Нептунова Арфа. Приключенческо-фантастический роман

Балабуха Андрей

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

НЕПТУНОВА АРФА

 

 

1

Спуск к морю даже днем был здесь делом непростым. Тропинка прихотливо извивалась по откосу, сейчас, ночью, казавшемуся Аракелову и вовсе обрывом. То и дело приходилось петлять меж здоровенных каменных глыб, — иные были не меньше патрульной субмарины. Однако куда зловредней этих облизанных всеми ветрами вулканических бомб, последних яростных плевков древнего вулкана, которому был обязан своим происхождением остров, оказались камешки поскромнее — не крупнее обыкновенного булыжника. Аракелов уже несколько раз так стукался о них, что потом по доброй минуте стоял, тряся в воздухе ушибленной ногой, словно кот мокрой лапой, и совершенно по-кошачьи же тихонько шипел от злости.

В такие моменты он ругательски ругал себя за мальчишество, дешевую том-сойерщину, любовь к театральным эффектам, которые никак не пристали солидному пятидесятилетнему мужику. В самом деле, кто мешал ему чинно и благородно уйти поутру, чуть свет, пока ганшинская братия еще сны досматривает? Оно, конечно, спозаранок вставать — не подарок, но хоть шел бы по-человечески… Так нет же! Приспичило дурню великовозрастному переться середь ночи…

Но тут же ему представлялось, как утром Ганшин найдет его, аракеловскую, записку, как прочтет ее и какой станет у него физиономия — обиженной, раздраженной и злой. От этой картины боль улетучивалась, и Аракелов продолжал спуск. Несколько раз из-под его ног сперва с легким шорохом, а после — с дробным перестуком скатывались мелкие камешки, он здорово рассадил себе левую руку об острую, словно специально заточенную, грань какой-то глыбы, но полчаса спустя добрался-таки до узкой полоски пляжа. Это не был пляж в полном смысле слова — просто неширокий, метра три, не больше, карниз, затоплявшийся во время ночного прилива (дневной в здешних краях невысок, он не в счет), но в отлив здесь было удивительно хорошо загорать. В углублениях и выбоинах оставалась вода, и в ней копошились моллюски, которых Папалеаиаина готовила по рецептам местной кухни, а Аракелов — итальянской, отбивая мускулистое тело до толщины кружева и потом зажаривая в кипящем масле. Получалась хрустящая, поджаристая, ни на что не похожая корочка… Впрочем, предаватьс воспоминаниям было некогда. Аракелов вздохнул, присел на корточки и стал развязывать мешок.

«Руслан» со своей батиандрогенной аппаратурой был далеко, да Аракелову для его эскапады и не нужно было превращаться в батиандра. Не нужен был ему даже акваланг — в поверхностных, богатых кислородом водах вполне хватало обычного «намордника», как именовалась на жаргоне рифкомберов фильтрующая маска Робба-Эйриса. Название родилось не случайно: если обычная маска закрывала только глаза и нос, то намордник охватывал лицо полностью — для увеличения площади фильтра. Правда, одной активированной пластины хватало всего на восемь-десять часов, но Аракелову и этого было более чем достаточно. К тому же в мешке лежала пара запасных — на всякий случай. За долгие годы работы батиандра такая запаслива предусмотрительность стала второй натурой Аракелова — порой даже вопреки здравому смыслу.

Он вытащил и разложил рядом с собой подводную амуницию, сунул на ее место кроссовки, шорты и рубашку, загерметизировал мешок и с минуту играл клапанами, придавая ему нулевую плавучесть. Затем занялся собственной экипировкой. Застегнул пояс, проверил, хорошо ли фиксируется в ножнах кинжал, нацепил поводок от фонаря на один из карабинов, а фал от мешка — на другой. Порядок. Тогда он приладил «намордник» и, улегшись на карниз животом, опустил голову в воду. Стандартная процедура проверки — три полных вдоха. Фильтр работал прекрасно. Тоже порядок. Аракелов задержал дыхание, натянул ласты и привычно — спиной вперед — ухнул в воду. Ободранную руку сразу же засаднило, и он выругался про себя.

Включив фонарь, в ярком луче которого замельтешили пестрые коралловые рыбки, Аракелов неторопливо поплыл вдоль берега; мешок тянулся сзади, словно большая темная медуза. Метров через триста он добрался до похожего на древесный гриб каменного козырька. В расщелине под ним жил старый группер, с которым они уже успели не только познакомиться, но и подружиться, если можно назвать дружбой отношения, при которых один только дает, а другой только берет… Да и что было взять Аракелову с флегматичной полутораметровой рыбины? Но сейчас ему нечем было угостить знакомца; впрочем, тот наверняка спал: групперы — рыбы дневные. Поэтому Аракелов погрузился на семь-восемь метров по ощущению — батиметра при нем не было — и стал разыскивать вход в пещеру.

В этом занятии он преуспел минут через десять: как и оба прошлых раза, черный провал входа открылся неожиданно, хотя, казалось бы, он назубок вызубрил все приметы, а на зрительную память Аракелову жаловаться не приходилось. Прилив набирал силу, и течение властно повлекло Аракелова в туннель. Он не сопротивлялся, но и не старался ускорить движение, легкими шевелениями ластов удерживая тело в центре потока. Четверть часа спустя он уже выбрался из воды в первом гроте.

Здесь он сделал маленькую передышку, чтобы лучше сориентироваться — все-таки спелеологом он был, мягко выражаясь, никудышным. Так, значит, где-то в углу должен быть проход во второй грот. Он повел лучом фонаря по стене; в медленно движущемся овале света тут и там вспыхивали яркие блестки. Ага, вот — крупная жирная стрела, аккуратная такая, четкая. Молодец, Венька, хорошая работа! Интересно, как он там сейчас? Если все идет по плану, он уже милях в пятнадцати-семнадцати от острова, а к утру должен быть в Папалениме… Вот и следующая стрелка. Значит, все правильно. Аракелов медленно пробирался вдоль стены. Последняя стрела косо указывала вниз, на крошечное озерцо черной, маслянисто отблескивающей воды. Сифон. Аракелов вновь напялил «намордник» и ласты, нырнул, нащупал проход — узкий тоннель, в который он едва-едва мог протиснуться. Плыть тут приходилось чуть ли не по-пластунски, одно утешение, что недолго: через каких-нибудь три-четыре минуты этот подводный лаз кончился, и Аракелов очутился в следующем гроте.

Если предыдущий до сих пор оставался безымянным — был он настолько невыразителен и безлик, что язык не поворачивался говорить о нем иначе, чем просто о первом гроте, то этот они с Венькой, не сговариваясь, нарекли Колонным храмом. Почему храмом, а не залом, гротом или пещерой — трудно сказать. Может быть, потому, что при первом же взгляде в уходящую в тьму перспективу толстых каменных столбов, поддерживавших низкий, метра три-четыре, не больше, потолок — не сводчатый, как у большинства пещер, а на редкость плоский — вспоминался Карнакский храм и чудилось, что вот-вот мелькнет меж колоннами фигура египетского жреца… Да и по рассказам Папалеаиаины в одной из пещер был древний храм, капище или, как там назвать, место молитв ее предков. Может, как раз здесь? Однако Аракелов оставаться тут не собирался — ему нужно было забраться поглубже, подальше, чтобы в случае, если станут его искать, поиски эти затруднить елико возможно. Скорее всего, правда, искать его не станут. И очень может быть, что демонстрация его останется бессмысленным жестом. Но поступить иначе он не мог. Нельзя было иначе.

Намотав фал мешка на левую руку и захватив пальцами горловину, а в правой держа фонарь, Аракелов медленно двинулся через грот. Тени колонн падали вперед и вкось, в стороны, стен не было видно, а под ногами лежал плотный, сбитый песок… Интересно, откуда он тут, ведь пещера эта не затоплялась? Да если бы и затоплялась, занести сюда песок море не могло бы, будь даже остров окружен полосой песчаных пляжей… Может, его сюда принесли некогда; может, в самом деле именно здесь и был тот древний храм? «Надо будет полазать, — подумал Аракелов. — Времени для этого хоть отбавляй, фонаря хватит на сто часов — значит, быть по сему». Дойдя до конца Колонного храма, он повернул вдоль стены влево. Шагов через тридцать открылась узкая щель, которую они с Венькой и Орсоном обнаружили уже во время второй своей вылазки в недра острова. Аракелов достал веревку и связал с идущим от мешка фалом — получился конец длиной в полсотни метров, этого должно было хватить с избытком. Он забрался в щель и, упершись спиной в одну ее стенку, стал, медленно перебирая ногами по другой, карабкаться вверх. Путь ему предстоял немалый — в прошлый раз они измерили высоту этого камина — семнадцать метров. Скучное занятие — вот так, враскорячку, взбираться в темноте вверх. Впотьмах — потому, что спелеологического шлема с фонарем у него, естественно, не было, а руки были нужны для дополнительной опоры.

Камин вывел его в третий грот — маленький и какой-то уютный. Здесь он и решил обосноваться. Втащив мешок, Аракелов внимательно осмотрелся. Камин выходил в угол пещерки. В противоположном углу стена образовывала нишу — настоящий альков, и он потащил свои пожитки туда. Воздух был чуть застоявшийся, но не спертый и не затхлый, очевидно, какие-то трещины выходили отсюда на поверхность. Аракелов повел лучом фонаря по потолку: так и есть, почти в центре свода обнаружился не замеченный им прежде колодец.

Аракелов пристроил фонарь на маленькой естественной полочке так, чтобы светлый круг полностью захватывал облюбованный им уголок. Потом вытащил из мешка поклажу. Присоединив к надувному матрацу баллончик со сжатым воздухом, крутанул вентиль. С коротким резким шипением матрац надулся. Спать Аракелову пока не хотелось, и он двумя стяжками превратил матрац в кресло. Поставил рядом термос, сложил стопочкой четыре коробки аварийного шлюпочного рациона — больше четырех дней он вряд ли здесь пробудет, так что голодная смерть ему не грозит, пожалуй, не удастся даже подсократить предательски нарастающее в последние пять лет — с тех пор, как ему пришлось оставить профессию батиандра — брюшко. Аккуратно вытерев ласты, «намордник» и всю прочую свою подводную амуницию, он сложил ее в мешок, а мешок, застегнув, пристроил в углу к стене. Нацепив плавки на каменный выступ — пусть сушатся, — он облачился в шорты и рубашку, устроился в своем импровизированном кресле и потянулся было за термосом, но почувствовал, как снова засаднило руку — конечно же, расслабился, и вот… Кряхтя, он поднялся, снова полез в мешок; достав аптечку, густо залил ссадину антисептиком. Аэрозоль вспенился, кожу ожгло, но зуд почти сразу утих, а пена опала, превратившись в бледно-розовую пленку. Аракелов убрал аптечку, снова опустился в кресло и, налив из термоса смесь апельсинового и лимонного соков с кокосовым молоком (знай Ганшин, какой я себе курорт устроил, — от злости бы лопнул!), стал пить медленными длинными глотками, растягивая удовольствие и наслаждаясь. Потом он взял книгу, в последний момент подсунутую Папалеаиаиной. Это оказался детектив, чему Аракелов от души порадовался — лучшего времяпрепровождения не придумаешь!..

«Ну а теперь, — подумал он, мысленно обращаясь к Ганшину, — круши! Рви свой габровит! Только хватит ли тебя на такое?.. Ну да это меня не касается. Я свой ход сделал, теперь твой черед. Действуй!»

Аракелов от души рассмеялся и углубился в чтение. Однако уже на второй странице он застрял — окончательно и бесповоротно. Хотя впервые за последние недели свободного времени у него оказалось вдруг в избытке, делай что хочешь, спи — не хочу, читай — не хочу, мысли упорно бежали по одному, казалось, раз и навсегда проторенному кругу, то и дело возвращаясь к памятному третьему дню захода на Караури.

— Учти, Аль, еще один день — и я выкину эти проклятые жестянки за борт! Меня уже тошнит от вашей консервированной ветчины! Слышишь? Утром ветчина, днем ветчина, вечером ветчина… Если твоей Линде лень готовить — зачем она, спрашивается, на борту? Я могу набрать шестьдесят килограммов балласта поспокойнее…

— Полегче, Джайн, Линда все-таки моя жена, так что ты не очень…

— Ну так и лопай ветчину по три раза в день. А я не желаю.

— Не нравится — так готовь себе сам. Или Роберте скажи, она-то повар не лучше, между прочим…

— Не тебе об этом судить, ясно? И вообще — катись-ка ты отсюда, свиноед несчастный…

 

2

В этих широтах Аракелову приходилось бывать не раз. Впервые — восемнадцать лет назад на «Руслане»; в тот рейс поднимали злополучный «Дип-Вью»… Потом было еще несколько плаваний: на роторной шхуне «Людмила» — по программе Международного года Тихого океана; советско-японская экспедиция на «Иба-Мару», когда они полгода занимались изучением глубоководной реликтовой фауны Южных Морей (по официальной формулировке), что на деле означало — тщетные, увы! — поиски Великого Морского Змея, «чудовища Дзуйио-Мару» и прочих полулегендарных и вовсе мифических годзилл, поиски, которые ни в какую официальную тему не вписывались… Веселое было времечко; хорошие ребята, подводные разведки — по двое суток на трех-, пяти- и семикилометровой глубине, вечера, когда, собравшись на баке, они распевали собственного сочинения песни…

Работал он и на патрулях Гайотиды-Вест и Гайотиды-Зюйд — старшим в группе батиандров проекта «Абиссаль-45». Но всякий раз архипелаг Караури оставался в сотнях, порой даже всего в десятках миль в любую сторону. И только в позапрошлом году Аракелов впервые оказался в Папалениме — самом крупном городе Центрального Караури и столице молодой республики.

В тот раз заход «Руслана» в Папаленим был внеплановым, а потому и недолгим.

Милях в двухстах к юго-западу от Караури вахтенные обратили внимание на небольшую, тонн сто пятьдесят — сто семьдесят, шхуну — такие бороздят Южные Моря вот уже добрых три столетия, перевозя копру, почту, пассажиров, занимаясь ловом акул и тунца. В прошлом веке их потеснили было пароходы, но энергетический кризис, борьба за охрану среды — и вскоре они снова стали почти безраздельно царить в этих местах. С парусами, взятыми на вторые рифы — в такую-то погоду! — шхуна описывала широкие циркуляции, причем на палубе не было видно ни души. Капитан, заинтересовавшись, направил к ней катер. Чутье и на этот раз не подвело мастера — судно оказалось брошенным. И брошенным как-то странно: все судовые документы на месте, единственная, судя по всему, шлюпка — тоже, на месте и личные вещи экипажа, согласно роли состоявшего из семи человек. «Вахине Меа» — так называлась шхуна — была приписана к Папалениму, и капитан решил сделать крюк в две сотни миль, чтобы доставить туда «бесхозное имущество», за спасение которого по морскому праву полагалась премия. Правда, с мечтой о премии пришлось вскоре распроститься: одобрив решение доставить шхуну в порт приписки, Владивосток в то же время категорически приказал рассматривать его как акт дружеской услуги. Чертыхнувшись, капитан подтвердил получение радиограммы и связался с властями Караури.

Тем временем на палубах и в каютах «Руслана» шли оживленные словесные баталии. Поминали знаменитую «Марию Целесту», брошенную экипажем в Атлантике, — загадка, по сей день остающаяся неразрешенной, хотя гипотез выдвигалось тьма — от грязных махинаций судовладельцев до нехороших поступков космических пришельцев. Вспоминали и загадочную судьбу «Уранг-Меданга»… Словом, каждый стремился блеснуть эрудицией по части подобных историй, однако все эти разговоры так и остались «сотрясением воздусей». Портовые власти с благодарностью приняли шхуну, было сказано, что этим случаем займутся соответствующие службы — и все. Сутки «Руслан» простоял на Папаленимском рейде, два десятка человек — и Аракелов в том числе — побывали на берегу. Аракелову повезло: начальника подводных работ отнесли к разряду почетных гостей, и вместе с несколькими научниками, начальником экспедиции и капитаном он был приглашен на торжественную церемонию питья кавы. Здесь-то и познакомился он с Папалеаиаиной. Впрочем, познакомился — не совсем то слово. Он видел ее, главную распорядительницу церемонии, и только. Знакомство состоялось много позже, уже в этот раз…

Потому что нынешним летом заход на Караури был предусмотрен планом. По соглашению с правительством республики экспедиция должна была занятьс исследованиями в территориальных водах архипелага, с тем чтобы вс полученная в итоге информация была предоставлена и ученым Папаленимского института морских проблем. Целый месяц «Руслан» бороздил море между ста тридцатью четырьмя островами, составляющими архипелаг — правда, только семнадцать из них были обитаемыми. Остальные же представляли собой крошечные коралловые атоллы и рифовые островки — песок, несколько чахлых пальм и ни капли пресной воды. А потом пришел черед пятисуточной стоянки на Папаленимском рейде. Научники целыми днями пропадали в городе, на борту постоянно гостили их местные коллеги… И только Аракелову все никак не удавалось сойти на берег.

Правда, первое впечатление о Папалениме он составил еще в прошлый раз. Город разочаровывал и очаровывал одновременно. Разочаровывал потому, что под поспешным натиском цивилизации без следа исчезла всякая внешн экзотика: ни тебе пальмовых хижин, ни длинных домов, ни деревянных идолов… Вполне современный город, небольшой, тысяч пятьдесят-шестьдесят населения, но в принципе ничем не отличающийся, скажем, от Гонолулу, этакий микро-Гонолулу с банками и неизбежным Хилтон-отелем, президентским (бывшим королевским) дворцом, деловыми, аристократическими, торговыми и рабочими кварталами… Очаровывал же какой-то удивительной компактностью, соразмерностью с человеческими масштабами, которой начисто лишены многосоттысячные и миллионные города. Да и народ здесь был — по первому впечатлению — на редкость радушный и приятный: странный конгломерат из потомков полинезийцев, индийцев, французов, китайцев и негров-меланезийцев.

Однако самым ярким воспоминанием, какое оставил в тот раз Папаленим, оказалась для Аракелова Эспланада — короткий и широкий бульвар, в обоих концах которого возвышались памятники. Спокойно скрестил на груди руки капитан Его Величества фрегата «Майнхэд» Бенджамен Барри — первый европеец, ступивший три столетия назад на эту землю. За ним незримо пролегли десятки тысяч миль, штормы и штили, врезавшие глубокие морщины в солнцем и солью выдубленное лицо. И все ради того, чтобы присоединить к империи, в которой не заходит солнце, этот затерявшийся в океанских просторах архипелаг… С ним пришли на Караури порох и джин, сталь и колесо — противоречивые черты далекой Европы. Но он был не худшим европейцем, побывавшим здесь. И пусть смерть свою Барри нашел именно тут, в никчемной стычке с отрядом мятежного вождя Хаукани, память о нем сохранилась на острове, может быть, даже больше, чем на английской земле, во славу которой он отдал здесь жизнь… И теперь, высеченный из белого мрамора, стоял он на облицованном черным обсидианом пьедестале в одном конце Эспланады, а в другом — лицом к нему возвышалась на таком же постаменте, только сложенном из белого известняка, темная гранитная фигура Хаукани с боевым топором в поднятой руке. Убийца и жертва, первый борец за свободу и первый колонизатор… Кто же из них победил? За спиной капитана Барри вставала вдали темная громада лесистого склона Килау-Кеа, а фоном для памятника гордому вождю служили светлый бетон и опалесцирующие стекла Хилтон-отеля. Аракелов поразился замыслу скульптора. Подножия обоих памятников утопали в алых цветах, посаженных нынешними караурцами. Победила история.

Но воспоминания воспоминаниями, а сейчас Аракелову хотелось побродить по городу и дальше, по окрестностям, а если повезет, добраться до расположенного на севере острова вулкана Килау-Кеа, хмурая двуглава вершина которого поднялась на четыре с лишним тысячи метров. Ему хотелось побродить одному, пешком, чтобы впитать и прекрасный пейзаж, и сам аромат острова — другого, более точного слова он подобрать не мог. А вместо этого приходилось торчать на борту, водить по «Руслану» экскурсии, стоять вахты…

Отстояв последнюю, Аракелов отправился к себе в каюту, вдоволь поплескался под душем и, включив кондиционер на полную мощность, устроилс в кресле и стал решать проблему, что лучше: пойти поужинать, отправитьс расписывать пулю с Генрихом Альперским, радистом и старшим механиком — славный, спаянный микроколлектив — или сесть и написать письмо домой. И он совсем уже склонился было к последнему — Марийка небось заждалась, а про Петьку и говорить не приходится, — как зазвонил телефон. Аракелов снял трубку:

— Слушаю.

— Александр Никитич, — услышал он могучий капитанский бас. — Зайдите ко мне, пожалуйста.

— Есть, — отозвался Аракелов и дал отбой.

По дороге к капитанской каюте он размышлял, зачем он понадобилс мастеру. Удивляло и само обращение — на «вы». Обычно кэп без зазрени совести «тыкал», по старой памяти называл Аракелова духом, начисто игнорируя то обстоятельство, что вот уже пять лет, как он ни разу не ходил вниз, разве что с аквалангом или в покойной гондоле батискафа: увы, сорок пять лет — предел для батиандра. Правда, иногда, снисходя к новому, начальственному аракеловскому положению, мастер широким жестом производил его в «обердухи». Но и Аракелов в долгу не оставался и запросто (без свидетелей, разумеется) именовал капитана Ягуарычем.

Аракелов постучался и в ответ на негромкое «Войдите» распахнул дверь капитанской каюты.

Кроме Ягуарыча, начальника экспедиции Зададаева и Альперского, здесь были еще двое: караурец, которого Аракелов уже видел однажды на «Руслане», и европеец с тоскливо-мечтательной физиономией.

— Ну вот, теперь все в сборе. — Капитан поднялся из кресла, оба незнакомца тоже. — Позвольте представить, начальник подводных работ экспедиции, доктор биологических наук Александр Никитич Аракелов, прошу любить и жаловать. В недавнем прошлом батиандр, один из лучших в стране. А это, Александр Никитич, наши гости — господин Хироа, заместитель морского министра республики… — Караурец просиял улыбкой и сдержанно поклонился… — и Геннадий Игнатьевич Бельков-Моржевский, наш консул в Западном Самоа, а также на островах Тонга, Фиджи и Караури по совместительству. Я ничего не перепутал?

— Никоим образом, — отозвался мечтательный консул. — Рад, очень рад, — проговорил он, вяло пожимая руку Аракелову, и снова стек в кресло. Казалось, он вот-вот заснет.

— Итак, мы можем приступить к делу. — Капитан жестом указал куда-то в сторону столика на колесах, уставленного бутылками и высокими коническими стаканами дымчатого стекла; в центре возвышалась громоздкая холодильна фляга «Снегурочка», наполненная (знал по опыту аналогичных приемов Аракелов) отменным клюквенным соком. Ситуация получилась несколько двусмысленной, и Аракелов с трудом подавил улыбку. Альперский же как ни в чем не бывало подцепил Своей длиннющей ногой столик, подтащил поближе и пояснил:

— Учтите, у нас здесь полное самообслуживание. Так что предлагаю проявить разумную заботу о себе… — и, подавая пример, раскупорил бутылку «Яффы».

Аракелов плеснул себе соку из «Снегурочки», выхватил горький индийский тоник, потом итальянский ситронад, смешал все это, добавил льду и, отхлебывая потихоньку, покойно устроился в кресле и стал ждать дальнейшего развития событий.

— Господа, — начал Хироа, — правительство Демократической Федеративной Республики Караури уполномочило меня обратиться к вам с просьбой следующего содержания. Два года тому назад вами была доставлена в Папаленим тунцеловная шхуна «Вахине Меа», обнаруженная в открытом море в точке с координатами… — Он скосил глаза на лежащий перед ним блокнот. Капитан кивнул: в судовом журнале координаты были отмечены и без того. — Должен признаться, это уже не первый случай бесследного исчезновения или странной гибели экипажа на судах, совершающих плавание в наших водах, хотя, с другой стороны, нельзя сказать, чтобы подобные происшествия носили характер регулярный. Первоначально мы предполагали, что «Вахине Меа» и три других судна, экипажи которых загадочно пропали за последние десять лет, подверглись пиратскому нападению. Однако ни разу суда не были ограблены — полностью или частично. Скрупулезное расследование, проведенное соответствующими службами республики, не дало никаких результатов. Остается предположить, что события эти имеют какую-то иную причину. Именно в этой связи мы и просим помощи у советских ученых.

Капитан и Зададаев переглянулись. Аракелов понимал их: впутываться в подобную историю было бы слишком рискованно. К тому же у «Руслана» есть своя утвержденная программа, и отступать от нее нельзя — слишком многое здесь завязано в единый узел… Интересно, как они будут открещиваться?..

— Мы были бы рады помочь коллегам из дружественной страны, но, — широко развел руками Зададаев, — к сожалению, экспедиция связана жестким графиком работ. Самым резонным, очевидно, будет обратиться с этой просьбой не к нам, а в Академию наук, чтобы в программе любой следующей экспедиции, может быть, нашего же «Руслана», эти исследования были предусмотрены как плановые. Мы все нимало не сомневаемся, что такое решение будет незамедлительно принято.

