— Вы уверены, что вам это будет по силам? — спросил президент Вандердамп.

Сквозь высокие двустворчатые окна в Овальный кабинет пробивался скудный свет зимнего утра. Грейдон заглянул сюда по пути в Верховный суд — на прения сторон по делу «Митчелл против Вандердампа». Выглядел он, надевший для появления в суде сшитый в Лондоне костюм, великолепно, однако президент заметил на лице старика признаки усталости. Глаза, обычно ярко-синие, казались сегодня блеклыми, водянистыми. Грейдон сутулился и то и дело промокал нос платком с вышитой монограммой.

— Нет, не уверен, — ответил Грейдон, — но теперь уже ничего не поделаешь. Alea jacta est.

Президент улыбнулся:

— Приберегите латынь для суда. Там она вам понадобится.

— Я все тужился, вспоминая, когда в последний раз выступал в нем, и тут на помощь мне пришла статья в «Пост». «Последняя битва Кленнденнинна». Я предпочел бы «Возвращение короля» или что-нибудь еще более царственное. Во всяком случае, менее отдающее генералом Кастером. Ну хорошо, мне нужно еще раз пересмотреть мои заметки и уложить что-нибудь в желудок. Знаете, — подробность неприятная, но уместная, — когда я впервые выступал в Верховном суде, меня вырвало. Не во время прений, слава богу. Ладно, Дональд, вы не собираетесь пожелать мне удачи?

— Не знаю, — ответил президент. — А мы действительно хотим победить в этой битве?

— Я понимаю, о чем вы думаете. Однако оставить республику в руках Декстера Митчелла?

— Вы правы. Удачи.

— Вы читали в газете, — спросил Грейдон, — о той женщине, сеньорите Ча-Ча-Ча, или как ее? И о чем он только думал? Хотя нам это сильно на руку. Так вот, я считаю, что мы хотим победить в этой битве и не позволить Декстеру Митчеллу протянуть лапы к ядерной кнопке.

— Спасибо, старый друг.

— Не за что, не за что. Прибирать грязь, которую вы разводили, для меня было честью. Но пообещайте, что, если вы и вправду добьетесь второго срока, то звонить мне больше не будете.

Если говорить о «пиаре», неделя эта была для «команды Митчелла» далеко не самой лучшей. Рамона, как ни улещивал ее Благгер Форкморган, быстро учуяла, что в воздухе повеяло запахом дохлой raton и проделала то, что грозилась проделать: рассказала о своих печалях по национальному телевидению.

— Рамона, — спросил у нее интервьюер, — правда ли, что Декстер Митчелл просил вас выйти за него замуж?

— Много раз, — ответила Рамона, выглядевшая подозрительно целомудренной в платье от Марка Якобса, выглядевшем, в свой черед, так, точно его сшили для выпускного вечера в монастырской школе. — Много раз. Один раз, когда он победил на завещании в Айове…

— На совещании.

— Ну да. Потом после первичных выборов в Нью-Гэмпшире. И после первичных выборов в Южной Каролине. После каждой его победы на первичных выборах он говорит мне: «Рамона, я развожусь с женой, чтобы сделать тебя Primera Dama».

— Первой леди. Это ведь ее роль вы с таким блеском сыграли в «Пресоше»?

Рамона промокнула глаза «клинексом» — на экране это выглядело просто потрясающе.

— Я обязан спросить у вас, Рамона, — почему вы рассказываете нам об этом именно сейчас?

— Потому что Декстер Митчелл ужасный человек, и он никогда не должен быть президентом Соединенных Штатов. Я так люблю эту страну. Знаете?

Декстер наблюдал, если так можно выразиться, за этим абсурдным спектаклем, сидя с закрытыми глазами в обществе помрачневших членов «команды Митчелла» — в номере отеля «Хэй-Адамс», приобретшем в последние дни сходство с подземным военным бункером, — даром что находился он на восьмом этаже.

