Тем же днём, за обедом, Филипп выучил новый урок – он узнал, почему возню называют мышиной. Дело в том, что отобедать ему пришлось не где-нибудь, а в мышиной норе. И не в какой-то рядовой из многочисленных, а в семейном поместье мышей. А пришлось вот почему.

Отец кроличьего семейства крепко сжимал лапу крота и продолжительно тряс её, боясь смутить своего спасителя более откровенным проявлением благодарности. В этот момент По еле заметно похлопала Филиппа по спине.

– А? Что? По?.. – крот стал оглядываться намеренно неловко, и это сработало. Эдмунд наконец-то разжал лапы и, низко склонив голову на грудь, произнёс: «Ещё несколько дней назад мы и подумать не могли, какое благо в вашем лице послали нам небеса. Знайте, мой дорогой крот, я обязан вам жизнями моей жены и детишек. Вы всегда можете рассчитывать на меня. Могу ли я звать вас своим другом?»

Филиппа ещё не до конца оставили впечатления от пожара и прохода под рекой, как вдруг его захотел назвать другом ещё один лесной житель, а с ним и всё его немаленькое семейство.

– Знайте, мой дорогой крот, если вы мой друг, вы теперь и друг доброй половины кроликов с этого берега. Не хочу хвастать, но мы – семейство большое и дружное. Одних родных братьев у меня девять, а ещё есть сёстры. Впрочем, нужно скорейшим образом заняться их поисками… – кролик озабоченно зашарил глазами по столпившимся вокруг животным.

– Да, да… – не найдя других слов, закивал Филипп.

Имело ли это «да» отношение к предложению дружбы или же просто подтверждало понимание крота о необходимости поиска родственников, а может, и то и другое, ведь «да» было сказано дважды, неизвестно.

Когда признательный монолог Эдмунда прервался внезапными мыслями о родне, Филипп наконец смог обернуться как следует и увидеть, что По потерялась… Потерялась в толпе… Таких же мышек, как она сама. Крот в изумлении смотрел на толпу серых мышей и не мог поверить в то, как легко он смог потерять из виду столь дорогого для него зверя, как По. Ему было стыдно спрашивать: «Вы, случайно, не По?» у каждой попавшейся мыши, поэтому он просто стоял и продолжал терпеливо ждать, когда она сама вспомнит о нём.

Простояв так совсем недолго, Филипп заметил, что мышиная толпа вдруг разом всколыхнулась, затихла, а потом разразилась радостным пищанием. Мышки забегали по кругу, центром которого оказалась По. Она охотно подавала лапы то одной мыши, то другой, подбегавшей к ней с целью убедиться, что это именно она. «Полли, ты цела!», «Иди ко мне, моя деточка!», «Сестрёнка, ты так нас всех напугала!» и ещё множество чего выкрикивали счастливые старые и молодые голоса на разный лад. Когда первая взволнованность от встречи прошла, мышки расселись вокруг По и стали наперебой задавать вопросы.

– Почему ты не пошла с нами?

– Как тебе удалось спастись?

– Ты, наверное, проголодалась, бедняжка?

– Вот, держи пару зёрен, это всё, что осталось после перехода.

– Спасибо вам, дорогие, – ласково ответила По, – я…

Но ей не дали закончить. «По-видимому, в этом семействе никогда и никто не говорил более трёх секунд подряд», – заключил крот.

– Мы отправляемся в семейное поместье дядюшки Грея! – прозвучал из толпы бас, такой глубокий, на какую только глубину способен мышиный голос.

– Благо, оно большое и должно вместить всех, – тараторила сухонькая мышь, преклонных лет, утаскивая По с места за локоть.

– Я никогда там не была! – взволнованно пищала мышь-малышка и высоко подпрыгивала прямо у По перед носом.

– Там никто не был, разве что дедушка Дейл, – закатывая взгляд, промолвила манерная мышь в соломенной шляпке.

Дедушка Дейл не говорил ничего, он был уже очень старым и мирно дремал в тележке, которую катили перед собой двое его пра-пра-правнуков.

– Постойте! – еле слышно проговорила По. Неудивительно, что её никто не услышал, ведь мыши, почти все, говорили одновременно, и, похоже, никто из них не слушал никого, кроме себя. По незаметно отделилась от толпы, которая на целую минуту вдруг уделила ей своё внимание, и подошла к Филиппу.

– Простите, По, но ваша родня, я просто должен сказать вам это… – внезапно Филипп замолчал и вся его мордочка выразила невообразимое желание сдержать слова, которые хотели вырваться из его рта. Он хотел сказать По, что эти мыши были болтливыми пустомелями. – Точнее, – продолжил, сдув щёки, крот, – я хотел сказать, что понимаю, почему вы предпочитаете проводить время в одиночестве.

