейший горловик, ве­лела ему открыть рот и... такого ей ни в практике, ни в страшном сне не являлось. Она кричала на него, как на мальчишку, забыв со­всем, кто перед нею; она раскраснелась от гнева: «Ты с ума сошел! Какие спектакли! Срочно в больницу! Там у тебя не связки, а кро­вавое месиво! Режим молчания — месяц минимум! Что ты смеешь­ся, дикарь?! Веня, дай мне телефон его мамы — кто на этого дикаря имеет влияние?!» В тот вечер Высоцкий сыграл спектакль в полную силу, назавтра репетировал, потом — концерт, вечером спектакль, и без отдыха, без паузы...»

То, что рассказал Смехов, было раньше — в начале июля, а сего­дня — 9 ноября — необходим был отдых, хотя бы маленькая пауза...

Когда Высоцкого упрекали, что он подвел, сорвал съемку, ре­петицию или спектакль, он переживал, извинялся. Но, очевидно, душевный надлом, постоянный переход из огня в воду, одиноче­ство, которое тщательно скрывал, нежелание даже близких понять его, какой-то постоянный разлад желаемого с действительным, на­конец, целенаправленная и многолетняя травля толкали его в про­пасть, в бездну. Очнувшись, он находил силы выкарабкаться, встать на ноги... и продолжать.

Марина в Париже, а рядом никого...

Из дневника В.Золотухина: «Мы все виноваты в чем-то, поче­му нас нет рядом, когда ему плохо, кто ему нужен, кто может зали­зать душу его, что творится в ней —никто не знает. Господи!!! По­моги ему и нам всем!!! Я за него тебя прошу, не дай погибнуть ему, не навлекай беды на всех нас!!!»

И, правда, Господь — вона где! А ты, «друг», рядом, помог бы! Ан, нет...

«Я избегаю его. Мне неловко встречаться с ним, я начинаю вол­новаться чего-то, суетиться, я не знаю, как вести себя с ним, что ска­зать ему, и стараюсь, перекинувшись общими словами, расстаться поскорее и чувствую себя гадко, предательски по отношению к нему, а что делать — не знаю».

Абсолютно противоположное понимание дружбы у Высоцко­го: «...Дружба — это не значит каждый день друг другу звонить, здо­роваться и занимать рубли на похмелку. Нет, это просто жела­ние узнавать друг о друге, что-то слышать. И довольствоваться хотя бы тем, что вот мой друг здоров — и бог с ним, и пускай он еще здравствует».

Ю.Любимов вынужден сделать замены и в «Пугачеве» ставит вместо Высоцкого молодого актера Валерия Черняева. Вспоминает сам В.Черняев: «Будучи артистом молодым и амбициозным, я ре­шил: вот он, перст судьбы! Вышел Хлопуша № 2 и заорал со сцены: "Пр-роведите меня к нему, я хочу видеть этого человека!" А в зале зрители программками шуршат и друг у друга спрашивают: "А что, не Высоцкий разве?" Некоторые встали и ушли, им было все рав­но, как ты играешь, все ждали своего любимца».

О ситуации в театре стало известно в Управлении культуры исполкома Моссовета. По Московскому театру драмы и комедии на Таганке издан приказ №183: «Артист Высоцкий В. С., начиная с 17 октября с. г., систематически нарушал трудовую дисциплину: не являлся на спектакли, приходил в театр в нерабочем и нетрезвом состоянии, что вынуждало руководство театра к срочным заменам его в спектаклях, к заменам спектакля «Жизнь Галилея», где В. С. Высоцкий является единственным в театре исполнителем заглав­ной роли и, кажется, должен был бы чувствовать особую ответст­венность в эти дни не только перед руководством театра, но и пе­ред зрителем.

Все вышеприведенное, грубейшие нарушения трудовой дисци­плины и систематическое пьянство В. С. Высоцкого вынудили ди­рекцию театра освободить артиста Высоцкого В. С. от работы в те­атре по статье 47 КзоТ пункт «Г» со 2 декабря с. г.».

3 декабря Высоцкого уложили в больницу. Диагноз — алкоголь­ная интоксикация. Врачи констатировали общее расстройство пси­хики, перебои в работе сердца... Обещали ни под каким предлогом не выпускать его из больницы два месяца. Разве с его характером это было возможно? Кроме того, Высоцкого уже ждали на съемках фильма «Опасные гастроли».

8 декабря в больнице его навещает Любимов:

—   Тебе надо вшить ампулу, — уговаривает он Высоцкого. — Врачи говорят, что если ты и дальше будешь вести себя подобным образом, то года через три наступит конец.

«Ампулы» будут потом. Но в тот момент Высоцкий ответил:

—  Я не больной и ампулу вшивать не буду!

Он стремился доказать всем и, прежде всего, самому себе, что может собственными силами выбраться из запоя, когда сам того пожелает. Он хотел преодолеть болезнь волевым усилием, напере­кор диагнозу и судьбе.

10 декабря Высоцкий обратился в партком, местный комитет и к художественному совету театра с покаянным письмом, кото­рое закончил словами: «Разберитесь внимательно в этом письме. Время от времени каждый человек должен подводить итоги. Я под­вел их и на этот раз увидел позади очень много черной краски. Те­перь нужно высветлять. Я чувствую, я знаю, что у меня есть силы для этого».

13 декабря это письмо зачитали на общем собрании театра и Высоцкого в очередной раз восстановили в правах артиста Театра на Таганке. Правда как бы с испытательным сроком с 15 декабря до конца сезона — на договор с урезанной до 100 рублей зарплатой. Очевидно, возобладал здравый разум, и коллеги прониклись его со­стоянием. Ю.Любимов: «Высоцкий — несчастный человек, любя­щий, при всех отклонениях, театр и желающий в нем работать».

Так закончился этот очень сложный, с преобладанием черных полос год.