Сенсационные откровения Рамоны не способствовали росту послевыборных показателей популярности Декстера, которые, стоило только президенту Вандердампу публично заявить о своем желании уйти в отставку, — то был его «лучший час», так это теперь называлось, к великому раздражению Декстера, — перешли в состояние свободного падения. Однако дело «Митчелл против Вандердампа» было принято к рассмотрению, и Декстер, появившись перед телекамерами, мужественно объявил о своем намерении идти до конца, назвав это, отчасти двусмысленно, «единственным честным курсом». Между тем, в Благгере Форкморгане уже взыграли воинственные инстинкты, а что касается изъявлений любви — или ненависти — мисс Альвилар, на справедливости доводов его клиента они никак не сказывались, и потому Форкморган, покивав всем на прощание, взял щит, препоясался мечом, взгромоздился на боевого коня и поскакал на поле брани.

— Oyez, oyez, oyez…

— Мне только что пришло в голову, — прошептал Криспус, входя вместе с Пеппер в Большой зал суда, — ведь это же старофранцузское «ой-вэй».

В любой другой день Пеппер захихикала бы. Но не сегодня. Сегодня она слишком волновалась.

Усевшись на свое место, Пеппер, постаравшись принять вид спокойный и выдержанный, быстро окинула взглядом собравшихся в зале людей. И на миг встретилась глазами с Грейдоном. Впервые она взирала на него сверху вниз. Он выглядел маленьким, но внушительным: орлиный нос, безупречный костюм-тройка и золотая цепочка часов. Грейдон коротко улыбнулся ей и кивнул. Пеппер отвела от него взгляд и, опять-таки впервые, увидела прославленного Благгера Форкморгана: серьезного, худого и узкого, точно нож, с подвижными, как капельки ртути, глазами.

Сущность дела «Митчелл против Вандердампа» сводилась для истца к двум доводам, — первый был чисто техническим, второй скорее философским. Согласно первому, победа президента Вандердампа на выборах засчитаться ему не могла, поскольку поправка к Конституции обрела законную силу, как только ее ратифицировал штат Техас, а это произошло за два дня до выборов. Второй же довод Митчелла был связан с более широким аспектом управления страной, а именно с вопросом о том, следует ли суду признать действенность принятой поправки или он должен исходить из решения народа, высказанного таковым в ходе выборов. В своем вступительном слове Форкморган заявил, что предпочтение надлежит отдать поправке, а не «метафизическим, сколь бы добронамеренными они ни были, соображениям» — иначе говоря, не воле народа, явленной им посредством всеобщего голосования.

Председателю суда Хардвизеру удалось сделать первые шаги прений такими прозаичными, точно все происходило в транспортном суде, да еще и в самый что ни на есть рядовой день его работы. (В чем, собственно, намерение Деклана и состояло.) Начал он так:

— Мистер Форкморган, излагая суть дела, вы привели два отдельных довода. — Хардвизер улыбнулся. — Означает ли это, что один из них сильнее другого? Или вы просто валите все до кучи?

— Для того чтобы выиграть дело, нам достаточно любого из них, господин председатель, — ответил Форкморган. — Что же касается «валите до кучи», то я всего лишь пытаюсь поразить суд, учинив здесь истинное пиршество чистого разума.

По Большому залу прокатились смешки, затем послышался звук, изданный облегченно обмякшими сотнями поджатых в напряженном ожидании ягодиц.

— Но какой из двух доводов считаете более неотразимым вы? — спросил председатель суда.

— А, вы пытаетесь заманить меня в западню, и весьма элегантную, — ответил Форкморган. — Каждый из наших доводов является равно неотразимым, хоть и нельзя не признать, что они различаются по текстуре. Назовем это юридическим канифасом.

«Канифасом? — удивилась Пеппер. — Это что еще за чертовщина?»

— Мне представляется ясным, — резковатым, словно подразумевавшим «да хватит уже» тоном произнес судья Сантамария, — что вы сложили большую часть ваших яиц в корзинку под названием «Диллон против Глосса». Или я упускаю что-то из виду?

— Я очень и очень сомневаюсь, что вы когда-нибудь упускали что-либо из виду, судья Сантамария, — ответил Форкморган.

— Это был саркастический вопрос.