— Безусловно, — кивнул капитан. — Не исключено даже, что может быть создана совместная научная комиссия двух наших стран.

— Понимая сложность вашего положения, именно с этого мы и начали. — Заместитель министра радостно улыбнулся и посмотрел на консула-совместителя, безмятежно дремавшего в кресле.

— И вам, товарищи, предложено решать эту проблему самим, на месте, исходя из реальных ваших возможностей, — закончил тот, и Аракелов не мог не восхититься умением сочетать тропическую дремоту с недреманным бдением. Он от души посочувствовал Зададаеву с Ягуарычем, еще бы — без меня мен женили…

Однако мастер отреагировал с завидным хладнокровием:

— Раз так — мы, конечно, постараемся изыскать возможности. По крайней мере, для предварительной рекогносцировки. И, думаю, изыщем. Не так ли, Константин Витальевич?

— Так, — кивнул Зададаев. — Хотя задачка, скажу я вам, типа «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что»… Что ж, подумать надо.

— О, конечно же, конечно же, — улыбчивый караурец был воплощенное понимание. — Само собой, любое решение требует раздумия и обсуждения. Я хочу только напомнить, что задача эта имеет для нас жизненно важное значение, ибо связана с обеспечением безопасности судовождения, хотя и вне территориальных вод республики, но в зоне ее хозяйственных интересов…

— Я могу обещать лишь одно — сделать все, что в наших силах. — Зададаев постарался найти предельно осторожную формулировку, ибо не в его привычках было выдавать векселя, не имея твердого обеспечения.

— Это уже много. Это очень много, ибо мы глубоко уважаем науку вашей страны и верим в ее огромные возможности, — поклонился гость.

Деловая часть разговора, собственно, на том и закончилась. Капитан дружески проводил гостей.

— Ну и что ты об этом думаешь, Саша? — поинтересовался Зададаев, наливая себе сбитня из представительского капитанского фонда и подмигива при этом Аракелову. — Что делать будем?

— Э-э, Витальич, так дело не пойдет. С больной головы да на здоровую — нехорошо это. Ты скажи, а я послушаю.

— Пилатист, — ухмыльнулся Зададаев. — Каков, а? — обратился он к Альперскому, приканчивавшему тем временем четвертую чашку кофе. — Кстати, много кофе вредно, учти. Но это так, между прочим. Всерьез тобой эскулапы заниматься будут, не я. А вот что с ним будем делать? — кивнул он на Аракелова.

— Что, что… Ему и поручим, вот что. Сейчас по программе на три недели подводных работ нет. И пользы нам с него, что с козла молока, — Альперский хитро ухмыльнулся. — Оставим его здесь, а по пути на Факарао подберем. Устроим тебе маленькие каникулы на Караури, Шурик. Рад небось?

Аракелов аж задохнулся от возмущения. Чего-чего, но такого предательства со стороны Генриха он не ожидал. Однако все его аргументы разбились о мгновенно сформировавшийся единый фронт Зададаева, Альперского и примкнувшего к ним Ягуарыча. В итоге остаток вечера и часть следующего дня «мозговой трест» экспедиции обсуждал, с какого конца браться Аракелову за это безнадежное дело. Впрочем, именно безнадежность предприятия в конце концов заставила Аракелова не только смириться со своей участью, но даже увлечься предстоящей миссией: и то сказать, уж коли влип он в свое время в эпопею Великого Морского Змея, почему бы не попытаться теперь раскусить тайну «Вахине Меа»…

Кончилось тем, что два дня спустя, когда «Руслан», с грохотом выбрав якоря, стал медленно двигаться к выходу из бухты, Аракелов смотрел ему вслед с Папаленимской набережной. Смотрел до тех пор, пока белоснежный силуэт судна не скрылся за скалистым изломанным контуром далеко врезающегося в море мыса Хопфул. Потом Аракелов повернулся и посмотрел на город. Выстроившиеся вдоль набережной высокие — по здешним меркам — дома закрывали перспективу; за ними, вдалеке, на ажурной мачте станции релейной спутниковой связи, вечерний бриз чуть полоскал бело-красно-черно-зеленое полотнище национального флага.

«Так, — сказал себе Аракелов, — ладно; пора приниматься за дело». Он еще не очень четко представлял себе, признаться, как именно станет осуществлять это благое намерение. Но сейчас это было не суть важно — утро вечера мудренее. Им овладело знакомое состояние, которое он называл пороговым: ты еще не знаешь, что и как делать, но решение будто бы само собой, независимо, зреет внутри, и ты уже как-то предчувствуешь, предощущаешь его, и остается лишь ждать, когда плод, налившись соком, сам упадет к твоим ногам.

— Заткнешь ты когда-нибудь свой магнитофон, Джайн? Слышишь ты? Я теб спрашиваю или, нет?

— Спрашивать никому не воспрещается.

— До чего же ты вежлив, просто с ума сойти можно от твоей обходительности, честное слово!

— Побереги свою иронию для более подходящего случая, детка.

— Если бы я знала, что это будет так, ни за что бы не согласилась отправиться с вами. Ах, плавание на собственной яхте! Ах, красоты Южных Морей… Ах, полная свобода!.. А на деле? Вонючий камбуз да твой распроклятый магнитофон, вот и вся свобода, все красоты… И еще сорок дней до Тонга…

— Ну, поплачь, поплачь, детка, тут так мало соленой воды…

 

3

В распоряжении Аракелова было недели три. Потом по дороге к атоллу Факарао, где располагалась международная океанологическая база, «Руслан» должен был зайти за ним на Караури. Если же произойдут какие-нибудь изменения — что ж, на худой конец до Факарао можно добраться и своим ходом, всего-то семьсот восемьдесят миль… Для катера, который был оставлен в распоряжение Аракелова, это не то чтобы пустяк, но задача вполне посильная. Впрочем, сейчас нужно было думать не о возвращении на «Руслан», а о том, как разгрызть подсунутый ему орешек. Крепкий, надо сказать, орешек. Кракатук. «Ну вот, — сказал себе Аракелов, — полдела сделано. Название есть. «Операция Кракатук» — звучит, а? Осталась друга половина — провести операцию».

Отпустив Веньку — матроса-моториста, оставленного ему в помощь, неплохого аквалангиста и вообще на все руки мастера — гулять по городу, Аракелов первые два дня проторчал в архивах. Он совсем утонул бы в пропыленных бумагах и в море микрофильмов и микрофишей, если б не помощь его доброго гения, доктора Теранги Фарвеля из Института морских проблем, которого послала, правда, не судьба, а повеление все того же господина Хироа. Вместе они опросили и десятка два свидетелей. В итоге Аракелову удалось зафиксировать семнадцать достоверных сообщений о судах с исчезнувшим или загадочно погибшим экипажем и еще четыре таких, которые представлялись сомнительными.

— Все, — сказал доктор Фарвель, — большего, коллега, не даст сам господь бог: или те случаи были давным-давно и позабыты, или они просто остались неизвестными, или, наконец, их вовсе не было. Мы с вами и так забрались на девяносто два года в прошлое — куда ж еще?

Но Аракелову нужно было именно больше. И то, чего не дал бы бог, дала Евразийская информационная сеть, к которой через компьютер «Руслана» был подсоединен интеллектуальный терминал, установленный на катере предусмотрительным Зададаевым. Перебрав все данные, сохраненные неиссякаемыми архивами Британского Регистра Ллойда, Бюро Веритас, Американского Бюро Судоходства, Морского Регистра СССР, Норвежского Бюро Веритас и других страховых и классификационных обществ, в конце концов удалось раскопать еще двадцать девять инцидентов, которые вписывались в тот же ряд. Причем для этого понадобилось погрузиться в прошлое не на девяносто два года, а на два с лишним века — Аракелов не уставал восхищаться педантичностью судовых журналов и аккуратностью, с которой хранили их адмиралтейства, морские министерства, частные компании…

Правда, Аракелов отнюдь не был уверен, что и теперь располагает абсолютно полной информацией. Некоторые суда, «потеряв команду, могли погибнуть, так и не попавшись никому на глаза, пополнив собой графу «пропавшие без вести». А без вести — хотя и редко, очень редко — пропадают даже сегодня и вовсе не маленькие шхуны и частные яхты. Чего стоит, например, одна история «Квебека», канадского рудовоза, вышедшего из Вальпараисо и на четырнадцатые сутки переставшего подавать о себе знать. Спасатели прочесали гигантскую акваторию — от мыса Горн до восточного побережья Австралии по долготе и от холодных субантарктических до ласковых субтропических вод по широте. Тщетно! Рудовоз исчез без следа, а ведь это было вполне современное судно сорокового года постройки, оснащенное всей новейшей техникой, системой спутниковой радионавигации, подключенное к службе КОСПАС-САРСАТ…

Однако среди случаев, интересовавших Аракелова, таких не было. И неудивительно — этот район находится в стороне от трасс интенсивного судоходства; здесь и сегодня можно встретить в основном шхуны, подобные «Вахине Меа», прогулочные яхты и катера или рыболовные сейнеры и траулеры. Самой крупной из этих загадочных жертв океана был траулер «Вайхофу», принадлежавший папаленимской компании «Рароа и сын». Двадцать три года назад он вышел в обычный рейс. И не вернулся. Лишь после долгих поисков его обнаружили — в противоположной части архипелага, причем до сих пор остается загадкой, как могло неуправляемое судно на всем пути не сесть на рифы, не выброситься на берег одного из бесчисленных островков и атоллов, наконец, остаться незамеченным с борта множества каботажников, так и шныряющих по архипелагу. Весь экипаж оказался погибшим (не были обнаружены лишь трупы старпома и кока) от инфаркта. Инфаркт у сорока семи человек одновременно — случай беспрецедентный. Поэтому была выдвинута версия о том, что траулер попал в зону выхода на поверхность каких-то отравляющих газов, например, из затопленных некогда контейнеров, газов, симулирующих такую вот естественную на первый взгляд смерть. Ни подтвердить, ни опровергнуть эту гипотезу было невозможно. Но последняя запись в судовом журнале неопровержимо свидетельствовала о том, что конец свой траулер нашел как раз в интересующем Аракелова районе.

Самой маленькой оказалась «Лепакко» — тримаран финской яхтсменки Каарин Оя, участвовавшей в беззаходной кругосветке на приз газеты «Санди таймс». Бесспорный фаворит, она исчезла опять-таки в районе, которым занималс Аракелов. Яхта, правда, была обнаружена. Считалось, что спортсменку смыло волной. Однако Аракелов проверил — по данным метеорологов, в те дни здесь ни разу не раздувало больше, чем на два-три балла… Конечно, это не бесспорное доказательство, а потому история «Лепакко» вошла в раздел сомнительных, но…

Самое любопытное обнаружилось тогда, когда Аракелов предложил компьютеру нанести все достоверно известные или приблизительные координаты гибели судов на карту. Наверное, у комиссии, которая занималась подобными исчезновениями до него, просто было меньше информации. Иначе совершенно непонятно, почему им сразу же не бросилось в глаза… Аракелов аж присвистнул: точки ложились в пределах сильно вытянутого треугольника (опять треугольник — Бермудский, Море Дьявола, теперь тут — сколько ж можно?!), точнее, пожалуй, клина, поскольку лишь одна из вершин имела четкую привязку — три маленьких островка на северо-западе архипелага. По мере смещения к югу плотность точек на карте падала, постепенно сходя на нет.

«Очаровательно, — сказал себе Аракелов, — но что же дальше? Помнитс лет семьдесят-восемьдесят назад, во время очередного бума вокруг «летающих тарелок», некий французский журналист тоже подметил закономерность: все наблюдения НЛО над Францией в один день располагались на прямой линии, на следующий день — на перпендикулярной ей, потом на линиях, расположенных под сорок пять градусов; получалась этакая восьмиконечная звездочка. Журналист даже предложил название: «эффект этуаль». Однако вывод он смог сделать лишь один: если сообщения об НЛО — ложь, то остается предположить, что все лжецы во Франции живут на прямых линиях… Ну а мне что сказать? Что неудачники в море ходят косяком?»

Островки, расположенные на вершине аракеловского клина («Ну вот, — усмехнулся Аракелов, — смотришь — и обогатил науку новым термином…»), были обозначены на карте как острова Страстной Пятницы — именно в этот день они были замечены и нанесены на карту все тем же Бенджаменом Барри. Происхождения они, как и Центральный Караури, были вулканического, хот названия острова, собственно, заслуживал лишь Фрайди-Айленд площадью около двадцати квадратных километров; высшая его точка поднималась над океаном почти на семьдесят метров. Два же других были просто-напросто рифами, точные размеры которых Аракелов не смог найти ни в одном описании, приводились лишь названия — Биг-Бэзис и Литл-Бэзис. Последний вошел в историю: на его скалах нашел свой конец второй корабль Барри — бриг «Мидвич», из команды которого удалось спасти лишь восемнадцать человек. Полвека спустя в память об этой катастрофе коммодор Фладдард, задержавшись здесь по пути на Самоа, установил на вершине Литл-Бэзис каменный крест, венчающий риф и по сей день.

Аракелов решил сходить к островам Страстной Пятницы. Не то чтобы у него была четкая программа действий, скорее его вело чутье, а интуиции за четверть века работы под водой он привык доверять, до сих пор она его ни разу не подводила. Он приказал Веньке готовить катер, чтобы утром следующего дня выйти в море, а сам, известив о своих намерениях господина Хироа, решил побродить по городу. Ему хотелось посмотреть памятник королеве Папалеаиаине I, занимавшей в истории Караури примерно такое же место, как Петр Великий в России. О памятнике, его авторе, французском скульпторе Клоде Реньяре, и самой королеве ему прожужжали все уши и Ранги Сингх, президент местного Подводного клуба, и доктор Фарвель, и едва ли не все, с кем Аракелову приходилось здесь разговаривать. Стоило также заглянуть и в лавочки торгового квартала, присмотреть какие-нибудь сувениры — придется ведь дома отчитываться за командировку… Ну и просто полюбоваться вечерним городом.

Но прежде всего он заглянул в парикмахерскую — щеки и подбородок становились уже подозрительно шершавыми, а этого Аракелов не переносил. Ежемесячная процедура бритья всегда доставляла Аракелову неприятные минуты. Хорошо хоть, длилась она не больше получаса. Он с содроганием думал о предках, которым еще совсем недавно приходилось затрачивать почти столько же времени ежедневно. Наконец медленная пытка в темном и, по мнению Аракелова, душном колпаке подошла к концу. А после массажа он почувствовал себя посвежевшим и чуть ли не помолодевшим.

Расплатившись, он пересек гостиничный холл и совсем уже собрался было выйти на улицу, как почувствовал, что его кто-то догоняет, хотя и сам, пожалуй, не смог бы объяснить, чем выделялись именно эти шаги изо всех прочих. Он резко обернулся. Настигавшая его девушка чуть не ткнулась Аракелову в грудь, но вовремя остановилась.

— О-ля-ля, вот это реакция! — восхитилась она. Голос был глубокий, грудной — сочное персиковое контральто, но чуть с хрипотцой, не оперное, а эстрадное. Аракелов терпеть не мог такие голоса. — Вы с русского судна, не ошиблась?

— Не ошиблись, — озадаченно отозвался Аракелов.

— Я вас помню, — сказала незнакомка. — А вы?

— Нет, — честно сознался Аракелов.

— И неудивительно. Но давайте отойдем куда-нибудь, разговаривать в дверях не слишком уютно.

— Что ж, — сказал он и кивнул в сторону бара, — давайте продолжим разговор там.

К счастью, как и во всех Хилтон-отелях, бар здесь не был подсоединен к единой кредитной системе — в противном случае Аракелов со своей национальной кредитной карточкой, забытой к тому же на «Руслане» (и то сказать, зачем она ему здесь?), имел бы бледный вид. Аракелов осмотрелся, пытаясь выискать среди стандартного хилтон-уюта мало-мальски терпимый уголок. Столик в углу возле огромного, прикрытого легкими, колышащимис жалюзи окна показался ему приемлемым, и он направился туда.

— А теперь я передаю бразды правления вам, — сказал он, придвинув спутнице стул и садясь сам. — Увы, я не разбираюсь ни в местных напитках, ни в местных порядках…

— Их вы здесь и не получите. Здесь все интернациональное — от виски до водки. Кавы тут не предложат.

И тогда он вспомнил. Ну конечно же, именно эта девушка была главной распорядительницей во время церемонии питья кавы в чьей-то загородной резиденции, куда их возили два года назад. Только в тот раз она была в национальном костюме — как он, бишь, называется? — и производила впечатление куда более строгое, гордое и экзотическое, чем сейчас, когда на ней эта суперсовременная и сверхмодная хламида, жуткий гибрид сари, тоги и махровой простыни.

— Узнали? — улыбнулась девушка.

Аракелов кивнул. У столика неслышно вырос поджарый официант в снежно-белом пиджаке.

Девушка произнесла короткую фразу на местном наречии, удивительно напевном благодаря обилию гласных. Официант поклонился, улыбнулс Аракелову (самое удивительное, что улыбка его была не служебной, а искренне дружелюбной) и отошел.

— Что вы ему сказали?

— Что я с другом и мы хотим получить все лучшее, что здесь есть.

«Да, — подумал Аракелов, — вот что значит быть завсегдатаем». Он нигде и никогда не смог бы произнести подобной фразы. Разве что в кают-компании нескольких судов да в институтском буфете… Слова о дружбе он отнес за счет традиционного здешнего гостеприимства, чем-то напоминавшего ему кавказское.

— А теперь, наверное, самое время познакомиться. Держу пари, вы теряетесь в догадках, что мне от вас нужно? — по-английски она говорила тоже как-то напевно, и Аракелов ее хорошо понимал.

— И не ошибаетесь. Я действительно гадаю, какому счастливому случаю обязан…

Девушка рассмеялась:

— Этот счастливый случай весьма прозаически зовется туангане Тераи. О, простите — господином Хироа, заместителем морского министра. А зовут мен — Папалеаиаина. Но можно и просто Анна — это мое первое имя. Оно проще дл вас, хотя мне совсем не нравится.

— Ну зачем же, — возразил Аракелов, — это совсем просто. Папале… а дальше как?

— …аиаина.

— А уменьшительного нет? — взмолился Аракелов. — Например, Папа? Совсем неплохо звучит…

— Тогда уж лучше Аина. Во избежание двусмысленности.

— Но по-английски…

— Зато по-французски это так же, как и на вашем языке, и мо французская кровь возмущается.

— Французская кровь?

— Это длинная история. Впрочем, французского немало во многих из нас…

— Однако по-английски вы говорите превосходно.

— Я училась в Штатах. В МТИ.

Аракелов присвистнул — однако! В позапрошлом году он принял ее за какую-то сановную особу, а несколько минут назад — за любительницу новых знакомств… И притом она — туангане (черт их знает, здешние степени родства: не то двоюродная сестра, не то племянница…) заместител министра. И выпускница МТИ. Ну и коктейль!..

— Но все-таки, Аина, чем может быть вам интересен простой советский моряк?

— Братец сказал мне, что вы завтра утром отправляетесь на Фрайди-Айленд. Возьмите меня с собой, простой советский моряк, можно?

«Если об этом просит господин Хироа — почему бы и нет, — подумал Аракелов. — Места на катере — хоть отбавляй…»

— Пожалуйста, — сказал он.

— Спасибо! Понимаете, я рассчитывала на экраноплан, но он ушел на день раньше. Такое случается. А следующего ждать слишком» долго, почти неделю.

Рядом с ними опять так же беззвучно возник официант, на этот раз с подносом, которым он легко балансировал на пальцах левой руки. Поднос был уставлен какими-то чашечками, мисочками, плошечками — у Аракелова зарябило в глазах.

— А вы говорили, здесь нет местной кухни…

— Друзьям Папалеаиаины здесь подают все. Потому что ее друзья — наши друзья, — улыбаясь, сказал официант.

Аракелов чуть не расхохотался. Ай да девица! Похоже, ее тут знают все — от министров до официантов…

Осторожно пробуя поставленное перед ним местное лакомство — на вкус оно больше всего напоминало хвойное желе с брусничным экстрактом, — Аракелов исподтишка рассматривал сотрапезницу. Она была молода и красива, по крайней мере, первыми на ум Аракелову пришли именно эти два до отвращени банальных определения. Потом он понял, что она только кажется очень молодой, даже юной, а на самом деле ей куда больше, может быть, под тридцать. Да и красота ее была какой-то слишком картинной, опереточной. На сцене, на гогеновском полотне она была бы уместна. Даже прекрасна. По дл обычной жизни в ней было чересчур много театрального, слишком резкими были черты и краски лица, слишком искусственной казалась высокая прическа, стилизованная под национальную старину… «Ладно, — подумал он, — посмотрим еще, что ты из себя есть, красавица. Будет день, будет море — они покажут…»

Но первым показал это Амбал.

Амбал был судовым котом «Руслана» — здоровенный рыжий и ражий котяра, итальянский эмигрант. Он полуслепым котенком на расползающихся лапах приковылял к судовому трапу в Генуе, жалобно попискивая от невыносимого напряжения, вскарабкался кое-как на палубу и так и остался на «Руслане». Как удалось ему скрыться от бдительного ока карантинной службы, до сих пор оставалось загадкой для всех, хотя Аракелов и подозревал, что об этом смогли бы рассказать минимум двое — Амбал, если бы смог заговорить, и Альперский, если бы захотел. За год на флотских харчах задохлик, как называли его первое время («Эй, кандей, задохлика-то покормил?..»), вырос и превратился в Амбала. Да и как иначе можно было назвать этакого котозавра с огромной головой и пронзительными желтыми глазами, который, вихляя бедрами, с хозяйским видом расхаживал повсюду и распахивал все двери, какие только мог, — закрытых помещений он не выносил органически…

Когда Аракелов увидел Амбала в катере, он обомлел.

— Эт-то еще что?

— Амбал, Александр Никитич, — правдиво ответствовал Венька.

— Сам вижу. Откуда?

— С «Руслана».

— Спасибо, Вениамин Палыч, объяснил. А то я бы в жизни не догадался. Как он здесь очутился?

Венька потупился, но тут же вскинул голову.

— А что? Мы с вами на берегу гуляем, а ему только на палубе загорать? Ему, между прочим, тоже поразмяться надо. И общества ему тоже хочется. Он что, рыжий?

Аракелов расхохотался.

— Там же его обыскались!

— А вы их успокойте, Александр Никитич. Они порадуются и на радостях простят…

— Ну и хитрец ты, Вениамин Палыч! Уговорил…

Так вот, едва катер вышел из бухты и стал плавно нырять на пологой океанской зыби, Амбал из рубки, где он блаженно дрых на диване, выбрался в кокпит, подошел к сидевшей там Папалеаиаине, потерся ей об ноги и вспрыгнул на колени, — Аракелову стало не по себе от такой фамильярности.

— Шуганите его, Аина, — посоветовал он.

Папалеаиаина почесала Амбала за ухом. Тот зажмурился, вывернулся на спину и бесстыдно задрал все четыре лапы кверху, растопырив пальцы и то втягивая, то выпуская когти. Венька восторженно заржал:

— Сразу видно — наш человек, Александр Никитич. Амбал к кому попадя не пойдет. Он в людях получше нас с вами разбирается. У него для этого локатор специальный есть. Точно говорю — в журнале читал. Хорошую вы пассажирку привели, правильную!

— Ну раз правильную, так сообрази нам чайку. А то нехорошо получается — она меня уже дважды потчевала, а я…

— Момент, Александр Никитич, — отозвался Венька и скрылся.

— Кстати, Аина, — спросил Аракелов, — я ведь даже не знаю, зачем вам на Фрайди-Айленд. Ну мы с Вениамином — понятно, мы там робинзонить собираемся. Да вам господин Хироа говорил, наверное. — Папалеаиаина кивнула, продолжая гладить и почесывать вконец сомлевшего Амбала. — А вам-то необитаемый остров к чему?

— Необитаемый? — Девушка расхохоталась столь откровенно и заразительно, что Аракелов невольно залюбовался. — Какой же он необитаемый, моряк? Разве братец вам ничего не сказал? Ах склеротик!

Образ улыбчивого господина Хироа как-то не вязался с представлениями Аракелова о склеротиках.

— То есть?

— На Фрайди-Айленде уже год, как ведутся изыскания…

— Ну, досвистелся, Аль? Что я тебе говорил?

— А что ты мне говорил?

— Что свистеть на борту — не к добру. Вот теперь и будем загорать здесь до одурения.

— А я-то чем виноват, что штиль? Ты с синоптиков спрашивай.

— С синоптиков какой спрос! А вот тебе свистеть не надо было.

— Ох и зануда же ты!

— Ну вот что, ты, свистун, марш к мачте…

— Зачем?

— Я капитан или ты?

— Ну ты… Так и что с того?

— Иди к мачте и скреби. Ноготками. Сумел штиль насвистеть, так сумей и ветер наскрести. А не наскребешь — оставлю сегодня без выпивки. Своей капитанской властью.

