– Чудеснейшая новость, – сказал младший сенатор от славного штата Массачусетс, когда Касс вошла к нему в кабинет. – Я уговорил еще двоих… Что с тобой? Точно в торнадо побывала.

Какая бы метафора ни была здесь уместна, вид у Касс и правда был не очень. Веки припухшие, красные. Она специально вышла из такси, не доезжая Капитолия, чтобы проветрить голову, – и ударилась в слезы у мемориала Роберта А.Тафта (популярное в Вашингтоне место эмоциональных всплесков). Она всласть прорыдала там минут пятнадцать, все время призывая на помощь голос инструкторши по строевой, чтобы хоть с его поддержкой прийти в чувство.

– Со мной ровно ничего, – заявила она с вызовом. – Я в отличной форме. В великолепной.

– А подбородок зачем дрожит?

– Затем, что мой отец, – произнесла она так громко, что наверняка было слышно в секретарской, – дерьмо.

– Вообще-то мне казалось, что этот факт установлен давным-давно, – ровным голосом отозвался Ранди.

Она протянула ему «блэкберри» и приказала:

– Крути.

– Сладкая моя, ты же знаешь, что я ненавижу эту чертову аппаратуру. Расскажи мне лучше своими сло…

– Крути!

– Хорошо, хорошо, не лезь на стенку.

Он прочел, застонал и швырнул аппарат на стол.

– Он последователен, в этом ему не откажешь. Надо же, какой говнюк. Сочувствую тебе, ласточка. Теперь слушай, у нас еще два голоса. Они клюнули на метаподход. Умные схватывают на лету. Дураки – о них и говорить не стоит. В этом смысле наш конгресс и вправду представительный орган. Помнишь, что сказал сенатор Хруска о праве посредственности на представительство?..

– Прости, пожалуйста, – перебила его Касс. – Я правильно поняла, что с утешениями покончено и мы перешли к мыслям сенатора Джепперсона на темы дня?

– У меня просто голова этим забита, – сказал Ранди. – Нет, я согласен. Твой папаша – настоящая жопа. Удивительно, что ты не страдаешь булимией. Как подвигается сморчковая кампания?

Касс вздохнула.

– Могу я ровно две минуты с тобой поговорить про моего говнюка отца? Обещаю, что после этого всю жизнь потрачу только на тебя. О себе не скажу больше ни слова.

– На таких условиях – согласен.

– Знаешь, я никогда не могу определить, шутишь ты или серьезно.

– Я и сам не могу, – признался Ранди.

– Дело вот в чем. Интересный какой-то выбор момента. Зачем публично атаковать меня именно сейчас? Лезет в голову мысль о дирижерской руке. Но кто этот дирижер? – Она на секунду задумалась. – Белый дом?

– Милая моя, не пойми меня превратно, но у Белого дома есть и другие заботы.

– Например, сенаторы от Массачусетса.

– Ну…

– Кстати, может быть, ты и прав. Белый дом выступает против «восхождения». Поэтому, милый мой, – Касс театрально улыбнулась ему, – не исключено, что в конечном счете это нацелено на тебя. Счастлив наконец?

Лицо Ранди стало сдержанно-встревоженным.

– Говори дальше.

– Фрэнк крупный Филин, он пожертвовал партии большую сумму. Вероятно, хочет, если президента переизберут, стать послом или чем-нибудь в таком роде. По крайней мере этого, думаю, хочет жена. И вдруг он на меня набросился. Но ведь я (прости, пришлось все-таки помянуть свою персону) в каком-то смысле считаюсь источником твоей великой идеи. Вот Белый дом и сказал ему: вмажь ей хорошенько. Это повредит Джепперсону. Так могло быть. Одно из объяснений. Если только не предполагать, что мой дорогой папочка одним прекрасным утром проснулся, выпил свежевыжатый апельсиновый сок и сказал: «А не назвать ли мне сегодня поведение дочери морально отталкивающим?» Интересно…

– Что? – спросил Ранди, теперь весь внимание, отнюдь не желая оказаться во взрывной зоне семейной истории Коуэнов. Пострадать от побочных эффектов чьей-то личной драмы не улыбается никому, тем более человеку с президентскими амбициями.