[Смех в зале]

— Мы ссылаемся на «Диллона» по причине самой простой. При рассмотрении этого дела суд, интерпретируя Восемнадцатую поправку, ту, которая ввела сухой закон, постановил, что критической является дата ее ратификации, а не дата официальной регистрации поправки Государственным секретарем. Вряд ли имеет смысл указывать на то, что такая регистрация происходит после выборов. Я, разумеется, говорю о времени, когда право регистрации принадлежало Государственному секретарю, а не хранителю Национального архива, как это имеет место ныне.

— Не выглядит ли такая интерпретация чрезмерно узкой?

— Даже если ключевым, определяющим моментом была бы регистрация, — а не ратификация, — сказал Форкморган, — поправка вступила в силу до того, как вице-президент официально зарегистрировал результаты голосования выборщиков. Поэтому поправка об ограничении президентского срока явственным образом запрещала выборщикам голосовать за президента.

— Использование слов «явственным образом» представляется мне спорным. Однако попытка ваша была недурна, адвокат.

— Вы явственным образом видите меня насквозь, господин судья, — улыбнулся Форкморган.

Пока продолжалась эта изысканная словесная дуэль, взгляд Пеппер снова пошел блуждать по Большому залу. И внезапно уперся в нечто очень знакомое: моржовые усищи, белый лоб, а вдобавок к ним щеки и подбородок цвета вяленой говядины. «А тебя-то кто сюда пустил?» Лицо это пошло морщинами — дед подмигнул ей. Пеппер снова вслушалась во все еще продолжавшиеся препирательства Форкморгана и Сильвио. Ей очень хотелось вставить хоть одно слово. А между тем часы тикали. Каждой из сторон отводилось на изложение дела по двадцать минут. И затем еще по пять — на опровержение доводов противника.

Возможно, никто не воспринимал так остро, как она, сделанного председателем суда предостережения: за ходом этого процесса будет следить весь мир.

Ярды, фарлонги, мили печатной бумаги были потрачены на лихорадочное обсуждение вопроса о том, вправе ли судья Картрайт участвовать в разбирательстве по делу «Митчелл против Вандердампа», — а уж о том, что говорилось в Интернете, лучше и не упоминать. Газетные передовицы и телевизионные комментаторы требовали, чтобы она в это дело не вмешивалась. Разве может судья Картрайт быть беспристрастной? Она же обязана своим местом Вандердампу! А ненависть, которую питал к ней Декстер Митчелл, была общепризнанным фактом, хоть он, исходя из тактических соображений, и изображал восторг по поводу ее участия в слушаниях. (За что члены комитета, который он прежде возглавлял, ругали его в средствах массовой информации на все корки.)

Реакция Пеппер на требование отстраниться от участия в обсуждении дела, состояла в простом повторении (правда, безмолвном) ее связанного с «Суэйлом» замечания, доставившего ей столько неприятностей: «Поцелуйте меня в жопу». Другое дело, что на сей раз она к кнопке «Send» даже не притрагивалась. Вчера, проворочавшись в постели без сна до трех часов утра, она пришла к заключению, что имеет полное право изложить свое мнение по делу. И довольно об этом. Одно из преимуществ членства в Верховном суде как раз и состояло в том, что все вокруг могли рвать и метать, сколько душа попросит, она же объясняться или отчитываться ни перед кем не обязана. А тем временем препирательства продолжались.

— Ключевые слова, судья Готбаум, таковы: «после ее ратификации тремя четвертями законодательных собраний штатов», из чего следует, что критическим моментом является именно ратификация. Послевыборная регистрация хранителем архива есть формальный акт, никакого юридического значения не имеющий.

— Я прекрасно понимаю это, мистер Форкморган. Однако согласно документу 18 КСШ 106б, который вы сами упоминаете на двенадцатой странице, конгресс наделяет хранителя архива полномочиями, необходимыми для совершения последнего шага, который и придает поправке полную законную силу. Именно хранитель или хранительница должны постановить, что поправка была официально принята штатами. И потому мне представляется, что до тех пор, пока он или она этого не сделали, поправка силы не имеет.

Пеппер набрала воздуха в грудь — никакой латыни, строго приказала она себе, — и вмешалась в разговор.