— Ох и зануда же ты, Джайн…

 

6

— …чистое любопытство, мистер Ганшин, и ничего больше. Собственно, брал интервью у Фараджа Таароа…

Ганшин кивнул: Фарадж Таароа вот уже второе семилетие был президентом Караури.

— …и тут случайно прослышал, что на Фрайди-Айленде ведутся изыскания, готовится международная стройка. Я запросил справочный отдел фирмы…

— Кстати, мистер Янг, а какую фирму вы, собственно, представляете? — поинтересовался Ганшин. Вчера, когда он вернулся с северного берега, экраноплан давно ушел, журналист спал сном праведника, и выяснять подробности было не у кого. К тому же с этим рейсом Ганшин ждал Анну, а вовсе не этого борзописца и потому был несколько разочарован и зол.

— Ай-би-си. Послушайте, мистер Ганшин, у вас своеобразная манера общения: сперва вы задаете вопрос, а потом лишаете собеседника всякой возможности связно на него ответить. Это что, национальный характер?

— Индивидуальный, — огрызнулся Ганшин: уел-таки его этот невесть откуда на голову свалившийся писака. И самое обидное — справедливо уел.

— Видите ли, мне до сих пор мало приходилось сталкиваться с русскими, и потому мое любопытство естественно. Но вы его полностью удовлетворили. Так вот, в справочном мне сказали, что об этом проекте была лишь скудна информация в специальной печати и протоколах МЭК. Вот мне и захотелось посмотреть своими глазами, тем более что я оказалс поблизости.

— И что же вы рассчитываете увидеть?

— Все, что вы покажете. И главное — услышать все, что расскажете. Насколько я понял, вы — автор проекта?

— Не совсем, мистер Янг. — Ганшину все-таки польстила така осведомленность представителя международной прессы. — Проект — плод деятельности большой группы, над ним работало несколько институтов. Мне же принадлежит только одна идея…

— Но, как я понимаю, достаточно важная.

— Не мне судить, — сказал Ганшин и тут же пожалел об этих словах — попахивало от них позой и той скромностью, которая хуже гордыни. В конце концов, что скрывать — именно благодаря его идее их изыскательская группа вот уже год торчит на Фрайди-Айленде, именно благодаря его идее этот забытый богом и людьми среди волн морских клочок суши станет через несколько лет сердцем Океании… — Ладно, — сказал он, круто меняя тему, — вы уже позавтракали, мистер Янг?

— Спасибо, позавтракал. И с вашего позволения, не мистер Янг, а просто Орсон. Если вы все время будете именовать меня мистером, я повешусь от тоски.

— Мировая пресса не переживет такой потери, — рассмеялся Ганшин. — Но пока это ей не угрожает, давайте-ка совершим небольшую пешеходную экскурсию, И кстати, можете называть меня просто Николаем.

— По рукам. Ник. А небольшую — это как?

— Километров двадцать.

Янг не без удивления посмотрел на Ганшина:

— И вы называете это маленькой экскурсией? Однако… Ну ладно, пошли!

Лагерь располагался на юго-восточной оконечности острова, Ганшин же повел журналиста на северо-запад. Про двадцать километров он, пожалуй, перехватил — хотелось посмотреть, как Янг среагирует. Реакция, признаться, разочаровала: Ганшин ожидал увидеть перед собой законченную жертву урбанизма, а увидел нормального мужика, такого же, как он сам. И слава богу — разговаривать легче будет.

Остров был невелик — в меридиональном направлении он протянулся на шесть километров, а в широтном — на три с половиной. Они пересекли плато («В среднем метров сорок-пятьдесят над уровнем моря», — пояснил Ганшин), поросшее чахлым кустарником.

— Мало влаги, очень мало… Остров, как губка, он весь пронизан подземными пустотами, трещинами, кавернами; вода с поверхности уходит в них, не задерживаясь. Есть лишь один ручеек — там, возле лагеря, вы его видели, Орсон. Из-под земли выходит и под землю уходит… — рассказывал Ганшин во время короткого отдыха с перекуром, который они устроили, усевшись на серые гранитные валуны. Невзирая на сравнительно ранний час, камни успели уже пропитаться солнечным теплом.

— Жарко, — пожаловался Янг. — А мой организм к такому климату плохо приспособлен!

— Так зачем же вы здесь мотаетесь?

— А думаете, меня всегда спрашивают, куда я хочу?

Минут сорок они медленно взбирались по крутому склону, пока не достигли неширокого гребня — высшей точки Фрайди-Айленда.

— Ух ты! — присвистнул Янг. — Как на Луне…

— По фильмам или по личным впечатлениям? — поинтересовался Ганшин.

— Сперва по фильмам, конечно. А потом и самому пришлось побывать. Раз даже проторчал в Тихо-Тауне почти месяц. Прилетел на три дня за материалом для очерка, а тут как раз прошел слух, что кто-то видел УФО в окрестностях обелиска «Сервейеру-7». А раз уж я был там, меня и попросили задержаться, посмотреть, чем все это кончится.

— И чем? — полюбопытствовал Ганшин, полюбопытствовал скорее из вежливости, чем из подлинного интереса: все эти уфологические штучки его никогда не увлекали.

— Ничем, разумеется. Иначе бы вы об этом знали.

Открывавшаяся перед ними котловина, со всех сторон окруженная скалами, и впрямь напоминала лунный цирк. Правда, падай скалы более отвесно, сходство было бы полнее, но такими нюансами, разумеется, можно было пренебречь.

— Это старый, разваленный вулканический кратер, — пояснил Ганшин. — Так называемая кальдера. Я не специалист, но геологи утверждают, что довольно редкая — сравнительно глубокая и, как видите, чистая, без наносов. Форма — почти правильная чаша. В этом и заключена суть моей идеи.

— Простите?..

— Очень просто, — Ганшин присел на камень и закурил. — Вы имеете представление о проблемах орбитальной гелиоэнергетики?

— Я имею представление обо всем, Ник. Не поручусь только, что мои представления всегда соответствуют действительности, — отшутился Янг.

— Все очень просто, — повторил Ганшин. — Он помолчал, пуская дым аккуратными сизыми кольцами, потом продолжал: — Теоретически в Приземелье можно смонтировать почти неограниченное количество гелиоэлектростанций. Но для того, чтобы передавать энергию на Землю, их надо разместить на стационарных орбитах, то есть подвесить практически неподвижно по отношению к поверхности планеты. Причем они должны находиться в таких точках орбиты, где период затенения меньше всего. Вдобавок под ними должна быть территория — сухопутная и желательно пустынная, — где можно построить энергоприемник. А таких мест на Земле не слишком много… Вот потому-то мы пока имеем только две орбитальные гелиостанции первого поколения — «Арабеллу» и «Аниту», которые заходят в тень Земли на семьдесят две минуты в сутки. Да и то… «Арабелла» висит над Сейшелами, а уже для «Аниты» пришлось строить энергоприемник на специальном плавучем острове. Ничего не попишешь — Атлантика. До ближайшей суши (есть там такой островок — Южна Георгия) почти тысяча километров… И все остальные оптимальные орбитальные позиции либо над застроенной территорией, а там не развернешься, либо над океаном; значит, опять километровый плот сооружать. Деньги нужны, и деньги немалые. Конечно, мы сейчас стали богаче…

— Что-то я не заметил, — проворчал Янг, но Ганшин не дал сбить себя с мысли.

— И пусть мы сейчас стали богаче, — повторил он, — все равно такое удовольствие нам не по карману. Слишком уж дорогим оказывается этот экологически чистый киловатт… Само собой, со временем все окупится. Но завтра. И даже послезавтра. А сегодня? Как быть сегодня?

— И как же?

— Мы с вами, Орсон, стоим как раз под одной из таких точек на орбите. Через несколько лет в тридцати шести тысячах километров над нами повиснет гелиостанция второго поколения — «Беата». А вот здесь, — Ганшин рукой показал на раскинувшуюся под ними кальдеру, — будет установлен энергоприемник. Понимаете, один мой приятель был на Фрайди-Айленде лет десять назад и привез слайды. Среди них и этот вид. Снятый ночью, в полнолуние… Пьер так и назвал его: «Лунный пейзаж при полной луне». Красиво, ничего не скажешь. Но забыл бы я об этом начисто, век не вспомнил бы, да когда проектировали «Беату», рассматривали все возможные орбитальные позиции. Между нами говоря, точка над этим островком — не подарок. Придется делать еженедельные коррекции. Но для этого энергии там хоть застрелись; ионные двигатели, слава богу, отработаны; если вдуматься, никаких проблем. Чуть дороже, но пережить можно. Зато здесь…

Ганшин увлекся. Проект уже виделся ему воплощенным в бетон, металл и пластик — похожие на соты решетки энергоприемника, выложенные по отпрофилированным стенкам кальдеры (колоссальная экономия металла и бетона, минимум земляных работ, красота!..), пластиковый купол над ней — огромная белая полусфера, нестерпимо сверкающая в лучах жаркого тропического солнца. Естественный гигантский дневной маяк. А по ночам на его вершине будет загораться другой маяк — лазерный. И на его свет со всех концов Океании пойдут суда-энерговозы. Здесь станут заряжать они алчущие недра своих аккумуляторов и отсюда примутся развозить по всей Океании жизненный сок цивилизации — энергию, дешевые, чистые килоджоули, мегаджоули, гигаджоули… «Все флаги в гости будут к нам, и запируем на просторе!»

— Вон там, — Ганшин обернулся и указал рукой в сторону южного берега, чуть западнее лагеря, — видите бухту?

Янг кивнул:

— Чистый «Таинственный остров». Помните, Залив Акулы, мыс Южной Челюсти…

Ганшину было как-то трудно представить себе Янга читающим Жюля Верна. Разве что в детстве? Впрочем, не в том суть.

— Специалисты утверждают, что в этой естественной гавани смогут загружаться энергией до двенадцати судов одновременно. А сейчас… Смотрите, — Ганшин обвел рукой горизонт. — Пусто! Пусто и тоскливо. Но поверьте, Орсон, все это вмиг переменится, когда сюда придут работяги-энерговозы. Жизнь забьет — жизнь в этом сонном мире тропиков!

— И вы думаете, тропики от этого сильно выиграют? — скептически поинтересовался Янг. — Ладно, ладно, шучу… — поспешил он успокоить вскинувшегося было Ганшина. — Да и все равно будет по-вашему.

— А вам это не слишком нравится?

— Не знаю. Порой мне кажется, что из огнепоклонников люди слишком быстро стали киловаттопоклонниками. Один бог стоит другого… Но скажите, Ник, вам легко удавалось пробивать свой вариант проекта?

— Не всегда… — Ганшин вздохнул. — Ладно, давайте двигаться. Время-то идет.

Они спустились с гребня и зашагали к лагерю.

— Сложнее всего было с необходимостью коррекций «Беаты», — продолжал Ганшин. — Необоснованное, мол, удорожание… Необходимость в постоянных коррекциях… Приходилось доказывать, что дважды два — четыре. В МЭК тоже не все семи пядей во лбу… И сколько бумаг исписать пришлось, чтобы доказать, что копеечное удорожание там, — Ганшин взмахнул рукой, — стократ окупится рублевым удешевлением здесь. — Он сердито швырнул окурок и носком ботинка втер его в землю. — Вот так-то, Орсон…

За обедом он вернулся к этой теме.

— А думаете, здесь все было просто? С местными властями хлопот тоже хватало. Казалось бы, чего еще желать? Ведь это энергия для них; энергораздача будет производиться на их территории — с этого они тоже что-то будут иметь… Греби себе валюту и радуйся! Так нет же! Есть тут один великий деятель — министр энергетики и туризма. Каково сочетаньице, а?

— Естественное, — флегматично отозвался Янг, безрадостно жу сублимированный бифштекс. — В перспективе — две самые доходные статьи здешней экономики.

— Может быть, может быть, — проворчал неубежденный Ганшин, для которого ставить на одну доску энергетику и туризм было чем-то вроде гибрида термоядерного реактора с мясорубкой. — Но баталии в МЭК были жаркие. И в конце концов мы здесь.

— А кстати, — поинтересовался Янг, — зачем? Ведь, если я вас правильно понял, изыскания уже закончены, и проект утвержден?

— Утвержден-то утвержден, — Ганшин тяжело вздохнул и плеснул себе в стакан кокосового молока из жестянки. — Но по настоянию этого самого тяни-толкая, я имею в виду господина министра энергетики и туризма, пришлось провести дополнительные изыскания. Его, видите ли, смущают пустоты в скальном основании острова, грозящие, по его мнению, просадками… Наши доказательства его не удовлетворили. И вот теперь — новые замеры, новые расчеты, новые доказательства… Слава богу, с этим почти покончено. Еще неделя-другая — и все. Осталось произвести серию пробных взрывов. Сейчас мы устанавливаем по всему острову сейсмографы и уголковые отражатели, в наиболее просадкоопасных точках бурим шурфы. Потом заложим туда заряды габровита, взорвем. Со спутника будут замерены просадки и смещения отражателей с точностью до семи-восьми миллиметров. Надеюсь, это удовлетворит господина министра…

«К счастью, — подумал Ганшин, — не все на Караури настроены так же, как этот тяни-толкай… Есть здесь и такие, как Анна, — настоящие люди XXI века, божьей милостью технари… Куда же она запропастилась, Анна? И главное — когда она теперь может появиться? Следующий экраноплан будет через неделю, не раньше, а случится ли подходящая оказия — трудно сказать». Да и что легко сказать в этих краях, где транспортом повелевают ветры, а энергетикой — туристы? Ему же, Ганшину, без Анны — как без рук. И не потому вовсе, что, когда она рядом, веселее работается на этой тоскливой скале. И даже не оттого, что она действительно толкова помощница. Главное — она представитель правительства Республики Караури. Может быть, требование дополнительных изысканий родилось лишь потому, что в прошлом году Анны здесь не было. На этот раз такие штучки станут невозможными — как-никак в работах принимал участие не просто местный специалист, а официальный и полномочный инженер-инспектор. Эта формулировка нравилась Ганшину, ибо придавала всему, что делала здесь Анна, оттенок особой значимости.

И потому, когда вечером Анна появилась в лагере, Ганшин даже не сразу заметил, что ее сопровождает целая свита: двое мужчин-европейцев — один немолодой уже, старше Ганшина лет на десять, высоченный и на вид тяжеловесный; другой чуть ли не вдвое моложе, вертлявый, этакий хитрован; третьим был огромный рыжий кот, с ходу по-хозяйски расположившийся в одном из раскладных брезентовых кресел.

— Знакомьтесь, Николя, — хотя разговор велся по-английски, называла Ганшина Анна всегда на французский лад: так ей было привычнее, а англизированное Ник, по ее словам, звучало бы слишком фамильярно… — Я привезла вам подарок. Мои друзья и ваши соотечественники…

Ганшин даже не успел удивиться.

— Аракелов, — протянул руку старший. — Александр Никитич. В этих краях встретить земляка — не ожидал, никак не ожидал… И чертовски рад, право!

— Блюминг, — явно подражая Аракелову, представился второй. — Вениамин Палыч. — И тут же, сдавая позиции, добавил: — Можно и просто Веня.

Фамилия настолько не подходила ко всему облику этого щуплого парня, что Ганшин невольно рассмеялся.

— Договорились. Что ж, милости прошу к нашему шалашу. Гостям всегда рады, таким — особенно.

— А это Амбал, — сказала Анна.

Развалившийся в кресле зверь приподнял голову и приветливо крякнул. Ганшин остолбенел было от такой воспитанности, но сообразил, что кот просто среагировал на произнесенное вслух имя. Имечко, однако, подумал Ганшин. Но ничего не скажешь — подходящее… А вообще-то странна компания…

Он познакомил гостей с Грантом и Жюстин Папазянами, французами-сейсмологами; с подрывником Оге Бенгтссеном и геофизиком Карлосом Кортехо; наконец, с журналистом, который больше всего сейчас напоминал делающего стойку сеттера.

— Постойте-ка, — сказал он, пожимая руку Аракелову, — вы случайно не тот самый русский ученый, который расследует дело «Вахине Меа»? И который в сорок пятом брал Душмана?

— Тот самый, — вздохнул Аракелов: отпираться было бесполезно, потому что в здешнем климате расцветала воткнутая в землю водопроводная труба, а новости распространялись, опережая события. — Но комментариев для прессы не будет.

— И не надо, — радостно согласился Янг. — Какие могут быть счеты между своими…

— То есть? — воззрился на него Аракелов.

— Если мне не изменяет память, мистер Аракелов, лет пятнадцать назад вы были избраны пожизненным почетным членом Куктаунского клуба рифкомберов…

Вот так, подумал Аракелов, никогда не знаешь, где и как всплывет твое собственное прошлое! А ведь и впрямь было такое. Только не пятнадцать лет прошло, а почти восемнадцать. Именно тогда нашел он ту веточку «ангельского коралла», которую подарил потом Марийке и которую она носит до сих пор…

— Членом этого клуба является и ваш покорный слуга. И если мы с вами совершим здесь хотя бы пару погружений — не надо никаких комментариев дл прессы.

Янг, конечно, кривил душой, но пусть его! Аракелов подумал, что такой компаньон — это не так уж плохо, может, оно даже и к лучшему, веселее будет.

— Договорились, — сказал он. — Это мы устроим. Снаряжения у вас, конечно, нет?

— Конечно, есть, — оскорбленно возразил Янг. — Рифкомбер без намордника, что роза без шипов. Неужели, отправляясь в эти благодатные места, можно не прихватить его с собой?

— Тогда тем более, — улыбнулся Аракелов. — А то я хотел предложить вам свой, у меня с собой несколько комплектов.

— Где? — поинтересовался Ганшин. — И вообще, откуда вы тут взялись? — С этого вопроса следовало бы, конечно, начать, однако лучше поздно, чем никогда.

— На катере. А катер — на якоре. Неподалеку отсюда, в маленькой такой бухточке. Как она называется, Аина?

«Ого, — подумал Ганшин, — как он с ней запросто, вот это я понимаю — сразу же на короткой ноге…» — Он закурил.

— Ко-те-Томонга-о-Рано-Матуа, — отозвалась Папалеаиаина. — Если буквально — «место, где высадился Рано-прародитель».

— Вот-вот. И мы тоже там высадились. Место удобное. Умели предки выбирать, ничего не скажешь…

Жюстин предложила гостям поужинать, но они дружно отказались. Отказались они и от предложенного Ганшиным ночлега в одном из свободных надувных домиков.

— И вам хлопоты, — сказал Аракелов, — и нам на катере спокойнее. Место незнакомое, дно неизвестное, как якорь держать будет — одному Нептуну ведомо…

Так что, поболтав о том о сем еще с полчаса, гости покинули лагерь. Остался только всерьез разоспавшийся Амбал. Венька хотел было забрать его, но воспротивилась Папалеаиаина, взявшая кота под свое покровительство. Заменить его на катере вызвался Янг, которому явно не терпелось выудить что-то у Аракелова…

«Нет, что ни говори, а это настоящая жизнь… Двенадцать лет вкалывал в этой дурацкой конторе в Аделаиде («Будьте любезны, мистер Блеквуд, рассчитайте, пожалуйста…» — «К утру будет готово, сэр…»). Зато теперь можно делать, чего душа пожелает. Яхта моя, океан передо мной — иду куда хочу, живу где хочу… Кончатся деньги — в любом порту подработать можно. И на ремонт хватит, и на провиант… А на худой конец всегда сумею найти новых спутников. И не без денег. Не то что эти двое. Аль, может, и ничего парень, хоть и тряпка, вертит им Линда, как захочет, но вместе они… Нет! Оставлю их на Тонга. Решено. Любым способом от них избавлюсь. Лучше уж вдвоем с Робертой… Что там, одному — и то лучше… Так что крепись, Джайн, еще месяц, ну месяц с небольшим — и ты от этих свиноедов избавишься. Раз и навсегда. И — на Фиджи. На Фиджи я ведь еще не был… Райские, говорят, места там, на Фиджи…»

 

5

Когда Папалеаиаина подошла к домику, который Ганшин делил с Оге Бенгтссеном, мужчины стояли на пороге, озадаченно разглядывая такие же билеты, как и тот, что лежал у нее в кармане.

— Что бы это могло значить, Николя? — поинтересовалась Папалеаиаина, усаживаясь на ступеньки крыльца. Жесткий желтый пластик прогрелся на солнце, и сидеть было неприятно. Она тотчас встала. — Ну?

— Это вы меня спрашиваете, Анна? — Ганшин приложил все усилия, чтобы в его словах прозвучали иронические и даже саркастические ноты, но Папалеаиаина не соизволила их заметить.

— А почему бы и нет?

— Потому что вы каждую свободную минуту возитесь с этими курортниками, вы, а не я.

Курортниками Ганшин окрестил Аракелова с Блюмингом, а позже присовокупил к ним и Янга, который как-то незаметно и органично вошел в аракеловскую команду. Папалеаиаину — да и не ее одну — такая ганшинска нетерпимость немало забавляла, ибо никаких видимых, серьезных причин дл нее не было в помине. Тем не менее едва ли не каждый вечер во врем ставших за последние дни традиционными бесед у костра, Ганшин нет-нет да ворчал — про себя, но так, чтобы кто-нибудь из сидящих поблизости мог все же расслышать: «Курортники… бездельники… И чем они только тут занимаются? Купаются да рыбачат за казенный счет?..»

Папалеаиаина вытащила из кармана листок плотной глянцевитой бумаги — явно страничку из маленького карманного блокнота — и снова принялась рассматривать его. Надпись, выполненная по всем канонам каллиграфии, окруженная затейливой, вычерченной легкими острыми движениями пера рамкой, гласила: «Фрайди-Анлендское филармоническое общество имеет честь пригласить Вас на концерт, который состоится нынче ночью на траверзе залива Ко-те-Томонга-о-Рано-Матуа. В программе Первая («Приливная») симфония Сизигия. Исполнитель Селена Перигей. Начало в 01:30. Вход бесплатный. Форма одежды купальная. Секретарь Общества Орсон С.Янг».

— Любопытно… — протянула Папалеаиаина. — Хотела бы я знать, что они задумали… Вы слышали когда-нибудь о такой симфонии, Николя?

— Никогда. Но я в музыке плохо разбираюсь, так что мое незнание — не критерий. И, признаюсь вам, Анна, не горю желанием узнать. Завтра тяжелый день, и болтаться где-то ночью, чтобы получить сомнительное удовольствие… Благодарю покорно!

— Что ж, дело ваше, Николя. А мне любопытно. Жюстин с Грантом, думаю, тоже. А вы, Оге? К кому присоединитесь — к Николя или к нам?

— Подумаю, — буркнул Бенгтссен, поворачиваясь, чтобы скрыться в прохладе дома. Мужская солидарность явно боролась в нем с естественным любопытством. Папалеаиаина улыбнулась.

— Ладно, тогда пойду отдыхать. Если концерт ночной, а день завтра тяжелый — надо поспать сейчас, правда?

Впрочем, поспать ей не удалось. Сперва забежала на минутку Жюстин — пощебетать о странном приглашении. Что могла сказать ей Папалеаиаина? Только то, что до вечера не так уж долго, а выжать из аракеловской братии все подробности за ужином окажется, надо полагать, делом не слишком сложным. В крайнем случае — подождем до ночи; в конце концов, сюрприз на то и сюрприз…

Потом она полчаса провозилась с Амбалом. Вот уж кому жизнь на острове пошла не впрок! Трудно сказать, где крылся корень зла: то ли в непривычной обстановке (ведь, по рассказам Аракелова, кот всю жизнь почти не покидал корабельной палубы, разве что в поисках развлечений отправлялся порой на свидания с портовыми кошками), то ли подцепил он, шляясь задворками папаленимского порта, какую-то хворь… Но так или иначе, Амбала было не узнать. Он дичился всех, делая исключение для Аракелова, Вени и самой Папалеаиаины, но даже их присутствие он лишь стоически терпел, что было прямо-таки написано на его выразительной морде, утратившей за последние дни бойцовскую наглость и приобретшей скорбное, несчастное выражение. Он почти не ел, целыми днями лежал, закрыв нос пушистым хвостом, зато по ночам то начинал орать, причем голосом настолько гнусаво-тоскливым, что даже у Папалеаиаины, несмотря на все сочувствие к Амбаловым бедам, появлялось нестерпимое желание выплеснуть на него ведро воды, то забивалс в какой-нибудь темный угол и сверкал оттуда глазами, а если к нему протягивали руку, шипел, закладывая при этом уши назад таким образом, что голова становилась похожей на огромный рыжий апельсин…

На этот раз Папалеаиаине все же удалось заставить Амбала поесть; правильнее было бы сказать — уговорить, потому что изволил он откушать рыбки только после длительных оглаживаний, увещеваний и улещений.

