– У нас небольшая проблема, – заявил Пекмут фонт Герсельбрюкер, поглаживая длинную седую бороду. – Я не вытаскивал бы тебя из города в такую холодень, тем более что здешний сброд все еще у ворот торчит, но случайно я глянул в окно и заметил что-то зеленое на снегу. Елочка, подумал я. Однако потом вспомнил, что мэтр Дебрен из Даюмки все еще тянет лямку на испытательном сроке, получая плату подмастерья, так что ему наверняка недостает денег на приличную одежду.

Начальник телепортодрома, сокращенно именуемого телепортовиком или даже просто телевиком, Пекмут фонт Герсельбрюкер был единственным известным Дебрену мастером магии, неизменно ходившим в коническом колпаке высотой в три стопы, так называемой мерлинке, традиционной темно-синей одежде, усеянной серебряными звездами размером с блюдце, и натуральной, жутко линяющей шубе из черных нетопырей. Его балахон, когда он не сидел, волочился за ним по полу к вящей радости утомленных работой телепортодромных уборщиц, а носы туфель почти на полстопы опережали пальцы ног и на те же полстопы торчали выше пола. Уже в Дебреновы академические времена ни один уважающий себя чернокнижник, начиная с курсанта и кончая ректором, не позволял себе показаться на улице в чем-либо подобном. Мерлинки и балахоны до пят можно было увидеть исключительно на торжественных, официальных, в основном внутрицеховых сборищах, но и тогда колпаки не превышали высотой стопу или в крайнем случае локоть, а балахоны не опускались ниже колен.

– Из Думайки, – поправил Дебрен. – Что же касается одежды, то я в соответствии с вашими указаниями уже купил синюю с серебряными звездами, чтобы на работе выглядеть настоящим чародеем, а не лесником или Бобином Чапой, лесным разбойником. Я ношу ее на работе. Однако в город возвращаюсь, одевшись по-цивильному, что вы весьма точно связали с финансовыми проблемами. Здесь, во фрицфурдских трактирах, от чародея в парче и звездах надеются получить бог знает какие чаевые, а за куриное бедрышко требуют платить как за фазана, украшенного перьями. Страшно взвинчивает цены соседство телепортодрома.

Пекмут фонт Герсельбрюкер, не вставая с бездонного кресла, обитого шкурой единорога, глянул в огромное, доходящее до потолка окно. Окно было не только остеклено, но вдобавок изготовлено из больших, размером в два локтя, пластин с идеально гладкой поверхностью. Дебрен даже боялся подумать, во что это чудо обошлось. А окон в кабинете было ровно полдюжины.

– Самое большое в мире, – замурлыкал Герсельбрюкер, глядя на тянущуюся милями равнину, идеально гладкую и пустую, словно поверхность озера в безветренную погоду. – Шестьдесят четыре лана урожайной почвы, рядом с рекой и совсем близко от города. Понадобилось целое состояние, чтобы выкупить эти земли, и это всего лишь капля в море расходов. Три полосы, шесть наводящих башен, двенадцать залов для персонала, четыре силочерпалки, две стоянки для веретен, две стоянки для лошадей, кузницы, мастерские, постоялый двор на двести душ, филиалы контор, магазин-прокатная телег и лектик, баня, бордель, таможенный склад, три часовни и две церкви, медицинский кабинет, торговые ряды… Даже собственное кладбище, черт побери! В Тамбурке могут болтать что угодно, но им до нашего телепортодрома так же далеко, как крестьянской халупе до собора. Поэтому неудивительно, что запах золота, причем в слитках, а не в монетах, витает вокруг этого места.

– Я не удивляюсь, – заверил Дебрен.

– Это была риторическая фигура. – Пекмут указал на кресло поменьше на противоположной стороне длинного, заваленного книгами секретера. – Садись. Я велел вернуть тебя с полпути домой. После дня производительного труда ты наверняка утомлен.

– Не очень, – сказал Дебрен и сел.

– Прикинусь, будто не слышал, – ласково бросил телепортовик. – Мало уставший работник, возвращающийся со смены, все равно что колокол, отзвонивший тревогу. К нему надобно приглядеться как следует и либо гнать взашей, либо загрузить работой. Заруби это себе на носу, иначе ты никогда не сможешь хорошо управлять даже самым малочисленным коллективом.