– …что еще они замыслили, – закончила Касс.

Ранди взял трубку и велел прислать Майка Спека.

Через несколько минут Майк вошел. Этот бывший сотрудник президентской службы безопасности выполнял, как выражался Ранди, его «особые поручения законодательного характера». Ранди включил его в свою «Звезду смерти» в начале второй сенатской кампании, когда в ход пошла тактика выжженной земли. Слушая, как Ранди обрисовывает «проблему» немногословному, каменнолицему Спеку, Касс ощутила чуть ли не боязнь за папашу. Повеяло «Крестным отцом» в сенаторском варианте.

Когда Спек, не проронив и пяти слов, ушел, Касс спросила:

– Надеюсь, он не будет, типа, ломать моему отцу ноги?

– Нет. Самое большее, мизинчик-другой. – Ранди мысленно уже перешел к другому вопросу. Касс видела, что он в эти дни очень сосредоточен. – Хорошо. Теперь: как идет сморчковая кампания?

– Терри не был в восторге от идеи. Заругал, попросту говоря.

Ранди закатил глаза.

– Платит-то кто – он, что ли? Ну когда же у вас наконец закрутится? Идет волна, надо ее оседлать. Видела последние цифры? Чьи это слова, что обычная судьба новых истин – начинать как ересь и кончать как суеверие?

– Томаса Гексли. Не путать с Олдосом Хаксли, который написал «О, дивный новый мир».

Да, она следила за цифрами опросов, которые ползли в нужную им сторону.

Были новые акты насилия. Последние инциденты спровоцировало принятие законодательным собранием Флориды закона об освобождении мавзолеев от налога с оборота. Сталкиваясь с неизбежностью смерти, которая приходила несмотря на все здоровые диеты, гимнастику, йогу, отказ от курения и гранатовый сок по утрам, бумеры принялись строить себе мавзолеи. То же самое распространение вширь, приметой которого при жизни были особняки.

В американских страстях есть что-то заразное, вирусное. Началось соперничество. По всей стране стали возводить громадные усыпальницы, где имелось всякое разное, чего старина Мавсол и представить себе не мог: «комнаты скорби» для родных, где круглые сутки звучала траурная музыка (видимо, на тот случай, если перенесшим утрату вздумается заглянуть часика в три ночи и тихо поплакать после посещения Международного дома блинов), кинозалы с мягкими сиденьями, где можно было посмотреть домашние видеокадры с дорогими покойниками. Вокруг возникла целая новая отрасль индустрии: появились компании, которым ты мог заказать масштабный документальный фильм о себе с интервью, хвалебными отзывами, анимацией, саундтреком. Один стареющий бумер, владелец сети зарубежных агентств по продаже автомобилей, позаботился о том, чтобы про его не слишком интересную жизнь сняли фильм в системе IMAX, который после его кончины должны были беспрерывно показывать на стенах цилиндрического мавзолея. Другие бумеры переводили свои предчувствия смерти в разряд искусства: заказывали картины, прославляющие их жизненный путь, с тем чтобы полотна до скончания веков висели подле их останков в помещениях с климат-контролем. Карл Хайасен из «Майами геральд» выразил мнение, что проще было бы замуровывать их в стены их особняков – «предпочтительно живьем». На этот, в буквальном смысле, декаданс тратились огромные суммы. «Ритуальностроительная ассоциация Флориды» не замедлила пролоббировать в законодательном собрании штата налоговую льготу. Закон был принят втихую, на ночном заседании.