— Мистер Форкморган, насколько я понимаю, в тысяча девятьсот тридцать девятом году Верховный суд, рассматривая дело «Колеман против Миллера», постановил, что юридическая действенность ратификаций, осуществляемых законодательными собраниями штатов, есть вопрос политический и решение его надлежит оставить политическим же органам, а не судам. Разве это положение не применимо и в данном случае? Не просите ли вы нас пересмотреть, по сути дела, отраженное в законодательном акте суждение конгрессменов?

Уфф…

— Нисколько, судья Картрайт. Впрочем, я благодарен вам за то, что вы привлекли наше внимание к этой стороне дела. Мы здесь обсуждаем положение о том, что решение по «Диллану» должно было аннулироваться решением по «Колеману»…

Председатель суда неожиданно прервал адвоката истца, не дав ему добраться до конца припасенной им череды ссылок.

— Благодарю вас, мистер Форкморган. Мистер Кленнденнинн?

Поверенный президента встал. По залу пронеслись взволнованные шепотки.

— Насколько я понимаю, вы в значительной мере опираетесь на «Мнение судей, триста шестьдесят два Массачусетс девятьсот семь».

— Безусловно, но не в большей, чем оно способно выдержать, господин председатель. А должен сказать, это очень выносливое мнение. Мы также цитируем решения по «Дулут и штат против Кайла», «Риал против народа» и «Торрес против государства». Рискуя тем самым погрузить суд в спячку.

[Смешки в зале.]

— О нет, — улыбнулся председатель. — У меня сна ни в одном глазу.

— Если позволите, господин председатель, — начал Грейдон, опуская правую ладонь в жилетный карман, что мгновенно сообщило ему отдаленное сходство с Черчиллем, — несмотря на некоторую затейливость — готов признать это — наших ссылок, мы опираемся, или пытаемся опереться, на положение простое и ясное: эту поправку не следует считать применимой к президенту действующему. Двадцать вторая поправка была недвусмысленным образом направлена в будущее. Она не мешала президенту Трумэну снова баллотироваться в тысяча девятьсот пятьдесят втором году на пост президента страны. Этому помешал народ. И стало быть, ссылаться в настоящем случае на Двадцать вторую поправку как на прецедент вряд ли возможно.

По Большому залу прокатился одобрительный рокот. Пэги Плимптон, никогда не упускавшая возможности сообщить прениям характер более возвышенный, спросила у президентского поверенного, не предусмотрели ли творцы Конституции США каких-либо мер, позволяющих разрешить «головоломку, с которой мы ныне столкнулись». Грейдон, так и не вынувший руку из жилетного кармана, удивленно приподнял бровь.

— Госпожа судья Плимптон, у меня давно уже сложилось впечатление, — просто до сей поры я не имел случая открыто высказать его, — что, если бы создатели нашей Конституции знали, каким процедурным искажениям и извращениям подвергнут потомки плод их величавых трудов, они, скорее всего, подняли бы руки вверх и попросили британцев вернуть нас в империю.

По Большому залу прокатилась волна смеха. Старик открыл рот, чтобы продолжить, но тут лицо его вдруг посерело. Рука Грейдона рванулась из кармана к груди. Несколько мгновений он простоял, хватая ртом воздух. «Боже милостивый», — внутренне ахнула Пеппер. А затем Грейдон рухнул лицом вниз.

Новость о том, что поверенный президента лишился чувств в ходе прений, была воспринята — евангелической Америкой, — как знамение близящегося конца света.

Пятнадцать минут спустя Пеппер, оглушенная, с полными слез глазами, сидела в своем кабинете. Вместе с ней дежурил у телевизора Криспус, подававший Пеппер одно изделие компании «Клинекс» за другим. Оба следили за новостями.

Грейдона Кленнденнинна отвезли из здания суда в больницу Джорджа Вашингтона, к которой теперь в огромных количествах стекались журналисты. Почти все телерепортеры, говоря о нем, называли старика «мистером Кленнденнинном», словно ощущая близость его кончины. Между тем он был еще жив, хоть и едва-едва. Понизу телеэкрана ползла строка:

«…Поверенный президента перенес ОБШИРНЫЙ инфаркт в ходе прений по вопросу о спорности избрания…»

Деклан сидел у себя в кабинете, управляя своего рода командным постом, хоть всем и было ясно, что исполнение председателем основной его функции — на данном этапе разбирательства — придется, очевиднейшим образом, отложить.