– Зарублю. А что касается управления… Я магун, а не десятник. И я не честолюбив.

– Ну так учись честолюбию, я от своих людей требую честолюбия. Продвижение вверх по лестнице присуще ценным работникам. Внизу остаются глупцы и шалопаи. Этот принцип касается всех сфер человеческой деятельности.

– За исключением штурма крепостей, – усмехнулся Дебрен. _ Там взбираться по лестнице как раз посылают первыми глупцов и шалопаев.

– Теперь мне понятно, почему ты не сделал карьеры в армии. Хуже таких разлагающих мораль замечаний там считается только крик: "Спасайся кто может!" – Герсельбрюкер глянул на обрамленную золотом, наполненную серебряным песком клепсидру с выгравированной по-верленски надписью: "Время – деньги". Дебрен не был уверен, но ему показалось, что теперь телепортовик заговорил немного быстрее. – Мне также понятно отсутствие у тебя опыта работы в коллективе. Если только ты не принц крови, то такие всегда начинают с выслушивания поучений мэтра. И оплеух за сомнения в высказанном им мнении общего характера путем указания ему на какие-то малосущественные исключения.

– Вы абсолютно правы, господин фонт Герсельбрюкер.

– Я управляю здесь, поэтому прав по определению. – Телепортовик раскинулся в кресле. – Однако всегда приятно услышать это лишний раз. Браво, Дебрен! Несмотря на отвратительный характер, ты обладаешь свойствами, кои вызывают у меня уважение. Быстро научаешься. Может, даже когда-нибудь тебя возьмут в армию, как знать.

Дебрен поблагодарил мимолетной улыбкой. Пекмут фонт Герсельбрюкер открыл рот, но, увидев вспышку за окном, раздумал и принялся вычищать из густой бороды остатки пищи. Это означало, что он намеревается произнести длинную речь. Более короткая свободно уместилась бы между предупредительным сигналом и первыми звуками. Телепортодром во Фрицфурде был оборудован самыми чувствительными системами раннего обнаружения и располагал лучшими операторами этих систем. Вспышка магического огня на башне предваряла свист приближающегося веретена за добрую бусинку, а поскольку тормозные устройства тоже являли собою вершину технических возможностей, то в течение следующей бусинки было еще относительно тихо и спокойно.

– Зеленый, – усмехнулся Герсельбрюкер. Вроде бы облегченно, что удивило Дебрена. Он был здесь уже почти полгода и лишь несколько раз видел предупредительные вспышки какого-либо другого цвета. За единственным исключением это неизменно был желтый. В сентябре на южной башне зажегся красный свет, но это оказалось ошибкой какого-то чародея-курсанта, проходившего во Фрицфурде практику и не очень хорошо справлявшегося с написанными по-верленски инструкциями по обслуживанию. Курсанта немедленно отослали в родную Академию, сопроводив пожеланиями углубить знания и четким оттиском длинного Пекмутова башмака на заднице.

Желтый цвет обозначал сдвиг веретена с установленного курса, отклонение от нормы – в основном в пространстве, реже во времени. По городу ходили слухи о каком-то трансфере из Мадрелли несколько лет назад, когда вроде бы веретенопровод закупорило на три месяца, и выданная замуж полгода назад княжна Паталонии, выйдя из веретена, тут же родила герцогу Фрицфурда здорового полноразмерного и правильно доношенного сына. Однако, поскольку еще до свадьбы все средства массовой информации предельно широко и громогласно восхваляли добродетельную и богобоязненную жизнь нареченной местного суверена, а спасательная операция проводилась под личным присмотром телепортовика и проходила в чрезвычайно спокойной обстановке, то эксперты согласно опустили занавес молчания касательно несчастного инцидента. Желтая вспышка предвещала небольшие проблемы – впрочем, тоже не обязательно, поскольку порой опережающее ее веретено успевало исправить курс на последнем участке веретенопровода, именуемого на жаргоне простоты ради "кишкой", и попадало в нужное пространство точно там, где требовалось, быстро, как требовалось, и в требуемый графиком трансфера момент.

У Пекмута фонт Герсельбрюкера не было повода испытывать облегчение при виде икрящегося зелеными отблесками снега за окном. В принципе-то он вообще не должен был отрывать свое ценное внимание от процесса управления огромным, самым крупным в мире телепортодромом и шестьюдесятью четырьмя ланами насыщенной магией земли. Тем более сидя здесь, в огромном, как дворцовая часовня, кабинете.