Когда же в конце концов Папалеаиаина улеглась (Амбал тут же свернулс клубком у нее в ногах), то почувствовала, что сна нет ни в одном глазу. Состояние это было ей не в диковинку, она уже давно подметила за собой странную особенность: чем больше усталость, тем меньше хочется спать. Помнится, лет пять назад, еще в студенческие времена, в тот самый год, когда ей пришлось одновременно писать дипломную работу и сниматься в кино, когда жизнь уплотнилась до предела и, казалось бы, нужно до конца использовать каждую минуту отдыха, она несколько месяцев мучилась жесточайшей бессонницей, и даже старый Здравко Чолич, ее психиатр, ничем не мог ей помочь, тем более что глушить себя снотворными она отказывалась наотрез. Но странное дело: эти месяцы представлялись ей сейчас не адом, а скорее раем. Не потому ли, что ее всю жизнь отличала невероятная, фантастическая жадность? Не к каким-то материальным вещам, к ним она всегда была более или менее равнодушна — настолько, насколько это возможно для молодой и следящей за собой женщины, — а к самой жизни. С детства Папалеаиаине хотелось все испробовать, всякое испытать, всюду побывать, везде успеть… И, прекрасно отдавая себе отчет в недостижимости этого, она тем не менее стремилась насколько возможно приблизиться к своей цели.

Впрочем, жажда жизни естественно сочеталась в ней с полнейшим равнодушием к тому, что уже прожито. Когда Брайн Голдовски пригласил ее сниматься в историческом фильме в роли Папалеаиаины I (не подозрева отнюдь, с кем имеет дело, просто найдя подходящий типаж, к тому же тезку и соотечественницу своей героини), она согласилась и без малого год вкладывала в работу на съемках время, силы и душу. И вовсе не потому, что ей лестно было покрасоваться на экранах, нет, хотя и такая перспектива не могла не льстить ее самолюбию. Главное же — она была прямым потомком, пра-пра-пра-пра-пра-пра-правнучкой королевы, и с детства, с молоком матери, со сказками бабушки впитала уверенность, что и сейчас та, древн Папалеаиаина, вернее ее душа, «луамалие», в трудные моменты жизни, в мгновенья выбора покидает далекий остров Пулоту и приходит ей на помощь. Эту веру не смогли выбить из нее даже годы, проведенные в колледже, затем в институте, годы, во всем остальном привившие ей вполне современный рационализм. И ей было интересно попытаться сыграть роль великой королевы, чтобы хоть таким образом отождествиться с ней, проникнуть в ее мысли и чувства, примерить их на себя: а смогла ли бы я?

Но потом, когда «Фея Южных Морей» вышла на экраны, принеся Папалеаиаине успех и предложения новых контрактов, она отклонила даже самые заманчивые, отклонила без малейшего колебания и сожаления — эта страница уже перевернута, связывать с Голливудом всю жизнь бессмысленно, впереди новое, не менее захватывающее и влекущее. И она с головой погрузилась в проблемы чистой энергетики, потому что хотя диплом был уже позади, но впереди — магистерская диссертация, а Папалеаиаине, как всегда, было жаль тратить на это положенные два года. Уложилась она в год — чего-чего, а упорства ей всегда хватало.

С таким же упорством, с той же полнотой отдачи включилась она и в работу на Фрайди-Айленде. Отчасти потому, что увлекательной была сама по себе задача, техническая ее сторона. Сыграл здесь свою роль и Ганшин, сумевший всех вокруг перезаразить своей фанатической, подвижнической приверженностью делу; временами он казался Папалеаиаине странным гибридом средневекового аскета с современнейшим роботом-андроидом… Главное же — она ощутила здесь начало своего дела. Ведь в проекте «Беаты» было будущее Караури, ее страны, которая, как хорошо сказал однажды Николя, должна стать «энергетическим сердцем Океании»… Когда-то, исполняя свою миссию, свое жизненное предназначение, собирала разрозненные кланы и племена в одно могучее королевство Папалеаиаина I. Теперь пришел черед Анны-Папалеаиаины. Не королевы — инженера, потому что в наш век инженер может порою побольше королей…

И вот сейчас до конца пусть первого, но достаточно важного, во многом решающего этапа осталось уже немного, совсем немного. Через четыре дня по их программе начнет работать спутник, прозвучат первые взрывы. Правда, сделать тоже еще предстоит изрядно: надо собрать десяток уголковых отражателей (из девяносто одного по проекту — в узлах сети со стороной в полкилометра), установить сейсмографы, пробурить последние шурфы, заложить взрывчатку, смонтировать взрыватели… С последним Папалеаиаине, к счастью, не надо было иметь дела, тут безраздельно хозяйничали Бенгтссен и Кортехо. Но в срок они уложатся, в этом Папалеаиаина ни минуты не сомневалась. Уложатся — порукой тому жесткий, напряженный, изматывающий, но зато идеально ровный и твердый ритм и график работ, отступлений от которого Ганшин не допускал ни на йоту. А значит, все в порядке. Все правильно. Все хорошо.

Так почему же в последние две недели ее не оставляет какая-то смутна неудовлетворенность? Словно жизнь сейчас не насыщена до предела, до необходимой ей меры, когда ни одно новое дело, ни одну мысль, ни одно впечатление втиснуть в те двадцать четыре часа, что длятся сутки, уже абсолютно невозможно… Пожалуй, началось это с прибытия на остров Аракелова.

На второй день после появления на Фрайди-Айленде Аракелов добровольно взвалил на себя обязанности повара, стюарда и вообще хранителя домашнего очага — обязанности, до сих пор лежавшие на узеньких плечиках Жюстин. Скептически оглядев лагерное хозяйство, Аракелов резюмировал:

— Да, цивилизованный нынче робинзон пошел — жуть! И не надоели вам еще консервы да сублимированные бифштексы, а?

А вечером, когда все вернулись с работ, он уже жарил над припорошенными сизоватым пеплом угольями прогоревшего костра нанизанные на прутики кусочки, которые Ганшин по простоте душевной принял было за шашлык. Правда, шашлык этот, к великому ганшинскому разочарованию, оказался рыбным — и то сказать, откуда Аракелову при всех его талантах добыть на острове мясо? Но как бы это блюдо ни называлось, несомненно было одно: политые лимонным соком, обрумяненные до хрусткой, золотистой корочки кусочки рыбьей плоти так и таяли во рту. Папалеаиаина и не подозревала, что настолько проголодалась за день… И вообще, что говорить, если даже Ганшин, сам схимник Ганшин, ничтоже сумняшеся слопал три порции и, наверное, потянулся бы за четвертой, не поинтересуйся кто-то как раз в этот момент, что за рыба обладает столь отменным вкусом. Аракелов, заваривая чай, пояснил: «Балычок молодой акулы. Акулы-няньки». На лице у Ганшина появилось выражение странной задумчивости, и через минуту-другую он, не сказав ни слова, тихонько исчез, словно растворился в сгущенной светом костра ночной тьме.

А потом было феерически-нескончаемое чаепитие; Папалеаиаина не могла понять, как можно столько пить, в чем тут фокус — то ли в естественной после солоноватой рыбы жажде, то ли в каком-то новом аракеловском кулинарном фокусе. Да и вообще, воспитанная на растворимом гранулированном «липтоне», она даже не подозревала, что чай может быть столь ароматен, терпок, вкусен и даже красив… И под нескончаемое чаепитие это завязалс разговор, и вскоре Аракелов уже распевал невесть откуда прорезавшимс мощным и хриплым баритоном старинные матросские шанти. Вдруг выяснилось, что Жюстин, тихоня Жюстин — великий знаток французской поэзии от Вийона до Верлена, а Кортехо, технарь до мозга костей и абсолютный сухарь по давно уже устоявшемуся общему мнению, с помощью Бенгтссена и Янга разыгрывал пантомимы, неизменно порождавшие гомерический хохот… Традиция вечерних чаепитий мгновенно пустила корни, и оказалось вдруг, что именно чего-то такого им всем и не хватало, и за чашкой чаю то Аракелов повествовал о тайне «Марии Целесты» (тема совсем не удивительная, если вспомнить, зачем он оказался здесь) или раскопках безымянного пока затонувшего города на Иберийском шельфе, в которых случилось ему когда-то принимать участие; то сама Папалеаиаина по общему настоянию рассказывала древние караурские предания. Говорить приходилось замедленно, чтобы успеть не только перевести на английский сам текст, но и придать переводу хоть маломальское сходство с поэтикой и стилем караурских сказаний. Однажды очередь дошла до мифа о битве Увоке, бога вулканов, с богом молнии Маке-маке.

«…Земля эта раньше была большой страной, очень большой страной.

И Хоту Хуофа спросил:

— Скажи, а почему она стала маленькой, такой маленькой?

Нгата Ратаваке ответил:

— Так сделал Увоке. Он опустил свой посох на эту землю, и раскололась земля. Поднялись волны, и страна стала маленькой, в ней стало много маленьких островов. А раньше была большая земля. Она раскололась под посохом Увоке.

— Зачем так сделал Увоке? — снова спросил Хоту Хуофа.

— Он прогневался на людей, — отвечал юноша Нгата Ратаваке. — И хотел совсем лишить их земли. Но его посох сломался о гору Килау-Кеа.

— Друг, — сказал Хоту Хуофа. — Это сделала не гора Килау-Кеа. Это сделала молния бога Макемаке. Макемаке не хотел, чтобы Увоке уничтожил всю землю, и молнией разбил его посох.

— Да, — согласился юный Нгата Ратаваке. — Это сделал Макемаке. Но тогда Увоке взял свою боевую раковину и дунул. И вопль раковины был так страшен, что Макемаке и все его младшие боги бежали. Крик раковины был так страшен, что испугался даже сам Увоке. Он уронил раковину и тоже убежал. Так кончилась война между Увоке и Макемаке».

Рассказывая, Папалеаиаина обратила внимание, с каким интересом слушал ее Аракелов. Слушали все, но он как-то особенно.

— Вы не могли бы повторить, Аина? — попросил он, когда все стали расходиться. — Я хотел бы записать эту легенду, если можно…

— Вы собираете фольклор?

— Не совсем… Но эта легенда меня заинтересовала, и если вы не возражаете…

— Сколько угодно. Только ведь в ней нет ничего особенного, есть другие, интереснее, живее, и я с удовольствием расскажу их вам, моряк.

— Спасибо, Аина, при случае я непременно напомню вам об этом. А сейчас…

И Папалеаиаина еще раз повторила легенду, глядя на угасающий костер, по угольям которого пробегали последние маленькие и острые язычки пламени.

— Еще раз спасибо, Аина, — сказал Аракелов, выключая магнитофон. — Значит, это сделал Увоке…

— Что? — не поняла Папалеаиаина.

— Это я так, про себя…

Странный все-таки человек Аракелов. С одной стороны, начисто лишенный маниакальной ганшинской цельности, способный казаться то великовозрастным мальчишкой-сорванцом, то этаким университетским профессором, то старым морским волком, но за всем этим крылось то внутреннее единство, которое Папалеаиаина научилась уже распознавать в людях и которое ценила превыше всего. О своей миссии Аракелов рассказывал мало и неохотно, не скрывая, что бродит покуда в потемках. Однажды он так и сказал, отвечая на настойчивые расспросы Кортехо:

— Я сейчас вроде негритенка Джима, который в безлунную полночь искал черную кошку в старой угольной шахте.

Потом Ганшин отозвал Аракелова, и Папалеаиаина невольно подслушала их разговор. Она поняла не все, — беседовали они по-русски, — но общий смысл был достаточно ясен; в конце концов не зря же она четыре месяца кряду изо дня в день имела дело с Николя…

— Вам не кажется, Александр Никитич, что не стоит выставлять себя в таком невыгодном свете? Ведь все-таки здесь международная группа… Анна — представитель правительства Караури к тому же. Не роняете ли вы в их глазах престиж советской науки? Несерьезно это, право, несерьезно.

— Врать не приучен, а правду говорить — так и сказать пока нечего. В такой ситуации посмеяться над собой — значит лишить этой возможности других.

— Не знаю, Александр Никитич, не знаю… По-моему, даже о трудностях можно было бы сказать, ну, повесомее, что ли, посолиднее. Ведь вы…

— Да знаю я, — перебил Аракелов. — Ей-богу, знаю, Николай Иванович. И самому мне достаточно тошно от этого. Каникулы на Караури — думаете, нужны мне эти каникулы?! Но раз уж я здесь, буду пытаться до конца. И говорить об этом все как есть. Не умею я делать хорошую мину при плохой игре…

Папалеаиаина не знала, что и думать. Было обидно, что задача — и задача для ее родины немаловажная — оказалась порученной человеку, который, суд по всему, с ней не совладает. А с другой стороны, подспудно верилось, что все ж таки совладает: было в Аракелове нечто внушающее уверенность…

Однако порой ее охватывало сомнение: так ли уж она права в своих ощущениях? Вместо того, чтобы заниматься делом, Аракелов устраивает всякие увеселения, чудит — ведь, конечно же, именно он, а не Янг придумал этот странный ночной концерт. Что за очередная затея?

Папалеаиаина протянула руку к тумбочке, еще раз повертела перед глазами билет: «Фрайди-Айлендское филармоническое общество имеет честь пригласить Вас…»

Что ж, раз приглашают — пойдем.

«Ну погоди у меня, Джайн! Я не я буду, если ты не попляшешь, да как попляшешь! Дай только до Тонга добраться. А уж там будь спок. Зря, что ли, я подрывником на Трансавстралии работал? Нет, дружок, не зря, ох, как не зря… Думаешь, ты без конца надо мной измываться будешь? Безнаказанно, думаешь? Мачту тебе скреби… Лапы у якоря точи… Хватит! Вот доберемс до Тонга — и все. Первую петардочку я тебе в магнитофон засуну. Аккуратненько так засуну, красивенько, комар носу не подточит. Очаровательный концерт получится… От такого концерта удовольствие не скоро забудешь… Ни ты, ни я. Жаль только, не увидеть мне тебя в тот момент… А второй заряд под баллер руля. Ювелирненько сделаю — не переборщить чтоб. Я тебя топить не хочу, греха на душу брать не стану. А вот без руля ты у меня поболтаешься — пока еще на твой SOS кто откликнется. Будешь тогда меня вспоминать. Поймешь, может, что над людьми измываться — тоже меру знать надо. Может, это тебя вежливости научит, господин капитан, король яхтсменов…»

 

6

Янгу понадобилось сделать три рейса, чтобы на крохотной надувной «ладожке» перевезти гостей на катер. Лодчонка была двухместная, и когда в последний заход они оказались в ней втроем — вместе с Папалеаиаиной и Жюстин, то, хотя в пассажирках было от силы килограммов сто на двоих, вода едва не переплескивала через баллоны. Благо еще залив распластался, словно отутюженный тяжелым серебром полной луны… Аракелов, стоя на корме катера и чуть придерживаясь за леер, помогал гостям взбираться на борт, а потом спрыгивать в кокпит. Там сразу стало тесно, и Блюминг увел Папазянов и Кортехо в салон, а сам юркнул в рубку и уже оттуда спросил:

— Двинулись, Александр Никитич?

Аракелов, закреплявший буксирный конец лодки на кнехте, выпрямился:

— Давай, Веня, на малых…

Легко преодолевая встречное течение начинающегося прилива, катер даже на малых оборотах быстро — всего за каких-нибудь минут двадцать — двадцать пять — достиг выхода из бухты. Врезанные в темноту тропического неба, мерцающие под луной контуры скалистых мысов с запада и востока отступили назад и слились с контуром острова. Янг внимательно смотрел на берег: когда вершина западного мыса окажется в створе с двугорбым выступом на гребне кальдеры — значит, они достигли места. Еще минут пять… Янг вылез из кокпита на палубу, прошел на нос катера и в ту самую минуту, когда он встал прямо над вскипающим у форштевня белым буруном, Аракелов скомандовал:

— Стоп! Орсон, якорь!

Янг сбросил за борт блестящий, на вид несерьезный, игрушечный, но вместе с тем ощутимо увесистый для катерного — килограммов восемь, не меньше — якорь Горбунова. Одновременно левой рукой он снял со стопора якорь-шпиль. За бортом плеснуло, несколько брызг попали ему в лицо; трос с текучим потрескиванием, особенно слышным сейчас, в наступившей после выключения двигателя тишине, нарушаемой лишь мягким хлюпаньем мелкой зыби под бортом, сматывался, с барабана и уходил в воду. Прилив неторопливо влек катер к берегу. Потом легкий рывок — якорь взял дно. Янг застопорил лебедку и вернулся в кокпит. Там уже распоряжался Аракелов.

— Итак, леди и джентльмены, прошу приготовиться к погружению. Снаряжение в каюте — Веня, раздай, пожалуйста, и помоги подогнать. В воду идем вместе, на катере никого не должно остаться минут через… — он посмотрел на часы, — двадцать, не больше. Нырять умеют все. Но береженого, как говорится, бог бережет. А потому я страхую Аину и Жюстин, ты, Веня, возьми на себя Гранта, а вы, Орсон, пригляните за Карлосом. Возражений нет?

— Возражений-то нет, — негромко протянул Кортехо. — Зато есть вопросы.

— На вопросы мы отвечать будем потом.

— Кто это мы?

— Мы — это мы. — Аракелов довольно ухмыльнулся. — Мистер Янг, товарищ Блюминг и ваш покорный слуга. Фрайди-Айлендское филармоническое общество.

— Оставь их, Карлос, — вмешалась Жюстин. — Ты ж видишь, они решили молчать до последнего.

Кортехо с комическим видом развел руками и стал примерять подводную амуницию. С носа донеслись звуки лебедочной трещотки: прилив набирал силу, автомат почуял нагрузку и стравил еще несколько саженей якорного троса.

— И долго продлится ваш концерт? — спросила Папалеаиаина.

— Как сказать? — пожал плечами Янг. — Часа полтора примерно.

— А потому, Анна, натритесь-ка термофлексом, — вставил Аракелов. — Вода здесь, конечно, теплая, но…

— Слушайте, моряк, — Папалеаиаина частенько именовала Аракелова таким образом, явно поддразнивая и словно не видя, как он при этом каждый раз поеживается; такие оттенки взаимоотношений всегда разжигали любопытство Янга, и он поклялся себе, что рано или поздно докопается, в чем тут дело. — Слушайте, моряк, я все-таки родилась здесь. И еще в детстве плавала с Центрального Караури на Капа-Кауа, а это двадцать восемь миль, между прочим. Так что…

— Воля ваша, Анна, — Аракелов никак не хотел сдаваться, и Янг не мог взять в толк, что им движет: упрямство или профессиональный педантизм, — но лучше бы вы все-таки натерлись. Тем более что плыть — это одно, а просто висеть, под водой… И мне спокойней будет.

— Что с вами сделаешь, — вздохнула Папалеаиаина. — Повинуюсь, мой капитан.

— Вот-вот, так оно лучше будет, — кивнул Аракелов. — Там Веня в каюте термофлекс раздает, давайте.

Папалеаиаина, пригнувшись, шагнула в салон. Аракелов с Янгом остались в кокпите вдвоем.

— Ну что, Алекс? — негромко спросил Янг. — Пора?

Аракелов снова взглянул на часы:

— Да. Минут пять еще есть в запасе. Но не больше. Вы что-нибудь чувствуете?

— Тоскливо делается.

Аракелов прислушался к себе.

— Пожалуй… Под разговор-то и незаметно. Ну давайте.

Янг заглянул в каюту:

— Пора, друзья мои. Третий звонок.

Черная, негостеприимная, когда смотришь с палубы, вода приняла тело нежно и ласково. Янг нырнул, сделал несколько резких движений: фильтр «намордника» работал прекрасно, кислорода хватало. Тогда он всплыл и, придерживаясь рукой за скобу трапа, стал подстраховывать остальных. Женщины скользнули в воду красиво, без всплеска; Янг не удержался и одобрительно поднял руку с выставленным большим пальцем. Грант осторожно и аккуратно спускался по трапу, пока вода не сомкнулась над головой. За ним неуклюже бултыхнулся Кортехо, взметнув фонтан брызг. Последними прыгнули Аракелов и Блюминг. Когда все оказались в сборе, Аракелов включил фонарь и нырнул. Остальные последовали его примеру.

Янг держался чуть позади, так сказать, в арьергарде. Плыть было легко — балластный пояс подогнан удачно, а такая глубина не может доставить неудобств даже новичкам вроде порученного его заботам Кортехо. Янг несколькими сильными толчками ластов догнал Карлоса, легонько похлопал по плечу и указал — вперед.

Наконец они добрались до нужного места. Дно здесь поднималось крутым горбом, похожим на панцирь гигантской черепахи. Диаметр горба достигал добрых сорока метров. Этакий холм, подошва которого уходила вниз саженей на двадцать, а вершина не достигала поверхности на какой-нибудь пяток метров. Янг считал себя опытным рифкомбером, и это действительно было так, но в который уже раз за последние дни он подивился аракеловской интуиции: в абсолютной темноте, которую лучи фонарей разгоняли всего на пять-шесть метров, Аракелов на одном чутье вывел их точно в нужное место, вывел не петляя, без спирального поиска, самым прямым, кратчайшим путем. Вот это класс!..

Янг и Блюминг помогли всей компании расположиться на склоне подводного холма. Это было непросто: сидеть под водой — целая наука, а просто висеть не давало приливное течение, все сильнее увлекавшее в сторону берега. Приходилось пристраиваться в самых разнообразных позах, держась за камни, которые здесь, к счастью, были почти чистыми, не обросшими водорослями, и потому давали надежную опору рукам.

Янг посмотрел на часы. Вроде бы самое время. И тут же Аракелов, осветив себя фонарем, поднял руку, призывая ко вниманию. Янг удобно заклинился в щели между двумя валунами. Он уже испытал это вчера ночью и сейчас знал, чего ждать, знал, как это будет; но именно потому весь напрягся в предвкушении, с одной стороны, того чуда, которое будет явлено им сейчас, а с другой — впечатления, которое произведет оно на Папазянов, Кортехо и Папалеаиаину.

В посвистывание, чириканье, чечеточный перестук, шипенье — обычный шумовой фон морской жизни — вплелся вдруг новый звук. Янг ждал его, но все равно он пришел внезапно, пришел, казалось, со всех сторон одновременно. И хотя Янг прекрасно знал, что под водой человек не может определить направление на источник звука, эффект все равно был ошеломляющий. Словно какой-то свифтовский великан протяжно и тоскливо вздохнул, нет, не вздохнул, а взяв гигантскую трубу, дунул — но не просто так, резвясь, от нечего делать, а примериваясь, ласково и умело; так первое, пробное прикосновение смычка к струне становится порой предвестием вдохновенного исполнения… Звук ширился, множился, рос — теперь уже не великан, пусть даже самый невероятно огромный, а, казалось, вся темная, невидимая там, вдали, махина острова пробудилась и, ликуя от полноты сил и ощущени жизни, издавала страстный, трубный, насыщенный потаенной вибрацией клич. Его нельзя было просто слушать и слышать — он пронизывал насквозь, с ним в унисон начинал вибрировать весь организм, все тело, и Янг ощутил, что растворяется в этих волнах звука, медленных и торжественных, тягучих, но не вялых, а мощно-мажорных. Это была песня жизни, но жизни иной, с другим размахом и темпом, с иным пространством и временем. Так мог бы петь Океан, так могла бы петь Земля, будь они едиными живыми существами, для которых нет расстояний и даже вечность — мгновенна. И сам Янг ощутил себя таким вот существом, непередаваемо огромным и древним, посылающим сквозь бездны свой зов и не ждущим ответа, потому что любое ожидание бессмысленно дл него, ибо, сколь бы длительным оно ни было, оно конечно, он же вечен, вечен как Вселенная, и даже если Вселенной не станет, он пребудет всегда, трагически одинокий, но непобедимый и неусмиренный, и будет слать и слать свой зов, и рано или поздно на зов этот откликнется Тот, Та или То, к кому он обращен… И ожидание ответа томило, хотя еще мгновение назад Янг ни за что не поверил бы, что так мучительно может давить нескончаемое одиночество, и, когда терпеть оказалось уже невмочь, когда, сочась кровью, стала рваться душа, ответ вдруг пришел, он родился в глубинах, самых потаенных недрах собственного его существа — родился вместе с новым звуком, захлестнувшим и поглотившим его без остатка. И так прекрасен, так манящ был этот звук, что хотелось идти и идти ему навстречу, и он плыл, плыл сквозь, звездную россыпь, сквозь космические бездны, а звук уходил, он истончался и таял, пока не исчез совсем, и тогда Янг ощутил бархатистую прохладу воды и шероховатую поверхность камня, вдавившегося в бок.

Наваждение кончилось. Сирены умолкли.

Янг медленно приходил в себя.

И это — во второй раз. А каково тем, кто испытал такое впервые? Впрочем, вчера для него это тоже было впервые. И какая, в конце концов, разница, впервые ли, нет ли. Важно — чтобы не в последний раз. Чтобы испытать это еще и еще…

Янг поднес руку к глазам и всмотрелся в светящиеся цифры на часовом дисплее. С ума сойти! Прошло без малого два часа… Он легко оттолкнулс от камня, подвсплыл приблизительно на метр и завис, включив фонарь, — в конусе света блеснула пестрой чешуей и, вильнув, исчезла в темноте небольшая, в ладонь, рыбка. Янг неподвижно замер и вгляделся в дно, выбрав ориентиром три лежащих в ряд камешка. Его не сносило, лишь чуть-чуть поводило то в одну, то в другую сторону — значит, прилив кончился. Янг подплыл к Аракелову, и они обменялись несколькими словами на ватерлинге — международном жаргоне рифкомберов, упрощенном и модернизированном варианте языка глухонемых. Тем временем вокруг собрались все остальные. Аракелов жестом предложил следовать за собой и, сильно оттолкнувшись ластами, поплыл вперед. Янг, как и по дороге сюда, пристроился замыкающим.