– Взгляните на них, – выдохнула По, – их очень много. Они напуганы и голодны. Пойдёмте со мной в поместье дядюшки Грея, и, возможно, там они покажутся вам совершенно другими.

– Почему бы и нет? Старые норы всегда дождутся хозяина! – непривычно бодро отозвался крот. Ему вовсе не хотелось идти за мышами и даже не было интересно взглянуть на поместье, но По собиралась что-то рассказать, а он так хотел её слушать!

Вереница серых шёрсток исчезала за холмом, уходя от реки вглубь леса. Солнце уже забралось на самую верхушку неба и навязчиво гладило по голове всех, кто был далёк от спасительной тени деревьев.

– Я сейчас, как тот путник, – пытаясь отдышаться, промолвил крот, – про которого ветер пел.

– Поместье должно стоять на границе с лесом. Так говорят все, кто слышал рассказы дедушки Дейла, когда он их ещё рассказывал.

– Может, оно и вовсе не существует? Вдруг ваш дедушка хороший выдумщик и любит пофантазировать? Откуда вам знать, что оно там?

– Все серые мыши нашего берега знают о поместье, потому что их предкам когда-то пришлось покинуть место, которое они никогда не покинули бы по своей воле. – необычайно серьёзно ответила По. Филипп навострил уши, приготовившись слушать и в тайне надеясь, что это отвлечёт его от нестерпимой жары.

– Дядюшка Грей построил поместье не один, но поставить дом на границе с лесом – было его идеей. Тогда наше семейство пребывало в расцвете и, чтобы поддержать малышей, нужны были огромные запасы. Часть мышей таскала зёрна с заливного луга, другая – семена из леса. Поместье богатело день ото дня. Берег, на котором ты стоишь, Филипп, стал в ту пору называться мышиным, а лесные тропы – мышиными дорогами. Никому это не мешало, разве что звери по соседству жаловались на шум и топотню по ночам. Но мышиному королевству недолго было процветать, – пришёл пожар из глубины лесов.

– Пожар? Опять? – удивился Филипп.

– О, да! Огненные хвосты заполнили лес. Пришли лисы. Их стало так же много, как мышей.

– По… – сочувственно вымолвил крот. Но на мордочке мышки не отразилась ни одна эмоция, кроме удовольствия от внезапно подувшего из леса ветерка.

– Так всегда бывает, – сказала она, – лисы пришли, и мышам пришлось уйти.

– Выходит, твоя семья перебралась на этот берег по норам, вырытым под рекой ещё во времена большого мышиного переселения?

– Всё верно, норы были давно заброшены, мыши расселились в лесу, а поместье осталось лишь в памяти стариков.

– Будем надеяться, что ночевать нам всё же доведётся под крышей, – вздохнул крот.

Лес надвинулся на друзей стеной деревьев и щебета птиц. Поместье было видно издалека. Оно, действительно, было огромным. Филипп сразу представил сотни мышей, шныряющих туда и обратно по верандам, лестницам и переходам. Крыша возвышалась над корневищем старого дуба, вниз, под корни, уходило множество ходов, вокруг на земле виднелись старые, местами заваленные входы в подземную часть сооружения. В одном из окон показалась мышиная мордочка. Кроту вдруг представилось, что это – потомок дядюшки Грея, оставшийся присмотреть за семейным домом на время, пока все ушли, что сейчас он завидел вдалеке гостей и вылез приветственно помахать им лапкой. Мышонок, действительно, взмахнул лапой. Это был первый из путников, добравшийся до леса.

Когда По и Филипп оказались на пороге дома, изнутри уже доносился звук беготни и топотни, а также задорного детского смеха, такого, какой бывает у детей, когда они во сне попадают в старинный замок, о котором на ночь им прочитала мама.

Крот как ни в чём не бывало проследовал за По через порог дома и немало удивился тому, что мыши все как один замерли, завидев его. Он так привык быть невидимкой, что совсем забыл, что на самом-то деле зверем он был довольно крупным, а в тот день ещё и неопрятным в виду всех происшествий.

– Не пугайтесь, – поспешила объясниться По, – это Филипп, мой друг. Он здесь потому что…

– Мы видим, Полли, – перебила её сбитенькая мышка на коротких лапках, – что это крот, причём довольно большой.

– Ага, здоровенный! – подхватила малышня, выпучив глазки-бусинки.

– Большой и неповоротливый, – заговорил мышь откуда-то сверху.