Чтобы возместить бюджетные потери, законодатели на том же заседании без лишнего шума подняли налог с оборота на газировку, пиво, скейтборды, видеоигры и энергетические напитки, столь любимые молодежью «штата аллигаторов» (избранники народа уповали на то, что юнцы по безмозглости не заметят повышения налогов). Когда в ярком свете дня (а дневной свет во Флориде может быть довольно ярким) факт обнаружился, молодые жители Флориды ему не обрадовались и ответили актами вандализма в отношении самых экстравагантных мавзолеев. Губернатору Джорджу П.Бушу опять пришлось призвать на помощь Национальную гвардию. Солдаты на телеэкранах, охраняющие за общественный счет колоссальные гробницы бумеров, сильно повысили популярность «восхождения». Поэтому – да, Касс видела цифры, и Ранди был прав: шла волна.

– Ранди, – сказала она.

– А?

Он писал заметки для вечернего выступления в АББА – Ассоциации бэби-бумеров Америки.

– Ведь мы с тобой не хотим, чтобы «восхождение» и правда…

– М-м-м…

– …прошло в конгрессе?

Ранди снял очки для чтения и потер глаза.

– Если бы ты месяц назад меня об этом спросила, я бы ответил, что скорее в аду намерзли бы сосульки. Но смотри: у нас все больше и больше сторонников. Приходится, конечно, нести ради этого некоторые издержки. – Он невесело усмехнулся. – Но в конечном счете? – Он философски хмыкнул. – Нет. Шансы нулевые. А впрочем… это же Америка. Нашим национальным девизом должно быть: «С тысяча шестьсот двадцатого года. Возможно все – и даже вероятно».

Он принялся напевать песенку Билли Холидей: «Что трудно – то мы сделаем сейчас, что невозможно – чуточку попо-озже…» Потом сказал:

– Это был девиз инженерных частей наших ВМС во время Второй мировой. В общем, самое для нас теперь главное – что мы стали раздражителем. Превосходным раздражителем. – Говоря, он проглядывал написанный им текст. – Я слыхал, Белый дом в штаны наложил. Рано или поздно они увидят, что такое Рандольф К.Джепперсон. – Он протянул ей блокнот. – Хочешь пропустить через свою стирально-сушильную машину? Это моя речь в АББА. АББА – ну и названьице! Mamma mia.

– Я сотворила чудовище, – сказала Касс.

– Нет, милая моя, – улыбнулся Ранди. – Чудовище сотворила мамочка. Ты только добавила несколько завершающих штрихов.

АББА возникла несколькими годами раньше, когда часть членов Американской ассоциации пенсионеров решила, что стареющим бумерам нужно свое собственное лобби. Раскол с ААП был скандальным и сутяжным. При имеющейся демографической ситуации (численность бумеров – 77 миллионов, средний доход на семью – 58 тысяч долларов в год) АББА быстро стала мощнейшим лобби. Ее философию заключала в себе фраза: «От колыбели до могилы – иным мы прочим не чета!»

Штаб-квартира АББА на Массачусетс-авеню близ Дюпон-серкл была построена по проекту архитектора Ренцо Ноленто за сумму, которую организация предпочитала не обсуждать публично. Вестибюль здания представлял собой эллиптический атриум со стенами из матовой стали. В интервью журналу «Аркитекчерал дайджест» Ноленто признался, что на мысль о таком оформлении его натолкнула отделка из нержавеющей «платиновой» стали холодильников «саб-зиро», популярных среди членов АББА. «Я хотел создать ощущение определенного холода, – заявил он, – но также и силы, как бы говорящей: с нами шутки плохи, ребята, мы очень могущественны». На металлической стене было начертано: «Не спрашивай, что страна может сделать для тебя. Спроси с нее то, что она тебе должна».

Ранди шепнул Касс, когда их вели в помещение за сценой:

– Вот и опять мы у врага в тылу.