На катере все собрались в салоне, торопливо вытираясь и одеваясь, — и то сказать, после трехчасовой подводной экскурсии даже Янгу было отнюдь не жарко. И это невзирая на термофлекс… Молодец Алекс, что настоял на своем! Аракелов успел привести себя в порядок первым и теперь достал из шкафчика объемистую шестигранную бутылку, стаканы, плеснул на полтора пальца в каждый, роздал. Янг дорого дал бы за рецепт этого магического напитка, который за последнюю неделю ему дважды пришлось отведать. Однако Аракелов героически отражал прямые атаки и на удивление ловко обходил всяческие ловушки, хотя по этой части Янг не без основания считал себ мастером. Секрет фирмы, мол, и все тут… Янг мелкими глотками прихлебывал темную, напоминающую вкусом старый арманьяк, но, несомненно, безалкогольную жидкость. Внутри медленно разливалось приятное сонное тепло.

Первым нарушил молчание Блюминг:

— Заводить, Александр Никитич?

Аракелов кивнул, и тот исчез в рубке. Фыркнув, завелся двигатель, в его мерном рокоте почти утонул ноющий звук якорь-шпиля. Янг вздохнул, но дисциплинированно отправился на нос — принимать и убирать якорь. Когда он покончил с этим делом и вернулся в каюту, там все еще царило молчание. Наконец Жюстин решилась и повернулась к Аракелову:

— Что это было? Как вы это сделали?

Аракелов рассмеялся.

— Мы этого не делали. И не смогли бы сделать при всем желании.

— Но тогда кто же…

— Никто. Или, если хотите, что. Природа. Мы только назвали это… Точнее, собственно, назвал Орсон. Нептунова Арфа.

— Нептунова Арфа, — задумчиво повторила Папалеаиаина. — Здесь Эолова, там — Нептунова, да?

— Именно так, — коротко кивнул Янг.

— Значит, море… море…

Она подошла к Аракелову, поднялась на цыпочки и быстро поцеловала.

— Спасибо, моряк, вы даже не представляете себе, как это было… — Она резко махнула рукой. — Спасибо!

Прежде, чем Аракелов успел сказать хоть слово, она повернулась к Янгу, чмокнула в щеку:

— И вам, Орсон, спасибо. Какие вы молодцы, ребята, какие вы все трое молодцы… — и выскользнула из каюты в кокпит.

Аракелов озадаченно посмотрел на захлопнувшуюся дверь, но последовать за Папалеаиаиной явно не решился. Пуританин, подумал Янг. Всем бы хорош, но пуританин… Впрочем, это его дело. Зато от Папалеаиаины такого всплеска эмоций Янг никак не ожидал. Скорее это подошло бы Жюстин. Досадно: выходит, он неверно оценил ее характер… Для матерого журналиста, каким был Янг, непростительно. Впрочем, утешил он себя, в главном ошибки не было — Нептунова Арфа произвела впечатление. Вкусный материал, черт побери, из него такое можно сделать… Тянет на хороший цикл передач…

«Господи, до чего они все мне надоели! Расписывали-то как — свобода, мол, океан, пассат, восходы, летучие рыбы… А что мне эти летучие рыбы? Потрошить их да жарить для этих скотов? Чтобы руки — в чешуе да в слизи? Ну уж дудки, хватит с меня. Дня нет, чтобы не поругались. Дня нет, чтоб лечь на сухие простыни — сырость, сырость, сырость… К черту все! Если им это нравится — их дело. А с меня хватит! Ноги моей больше на их паршивой яхте не будет, как только придем в ближайший порт. Если Алю по душе, чтоб им дальше так помыкали — пусть остается. Я и без него проживу. Не пропаду. До него не пропала, так уж теперь и подавно. А если у него хоть чуть-чуть мозги варят, и он сбежит. Вернемся в Аделаиду, там жизнь человеческая. Работаешь — так за деньги. Домой возвращаешься — так действительно домой. Сухо, уютно, телевизор включить можно, в дискотеку сходить, в бар… Хочет, пусть со мной возвращается, хочет — пусть остается, а я в эти игры больше не играю».

 

7

Не без некоторого самодовольства Аракелов окинул взглядом поле боя; сегодня он хотел превзойти самого себя, и это, похоже, удавалось.

В большом закопченном котле, подвешенном над костром, томился суп из акульих плавников, заправленный содержимым чернильного мешка осьминога. Долетавший оттуда аромат будоражил гастрономическое воображение, и Аракелов удовлетворенно улыбнулся. Салат из frutti di mare — дары моря, смесь различных съедобных моллюсков, водорослей и т. д. ] оставалось только заправить митихаари — кокосовым соусом, искусству приготовления которого научила его Папалеаиаина. Ну а гвоздем программы был, без сомнения, все тот же многострадальный осьминог, сдуру подвернувшийся вчера под гарпун Янга. Утром Венька добрых два часа отбивал его упругое, резинистое тело, доводя до должной кондиции, — процедура, требующая не только искусства, но и серьезной физической подготовки. Подняв туловище моллюска на вытянутых руках — безвольные щупальца свисали Веньке чуть не до пояса, — парень с надсадным мясницким «хаканьем» швырял спрута оземь, следя за тем, чтобы щупальца распластывались и шмякались на камни с сочным, глухим шлепком. Со стороны это выглядело весьма эффектно: казалось, Венька не то отправляет загадочный мистический обряд, не то исполняет модернистский танец… А сейчас, сваренный, освежеванный и завернутый в фольгу, неудачливый головоног медленно запекался в земле под костром. Еще немного — и его пора будет извлечь оттуда, чтобы разместить на блюде, которое по здешней робинзонской убогости с успехом заменит дюралевая крышка кормового лючка, разместить, уложив на свитые аккуратненькими коническими пружинками щупальца, наконец, полить его спиртом, поджечь и этаким фантастическим светильником поднести гостям…

Да, пожалуй, и в самом деле все хорошо. Да так и должно быть. Ведь сегодня прощальный ужин. Миссия Аракелова завершена. И сегодняшнее пиршество означает конец каникул на Караури, означает расставание. Расставаний Аракелов не любил. Но именно потому стремился всегда обставлять их елико возможно праздничнее, чтобы витийством и шутейством скрасить, приглушить внутреннюю горечь.

Из ближнего домика вышел Янг и, приветственно махнув рукой, направилс к Аракелову.

— Как поработалось?

— Отлично, Алек, отлично, — жизнерадостно откликнулся журналист. Мимоходом он почесал за ухом Амбала, возлежавшего на куче до соломенного хруста высушенных солнцем водорослей; тот не шевельнулся, даже глаз не приоткрыл, шельмец. — Попозже, к вечеру, я прокручу вам, Алек, что у мен получилось. Две получасовки. Разумеется, без вашей санкции, Алек, я ничего в эфир не пущу — не беспокойтесь…

— Я и не беспокоюсь, — заметил Аракелов. — С чего бы?

— Одна беда: я запись Арфы дал, минут на пять, приблизительно, точно еще не хронометрировал, так вот, не звучит она. То есть звучит, конечно, но не то. Не так, как там, под водой…

— Естественно, — Аракелов кивнул. — Как же иначе?

Они помолчали.

— А Бен где? — поинтересовался Янг.

— Веня-то? Я его за плавником послал. А то вечером костер не получится. Что было, мы за день извели. — Аракелов махнул рукой в сторону своей импровизированной кухни.

Янг потянул носом воздух:

— Вы, я вижу, сегодня в ударе.

— Надо.

— Понимаю. Завтра мы снова уходим в бескрайнее море, как сказал кто-то из классиков. Или почти так.

— Точно. Могу подбросить и вас. Уходим с рассветом. И к вечеру будем в Папалениме. А то вы здесь оказии ждать можете еще черт знает сколько. На прошлой-то неделе экраноплан так и не пришел. Рейсовый называется…

— Спасибо, Алек. Очень может быть, я воспользуюсь вашей любезностью.

— И чудненько.

Скажи в тот момент кто-нибудь Аракелову, что сутки спустя он все еще будет торчать здесь, на Фрайди-Айленде, в то время как Орсон, прибыв на его, аракеловском, катере, станет без устали мотаться по самым что ни на есть неожиданным местам в Папалениме, — он бы не поверил. Ни за что не поверил. И от души посмеялся бы над подобным предположением… Впрочем, все это случилось уже позже. Вечером, или, точнее, почти ночью. А пока — пока начали возвращаться с работы ганшинские изыскатели; вслед за ними появился и Венька — катер, стеля по воде едкий дымок дизельного выхлопа, развернулся и бросил якорь у самого берега. Все мужское население острова, даже Ганшин, которому возня эта была явно не по душе, отправилось перетаскивать наверх, к костровой площадке, привезенный Венькой плавник. Было его в избытке: десятка полтора досок, какие-то палки, сохранившие еще следы полировки и лакировки, и цельная лючина с каботажной шхуны, которой, похоже, крепко досталось в здешних (или нездешних?) водах. Но так или иначе, а это были почти четыре квадратных метра добротных, смоленых двухдюймовых досок — сущий клад! Не только на сегодняшний костер хватит, но и на тот, что зажжется на острове завтра или послезавтра, словом, тогда, когда Аракелова тут уже не будет…

Потом Аракелов с помощью Папалеаиаины и Жюстин закончил последние приготовления, и начался пир горой, праздник желудка, Лукулл обедает у Лукулла… В рекордный, даже видавшего виды Аракелова поразивший срок все было съедено…

Потом пели песни — несусветную мешанину языков и мелодий, вавилонский концерт, от которого даже Амбал, сам великий мастак по части мартовских арий, одурел и удалился, гордо неся задранный к небесам хвост… Наконец, приустав несколько, уселись чаевничать.

Вот тут-то Папалеаиаина и Жюстин и взяли Аракелова в клещи. Усевшись по обе стороны и умильно заглядывая ему в лицо смеющимися глазами, они потребовали подробностей об Арфе, да так, чтобы ничего он, Аракелов, не упустил, чтобы интересно было и дух захватывало… Аракелов не мог устоять, оно и ни к чему было — послезавтра так или иначе придетс отчитываться в Папалениме, а там и на «Руслане». Так почему бы не порепетировать, чтобы и потом получалось эффектно? Любил Аракелов эффекты, любил, что греха таить…

И он пустился рассказывать с самого начала, извинившись, что может повториться где-то, потому как расспрашивали они его уже об этой «операции Кракатук». Он — как мог коротко, хотя в несколько слов все равно не укладывалось, хоть убей — напомнил историю «Вахине Меа», и перед глазами его опять встал тот солнечный денек, пологая, длинная, зеленая волна и шхуна, пишущая круги под зарифленными, слишком непонятно для такой погоды зарифленными парусами… Вспомнил он и про архивные изыскания, коими они с доктором Фарвелем занимались в Папалениме, и про то, как наткнулся он — случайно, по сути дела, — на «аракеловский клин», и как наблюдение это забросило его сюда, на Фрайди-Айленд, подарив попутно знакомство с Папалеаиаиной, а потом и со всеми остальными. И что без них, без остальных этих ничего бы у него, Аракелова, не получилось, сказал он. Ибо едва ли не каждый из них, вольно или невольно, давал ему какую-то ниточку, какую-то мысль, какое-то новое направление поиска, каждый, включая даже Амбала.

— И за это спасибо тебе, Вениамин Палыч, хоть и достанется тебе на «Руслане» за умыкновение кота, ох, достанется, и выгораживать я тебя не буду, не надейся, но сейчас — спасибо!

— А кот-то при чем? — перебил Аракелова Ганшин. — Шутить изволите, Александр Никитич?

— Ни в коей мере, Николай Иванович, — категорически возразил Аракелов. — И никоим образом, но об этом речь впереди. А пока…

А пока Аракелов рассказывал, как первые два дня они бесцельно шныряли на катере вокруг острова, заглянув на Биг-Бэзис и Литл-Бэзис. Больше всего смущало тогда Аракелова присутствие Янга, опасался он впросак попасть, да и адмиральского эффекта побаивался… Поймав вопросительный взгляд Кортехо, он пояснил:

— Лет сто, если не полтораста, назад было замечено, что, если даже царит на корабле полнейший порядок, стоит явиться на борт для смотра адмиралу, как все начинает идти вкривь и вкось — даже то, что вкривь и вкось пойти в принципе не может.

— Разве я похож на адмирала, Алек? — возмутился Янг.

— Судя по результатам — нет, — улыбнулся Аракелов.

И правда, первые результаты появились как раз благодаря журналисту. Как-то, когда они в очередной раз обсуждали перспективы «операции Кракатук», вновь и вновь приходя к выводу о полнейшей безнадежности аракеловской миссии, Орсон не без ехидства порекомендовал за неимением лучшего выхода обратиться к астрологии и скрупулезно изучить расположение звезд и планет. «А что, — подумал Аракелов, — что делать, когда нечего делать?» Само собой, в астрологию он не верил. И звезды здесь, конечно, ни при чем — как дважды два. А вот планеты? С горя Аракелов засел ночью за интеллектуальный терминал и порядком подоил информационные банки «Навиглоб» и «Маресат». Результат превзошел ожидания, о чем Аракелов торжественно и сообщил Янгу поутру: все расследуемые случаи группировались не только в пространстве, образуя пресловутый «аракеловский клин», но и во времени, стягиваясь к новолуниям и полнолуниям, особенно перигейным. Вот тебе и астрология! Только что же дальше?

И кто его знает, что было бы дальше, чем бы не… А впрочем, неправда. Не было этого — последовательно, по звенышку, и так вся цепь. Было иначе, совсем иначе. Копилось, копилось что-то — факты разрозненные, разбросанные, непонятные; наблюдения, чьи-то отдельные слова… Все тут было — и странная Амбалова хворь, усиливавшаяся по вечерам; и ганшинские слова о пористой структуре острова, который «как губка, весь пронизан подземными пустотами, трещинами, кавернами»; и рассказы Папалеаиаины о том, что прежде здесь, в недрах острова были храмы древних караурцев; и легенда о боге вулканов Увоке… Были вылазки туда, в пещеры под островом — вылазки, которые даже сам Аракелов называл экскурсиями, ибо не видел в них никакого практического, реального, ощутимого смысла, хотя потом на поверку оказалось, что без всего этого вместе взятого ни за что не найти, не нащупать было бы ему проклятую и благословенную Нептунову Арфу…

Нынче кажется, будто все работало на него, на Аракелова. Будто бы он только взял готовые кубики и сложил из них слово. Что греха таить, и самому ему так кажется. И еще кажется, что был он великим, нет, величайшим олухом, когда не видел, как легко и просто, как однозначно слово это складывается. А тогда? Тогда он маялся, так и этак перекладывал мысли и факты, выстраивая из них вымученные, искусственные, ходульные конструкции, вся мертворожденность которых была очевидна с первого же взгляда. И так до тех пор, пока однажды, болтая вечером с Венькой в кокпите катера, судача о том о сем, на сон грядущий, они не зацепились языком за Амбала и не стали перебирать все возможные причины его загадочного недуга. Аракелов, правда, готов был списать странное Амбалово поведение на исконное окаянство кошачьего племени, Венька же стоял на своем: зря, мол, и ворона не каркает и кот не мяучит, следовательно, есть причина, и причина серьезная, — по его, Амбаловым, меркам, естественно.

— А может, Александр Никитич, ему тут чей-то голос не нравится? Мы вечерами сидим, языками чешем, а его это раздражает, вот и орет он. Возмущается, — доказывал Венька, но Аракелов его уже не слышал.

Вспомнилось ему вдруг бог весть где вычитанное: кошки — единственные существа на планете, которые звук не только слышат, но и видят; передаетс у них как-то звуковое раздражение на глаза. И вообще, если мы девяносто с лишним процентов информации об окружающем получаем при помощи зрения, то для кошек столь же важен слух. Был даже случай, помнится, во время второй мировой войны… Кстати, где-то в здешних широтах — на Мидуэе, что ли?.. Ладно, не суть. Словом, размещалась на этом Мидуэе-Риджуэе американска воинская часть. И кот туда затесался — кто его знает, какими судьбами; может, и там нашелся свой Венька? Важно другое: кот прекрасно разбирался в звуке авиационных моторов. Если американские самолеты летели, продолжал спокойно загорать, но если японские, во всю прыть улепетывал в укрытие. Улепетывал задолго до того, как засекали эти самолеты звукопеленгаторы, установленные на острове. Этим талантом он даже заслужил себе прозвище Радар…

Увы, все эти зоопсихологические экзерсисы ничуть Аракелова к решению проблемы не приблизили, и он снова, в который уже раз, обратился к статистике. Полнолуния, новолуния… А что это значит? Что они за собой влекут? Тут-то ему и пришлось признать себя стопроцентным болваном! Моряк называется, батиандр, «дух пучины»! Да ведь это же сизигийные приливы! Сизигийно-перигейные. И звук… Звук приливов сизигийных раздается над волной… Стоп! А в этом что-то есть, ей же богу, Аракелов, есть!

Тогда-то и начали сдвигаться кубики, складываясь в слово. И дальше было уже проще, дальше пошли уточнения, проверки, поиски, причем теперь уже четко направленные, а не прежнее «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». И получилась любопытнейшая картинка.

Двадцать, а то и двадцать пять дней в месяц остров был просто островом — частью суши, окруженной морем. Но с началом больших приливов он просыпался. Наступающая на берег вода проникала во все его бесчисленные внутренние пустоты, сжимая, гоня заключенный в них воздух. И некоторые из трещин в этом гигантском массиве начинали петь. Они превращались в органные трубы — странные, причудливые органные трубы, созданные самой природой. Были здесь любые — на выбор, впору музыкальный музей открывать: лабиальные и язычковые, открытые и закрытые, невероятнейших форм и сечений. Полностью разобраться во всем механизме этого органа аракеловской команде было, само собой, не под силу; этим займутся потом, тут нужны тщательно подготовленная экспедиция, классные специалисты и специальное оборудование. Однако главное ясно уже сейчас.

Остров «поет» на два голоса. Один из них разносится над водой — мощный пучок инфразвукового излучения, направленный на юго-юго-запад. Какие именно трубы генерируют этот звук, пока неясно. Ясно лишь, что высокие скалистые берега бухты Ко-те-Томонга-о-Рано-Матуа, правильным параболоидом вписывающейся в береговую линию острова, служит естественным рупором, усиливающим и направляющим этот пучок. Ну а дальше просто. Свойства инфразвука изучены превосходно — с первых опытов Роберта Вуда и до наших дней. Действие его на психику и физиологию человека исследовано преизрядно. Если суда, загадочное исчезновение или гибель экипажей на которых расследовал Аракелов, попадали под такой инфразвуковой удар, остальное уже объяснимо. И с ума люди посходить могли, и за борт побросаться в неизбывном и на первый взгляд беспричинном ужасе, и от инфаркта умереть, как экипаж злополучного «Вайхофу»… В какой-то мере пришлось ощутить это и аракеловской команде в тот день, когда впервые слушали они Нептунову Арфу.

— Не надо, Алек, не напоминайте, — негромко сказал Янг. — Не знаю, как вы, а у меня до сих пор при одной мысли об этом мороз по коже…

Венька согласно кивнул, да и сам Аракелов невольно зябко передернул плечами. Прав, прав Орсон, лучше не вспоминать…

Потому-то так жестко и выдерживали они во время ночных прогулок к Арфе график, уходя под воду до того, как пронесется над океаном неслышна убийственная песнь острова.

И на этом закончилась «операция Кракатук».

— Это нечестно, моряк! — возмутилась Папалеаиаина. — А Арфа? Нептунова Арфа — что она такое?

— Второй голос острова. Голос, слышный лишь под водой. И уже не в инфра-, а в обычном звуковом диапазоне. Если хотите — песнь острова и моря, можно сказать, острова, моря и Луны.

— Как просто… — вздохнула Жюстин.

— И как прекрасно, — возразила Папалеаиаина. — Я только раз так чувствовала музыку. Давно уже… Это была «Симфония псалмов» вашего, моряк, соотечественника… Господи, что у вас за имена!

— Уж кому бы говорить, — усмехнулся Аракелов.

— Не спорьте, моряк… Да, Игорь Стравинский… В переложении дл органа Гейра Тордаля. И в его исполнении.

— В записи? — поинтересовался Янг.

— Нет. Запись — это всегда не то. Даже лучшая. Я тогда попала — чудом почти — в церковь Санта Мария дель Кармен в Мехико.

Янг присвистнул.

— Вот и говори о всесилии прессы, — завистливо сказал он. — Мне туда прорваться не удалось. А я старался, очень старался, Папалеаиаина… — Аракелов не мог взять в толк, как удавалось журналисту произносить ее им полностью, ни разу не запнувшись, легко и свободно. — Ведь это был его последний концерт. Великий Гейр умер через час в своем номере «Амбассадор-отеля», — пояснил он Аракелову.

Однако Аракелову все это в равной мере казалось тарабарской грамотой: меломаном он никогда не был и, безусловно, предпочитал Гейру Тордалю Тура Хейердала… Он взглянул на часы:

— Нам пора, пожалуй. Утром уходим, так что… И знаете, давайте не прощаться. Не люблю я этого. К тому же — кто знает? — может, и свидимс еще… В Папаленим никому не нужно?

— Нет, — сказал Ганшин. — Завтра у нас испытания.

— Нет так нет, — кивнул Аракелов. — Ну, спокойной ночи.

Однако спокойной ночи не получилось. Потому что часа полтора спустя в каюту, где Аракелов совсем уже было собрался залечь на боковую, ворвалс Янг.

— Алек! А ведь до меня только сейчас дошло!

— Что именно? — поинтересовался Аракелов.

— Завтра Ганшин проведет испытания.

— Знаю.

— Испытания с помощью взрывов.

— И что ж с того?

— Господи, Алек, так ведь…

И тут Аракелов понял. Ведь взрывы должны вызвать просадки. Просадки — и тонкий, ювелирный механизм Арфы…

— Да, — сказал Аракелов, поднимаясь. — Вы правы. Пошли.

— Не плачь, ну не плачь же, милая, слышишь? Ну перестань, перестань… Что, опять этот хам тебя обидел? Ох, до чего же все они мне надоели! Ну, не плачь, никто из них и слезинки нашей не стоит!

— Да… Это говорить легко… А сама…

— Бывает, что и сама. Так потому что дура. И ты сейчас — дурочка. Мила заплаканная дурочка.

— И ты туда же, Роберта, что же это такое!..

— Да не ругаюсь я, глупая.

— Ну вот, сама видишь, «глупая»…

— Конечно! Сейчас же перестань, не стоят они того. Вот погоди, доберемся мы до Тонга, Аль говорил, что через месяц, не больше, — и дадим деру от них. Пошли они все подальше! Вернемся в Аделаиду, заживем с тобой, сперва вдвоем, а там видно будет… И главное — слышишь, Линда, милая? — главное держаться нам друг друга, пока мы здесь. Вдвоем мы против этих хамов — сила!

 

8

Вернувшись к себе, Ганшин решил перед сном еще раз просмотреть программу завтрашних испытаний. В общем-то, это было необязательно: в конце концов он не сейсмолог и не геолог, так что завтра — праздник Папазянов да отчасти Кортехо. Но раз уж вышло так, что здесь, на Фрайди-Айленде, он совмещает в одном лице координатора, диспетчера, директора и так далее, ему поневоле надо быть в курсе всех дел, влезать по мере возможности и в те детали, которые непосредственного отношения к нему вовсе не имеют.

На зеленоватом дисплее сменяли друг друга графики, формулы, таблицы, тексты. Однако, как ни старался Ганшин полностью сосредоточиться на них, из головы не выходил сегодняшний вечер, бесстыдная аракеловска самореклама, впрочем, надо отдать ему должное, самореклама мастерская, на первый взгляд ненавязчивая, легкая, в меру приправленная самоиронией… А разобраться — везунчик. Везунчик, и этим все сказано.

Ведь как оно получилось? Идею ему Янг подкинул — раз. Анна эту самую легенду о боге Увоке подбросила, где о боевой раковине говорится, местной трубе иерихонской — два; тут уж и слепому ясно, что к чему. Котяра несчастный — и тот ему информацию добавил… Бывает же так, чтобы фартило во всем подряд! Ведь появись он здесь на своем катере в то время, когда нет этих… — как их?.. — сизигийных приливов — и не вышло бы у него ни черта, не раскусить бы уважаемому Александру Никитичу пресловутого его орешка! Так нет же, и тут везуха! Слепая удача — разве ж это работа? Та, настоящая, за которой стоят напряженные, до последней минуты отданные делу дни и бессонные, напролет прокуренные ночи? Разве ж это работа, если курортник сей кашеварил тут вовсю, распевал у костра свои дурацкие морские песенки да рассказывал байки? От такой работы воистину не переломишься. А в итоге что? Герой. Великий деятель науки. Кай Юлий Аракелов. Пришел, увидел, победил.