– Видал я таких, как он вообще сюда пролез?

– Я беспокоюсь за сохранность поместья от таких посетителей.

Со всех сторон посыпались комментарии в адрес внешности крота и свойств его сородичей, которые по большей части, уверял сам себя Филипп, были мышиной выдумкой.

– Филипп спас семейство Эдмунда из пожара… – попыталась было продолжить По. Но её вновь перебили.

– Ах, кролики! Не поймите меня неправильно, но я бы усомнилась…

– Прожорливее мышей. Уверяю вас!

– Без сомнения, огромный и вонючий…

«Они сами себя-то хоть слушают?» – думал Филипп, не успевая переводить взгляд с одной мыши на другую. Вскоре они начали говорить абсолютно одновременно и их слова слились в никому не понятный гомон.

– Я пригласила Филиппа погостить у нас сегодня, – не надеясь быть услышанной, проговорила По.

Проходившая мимо пожилая мышь сунула в лапы кроту веник, пробурчав: «Поможешь с листьями, лишняя пара лап не помешает».

Мыши, действительно, принялись прибирать дом от многолетней листвы, налетевшей через дыры в прохудившейся крыше. Кто-то снимал паутину, грозя паукам и советуя подобру-поздорову выбрать другое место для охоты. Кто-то полез на крышу и наскоро стал заделывать дыры кусочками мха и соломы. Кто-то отправился в лес за съестными запасами к ужину. В толкотне и шуме уборки, перемежавшейся криками на мышат, хулиганивших и мешавших делу идти слаженно и чётко, Филипп стоял посреди огромного зала, в куче листьев, которые сметались туда с целью дальнейшего выноса, и смотрел на большой красивый рыжий лист. Он не мог сказать точно, кленовый он был или ещё какой-то. Он ведь совсем недавно познакомился с верхней частью деревьев. Но он очень ему понравился, возможно, потому что был ярким, и крот хорошо его видел.

К вечеру поместье было прибрано, большой стол в гостиной вместил всех прибывших, и ещё куча места осталась. «Как ясно теперь, насколько пришла в упадок эта мышиная семья», – думал крот, осматривая круглый стол, лишь половину которого занимали хозяева.

Угощение было изобильным: оказалось, что в погребах, под домом, беглецы оставили кое-какие припасы. Они были заботливо рассортированы и уложены в корзины, мешочки, завёрнуты в листья, подвешены к потолку, поэтому совсем не испортились и даже лучше просохли и стали ещё вкуснее. За едой Филиппу показалось, что мыши испарились. Вдруг стало так тихо, никто ничего не говорил, и только приглушённый хруст напомнил ему о дружном ужине мышей. По решила воспользоваться на время установившейся тишиной, и родственники вынуждены были её слушать, не желая оставить и кусочка на столе.

– Предки Филиппа тоже бывали на этом берегу, – робко начала она, – они прорыли тоннель под рекой, по которому Филипп вывел нас из леса.

– Нас? Мы шли своим тоннелем, – заголосил, чуть не поперхнувшись, мышь, сидевший рядом с дедушкой Дейлом.

– Наши предки не одобрили бы крота за этим столом, – забрюзжала мышь по соседству от него.

– Меня и семью кроликов… – попыталась продолжить По.

– Кролики – ужасные обжоры, им ничего нельзя доверить посторожить, – буркнул кто-то совсем рядом.

– Ох, Филипп, давай-ка возьмём пару зёрен, сушёных грибов, вон ту вязанку и поедим на крыльце… – протянула По, качая головой.

– Это очень хорошая мысль, я боялся подкинуть её тебе, но теперь я совершенно счастлив.

Вечер был прохладным, приятный ветерок щекотал щёки крота его же усами. Они уселись на ступеньки, разложили припасы на большом листе лопуха и стали смотреть на реку. Тёмно-синий поток бежал далеко у подножья холма, на его склоне можно было разглядеть семейства животных, прибывших с того берега. Не все ещё успели обзавестись временным пристанищем. Многие устроили ночлег прямо на берегу. Близость воды в тот день не пугала даже самых ярых любителей суши, вода казалась гарантом безопасности, спасением от огня.

– Тяжёлый выдался денёк, – протянула По.

– Ну что ты, твоя родня, конечно, не сахар, но я не встречал обратных примеров.

По вздохнула и покачала головой, но объяснять ничего не стала. Ей было привычно оставаться непонятой. А Филипп смотрел на другой берег и почти ничего не видел. Только небо, освободившееся от деревьев, вздыхало привольно и провожало солнце восвояси.