Пеппер сняла телефонную трубку, набрала номер главного маршала суда:

— Мне нужна машина. Немедленно.

Слова эти заставили Криспуса оторваться от скорбных размышлений — собственно говоря, он не столько размышлял, сколько молча молился за мистера Кленнденнинна, нисколько не сомневаясь, что Сильвио звонит сейчас в Ватикан, призывая святого отца созвать коллегию кардиналов, дабы она срочным порядком принялась возносить коллективные моления.

— Хм? Куда это вы собрались? — спросил Криспус.

— В больницу.

Чтобы полностью осознать услышанное, Криспусу потребовалось несколько секунд.

— Нет, — сказал он. — Туда вам нельзя.

— Я должна.

— Вам нельзя.

— Заткнитесь, Криспи.

— Милая девочка, вас же распнут…

— Да и хрен с ним.

— Но…

— Я позвоню вам оттуда.

— По крайней мере, сообщите об этом вашему дружку, — попросил он, однако Пеппер уже выходила из кабинета.

Двадцать минут спустя Криспус, смотревший телевизор уже в собственном кабинете, увидел суматоху, поднявшуюся у входа в больницу при появлении лимузина Пеппер: рой репортеров, словно волна, накатил на нее, вышедшую из машины и проталкивавшуюся плечом вперед через орду судебных маршалов.

— Судья Картрайт… к больнице только что подъехала член Верховного суда Пеппер Картрайт… В больнице Джорджа Вашингтона, где после сердечного приступа, поразившего его во время прений, находится пребывающий в тяжелом состоянии Грейдон Кленнденнинн, появилась судья Картрайт. Это все, что нам известно на данный момент, похоже, однако, что она приехала для того, чтобы побыть у постели адвоката, который всего час назад отстаивал перед Верховным судом позицию президента. Это способно как-то осложнить ситуацию, Джефф?

— О да, способно. И судьям, и поверенным сторон строжайше запрещено обсуждать дело вне стен суда. Это называется обсуждением ex parte. Хотя и очевидно, — я, во всяком случае, думаю именно так, — что судья Картрайт приехала в больницу не ради того, чтобы обсуждать дело «Митчелл против Вандердампа», обстановка, сложившаяся вокруг него, накалена настолько, что присутствие здесь судьи Картрайт может сыграть на руку тем, кто требует, чтобы она отказалась от участия в разбирательстве. Так что короткий ответ на ваш вопрос таков: да, это способно осложнить и без того чрезвычайно сложную ситуацию.

Криспус закрыл глаза, покачал головой. Не прошло и минуты, как на столе его запел телефон. Звонил председатель суда.

— Иисусе Христе, Криспус.

— Это твоя женщина, Дек, не моя.

— Она хоть понимает…

— Деклан. Попроси, чтобы тебе принесли кислородную маску, надень ее и подыши немного, это успокаивает. Ради всего святого, она же поехала туда не для того, чтобы выяснить его мнение по поводу «Колеман против Миллера». Она просто любит старого козла.

— Да не в этом же дело!

— Ну, «дело» мы еще получим. Послушай, Кленнденнинн, скорее всего, и в сознание-то не придет, так что нам даже обсуждать будет нечего.

— Надеюсь.

— Что делает немалую честь твоим чувствам.

— Ты же понимаешь, о чем я.

— Твердая рука на штурвале, Деклан. Твердая рука. Дек? Алло?

Когда затренькал ее сотовый, Пеппер уже приближалась к отделению интенсивной терапии. Она вытащила из кармана трубку, откинула крышку, но тут ее придержала за руку медсестра:

— Вам придется отключить его, мэм.

Сестра выглядела готовой вырвать телефон из рук Пеппер, — пока он не привел к сбою всех систем жизнеобеспечения.