С одной стороны, оно, конечно, хорошо. Ведь Аракелов, как и он, Ганшин, представляет здесь отечественную науку, и возложенную на него миссию, к чести оной науки, выполнил. Выполнил, к немалому ганшинскому удивлению. Но чему же удивляться, когда перед тобой везунчик?!

Везунчиков Ганшин не переносил. Может быть, потому, что ему самому всегда приходилось добиваться цели только трудом и потом. Лишь один раз, полтора десятка лет назад, еще там, на Синявинской опытной станции, когда работали они вместе с рыжим заикой Борей Бертеневым, тощим Тапио и увальнем Ланге… Впрочем, об этом времени Ганшин вспоминать не любил. Не позволял себе вспоминать. Ведь и он тогда оказался везунчиком. Пришла ему в голову идея, ослепительная идея, и, торопясь, перескакивая в непонятных еще местах через все подводные камни так, словно не существовало их в природе, он исписал быстрым, ломким почерком несколько страниц. Исписал и отдал Боре и до следующего дня ждал, а потом ощутил вдруг страшную опустошенность. Словно выгорел угольный пласт и осталась только пуста каменная порода, холодная и никому не нужная… И он ушел, ушел на работу в эксплуатационный отдел МЭК и с тех пор верил, что удержать в себе человека, теплоту, жизнь можно только подлинным трудом, а не сжигающим, оставляя страшную космическую пустоту, вдохновением… Нет, не нужно ему, Ганшину, везения. И везунчиков вроде этого дылды морячка не нужно. Чужие они. Чужие…

Вдобавок этот чужак, явившись сюда, на Фрайди-Айленд, сумел вмиг очаровать сперва Анну, потом журналиста, который прибыл, кстати, из-за «Беаты», а вовсе не ради каких-то дурацких подводных шляний, а после и всех остальных, включая даже Бенгтссена, а уж от кого-кого, но от Бенгтссена Ганшин этого не ожидал, никак не ожидал…

Впрочем, он не ожидал и того, что несколько минут спустя в комнату, бегло пробарабанив по двери подушечками пальцев, войдет Анна. В первый момент он не поверил глазам — за все время их совместной работы ни разу не приходила она к нему так поздно; во второй — обрадовался… Но из-за спины Анны вышли Аракелов и Янг, и радость в душе Ганшина истаяла, оставив в осадке нерастворимую тоскливую горечь. Бессмысленную — Ганшин сам прекрасно понимал это. Нелепую. Ненужную. Он выругался про себя, — легче от этого не стало — и жестом предложил пришедшим располагаться.

— Простите, я сейчас, секунду, — Ганшин вышел, чтобы тут же вернуться с полудюжиной жестянок и стопкой медипластовых стаканчиков. За эти секунды он успел взять себя в руки и теперь размышлял лишь о цели неожиданного визита.

В неловкой тишине он расставил стаканчики на столе.

— Соку?

Анна и Янг кивнули, Аракелов, поблагодарив, отказался. Ганшин молча вскрывал запотелые — только что из холодильника — жестянки, которые резко хлопали и выплевывали легкий дымок. В конце концов Ганшин у себя дома, он никого не приглашал и потому вправе ждать, что именно гости начнут разговор. Не для светской же болтовни они явились в такой час…

— Николя, — голос Анны был мягок, почти ласков, и Ганшин внутренне напрягся, чтобы не поддаться его очарованию, чуя за мягкостью постели неуютный и жесткий сон. — Николя, мы готовы к завтрашним испытаниям?

— Конечно, — отозвался Ганшин чуть недоуменно, ибо вместе с Анной они убедились в этом еще сегодня, проверяя напоследок все приготовления. — У вас есть основания сомневаться, Анна?

— Нет, — сказала Анна. — Или, вернее, да. Не знаю…

Впервые со дня их знакомства Ганшин услышал в ее голосе неуверенность, даже растерянность. «Чудеса! Ведь этого не может быть, потому что этого не может быть никогда! Анна, уверенная в себе до самоуверенности, не ведающа сомнений, — что происходит? И все этот…» — Ганшин метнул на Аракелова отнюдь не ласковый взгляд, но тот смотрел на Анну.

— Я и подавно ничего не понимаю. Что происходит, Анна?

— Мы можем отложить испытания, Николя?

— Вы с ума сошли! Ведь с завтрашнего дня на нас работает спутник. Мы вышибали эти жалкие десятки минут на трех витках чуть не полгода! Вы же знаете, сколько стоит минута спутникового времени. Потом нам год снова дожидаться очереди…

— Но мы могли, например, не успеть…

— Мы успели, — сказал Ганшин, чувствуя, что начинает раздражаться, и стараясь это раздражение скрыть. — Мы не могли не успеть. Мы работали точно по графику.

— Да, конечно… Но ведь могло же что-то случиться, помешать нам? Представьте себе…

— Ничего не случилось. Не помешало. В чем дело, Анна?

— В том, Николя, что испытаний производить нельзя. Понимаете, нельзя.

— Не понимаю.

— Я тоже не понимала. Недавно еще не понимала. Но теперь — теперь убеждена в этом, — сказала Анна, и Ганшин понял, что неуверенность ее уже исчезла; он снова видел перед собой прежнюю, не ведающую сомнений Анну, и превращение это окончательно сбило его с толку.

— Так, может быть, вы объясните это и мне?

— Конечно, Николя. Впрочем, я думаю, вы лучше меня справитесь с этой задачей, Александр, — повернулась она к Аракелову.

— В сущности, Николай Иванович, все очень просто. Я ведь рассказывал сегодня о Нептуновой Арфе. И право же, достаточно подробно. Структура это очень хрупкая, понимаете, она может разрушиться от… Черт знает, от чего. Степень ее стабильности станет ясна после серьезного исследования, на какое мы сейчас просто не способны. И ваши взрывы…

«Вот, значит, откуда ветер дует, — подумал Ганшин. — Значит, ему нужно испортить мне и дело. Нет! Не дам… Анна… Хватит и этого!»

— Однако, Александр Никитич, — возразил Ганшин, стараясь говорить как можно спокойнее, — вы противоречите сами себе.

— В чем же?

— Вы говорили сегодня, что ваша Нептунова Арфа, во всяком случае инфразвуковой ее генератор, существует как минимум лет двести. Ведь именно с ее помощью вы объясняете все наши морские тайны, не так ли? Но разве вы можете ручаться, что за это время здесь не происходили сейсмические явления куда масштабнее наших завтрашних взрывов? Кракатау, например…

Удар попал в цель. Аракелов задумался, а на лице Анны вновь отразились колебания. Только Янг, в разговоре пока участия не принимавший, явно наслаждался. Оно и понятно: конфликты — подарок для журналиста. Хлеб, так сказать. Пусть его!

— Что ж, — сказал Аракелов, помолчав. — Возможно, вы и правы, Николай Иванович. Но можете ли вы дать гарантию, что я не прав? Что ваши взрывы не повредят Арфу, не уничтожат ее, не заставят замолчать навек?

— Между прочим, — взъелся Ганшин, — вам бы мне спасибо сказать, а не палки в колеса ставить! Вас сюда зачем послали? Зачем, позвольте спросить?.

— Разобраться в причинах загадочных случаев, происходивших в разное время с экипажами различных судов в акватории, входящей в зону хозяйственных интересов республики Караури. Удовлетворены?

— Более чем. Вы в этом разобрались?

— Да.

— И уверены, что причиной всех этих трагедий… Я правильно употребляю это слово? Помнится, вы сами во время вечерних бесед, увлекательных ваших повествований, характеризовали «случаи», как вы теперь говорите, куда жестче. Вы говорили о морских катастрофах, о трагедиях. Или я не прав?

— Правы.

— Прекрасно. Тогда я продолжу. Итак, причиной этих, повторяю, трагедий, причиной гибели множества людей является ваша Нептунова Арфа. Вы ее открыли? Отменно! А я ее закрою.

— То есть?..

— Предположим, вы правы и наши завтрашние испытания повлекут за собой уничтожение вашей прелестной Арфы, вашего очаровательного инфразвукового убийцы. — Ганшин уже не раздражался, не нервничал, наоборот, он скорее наслаждался теперь, чувствуя, как с каждым словом приближает лопатки Аракелова к ковру. И поделом! — Итак, вы правы. Прекрасно! Вы можете в своем отчете указать, что впредь означенный район указанной акватории безопасен для мореплавания. Отныне и навсегда. Благодаря, заметьте, осуществлению проекта «Беата». Разве это не конечная цель? Разве вы искали причину не для того, чтобы сделать мореплавание, столь дорогое вашему, Александр Никитич, сердцу, полностью безопасным?

Ганшин торжествовал, но виду не показывал. И вроде бы успешно. Зато на лице Аракелова отражались самые разные чувства — растерянность, смущение и что-то еще, чему Ганшин точного определения найти не мог.

— Ну так что же, — закончил Ганшин, — вы по-прежнему будете настаивать на отмене испытаний?

Наступила настороженная пауза. Выдержать бы ее Ганшину, продлить бы молчание — и выиграл бы он, может, этот поединок. Так нет же! Кавалерийская атака, враг рассеян, мы на плечах противника врываемся в крепость — ура! — и пала цитадель… Манило, манило Ганшина это, и сорвался он.

— Вот ведь как получается, — продолжил Ганшин, и в голосе его отчетливо, слишком отчетливо прозвучали не столько раздумчивые, сколько откровенно поучающие нотки. — Технологическая наша цивилизация оказываетс прекрасным, регулирующим природу механизмом. Был экологический кризис, боролись мы за охрану этой самой природы, окружающей среды. И что же? Кто эту борьбу выиграл? Те, кто заповедники создавать призывал? Отказыватьс от технологического развития? Нет! Технари. Те, кто технологию творил и с ее помощью пресловутую первую природу реставрировал: Реставрировал и модернизировал, к человеку приспосабливая, к его потребностям, о которых матушка-природа отнюдь, между прочим, не заботилась… И сейчас вы за эту самую Арфу вашу ратуете, спасти ее жаждете. А чего, спрашивается, ради? Ради новых жертв? Зато технология, наступая, стирает ее с лица земли. Чтобы мир был наш, человеческий, чтобы в любой его точке человеку было так же удобно, спокойно и уютно, как в собственном доме. И заметьте, даже не специально это делается, а попутно. Не с Арфой мы боремся, а энергоприемник для «Беаты» строим. И лишь параллельно, одновременно… И в том великий смысл технического прогресса.

Ганшин поймал себя на мысли, что некстати, совсем некстати представилась ему вдруг не «Беата», которая повиснет над Фрайди-Айлендом через несколько лет, а другая орбитальная гелиоэлектростанция, «Арабелла», на которой был он когда-то… И вспомнился Йензен, апологет того самого прогресса без берегов, прогресса безоглядного и самоцельного, о котором он, Ганшин, сейчас говорил. И чем Йензен кончил, ему вспомнилось, и шевельнулось где-то в глубине души сомнение в собственной правоте, и, словно учуяв это движение, заговорил хранивший доселе молчание Янг.

— Знакомую песню вы завели, Ник! Заманчиво, конечно, не спорю:

Лес надменно встал до небес. Ну-ка его пилой — долой! Щепки сдувайте, пни вырывайте, асфальта, асфальта сюда давайте! Вот это подвиг в веках! Вот это будет планета! Катись хоть вокруг света на роликовых коньках!

О таком мире мечтается вам, Ник? Все безопасно, все гладко, все чисто, выметено, вылизано — до тошноты. До омерзения…

— А вам приключений надо? Борьбы со стихиен? Что ж, идите в космический флот. Получите — сколько угодно. Где-нибудь на Марсе, на Венере, хоть на Плутоне. А здесь — Земля. Наш дом. И в доме должен быть порядок.

— Вот именно, Николай Иванович, порядок, — подхватил Аракелов, и по тону его Ганшин понял, что предстоит второй раунд, что дал он какое-то оружие в аракеловские руки, хотя в толк не мог взять, какое именно. — Совершенно справедливо замечено. А скажите, пожалуйста, сколько человек, ну да, в среднем, в самом что ни на есть первом приближении, — сколько человек за день, например, под машины попадает? И сколько людей, даже в наше время, отмеченное триумфами медицинской науки, погибает от простого удара током, в собственном доме?

«Вот черт, — подумал Ганшин, — куда он гнет?..»

— Не знаю, — коротко сказал он. — Я этой статистикой не занимался.

— Я тоже, — кивнул Аракелов. — Но если предположу, что за год таких людей в любой отдельно взятой стране окажется побольше, чем погибло из-за Арфы за все двести лет, думаю, что окажусь недалек от истины.

— И что вы хотите этим доказать?

— Я не доказываю. Я только спрашиваю. Так вот, настаиваете ли вы на этом основании на ликвидации электрической проводки в домах и автомобильного транспорта на улицах?

— А смысл? Эта проблема решается просто до банальности — соблюдайте правила техники безопасности и уличного движения. Все.

— Отменно. Но ведь если мы знаем, что Арфа опасна во вполне определенное время и во вполне определенном месте, разве мы не можем избежать опасности?

Ах, чтоб тебя… Но сдаваться Ганшин не спешил. Слишком многое было поставлено на карту.

— А чего ради, чего ради, я спрашиваю? Электричество — это свет, тепло, это энергия, жизненный сок нашей цивилизации. Транспорт — это транспорт, тут и говорить не о чем. Да, осторожность необходима; да, любое детище прогресса несет в себе и потенциальную опасность; да, да, да! Но — это теневая сторона прогресса. Однако лицо у него тоже есть!

— Я и не спорю, вовсе не спорю, Николай Иванович. И никто, будучи, как говорится, в здравом уме и твердой памяти, оспаривать этой истины не станет.

— А где же лицевая сторона вашей Арфы? Где, я спрашиваю?

— Там, — сказал Аракелов и неопределенно махнул рукой. Во всяком случае, Ганшин этого жеста не понял, хотя на Анну и Янга он, похоже, впечатление произвел. Или помстилось Ганшину?

— Где «там»?

— Под водой. Там, где поет собственно Нептунова Арфа.

— Вы же не были, не захотели услышать ее, Николя! Вы же не знаете… А мы слышали… Это прекрасно, по-настоящему прекрасно!

— Пользуясь более казенной фразеологией, — подхватил слова Анны журналист, — Нептунова Арфа является уникальным, может быть, в глобальном масштабе уникальным природным образованием. И как таковое должна быть сохранена. Любой ценой.

— Памятники, конечно, дело великое, даже памятники природные, — Ганшин продолжал стоять насмерть. — Но можно ли противопоставлять их ценность тому потоку даровой почти энергии, которая будет падать сюда с неба?

— Не можно — должно. — В голосе Аракелова Ганшин ощутил уверенность в собственной правоте, может, даже превосходящую его, ганшинскую.

— Послушайте, Александр Никитич, — сказал Ганшин, меняя тон. — Вот вы батиандр…

— Бывший…

— Неважно. Значит, вы представитель едва ли не самой передовой области нашей, человеческой, науки. В какой-то мере можно сказать, что вы ее творение. Ее детище. И как вы можете противопоставлять поющую скалу, пусть даже феномен этот и любопытен, согласен, но по сути своей — диковину, не более, энергоснабжению огромного региона Океании? Не понимаю, честное слово, не понимаю!

— Так ведь я не противопоставляю. И никто из нас не противопоставляет. Ведь это же можно, можно и должно, повторяю, сочетать. Ну не будете вы строить свой энергоприемник здесь. Рядом построите. На другом острове. На искусственном острове на худой конец. Дороже — понимаю. Усложнение — понимаю. Трудности дополнительные — понимаю. Но здесь должен быть создан заповедник. Национальный парк. Морской национальный парк, так. И нельз иначе.

— Так ведь не в одних дополнительных трудностях дело, это же годы, годы, которые уходят, уходят безвозвратно, поймите! Мы запустим «Беату» на несколько лет позже. А что это означает для Океании? Для вашего Караури, Анна? Вы отдаете себе в этом отчет?

— Да, — твердо сказала Анна, и по тону ее Ганшин понял, что дальнейшие убеждения бесполезны. — Да, Николя.

— И не измените своего мнения?

— Нет, теперь уже нет.

— Что ж… — Ганшин на секунду запнулся, принимая решение. — Что ж… — повторил он, все еще колеблясь, но потом отрубил все же: — Ну а я такого решения ни одобрить, ни тем более принять не могу. У меня есть программа испытаний, утвержденная в МЭК и согласованная с правительством Караури. Я уважаю вас, Анна, я уважаю вас всех, но отступить от этой программы не хочу, не могу и не стану.

— Однако, Николя, я все-таки официальный и полномочный инженер-инспектор и имею право…

— Разве ваши полномочия, Анна, распространяются так широко, что вы можете остановить работы? — Ганшин пер напролом, ничего иного ему не оставалось.

Анна замялась.

— Нет, — признала она наконец. — Или, вернее, это не оговаривалось. Просто не могло прийти в голову…

— Если так, и говорить не о чем. Я решаю, мне и отвечать.

— Но я могу связаться. Радио, слава богу, есть. И тогда…

— Ночью? Кого и где вы застанете?

— Не сейчас, естественно. Утром.

— И там будут собираться, совещаться, решать, а на это уйдет и день, и два, и три… И время будет упущено. Нет! Испытания начинаются завтра. Все.

— Не все, Николя. Неужели вы не можете понять…

— Не могу, Анна, — сказал Ганшин, сжигая последние мосты. — Не могу.

— Эх, Николай Иванович. — Аракелов махнул рукой, постоял несколько секунд и, резко повернувшись, вышел. За ним последовали остальные.

Стоя посреди комнаты, Ганшин долго смотрел им вслед, хотя взгляд его и упирался в беззвучно и плотно закрытую Анной дверь.

«И все-таки Джайн бывает джентльменом. Когда хочет. Редко, правда, он этого хочет, ох, как редко… Ну да что там, я же знала, на что шла, когда отправлялась в плавание. Не первый ведь год мы с Джайном. Хотя нет, здесь он другой, не тот, что дома. Совсем, совсем другой. Свободный. Решительный. И жестокий. Грубый. Как это получается у него — все вместе? Но получается… А у меня что получается? Если б я знала… Хорошо Линде — поплакала, поплакала, а потом снова со своим Алем милуется, попробуй его задень — глаза выцарапает! Сама может костерить его почем зря, но — сама. Смешная девчонка! Может, впрямь взять ее за шиворот, свести на берег, когда придем на Тонга, — в аэропорт, домой, вытащить ее из этой нашей кучи? Или пусть сама барахтается, как может? Да когда же я наконец научусь решать хоть что-нибудь, не спрашивая совета у других? Или так и буду вечно ходить за кем-то как привязанная? Или — так и надо? Не знаю, ничего я не знаю, да и как можно знать что-нибудь, когда под тобой все качается — палуба, яхта, море, вся жизнь качается, качается, качается, попробуй удержись, не упади за борт, а держаться надо, надо, надо, потому что, если выпадешь, никто руки не протянет, спасательного круга не кинет, скажет только: «Барахтайся сама, детка, может, и добарахтаешься до чего!» И все. Сама. Только сама. А я не хочу, я ведь женщина, я слабая, а тут еще эту дурочку тащить… Господи, как я устала, и хоть бы немного твердой земли под ногами, хоть чуть-чуть, хоть на один день…»

 

9

— Да, задала ты мне задачку, тама… — Ислел Фалемахафу, министр энергетики и туризма, откинулся на спинку своего необъятного кресла и, прикрыв глаза, погрузился в размышление. Воцарилась тишина, нарушаема лишь доносившимся сквозь распахнутые настежь окна размеренным рокотом далекого прибоя.

Собственно, эту схватку можно считать выигранной. Сколько бы ни размышлял почтенный тамана Ислел, но придет-то он именно к тем выводам, к которым подтолкнула его Папалеаиаина… Впервые за сегодняшнее утро она позволила себе немного расслабиться.

Утро это началось для нее поздно, за каких-нибудь полчаса до того, как катер мягко привалился к причалу Национального яхт-клуба. Зато благодар заботливости Орсона и Бена, ночь напролет ведших катер в незнакомых им обоим водах архипелага, она выспалась более или менее достаточно для того, чтобы весь день — и нелегкий день — чувствовать себя в форме. Правда, оказавшись дома, она сквиталась с ними: уступила Бену свою спальню, и через четверть часа он уже спал сном праведника; Янг получил в полное свое распоряжение кабинет Папалеаиаины.

— Может, и вы вздремнете, Орсон? — предложила она, указывая на широкую тахту, где любила поваляться, приводя в порядок мысли, когда работа особенно не ладилась. — Не железный же вы…

— Ни в коей мере. Но прежде всего дело. Вот закончу — и завалюсь: И — предупреждаю — буду храпеть самым что ни на есть постыдным образом.

Папалеаиаина не настаивала — Орсон был, безусловно, прав. Она быстро приняла резкий контрастный душ (привычка, оставшаяся еще со студенческих лет), вмиг сбивший и смывший с нее последние следы усталости. Потом наступил черед танца, тоже контрастного, где летящая плавность сменялась вдруг яростным буйством; просто удивительно, как танец этот, которому она научилась еще в детстве, не утомлял, а, наоборот, вливал энергию. Не только тело, но даже мысль наполнялись легкой, звенящей, светлой силой. Такого, была уверена Папалеаиаина, не дала бы никакая зарядка. Перебрав свой не слишком богатый гардероб, она остановилась на сари глубокого синего цвета. Пожалуй, никакая другая одежда так не подчеркивает всех линий фигуры, ее изящества и женственности, не придает такого царственного величия. А сегодня и это должно было служить ей оружием. И лишь теперь, приведя себя в полную боевую готовность, Папалеаиаина взялась за телефон.

Первым делом она позвонила туангане Тераи. Задача оказалась не из самых простых: энергичного заместителя морского министра ей удалось отловить лишь после целой серии звонков, причем там, где она меньше всего ожидала его найти — в Архиве государственных актов.

— Нет, душа моя, меня ты в это дело не впутывай, — категорически заявил господин Хироа, когда Папалеаиаина, прервав его витиеватые излияни родственных чувств, коротко изложила суть дела. — Моего ведомства это не касается, а я предпочитаю быть от таких скандалов подальше…

— А я, туангане, помощи от тебя и не жду, — спокойно парировала Папалеаиаина. — Но одно ты можешь сделать, и не вмешивая в мои сомнительные затеи свое доброе имя. И ты это сделаешь. Ты договоришься с Фараджем Таароа, и он меня примет. Сегодня. Неофициально. После обеда. Или во время. Понял?

— Говорить об этом с президентом? Ты с ума сошла!

«Господи, — подумала Папалеаиаина, — слово в слово то же самое твердил вчера Ганшин!»

— А ты говори просто обо мне. Надеюсь, это ты можешь? — И, не дав собеседнику возможности возразить, повесила трубку.

Затем она добилась от Ислела Фалемахафу обещания уделить ей минимум полчаса, а лучше — час, причем немедленно. Это было не так уж сложно: Фалемахафу ухитрялся принимать всех, кому был нужен. Как это у него получалось, оставалось загадкой, но не исключено, что именно этому своему дару он был обязан чуть ли не двадцатилетним пребыванием на министерском посту…

— Да, задала ты мне задачку, тама, — повторил Фалемахафу, открыва глаза.

— Так ли уж трудна задача, тамана? — полюбопытствовала Папалеаиаина. И чтобы подсластить пилюлю, добавила елейно: — Для государственного деятел с таким опытом…

Фалемахафу усмехнулся:

— Женская душа — такая же тайна для государственного деятеля, как и дл последнего сборщика кокосов.

— При чем тут женская душа? — искренне изумилась Папалеаиаина.

— Когда старый Ислел сомневался, нужно ли строить энергоприемник непременно на Хаапаи-Матуа, кем он был? Одна женщина сказала: «Ретроград!» Когда старый Ислел требовал дополнительных изысканий, кем он был? «Перестраховщик, — сказала та же женщина, — сразу видно, чиновник, не инженер!» А теперь, когда выясняется, что старый Ислел сомневался не зря, к кому приходит эта женщина? К старому Ислелу… А ты говоришь, тама, женская душа тут ни при чем!

— Я и сейчас уверена, тамана, что энергоприемник строить надо. Только в другом месте.

— Не знаю, не знаю… Солнечные коллекторы у нас работают прекрасно. Приливная электростанция на Телеки Лаге тоже дает свои киловатты. И немаленькие киловатты, тама. Даже добрые старые тепловые станции, что работают на отходах кокосового сырья, еще не отжили свой век. И долго еще не отживут, поверь. Так что все эти низвергающиеся с небес гигаватты не кажутся мне первой необходимостью.

— Сегодня вы правы, спору нет. А завтра? Мы должны думать о завтрашнем и даже о послезавтрашнем дне!

— Об этом ты станешь думать, когда сядешь на мое место, а это будет уже скоро, очень скоро.

— А пока?

— А пока строй свой энергоприемник. — От Ислеловой логики Папалеаиаину оторопь брала. — Может, когда-нибудь он и впрямь окажется нужен позарез. Только трижды подумай, прежде чем выбирать для него место. Помни, тама, у нас маленькая земля. Очень маленькая. И мы должны дорожить каждой ее пядью, использовать ее только разумно, только правильно, только бережно, только доходно. И главное — только любя.