До этого у них вышел спор, стоит ли принимать приглашение выступить в АББА. Бумеры в массе своей не были в восторге от того, что Касс, главная советница сенатора Джепперсона, подбивала молодежь нападать на пенсионерские поселки. Тем не менее Ранди, понимая значимость поддержки со стороны АББА в дебатах о «восхождении», вел неофициальные переговоры с ее руководством. Курение, может быть, и вышло уже из моды, но пресловутые «прокуренные комнаты», где тихо решались важные вопросы, продолжали существовать. И, действуя в духе этих комнат и в манере своей породы, Ранди давал те или иные посулы.

Среди прочего он пообещал поддержать требования АББА о пособии на косметическую хирургию и об исключении из налогооблагаемой базы полной стоимости моторизованных самокатов «сегвэй», которые столь многим бумерам с плохо гнущимися коленками (или просто бумерам-лентяям) помогали сейчас передвигаться по тротуарам и торговым центрам страны. Он согласился оказать поддержку и другим законодательным инициативам АББА – о субсидиях на лечение кислотного рефлюкса и на детские учреждения для внуков, об отмене визовых требований для персонала по уходу за престарелыми и о сулившей острые споры субсидии на огромные плазменные телевизоры для бумеров со слабеющим зрением.

Да, дел у Ранди было по горло. Чего он не сделал – это не ввел Касс в курс своего закулисного торга. Она, нарушившая покой бумеров, нанесшая удар по их полям для гольфа и охраняемым поселкам, может быть, и находилась сейчас «у врага в тылу», но Ранди был среди новых друзей.

Исполнительный директор АББА Митч Глинт остановился засвидетельствовать ему почтение. Руку Касс Глинт пожал довольно прохладно, руку Ранди – со всей сердечностью. Они поговорили несколько минут. Напоследок Глинт сказал:

– Об остальном – в другой раз.

– О чем «об остальном»? – спросила Касс, когда Глинт отошел.

– Да ни о чем таком особенном. Просто будем и дальше поддерживать связь.

– Я думала, я у тебя отвечаю за связь с общественностью.

– Ты, ты. Я потом тебе все объясню. Сейчас я должен сосредоточиться на речи. Надо постараться, а то эти ребята сделают из меня котлету.

Она смотрела сквозь щель в занавесе. Обычно Ранди почти не хромал. Но, выходя на трибуну, иной раз изображал человека, выбирающегося из океана на берег после того, как акула оттяпала ему ногу.

Неплохо, неплохо, подумала Касс.

Ранди начал:

– Когда я после взрыва лежал на больничной койке…

Она слышала это уже множество раз.

– …и думал о гораздо больших жертвах, принесенных другими американцами…

Касс отвлеклась от речи. Сидя за кулисами, она почувствовала себя женой политика, слушающей одно и то же в четырехсотый раз. Хорошо хоть не на сцене, где нужно заставлять себя улыбаться. У этих жен, наверно, нерв, управляющий улыбкой, испытывает от перегрузки что-то вроде синдрома туннеля запястья.

– …не время для партийной непримиримости…

Ей сразу вспомнился Терри и их давняя хохма.

– …не республиканская и не демократическая проблема…

Губы Касс молча произнесли: …а проблема для всей Америки…

– …а проблема для всей Америки…

Она составляла текстовое сообщение на «блэкберри» – и вдруг до нее смутно дошло (как если бы в закулисном сумраке вдруг появилась и принялась носиться летучая мышь), что Ранди произносит слова, которых она для него не писала.

– Ибо наша повестка дня – это во многом и ваша повестка дня.

Что?

– Того, что нас соединяет, больше, чем того, что разделяет.

Что он такое говорит? АББА – главное лобби неприятеля, самой эгоистичной, самой себялюбивой группы населения со времен двенадцати Цезарей.

Она подняла глаза от «блэкберри» и уставилась на высвеченную прожектором фигуру на сцене. Ранди воздел правую руку подобно греческой статуе, указательный палец поднял вверх, словно подразумевая некую духовную поддержку или спонсорство со стороны то ли небес, то ли какого-нибудь залетного американского орла, то ли, на худой конец, крыши зала.