ТЕЛЕФОН СУДЬИ ОБОРВАЛ ЖИЗНЬ ГРЕЙДОНА КЛЕННДЕННИННА.

ПРЕДЪЯВЛЕНО ОБВИНЕНИЕ В УБИЙСТВЕ

Уже положив палец на кнопку отключения, Пеппер увидела на экране: «Дек».

Она остановилась, потом развернулась на 180 градусов и быстро прошла в ту часть больницы, где сотовые телефоны не считались смертоносным оружием.

— Я в больнице…

— Я знаю, что ты в больнице, — ответил он. — Видел тебя по телевизору. Тебе там не место.

— Господи, Дек, я же приехала сюда не для того, чтобы обсуждать с ним это чертово дело.

— Не важно. Я хочу, чтобы ты немедленно покинула больницу, Пеп.

На нее уже поглядывали. Она перешла на шепот:

— У него нет родных. Я просто хочу подержать его за руку, вот и все.

— Нет-нет-нет. Это не ваша задача, судья Картрайт. А теперь уходи. И так, чтобы все видели, как ты уходишь. Я хочу увидеть это по телевизору. Скажи журналистам, что ты с ним не разговаривала… что приезжала побеседовать с врачами, узнать, как он.

— Иисусе, Дек. Я не могу оставить его умирать в одиночестве.

— Ты не патронажная сестра. Ты член Верховного суда.

— А ты верховный мудак.

Пеппер нажала на телефоне кнопку «End» и вернулась в интенсивную терапию. Как правило, посетителей в это отделение не допускали, но, по-видимому, для членов Верховного суда здесь делали исключение.

Она провела у его постели полчаса, то присаживаясь, то вставая, то расхаживая по палате. Пересчитала аппараты, к которым он был подключен — девять. Поговорив с главой кардиологического отделения, главой отделения интенсивной терапии, директором больницы, Пеппер убедилась, что для него, для мистера Кленнденнинна, сделано все возможное. И что жить старику осталось недолго. В конце концов она подкатила к его койке стул, отыскала на руке Грейдона место, свободное от датчиков кардиографа и системы измерения уровня кислорода в крови, сжала это место пальцами и села.

Она прошептала старику:

— Я влипла из-за вас в такую историю, не смейте оставлять меня одну.

Внезапно за спиной ее поднялся какой-то шум, и Пеппер, на миг оглянувшись, увидела мужчин в черных костюмах и с головными телефонами. Чей-то командирский голос произнес:

— Мэм?

Она оторвала взгляд от старика: несколько крупных, мрачных мужчин. Один из них сказал:

— Мэм? Вы должны очистить палату.

Пеппер, словно не услышав его, снова повернулась к Кленнденнинну.

— Мэм!

Она услышала свое несколько раз повторенное имя, какое-то бормотание, однако никто на нее больше не рявкал. Две-три секунды спустя вновь поднялся шум, более громкий, палата стала наполняться людьми. Оглянувшись на дверь, Пеппер увидела пораженного горем президента. Глаза у него были красные. Увидела и Хейдена Корка, бледного и осунувшегося. Пеппер встала. С секунду она и президент смотрели друг на друга, не зная, как им поступить, а потом обнялись. Неизбежность смерти сближает людей. Даже Хейден Корк, всегда оставлявший впечатление человека, которого и мама-то родная ни разу в жизни не обнимала, даже он обнялся с Пеппер.

Разумеется, о приезде президента в больницу сообщили все телеканалы. По-прежнему сидевший в своем кабинете Председатель Верховного суда Хардвизер, услышав это сообщение, пробормотал: «Ну, великолепно».

Грейдон Кленнденнинн скончался в 5 часов 42 минуты пополудни. Перед смертью к нему ненадолго вернулось сознание. Он открыл глаза, увидел Пеппер, президента Соединенных Штатов, главу персонала Белого дома и улыбнулся, словно довольный тем, что у его постели собрались столь видные люди.

— Мы победили? — прошептал он.

Слова, конечно, трогательные, какими и должны быть последние слова, но далеко не идеальные. Пеппер все еще пыталась придумать ответ на них, когда веки старика сомкнулись.