— Все это так, тамана, но что же делать сейчас?

— Ты спрашиваешь меня?

— Нет, я прошу вас. Именно потому, что нужно спасти эту самую пядь земли — такую, какой нет, может быть, нигде больше. Во всем мире нет.

— Что ж, тебе надо поговорить с Фараджем. Это может решить только он.

— Я думала поговорить с ним вместе с вами, тамана.

— Уволь, тама, уволь. Чтобы ты с твоим напором, с твоим умом, с твоим обаянием да не сумела убедить президента нашей маленькой республики?..

Покидая министерство, Папалеаиаина уже не была так уверена в своей победе. Хотя… Не будь Фалемахафу в глубине души согласен с ней, он вел бы себя иначе. Что-что, а «нет» говорить он умел во все времена. Значит… Либо он в самом деле настолько уверен в ее правоте, что считает излишним вмешиваться, либо затевает какую-то свою игру. Но не враждебную — это Папалеаиаина ощутила бы. «А раз так, пусть затевает. В конечном счете сегодня мы с ним все равно союзники, как бы несхоже ни думали о завтрашнем дне. Да так ли уж по-разному думаем мы о нем?» — спросила себ Папалеаиаина и не смогла найти однозначного ответа. В последнее время это стало происходить с ней подозрительно часто.

Туангане Тераи все-таки постарался на славу. В этом Папалеаиаина убедилась, когда, оставив на стоянке возле Часов свой маленький, яркий «рено-электро», она пешком подошла к малому входу в президентский дворец. Национальные гвардейцы в полной парадной форме, с четырехцветной кокардой на ослепительно белых шлемах и воронеными пистолет-пулеметами Скиннера на груди, замершие по сторонам витых чугунных ворот, бросили на нее лишь мимолетный взгляд и тут же развели преграждавшие путь ритуальные копья. Значит, о ее приходе предупреждены. Впрочем, Папалеаиаина не сомневалась в этом. Как бы ни брюзжал Тераи, но если она попросит, а еще лучше прикажет, как сегодня, — он сделает. В лепешку разобьется, но сделает, даже если ему это не по душе. Такие уж отношения установились между ними еще с детства…

Как это нередко случается, продолжение оказалось куда хуже начала, и разговор с Фараджем Таароа очень скоро зазвучал совсем не в той тональности, какой хотела бы Папалеаиаина. Может, беда была в том, что здесь, на обширной террасе президентского дворца, где сидели они в легких плетеных креслах псевдоколониального стиля, в покойной, прохладной, тени натянутого над их головами тента, рассказ Папалеаиаины о Нептуновой Арфе, о ночных подводных концертах, словом, обо всем том, что для нее самой было прожитым и прочувствованным, невосполнимо терял изрядную долю достоверности и убедительности.

— Боюсь, госпожа Фолиаки, — сказал президент, когда Папалеаиаина смолкла, — что одобрить вашего поведения я при всем желании не могу. Судите сами: на одной чаше весов гипотетическая пока ценность явления, открытого нашим русским другом, а на другой — участие республики в крупном интернациональном проекте, первый выход Караури на международную арену, и выход серьезный, пусть даже ограниченный рамками нашего региона Океании. Ценности, согласитесь, несоизмеримые.

«Боже, — подумала Папалеаиаина, — неужели мне не удастся пробить эту холодную, упруго-твердую, словно литая резина, стену, которую воздвигает сейчас между нами Фарадж Таароа? Ведь я была так уверена, я убедила Аракелова, Янга, Блюминга… И что же? Аракелов сидит сейчас в пещерах под островом, прикрывая наш вояж в Папаленим, потому что, пока он там, в лабиринте подземных ходов, Ганшин не рискнет, ни за что не рискнет начать испытания, ибо вызванные взрывами просадки могут убить человека. А это совсем другое, нежели хладнокровное уничтожение Арфы. На это он пойти не сможет. Пусть даже вероятность столь сильных просадок ничтожно мала — все равно не сможет. По крайней мере, Аракелов был в этом уверен (или делал вид, что уверен, успокаивая ее?). Как он тогда сказал, Аракелов? «Я знаю таких людей, Аина. Поверьте, знаю. Они решительны на словах. Но слова — это одно, а поступки — совсем иное. Не станет Ганшин взрывать, зная, что там, внизу…» Мне бы его уверенность, — подумала Папалеаиаина, у которой при мысли об Аракелове нет-нет да екало сердце, — А может, именно уверенности мне сейчас и недостает? Что ж, придется говорить иначе».

— К тому же, — продолжал Фарадж Таароа, — я не могу не согласиться с вашим непосредственным руководителем…

— С кем? — переспросила Папалеаиаина.

— Я имею в виду господина Ганшина.

— Он руководитель работ на Фрайди-Айленде, но не мой руководитель, господин президент.

— Поскольку вы принимаете участие в этих работах, он являетс одновременно и вашим руководителем.

— Ваше правительство, господин президент, дало мне полномочи официального и полномочного инженера-инспектора при производстве работ, а инспектор не может находиться в подчинении у их производителя.

— Неужели вас так задевают вопросы субординации, госпожа Фолиаки?

— Нет. Я просто ставлю все на свои места.

— Хорошо, пусть вы правы, — сдался президент, и Папалеаиаина отметила про себя эту маленькую свою победу. Она сама не знала, зачем нужно было препираться по столь пустячному поводу, но инстинкт подсказывал ей поступать именно так. — Пусть вы правы. Но это не отменяет правоты господина Ганшина в ином. В главном. В том, что Нептунова Арфа, как вы ее называете, является источником повышенной опасности для экипажей судов, совершающих рейсы как непосредственно в водах архипелага, так и за его пределами.

— В очень узких и четко очерченных границах, а кроме того, лишь в строго определенное время. Достаточно нанести этот район на карты, выставить буи, составить таблицы зависимости Арфы от высоты приливов — и безопасность мореплавания гарантирована.

— Мы просили советских друзей найти причину чрезвычайных происшествий на судах, плавающих в этих водах, вовсе не для того, чтобы потом эту причину лелеять.

— А подумали ли вы, господин президент, что поток микроволнового излучения, который низринется с «Беаты» на антенну Фрайди-Айлендского энергоприемника, представляет не меньшую опасность для авиации, чем Арфа для судов? Причем источник постоянный, ежедневный, ежечасный…

По глазам Фараджа Таароа Папалеаиаина поняла, что такая мысль прежде не приходила ему в голову. Это было первое зерно сомнения, которое ей удалось заронить в президентскую душу, и теперь оставалось не терять инициативы.

— Кроме того, существует и другая сторона вопроса. Вы абсолютно правы, указывая на необходимость соблюдать все пункты договора, на основании которого проводится подготовка к международной стройке на Фрайди-Айленде. Но не думаете ли вы, что Лозаннская Конвенция об охране уникальных природных зон и образований («Умница, Орсон, спасибо, вот и пригодилась ваша подсказка!») является документом не менее значимым? Представьте себе, каково будет нашему представителю в ООН, например, в случае запроса о нарушении этой Конвенции на Караури…

— Не понимаю, госпожа Фолиаки… — Этой репликой президент явно брал тайм-аут.

— Если одна из крупнейших международных радиокомпаний, Ай-би-си, например, выпустит в эфир серию передач — сперва о Нептуновой Арфе и ее открытии, а затем о том, как это уникальное природное образование было по недомыслию разрушено… Передачи такой компании слушают десятки, если не сотни, миллионов человек. Среди них наверняка найдутся тысячи и даже десятки тысяч тех, кто поднимет свой голос в защиту Арфы. И как будет выглядеть тогда правительство, не воспрепятствовавшее акту… Я не хочу сказать «сознательного вандализма», но в некоторых случаях недомыслие не слишком от него отличается, не правда ли?

— И откуда же Ай-би-си почерпнет информацию? Уж не от вас ли, госпожа Фолиаки? — В голосе президента тускло блеснул металл.

— Нет, — покачала головой Папалеаиаина. — Помните того журналиста, что брал у вас интервью с месяц назад?

— Орсона Янга? — Фарадж Таароа всегда отличался отменной памятью на имена. — Конечно.

— Он был на Фрайди-Айленде. И передачи эти готовы выйти в эфир, как только станет необходимо. Насколько мне известно, сегодня он уже снесся с австралийским филиалом, и ему зарезервировано время. Конечно, он может использовать его и для любой другой передачи, у хорошего журналиста, а Янг, смею заверить, мастер своего дела, всегда есть кое-что в запасе…

Президент задумался.

— Нет, — сказал он наконец. — Думаю, госпожа Фолиаки, что нарисованна вами картина при всей ее мрачности на деле окажется гораздо приемлемее. С этой проблемой мы сумеем справиться. В худшем случае это грозит правительственным кризисом и отставкой кабинета. Зато нарушение контракта по проекту «Беата» подорвет доверие к нашему государству, и боюсь, непоправимо. А этого допустить нельзя. То же самое я сказал сегодня Ислелу Фалемахафу…

«Ах, старый хитрец! Не остался в стороне. Прекрасно, — подумала Папалеаиаина. — Нашего полку прибыло…»

— Что ж, господин президент, — сказала она. Жаль, но придетс разговаривать иначе. Не хотелось ей этого, ох, как не хотелось… — Что ж, в таком случае мне придется напомнить вам, что по праву рождения я являюсь главой Совета кланов, который, по конституции нашей республики, имеет право вето.

— Вы уверены, что кланы пойдут за вами?

— Кланы шли за родом Фолиаки три века. Пойдут и сегодня.

Папалеаиаина не блефовала, и оба они понимали это. Многое, очень многое еще зависело на Караури от кланов, которые могли привести к власти и свалить кабинет, могли добиться принятия нового закона или отмены старого, потому что структура эта, уходящая корнями в древнюю родовую, пронизывала насквозь все общество. Некогда во главе ее стояли королевы; после отречения в начале века бабки Папалеаиаины, королевы Папилоа III, гражданская и родовая власти разделились, однако по-прежнему во главе Совета стоял клан Фолиаки, а в нем предводительствовала старшая дочь старшей дочери последней королевы.

— Надеюсь, — сказал Фарадж Таароа, — весь наш народ в этом конфликте поддержит свое конституционное правительство, ибо оно отстаивает решение, жизненно важное для всей республики. Весь народ, невзирая на принадлежность к тому или иному клану.

В голосе его настолько не было уже прежней уверенности, что Папалеаиаина не стала возражать. Тем более что ей пришел в голову еще один ход. Как хорошо, что она поймала сегодня туангане Тераи именно в Архиве государственных актов! Не случись так — и не вспомнила бы она, нет, не вспомнила…

— В таком случае остается лишь небольшая формальность. При подписании моей бабкой, королевой Папилоа III, отречения от престола, первым правительством Республики Караури был подписан акт, на вечные времена закрепляющий за ней и ее наследниками по родовому праву земельное владение, издревле бывшее королевским доменом…

Папалеаиаина выдержала паузу, заставив Фараджа Таароа теряться в догадках, куда же она клонит. Наконец он не выдержал:

— Я не помню этого документа, но охотно верю, что он был. Так что же?

— Этим доменом, господин президент, является остров Хаапаи-Матуа, именуемый также Фрайди-Айленд. И теперь я заявляю на него свои права.

— Так… Ну а что вы скажете, госпожа Фолиаки, если правительство выкупит у вас остров?

— Акт оговаривает вечное владение этой землей из поколения в поколение, причем республика навсегда отказывается от любых претензий на Хаапаи-Матуа.

— А национализация?

— Попробуйте. Только сначала вам придется провести национализацию всех остальных земель, находящихся в частном владении. Я посмотрю, как скоро у вас это получится…

Этой последней соломины не могла уже выдержать даже могуча президентская спина. Фарадж Таароа сдался. Он лишь спросил:

— Но почему, почему, госпожа Фолиаки, вы раньше не заявляли своих претензий на Фрайди-Айленд?

— Я была убеждена в необходимости строительства на нем. Убеждена, что именно так он лучше всего может послужить нашему народу. А теперь уверена в обратном.

— И все же я не могу вас понять. Ну, Ислел Фалемахафу — ладно. Его чаруют нарисованные вами перспективы. Толпы туристов, новые отели, валютная Амазонка, вливающаяся в наш бюджет, что само по себе, конечно, экономике страны только на благо, согласен. Но что видите в этой ситуации вы? Ислел построит туристический комплекс и сам, между прочим, заработает на этом. А вы? Ведь вы инженер, вы энергетик. Я понимал вас, когда вы добивались утверждения проекта этой стройки. Но сейчас…

— Да, — сказала Папалеаиаина, понимая, что победа ею одержана и теперь нужно проявить максимум мягкости и обходительности, — сейчас я думаю иначе, чем год назад. Но лишь отчасти. Проект «Беата» все равно будет осуществлен. Без этого нам не обойтись. Придется лишь сменить место энергоприемника. Да, стройка станет несколько дороже. Что ж, деньги принесет нам Арфа. Туризм. Ислел Фалемахафу сумеет организовать все это, и организовать быстро… Мы введем «Беату» в строй позже, пусть даже на несколько лет. Но зато сохраним Арфу, которая является достоянием нашей республики… Вот в чем дело, господин президент. И я думаю, мы с вами найдем общий язык. Во всяком случае, я сделаю для этого все, что смогу.

Последующие несколько часов показались Папалеаиаине сплошным коловращением и мельканием разговоров, встреч и дел. Получив от Фараджа Таароа желанный документ, временно приостанавливающий производство любых работ на территории Фрайди-Айленда (формулировка наиболее мягкая и обтекаемая, признанная ими обоими самой подходящей), Папалеаиаина прежде всего вновь насела на своего многотерпеливого туангане Тераи. На этот раз ей нужен был геликоптер — одна из тех садящихся на воду винтокрылых машин повышенной дальности полета, которые находились в ведении морского министерства и несли патрульно-спасательную службу. Пока господин Хироа, кляня на все лады свою беспокойную родственницу, выполнял это ее поручение, Папалеаиаина вновь — на этот раз по телефону — побеседовала с министром энергетики и туризма. В итоге разговора родилась радиограмма, отправленная Ганшину на Фрайди-Айленд и приказывающая немедленно приостановить изыскания и работы. Радиограмма была подписана Ислелом Фалемахафу, президентский же указ должен был в дальнейшем подтвердить и узаконить это распоряжение. Потом она мчалась домой, чтобы забрать Янга и Бена («Не беспокойтесь, Бен, здесь с вашим катером ничего не случится, можете положиться на меня и охрану яхт-клуба, а там, на острове, вы будете нужнее, не мне нужнее — Аракелову…»). Потом они — уже все вместе — неслись на аэродром патрульно-спасательной службы, расположенный в тридцати с лишним километрах от Папаленима, возле маленького рыбацкого порта. Наконец еще час спустя поплавки вертолета оторвались от иссеченной мелкой рябью глади бухты, и тяжелая машина, набирая высоту, взяла курс на северо-северо-запад.

— Слушайте, Папалеаиаина, — сказал Янг, в упор уставившись на нее своими чуть раскосыми глазами. — Вы можете честно ответить на один вопрос?

— Могу. — Меньше всего ей хотелось сейчас отвечать на какие бы то ни было вопросы, даже вообще разговаривать, но что с него возьмешь? Журналист есть журналист, даже если он союзник и почти что друг. — Давайте.

— Вы сегодня обедали?

Папалеаиаина задумалась, вспоминая, но в голову пришел лишь стакан кокосового молока, выпитый на террасе президентского дворца.

— Нет, — призналась она озадаченно. — А что?

— Я так и думал, — удовлетворенно произнес Янг и стал вынимать из своего объемистого кейса аккуратно завернутые в фольгу сверточки, пакетики и даже термос, в котором Папалеаиаина не без удивления узнала свой собственный. — Я там похозяйничал на вашей кухне. Надеюсь, вы не станете обвинять меня в самоуправстве?

— Я вас расцелую, — уже с набитым ртом пообещала Папалеаиаина. Проголодалась она изрядно, даже больше, чем могла предположить. — Вы мой добрый гений, Орсон!

Потом она задремала, откинувшись на спинку кресла, и проснулась лишь тогда, когда вертолет, накренившись, стал поворачивать, чтобы подойти к острову с запада. Папалеаиаина не знала, зачем это делается, но так было всегда, во время всех ее полетов сюда, и она могла уверенно сказать, что до Фрайди-Айленда осталось километров двадцать, во всяком случае, не больше четверти часа. Сидевший напротив Папалеаиаины Янг приплюснул нос к иллюминатору.

— Чем вы так заинтересовались? — полюбопытствовала она.

— Пустяки, — сказал Янг, отстраняясь от окна. — Яхту увидел. Коч с топовым стакселем. Ходко идут, красиво. Всю парусину вывесили, что можно и что нельзя. Нахально, черт побери! Я бы не рискнул, разве что на гонках. Да и то… Нет, не уверен, право. Зато и выжимают узлов десять, если не одиннадцать. Смелые ребята. Молодцы.

Впервые они заметили скалистый силуэт вчера вечером — темной полоской врезался он в багровое закатное небо. Островок как островок, таких в здешних местах куча. Камни да жалкий пляжик, который весь-то в три горсти песку — и все. Но команда словно сдурела. Линда с Робертой пустились в пляс, чуть за борт не попадали, выдавая что-то неописуемое и непрерывно вопя: «Земля! Земля!! Земля!!!» Можно подумать, год земли не видели, а не месяц как вышли из Апиа. И Аль не лучше — уселся в кокпите, глядя на этот голый, мерзкий берег, как кот на сливки, только что не облизывался. А Джайн, естественно, тут же стал для всех врагом номер один. Как же — не захотел, видите ли, яхту гробить, когда берег им подавай. Немедленно. Сию же минуту. И плевать им, что места тут неизвестные. Лоции толковой и то нет, так, карта одна более или менее приличная — не разбежишься. Глубины — лотом дно пробовал нащупать, пробовал — черта с два. А эхолота нет. И ночь уже. Лег в дрейф до утра, так они, как сговорившись, глядят волками… На берегу, мол, переночевать бы, набрыдла, мол, каюта… Эх, народ…

К полуночи, правда, поуспокоились, сварили тодди — сразу жизнь веселее казаться стала; согласились до утра с берегом подождать. Они спать завалились, а Джайну полночи корпеть пришлось у штурманского стола, проверяя себя и перепроверяя, пока наконец не убедился он, что к островам Страстной Пятницы вышел. Больше тут миль на двести никакой тверди среди хлябей морских нет. А настолько он обмишулиться не мог при всем желании: ошибки при счислении бывают, спору нет, и солидные даже ошибки, но не на двести же миль! Правда, какой именно из островов перед ними, Джайн решить не мог. Фрайди-Айленд покрупнее должен быть — это ясно; значит, один из рифов, да поди догадайся который — Биг-Бэзис или Литл-Бэзис? А кака разница? Будь воля Джайна, он ни за какие пироги вообще не стал бы на такую груду камней высаживаться, что он там потерял? Но до Тонга еще недели три идти, если не больше, а потому не стоит с ребятами совсем уж собачиться. Хочется им по камням этим козлами попрыгать — пусть. С Джайна не убудет. А долго они здесь и сами не засидятся.

И не зря он над картой маялся, не зря, как чуяло сердце. Только глаза поутру продрали, как Линда, гусыня надутая, сразу же к нему:

— Джайн, а Джайн, я вчера на радостях и не спросила, что за остров? Это уже Тонга?

— Нет, — хладнокровно откликнулся Джайн, — сто раз тебе говорил, до Тонга еще топать и топать. А это просто риф. Литл-Бэзис называется.

Шансов на то, что он угадал название, было ровно половина, но — кто проверит?

Обогнув остров, Джайн нашел-таки малюсенькую бухточку, где лот нащупал дно. Бросили якорь, спустили надувную лодку и высадились на берег.

Как и предполагал Джайн, островок был пустынен — камни, камни, камни… Но и по камням для разнообразия поскакать не так уж плохо — какая-никакая, а разминка. Джайн впереди всех полез на вершину рифа и тут обнаружил, что островок-то с секретом. То, что принимал он за обычный камень, этакий обточенный ветрами столб, на деле оказалось крестом — просто видел его Джайн до сих пор не под тем углом. Крест, явно сделанный человеческими руками, высеченный из камня, правда, грубо, примитивно даже. Клад, что ли, какой-нибудь пиратский? А вдруг?..

На миг захлестнула Джайна горячая волна. Но тут же одернул себя — какой идиот станет закапывать клад на рифе, перехлестываемом волнами даже в самый заурядный шторм? Нет, для этого есть острова. Настоящие. Всякие там Кокосы да Оуки. И вообще, поддаваться кладоискательской лихорадке он не станет. Кладоискательство — это дело серьезное, подготовки требующее, знаний, снаряжения, денег, наконец. А у него ничего этого нет. И не за этим он в море вышел — за свободой. За независимостью. Хватит, отдал он десять лет этому миру, вкалывая на него в паршивой конторе, а теперь будет просто жить, жить и брать от мира все, что сможет. Брать, а не ковырятьс неделями, месяцами, годами в земле, разыскивая кем-то в нее зарытые (и может, выкопанные давно) сундуки…

Тем временем к нему присоединились остальные и теперь стояли, глазея на крест. Джайн прямо-таки чувствовал, как в их душах разгорается желание расковырять этот риф, дорыть его в поисках сокровищ до самого океанского дна.

— Что это, Джайн? — спросила Роберта.

«И она туда же, — со злобой подумал Джайн. — Добро бы одни свиноеды эти, но она… Ладно, сейчас я на них холодной водичкой брызну!»

— Как что? — спокойно переспросил он. — Крест.

— Сама вижу. А зачем он тут?

— Ты в школе училась когда-нибудь?

— Опять хамишь?

— Интересуюсь. Если училась, так должна была про Кука слышать.

— Это в честь которого Куктаун?

— Ну.

— Слышала.

— Так вот это — его могила.

— Брось ты, — сказал Аль, — он же в Антарктику плавал.

— Ну и что?..

— И съели его там.

— Кто? Пингвины?

— Нет, Аль, — вмешалась Линда. — Джайн правду говорит. Его где-то здесь сожрали.

— Вот-вот, — Джайна несло напропалую, — Здесь корабль разбился. Сами видели, риф-то такой, что не только в шторм, просто при хорошей волне и не заметишь. Здесь они и сидели, умирая с голоду…

— Господи, — у Линды даже глаза округлились, — вот коровища-то, где только Аль ее откопал! — Господи, и что же они… друг друга… ели?

— Нет, конечно, — Джайн чувствовал себя на высоте, ему внимали как оракулу. — Их съели каннибалы, которые приплыли на длинных лодках с соседнего острова.

— Ужасно! — На глазах Линды навернулись слезы. — Правда, Аль?

Аль между тем, присев на корточки, ковырялся у подножия креста.

— Смотри-ка, здесь доска какая-то. Чугунная вроде бы. И надпись на ней…

— О том и надпись. В память Кука.

Аль усердно пытался очистить доску от покрывшего ее ракушечника. Потом встал, растер икры.

— Не соскрести всей этой пакости, даже ножа нет… Не прочесть.

— Это мы сейчас устроим, — пообещал Джайн. — Погодите-ка.

Прыгая по камням, он помчался к берегу, забрался в лодку, в несколько взмахов весел подогнал ее к борту яхты. Вот и угадай, какое барахло когда пригодиться может! Только куда он эту штуковину засунул? Ах да… Штуковиной был портативный мультивибратор, купленный по дешевке на распродаже, — вдруг да пригодится в плавании. И пригодился. Джайн осторожно опустил вибратор в лодку. Тяжелый, зараза! Через две-три минуты он уже снова был на берегу.

— Ну-ка подвиньтесь, сейчас мы это дело враз счистим!

Он приложил пластину вибратора к чугунной доске, поухватистей взялся за ручки, нажал кнопку. Вибратор заныл, завыл, застонал. Через минуту Джайн выключил агрегат. Все правильно — не только ракушечник отсыпался, но и от самой доски остались бледные воспоминания. «Попробуйте теперь по этому чугунному крошеву прочесть что-нибудь! Вот так-то. Правду я вам сказал. Кука здесь съели. Кука».

— Ну вот, — разочарованно протянул он вслух. — Что значит три века-то… Как чугун изъело, враз рассыпался.

И, вскинув на плечи вибратор, он зашагал к берегу. Вскоре вернулись на борт и остальные. Джайн был прав — что тут на этих голых камнях делать?

— А другой земли тут нет? — спросила Роберта. — Настоящей? Чтобы дерево росло, хоть одно-единственное…

Она так умильно — умеет же ведьма! — заглядывала Джайну в глаза, что тот сдался.

— Есть. Часах в трех-четырех ходу. Фрайди-Айленд называется.

В конце концов почему бы и нет? На Тонга их никто не ждет; днем раньше, двумя позже — какая разница?