– Рональд Рейган часто повторял, что самые ужасные восемь слов в английском языке звучат так: «Я от государства, и я пришел вам помочь».

По залу пробежали смешки.

– Так вот, леди и джентльмены…

Куда он клонит? Любопытство Касс дошло до предела. Вскочив, она бессознательно стала искать глазами какую-нибудь длинную палку с крюком.

– …Я – от государства. Бегите, пока еще можете!

Зал захохотал. У Касс чуть отлегло от сердца. Спичрайтеры – настоящие кальвинисты: они страшно нервничают, если начальник проявляет свободную волю и отклоняется от заготовленного текста.

– Как бы вы ни относились к политике Рейгана, он был великий человек. Храбрый человек. Он встретил пулю злоумышленника и шутил со спасавшими его врачами. Он выжил и проработал два президентских срока. Он пережил многих своих противников и современников. Пережил – но ради чего? Чтобы сойти в могилу от болезни Альцгеймера. Умереть затяжной, мучительной и бесславной смертью. Стоило ли идти этим путем? Я считаю, что ответ должен быть – нет. Нет и нет. Безусловно, не стоило.

Касс подкралась к краю занавеса и бросила взгляд на публику. Люди сидели в каменном молчании и не сводили с Ранди глаз. Каковы были их коллективные мысли, она не знала, но никто не покашливал, не ерзал и не нажимал украдкой на кнопки «блэкберри».

– Дорогие мои сограждане! Нам всем предстоит совершить Великое восхождение. Можно накачиваться медикаментами, устроить себе пересадку органов, смену крови, стать биофранкенштейнами. Но предельный срок нашего хранения напечатан у нас на ДНК при рождении. Можно на какое-то время перехитрить какие-то болезни, но вечно это продолжаться не может. Каждый из нас рано или поздно должен будет пересечь пограничную реку и обрести покой на ее тенистой стороне. И наше поколение точно так же, как оно всегда старалось взять от жизни лучшее, может попробовать урвать лучшее и от смерти. Дорогие сограждане! Помните, как ярко – хоть и по несколько иному поводу – высказались ребята из «Country Joe and the Fish», славной рок-группы времен нашей юности: «Ого-го! Мы все помрем!» Истинно так. И я спрашиваю вас: почему не проделать это так же, как мы прожили жизнь, – на наших условиях? Почему не проделать это по нашему расписанию? И наконец, дорогие мои американцы – дорогие мои бэби-бумеры, – если мы намерены принести эту последнюю жертву, не вправе ли мы рассчитывать на некий минимум благодарности со стороны правительства?

Когда он кончил, слушатели с жаром зааплодировали. Иные даже встали. Митч Глинт, поднявшись на сцену, поблагодарил Ранди и заявил собравшимся, что он показал себя человеком, «с которым можно иметь дело».

– Ну как? – спросил Ранди, когда они с Касс сели в машину. Касс была какая-то тихая. У него же был утомленно-радостный вид – вид политика, которому только что аплодировала тысяча человек. – Тебе понравилось?

– Да, – холодно ответила Касс. – У меня был оргазм за оргазмом.

– Что тебя смущает, я понять не могу? Ты заметила или нет, что я попал в яблочко?

– Ты вел с ними торг.

– Кое-какие неформальные контакты, не более того.

– Я так и знала, что ты на это пойдешь.

– Не занудствуй, радость моя. Они проглотили наживку – что еще надо? Пришел, увидел, победил. Пусть нам теперь изжарят быка и нальют лучшего вина в Галлии.

– Какой из наших базовых принципов ты предал первым? Нет, лучше не рассказывай. Сама потом прочту в «Вашингтон пост».

– Кассандра. Нам нужны деловые отношения с этими людьми.

– Нет, не нужны. Боже мой – ты такой…

– Кто?

– Сенатор.

– Надо же, я и не догадывался, – игриво произнес Ранди, – что это ругательное слово.