Фрайди-Айленд открылся часам к трем пополудни. А еще через час они бросили якорь в уютной, просторной бухте. Собственно, уютной она была только из-за своей защищенности от ветров, в остальном же впечатление производила довольно угрюмое — высоченные, метров тридцать, наверное, скалистые берега, только в одном месте расступавшиеся достаточно, чтобы можно было взобраться наверх без риска свернуть себе шею. Зато дно хорошо держало якорь, а раз так — от добра добра не ищут. Прежде, чем отправляться на экскурсию по острову, решили пообедать. Линда посопротивлялась было, на берегу, мол, лучше, уютнее, но Джайн осадил ее в два счета.

— Да мы все с голоду передохнем, пока ты там пожрать организуешь! Здесь хоть плита, продукты под рукой, так что давайте уж по старинке.

Аль и Роберта — оба, бывает же! — поддержали его целиком и полностью. «С Робертой ясно, готовить сегодня не ее очередь, а вот Аль — как он против жены пошел? Впрочем, пусть сами разбираются. Меня это не касается», — решил Джайн.

— Слушай, капитан, поныряем пока, до обеда? — предложил Аль.

— А что? — согласился Джайн. — Давай…

Достав рифкомберские маски-«намордники» и ласты, они через несколько минут уже ухнулись в ласковую, теплую воду бухты. Заодно Джайн решил как следует осмотреть днище. Он занимался этим с четверть часа и, удовлетворившись результатами, вынырнул на поверхность. Аля нигде не было видно. Джайн взобрался на борт и растянулся на теплых досках палубы. Где его черти носят?

Аль появился минут через двадцать. Он буквально взлетел на палубу — так, словно за ним гналась дюжина акул. И вид у него был какой-то одичалый.

— Что это с тобой? — поинтересовался Джайн, уставясь на Аля с искренним любопытством.

— Я… Там… — Алю не хватало и слов и воздуха. Наконец он чуть-чуть отдышался. — Там, понимаешь, такое… Такая…

— Да можешь ты говорить по-человечески или нет?

— Могу, могу, погоди… Понимаешь. Джайн, там тридакна.

— Ну и что?

— Гигантская тридакна.

— Ну и что?

— Такая… Метров пять!

— В воде все в полтора раза, того считай — три. Ну и что?

— Да не три, Джайн, больше, я ее со всех сторон облазил.

— Ладно. Пусть больше трех.

— Достать бы ее! Я таких и в Сиднейском музее не видел. Ее же у нас с руками оторвут. Понимаешь?

— А как ты ее везти собираешься, если она три метра с лишним? В каюту засунешь, под коечку?

— Ты меня за дурака не держи. Джайн, не надо. У нас же понтоны есть…

И в самом деле не дурак. А что? Овчинка, похоже, стоит выделки. Если такую штуковину поднять, потом принайтовить к спасательным надувным понтонам… Сколько она может весить? Ну тонну. Ну полторы. Три понтона. Это мы имеем. Взять на буксир. Скоростенка, конечно, плакала. Но это нас не волнует. Если шторм там или что еще — буксир отдать, и делу конец. Понтонов, правда, жаль. Это серьезно. Впрочем, прогноз погоды пока благоприятный. А выручить за такую штуку можно прилично, тут Аль не врет, как денежками запахло, так у него и голова сразу заработала.

— Предположим. И что ты предлагаешь? Практически?

— Я сейчас нырну, только отдышусь малость да кофе чашечку… Нырну, застроплю ее, а ты концы на брашпиль и врубишь.

— Ладно, попробуем.

И Линда и Роберта пришли в восторг от такой перспективы. Спор разгорелся только из-за одного: может или не может быть в такой тридакне жемчуг?

— Может, — уверяла Линда. — Я читала…

Джайн сильно сомневался, что Линда прочла в жизни хоть одну книжку, кроме рекламных проспектов да журналов мод. Разве что по ошибке?

— Не знаю, — сказал он, — что ты читала. А вот что в гигантских тридакнах жемчуга нет — знаю. Жемчуг добывают на специальных фермах. Из специально выведенных раковин.

— А до ферм? — поинтересовалась Роберта.

— Как так до?

— Ну, когда ферм еще не было, ведь добывали как-то жемчуг, правда?

— «Не было, не было»… Фермы всегда были.

— И все-то ты знаешь, — сказала Роберта с какой-то странной интонацией. Завистливой, решил Джайн. Ну и ладно, пусть завидует, лишь бы не спорила по пустякам.

Но Линда не сдавалась:

— В гигантской раковине и жемчуг гигантский. С кулак. Или с голову. А что мы с ним станем делать? Продадим? А сколько такая жемчужина стоит?

Джайн взбеленился.

— Заткнись, ты, — приказал он. — Отдохнул? — Это уже относилось к Алю. — Тогда давай. А вы смотрите, девочки, мешать будете — я за себя не отвечаю.

Аль нырнул. Возился он полчаса, не меньше. Потом высунулся из воды метрах в тридцати от яхты и махнул Джайну рукой. Не справиться, мол, помогай. Черт безрукий. Джайн вздохнул, выругался и напялил «намордник». Впрочем, через несколько минут он уже не жалел об этом. Действительность превзошла все ожидания. Тридакна и впрямь была гигантской — зубчатые створки ее достигали в большой оси метров четырех, не меньше. Такого Джайн и представить себе не мог. «Выдержат ли понтоны? — подумал он. — Вроде бы должны. Хотя черт его знает, не взвесишь же это чудо морское… Ладно, рискнем».

Вдвоем они застропили раковину довольно надежно. Джайн вернулся на яхту, выбрал якорь, потом, закрепив стропы на барабане, включил брашпиль. Мотор заработал, но не тут-то было! Сперва яхта подтягивалась по стропам — до тех пор, пока они не стали уходить в воду отвесно. А затем… Брашпиль рычал, стропы натягивались, яхта начала зарываться носом в воду — это становилось уже опасным. Джайн выключил двигатель. Вскоре на поверхности появился Аль.

— Ну что там?

— Ничего не получится. Не оторвать нам ее.

— А если от дна отбить сперва?

— Как? Молотком да зубилом под водой ковыряться будешь?

— Может, вибратором твоим?

— Вибратором? — вскинулся было Джайн, но тут же скис. — Нет. Он под водой работать не будет. Не рассчитан.

— Жаль… — Аль по-турецки уселся на палубе, закурил, помолчал, соображая что-то. — Слушай, есть идея!

— Опять?

— А если подорвать ее?

— Чем? У меня атомной бомбы нет.

— У меня есть.

— У тебя? На яхте? Ты что, сдурел?

— Ладно, Джайн, не злись. Дело прошлое. Я ж подрывником на Трансавстралии работал. Там взрывчатки всяческой хоть завались было. Ну и… Словом, в каюте у меня чемоданчик…

— Ты что, яхту мне угробить хочешь? Ты за нее платил? А за жизни наши ты платил? Выкинь, говорю! Сейчас же!

— Да погоди ты, Джайн, погоди. Не взорвались до сих пор, так за две минуты не взорвемся. Выкину, выкину, ты меня дослушай только.

— Валяй!

— Я заряд подложу, вернее — три. Маленьких таких три зарядика. Я подорву их разом. Как ножом отрежет. Как бы эта пакость за дно ни цеплялась — отрежет. Ручаюсь. Я же подрывник, Джайн, я в этом деле — ювелир…

— Ладно, ювелир, — сдался Джайн. — Действуй. Только смотри мне, если потом узнаю, что хоть грамм этого добра на яхте остался — берегись. Я с тобой такое сделаю…

— Выброшу, выброшу, — буркнул Аль и скрылся в каюте. Впрочем, вскоре он появился на палубе снова, таща чемодан. «Ничего себе, чемоданчик, — подумал Джайн. — Вот гад… Полгода смерть свою с собой возим… Погоди у меня, дойдем до Тонга — и на берег. Хватит с меня таких фокусов. Без разговоров — на берег. Я себе команду настоящую подберу, не то что эти взрывники-свиноеды».

Тем временем Аль закончил приготовления. Аккуратно уложив свои бомбы, как окрестил эти черные ребристые коробочки Джайн, в привязанную к поясу сетку, он запер чемодан и собирался уже отнести его обратно в каюту, когда Джайн остановил его:

— Не теряй времени. Скоро темнеть начнет, а работы впереди — воз. Я сам уберу. Ныряй давай.

Аль взглянул на часы, кивнул и скользнул в воду. Джайн на минуту задумался, глядя на проклятый чемодан. Потом принес из форпика конец дректова метров пятнадцати длиной, привязал к ручке чемодана и аккуратно, без всплеска, чтобы не привлечь внимания, опустил чемодан за борт. Так оно спокойнее будет. Пусть он тут на дне остается. Сразу Аль не вспомнит, заговорю ему зубы, а потом уйдем отсюда — и ищи-свищи.

Через четверть часа, когда Аль взобрался на палубу, Джайн кинул ему полотенце:

— Ну что там?

— Через десять минут. Я взрыватели на девятнадцать ноль-ноль поставил. А где чемодан?

— На месте, — не сморгнув глазом ответил Джайн.

Аль спустился в каюту, но через минуту пробкой вылетел оттуда. Лицо у него было таким, что Джайн не на шутку испугался.

— Где чемодан?

— Выкинул я его, болван, выкинул, чтобы ты нас всех не угробил!

— Кретин! Сам ты нас угробил! — завопил Аль, и Линда с Робертой, мирно дремавшие на солнышке, вскочили от этого дикого крика.

— Пять минут, слышишь, пять минут осталось, некогда уже нырять, понял? Не успеть. Угробил ты нас, сукин сын!

— Почему? — не понял Джайн.

— Руби стропы, болван, не болтай языком! — прикрикнул Аль, и Джайн невольно повиновался этому невесть откуда взявшемуся командирскому тону. Он кинулся на нос, мгновенно перерезал стропы, связывавшие яхту с тридакной. Тем временем взревел запущенный Алем двигатель. Круто развернувшись, яхта направилась к выходу из бухты.

— Ну, если не успеем, держись, — пообещал Аль. — Я из тебя отбивную сделаю, коли жив останусь…

— В чем дело? — снова спросил Джайн.

— Замолчи! Только бы успеть…

Но они не успели. Яхта — не гоночный катер. За кормой с грохотом вспух жуткий белый гриб, фонтан, взметнувшийся выше береговых скал. Яхту подбросило так, что Джайн, ухватившись за поручни, еле удержался на палубе. Ему показалось, что на миг даже киль очутился над водой, потом со страшным, гулким ударом судно снова рухнуло на поверхность, повалилось на борт… Больше Джайн ничего не видел — его зацепило сорвавшимся гафелем, и он потерял сознание.

Когда он пришел в себя, яхта качалась, но, понял он с облегчением, качалась на нормальной океанской волне.

— Счастлив твой бог, — сказал Аль. — Счастлив твой бог, что остались живы, хотя не знаю, надолго ли. Вставай!

Джайн с трудом поднялся. В голове гудело, и все плыло перед глазами; только собрав всю волю, ему удалось заставить мир снова стать резким и объемным.

— Что это было?

— У меня в чемодане, — охотно пояснил Аль с каким-то зловещим спокойствием, — всякой твари по паре было. И тротил, и тетрил, и гексоген, и октоген, тэн, габровит и фульгуратор-рекс. И взрыватели разные. В том числе — детонационные. Они и сработали. Понял? Когда мои пакеты под тридакной сработали, весь чемодан рванул. Ясно? А теперь иди и проверь, ты в этом лучше разбираешься, что с яхтой. Я ее из залива вывел, а дальше… А ну марш!

Кажется, все обошлось. Литой титанопластовый корпус выдержал, не дал трещины, во всяком случае, течи не обнаружилось нигде. Остальное можно было заменить или починить сравнительно легко. Можно сказать, легким испугом отделались.

Когда Джайн сказал об этом остальным, на лицах женщин выразилось облегчение, но не такое, какого можно было бы ожидать. Не понимали они, чем могло все это грозить, что ли? Зато Аль подошел к Джайну и коротко спросил:

— Точно?

— Да, — преодолевая тошноту, подступавшую к горлу, ответил Джайн. — Сейчас поднимем запасной гафель, паруса поставим — и все.

Они управились за двадцать минут. Поставили все паруса, какие только можно было — главное, подальше от острова отойти. Черт его знает, а вдруг обитаемый? А вдруг они там взрывом своим… Если погоня? Патруль? Рыбы-то они поневоле наглушили — будь здоров…

Когда яхта легла на курс и устремилась от Фрайди-Айленда, Аль подошел к Джайну и коротко, зло ударил. Дважды — в солнечное сплетение и в лицо. Джайн, скорчившись, повалился на решетчатые пайолы кокпита, ощущая во рту соленый вкус крови.

— Это тебе задаток, — сказал, стоя над ним, Аль. — А придем на Тонга — будет и расчет.

 

10

На протяжении последних часов Аракелов от всей души жалел, что он не археолог, что никогда всерьез раскопками не интересовался и большую часть скудных познаний в этой области почерпнул даже не из популярных книг, а из досужих разговоров во время недолгой своей работы с подводными археологами на Иберийском шельфе. Было это лет двадцать назад, и в памяти уцелело, увы, очень и очень немногое, причем как раз то, что сейчас ему пригодитьс никак не могло. Окажись теперь здесь, рядом с Аракеловым, кто-нибудь из тех ребят… Постой-ка, как же их звали?.. Ну хоть Пашка Корнев, например, — наверняка смогли бы они объяснить, кто, когда, как и зачем рисовал на тщательно выровненных стенах Колонного храма эти фрески, чуть потускневшие, покрывшиеся сетью мельчайших трещин, но все равно живые. И что означают эти круги, составленные из дельфиньих силуэтов — каждый не крупнее селедки, а круг — метра три диаметром?.. Или вот эта рожа, каменно-холодная, с жутким, лягушачьи-щелевидным… нет, не ртом — пастью?

Водя по стене лучом фонаря, Аракелов переходил от изображения к изображению и, чувствуя себя этаким бездельником-экскурсантом, раздражалс на незнание и непонимание свое, злился, но оторваться не мог. Картины (или фрески — чем они, собственно, отличаются?) занимали не всю площадь стен, а были разбросаны в кажущемся беспорядке, за которым, однако, Аракелов начинал ощущать некую систему, неясную пока, но все же закономерность. Если он прав, следующий рисунок должен быть метрах в пяти правее. Ну-ка…

Он совсем уже собрался было переменить позицию и проверить, подтвердится ли догадка, когда пол под ногами судорожно дернулся, скорее даже — вздрогнул, как вздрагивают от боли или от испуга. Толчок не был сильным, во всяком случае, не показался Аракелову таковым, но сверху, с потолка, с шумом обрушились осколки, пыль, какой-то каменный прах. По колонне ближайшего сталагмита зазмеилась трещина. Другая пересекла рожу на стене — казалось, тонкий, безгубый рот приоткрылся в злобной ухмылке…

Так!

Аракелов обессиленно опустился на утрамбованный песок пола. Значит, все. Значит, кончено. Значит, зря.

Ай да Ганшин! Крепок оказался Николай Иванович, крепче, чем Аракелов мог предположить. Начал все-таки свои взрывы. Не побоялся. Ждал, ждал, ведь утром собирался начать, а сейчас уже вечер. Но все-таки рванул. Серьезный мужчина — недооценил его Аракелов, недооценил!

Толчков больше не было. И тут Аракелов сообразил, что не знает, должны ли они повториться, как предусматривалось программой ганшинских испытаний: взрывать все заряды одновременно или последовательно, по одному? Прошло пять, десять, пятнадцать минут — тишина. Значит, все. Ждать больше нечего.

А впрочем, какая разница? Кончилась аракеловская эскапада. Впустую кончилась. Ничему он своей дурацкой демонстрацией не помешал, себя только в идиотское положение поставил. Хотя какое это имеет значение?! Ведь не в нем же, не в Аракелове суть — в Арфе.

Аракелов вскочил на ноги. Арфа! А вдруг излишними были их опасения? Вдруг толчок оказался недостаточно силен? Аракелов дернулся было бежать, но взял себя в руки. Огляделся.

Один из ходов, соединяющих большие гроты с лабиринтом, начиналс примерно посередине противоположной стены Колонного храма. Аракелов направился туда.

На первый взгляд очертания лаза ничуть не изменились — по-прежнему черным провалом зияло неправильной формы отверстие, расположенное почти на уровне груди, этакое окно в глубь скал. Ну, вперед!

Двигаться здесь по большей части приходилось ползком; лишь изредка, когда ход чуть-чуть расширялся, можно было для разнообразия позволить себе метров пятнадцать-двадцать пройти на четвереньках, что было, впрочем, еще неудобнее. Когда они с Венькой залезли в эти чертовы капилляры впервые, Аракелов никак не мог отделаться от ощущения, что никогда уже не суждено ему выбраться отсюда, что навечно обречен он ползти и ползти куда-то в твердокаменной утробе острова. Но сейчас он не думал об этом. Сейчас его интересовало лишь одно: насколько поврежден взрывом лабиринт? Пока особых нарушений не заметно, а больше ли стало трещин в каменных стенках, кто ж его знает? Считал их Аракелов, что ли? Да и на что, собственно, могут они влиять? Ерунда!

На завал он наткнулся примерно на четырехсотом метре. Собственно, даже завалом его назвать было трудно. Не знай Аракелов, что раньше по этому ходу пробирались они дальше, куда дальше, не будь он в этом уверен абсолютно, — тупик, в который он уткнулся, показался бы естественным, изначальным. Ну, заполз в какой-то аппендикс, заплутал в лабиринте ветвящихся ходов… Только не было этого тупика прежде! Был ход, причем как раз в этом месте расширявшийся настолько, что можно становилось — ползком, правда, не поднимая голову, — развернуться; здесь они с Венькой лежали рядышком, обсуждая, куда ползти дальше… Аракелов пощупал, осмотрел, простучал стену перед собой: она казалась монолитной, нечего и думать как-то разгрести завал этот — скала, сплошная скала.

Пятясь, он вернулся на тридцать или сорок метров, свернул в боковое ответвление, которое должно было вывести туда же, к вертикальным каналам Арфы, только более долгим, кружным путем. Однако минут через двадцать убедился, что и здесь путь перекрыт не менее надежно.

Часа два или три, а может быть, и больше — времени он не засекал, — пытался Аракелов пробиться в дальнюю часть лабиринта, но в конце концов вынужден был признать свое поражение и окончательно отступить.

Он вернулся в Колонный храм. Все тело болело — ссадины, царапины, синяки… Да, шорты и безрукавка — не самый подходящий наряд дл спелеолога-любителя. Аракелов отправился к сифону, соединяющему Колонный храм с Первым гротом, умылся: вода была морская, соленая, и потому удовольствия Аракелову эта процедура, мягко говоря, не доставила. Ничего, утешил он себя, это полезно, антисептика это.

Больше ему здесь, в пещерах, делать было нечего. Правда, вылезать наверх — тоже перспектива, прямо скажем, безрадостная. Не хотелось, ой, не хотелось Аракелову встречаться сейчас с Ганшиным. Не сорваться бы, не наговорить бы такого, чего потом вовек себе не простишь: нет ничего бессмысленнее бессильной озлобленности побежденного. Оба они с Ганшиным были уверены — каждый в своей правоте. И у Ганшина хватило сил, характера, возможностей свою правоту, если не доказать, то хотя бы навязать…

Он сидел на краю сифона, свесив ноги в воду. Ганшинский взрыв породил просадки и смещения не только в недрах острова, но и в аракеловских мыслях и чувствах. В них медленно, трудно проходила какая-то перестройка, совершались подспудные духовно-тектонические процессы, осознать которые он пока еще не мог. Но в одном он был уверен. История эта не может кончитьс просто так, ничем, не может остаться лишь одним из эпизодов его, аракеловской, жизни.

Так было уже — тридцать лет назад, когда расформировывали военно-морское училище и курсанту Аракелову пришлось искать себе новое место, новое поприще, новую точку приложения сил в изменившемся после разоружения мире. И он нашел ее, стал батиандром, «духом пучин», и не было дня, даже часа; даже минуты, чтобы пожалел он о своем выборе.

И так было снова — пять лет назад, когда вызвал его к себе Григорян, битый час ходил вокруг да около, а потом вдруг отрубил: «Все, Саша. Я понимаю, трудно это, больно, но лучше уж сразу. Не пропустила теб медицина. Окончательно. Понимаешь, тебе уже сорок пять». Скажи ему это кто-нибудь другой, Аракелов, может, и стал бы спорить, возражать, требовать… Но Григорян сам был батиандром — еще из первого набора. Он сам шагнул через этот порог. И Аракелов выслушал приговор молча. И так же молча принял новое назначение (иначе он сделанное предложение не воспринимал) — начальником подводных работ на «Руслан».

И вот теперь… А что, собственно, теперь?

Вода в сифоне пришла вдруг в движение, словно в черной ее глубине взыграла мощная рыбина, вроде того группера, что живет под скальным козырьком возле входа в туннель. Только какая же рыба может жить в этой луже? Бред!

Аракелов вскочил на ноги — как раз в тот момент, когда из черной, маслянисто поблескивавшей в свете лежавшего рядом на песке фонар показалась голова, неузнаваемая в бликующем коконе «намордника».

Ганшин?!

Быстрым движением человек выбросил тело из воды, сорвал «намордник»…

— Аина?!

— Вы живы, моряк? Живы!

Папалеаиаина шагнула к нему, обняла, спрятала лицо на груди. Вода ручьями стекала с ее тяжелых волос, и Аракелов не сразу понял, что она плачет. Плачущая Папалеаиаина — с ума сойти… Аракелов успокаивающе погладил ее:

— Что случилось, Аина? Как вы сюда попали?

— За вами… Я думала… Мы боялись… — Папалеаиаина говорила быстро, неразборчиво, всхлипывая, и Аракелов толком ничего не понимал.

— Ну, успокойтесь, успокойтесь, все хорошо, — бестолково бормотал он; увещевать плачущих женщин никогда не было его любимым занятием. — Успокойтесь же, Аина…

— Да… А вы знаете, сколько времени? Три часа ночи, ясно?

Аракелов и не предполагал, что ползал по лабиринту пещерных ходов так долго.

— Мы чуть с ума не сошли, — успокаиваясь, более связно заговорила Папалеаиаина и отстранилась от Аракелова. — Отправились вас искать. А вдруг вас тут… — Она снова всхлипнула.

— Да жив, жив я, — безрадостно отозвался Аракелов. — Что со мной будет? Вот Арфа…

— И пошли искать… Орсон и Бен сейчас в ходах, что от Первого грота… Карлос, Бенгтссен, Грант — в верхних пещерах, я им сухой путь показала… Ганшин и Жюстин…

— Ганшин? Он что, тоже? — перебил Аракелов.

— Ну конечно! Это ведь не он.

— Что «не он»? — не понял Аракелов.

— Взрыв. Это не он. Понимаете?

— Нет.

— Я тоже. И все мы тоже. Что-то случилось. Там по всей бухте — рыба кверху брюхом.

Подводный взрыв. Аракелов запутался окончательно. Если не Ганшин, то кто же? Или что?

— Все равно, — махнул он рукой. — Его взяла. Может торжествовать теперь Николай Иванович.

— Нет. Я привезла Указ. Работы остановлены.

— Зачем? Арфы-то больше нет?!

— Нет?!

— Я только что оттуда. Ходы обрушены. Замолчала Арфа.

— А может быть?.. — Папалеаиаина легко коснулась его руки.

— Нет, Аина. Это как раз те трубы. Мы же здесь все облазили. И потом — вы ведь пришли сюда, пришли с берега, во время прилива. Если бы Арфа запела — не бывать бы вам здесь.

— Я не думала об этом, моряк…

— И зря. Но теперь это неважно. Уже неважно. Остров от Арфы избавлен. Так что пусть Ганшин строит тут все, что надо.

— Он не будет строить, моряк. Он уедет.

— Почему?

— Я немножко знаю его. Строить здесь будут, да. Но уже не он.

Аракелов подумал и кивнул: понять можно.

— Но что же все-таки случилось? — спросил он, скорее просто подумал вслух.

Папалеаиаина пожала плечами.

— Если б знать…

— Узнаем, — сказал Аракелов. — Узнаем. Обязательно. Я узнаю.

— Вы?

— Да, — сказал Аракелов, отчетливо понимая, что взваливает на себя, — да. Я должен.

«Это и есть мой долг, — подумал Аракелов. — И дело мое. Узнать. И — не допустить впредь. Арфа погибла, да. Невозвратно погибла. Но сколько их еще в мире — скрытых, никому не известных арф… Сколько еще существует на свете красоты — никем не созданной, первозданной, природной. И каждый день, каждый час уничтожается где-то ее частица. Иногда самой же природой. Порой людьми. По умыслу и недомыслию, во имя разрушения и во благо вроде бы, но какое же благо может быть куплено такой ценой?» И отныне и на всю оставшуюся жизнь Аракелов сделал выбор.

Он еще не знал, как свое решение осуществлять, не строил конкретных планов. Он просто увидел путь и был уверен, что не сойдет с него никогда.

— Пойдемте, моряк, — Папалеаиаина легонько потянула его за руку. — Там все уже с ног сбились…

— Да, — сказал Аракелов. — Сейчас, Аина. Только снаряжение соберу. Без «намордника» ведь отсюда не выберешься, — и он кивнул на сифон. — Я быстро, Аина. Соберусь — и пойдем.