Здание управления стояло в южной части огороженной забором территории, неподалеку от главных ворот. До сумерек оставалось еще много времени, а лежащий на мураве снег не поглощал серого зимнего света, поэтому Дебрен мог, слегка заострив зрение, заметить реакцию столпившихся перед шлагбаумом людей и животных. Солдаты из охраны телепортодрома спешно сбрасывали обшитые мехом шапки и натягивали на головы глубокие шлемы с выстилкой для ушезащиты. Их собаки выли или захлебывались сумасшедшим лаем. Оказавшийся между въездом и конюшней конь какого-то очередного пассажира встал на дыбы, сбросил хозяина, но не смог вырваться от опытных, привыкших к таким случаям конюхов. С пастбища за оградой в панике удирали зайцы и улетали вороны, в кустах даже мелькнула спина несущегося в лес кабана. Ораторы же – некоторые именовали их демонстрантами – принялись горланить, норовя перекричать друг друга.

Криков, конечно, слышно не было. Люди стояли слишком далеко, а в кабинете были специальные окна с повышенной сопротивляемостью шуму, да к тому же веретено уже вошло в конечный узкий участок "кишки". Свист перешел в яростный вой, заполненный гулом разрядов, но еще не грохотало. Горлопаны, пикетирующие шлагбаум, были старыми практиками и, вероятно, действительно представителями здешней общественности, потому что не удивились и не запаниковали, а принялись активно потрясать шестами, к которым были прибиты щиты с требованиями.

"Больше леса, меньше шума!" – гласила самая большая из надписей. Дебрен начинал свою карьеру в Телепортганзе с практики в роте охраны и из рапортов тамошнего разведывательного пункта знал, что этот транспарант сперли из украденного в ближайшем бору дровяного склада, а тащили его напуганные возможностью увольнения подмастерья лесника. Телепортодром постоянно разрастался, а из-за пронзительных звуковых эффектов, сопровождающих трансферы, поголовье зверья в еще не вырубленных лесах опасно уменьшалось.

"Требуем молока, а не сыворотки!" – писали фермеры. "Не пугайте коров и кур – а то у них молоко скиснет. У коров то есть". "Магический трансфер – гибель сельского хозяйства". "Хотите жить – перестаньте выть". "Перепахать телепортодром!" "Верленская деревня умирает – спасите ее!" "Долой дотационное маримальское продовольствие!" "Тебе нравится потреблять чароактивные, облученные магией яйца?" И наконец: "Герсельбрюкер, дай жить крестьянину!", к чему иногда в приливе огорчения добавляли: "Не то получишь пинка под зад".

Представители могущественного цеха возчиков размахивали богатыми символикой сломанными колесами и полотном для укрытия телег, растянутым между шестами из тележных дышл. Требовали не трансферовать вообще, а если уж трансферовать, то низко и медленно, не сбивать цены, не распространять ложной антивозчиковой рекламы, не плодить возниц-пьянчуг, уважать божеские законы и помнить, что ангелы на небеси – то же, что и птицы, и также, как птицы, боятся гула, производимого трансфертной "кишкой". Грозили кострами и взывали к Инквизиции. Пророчили падение междугородного и прочего сообщения, голод, хаос и конец свободного мира.

"Маримальская болезнь прилетела веретеном" – сообщали фрицфурдские проститутки, огорченные тем, что портодром перехватывает самых богатых путешественников, которые некогда останавливались в городе на двух-трехдневный отдых, а теперь, если у них вообще было время и желание грешить при пересадке с одного веретена на другое, оставляют свои талеры и дукаты чуть ли не исключительно в телепортодромном доме утех. "Любовь в магическом поле грешна и нездорова", "Грешите в городе, как Бог велел".

Протестовали также купцы, сепаратисты, усматривающие в функционировании портодрома угрозу суверенности княжества и всего Вердена, сторонники интеграции Биплана, которые, наоборот, сокрушались по поводу фатального влияния трансферов на процесс взаимного познавания, устранения психологических барьеров и – как результат – объединения махрусианских народов. Ну и разумеется, святоши.

– Дебрен, – Пекмут повысил голос, заглушаемый гомоном, – я понимаю, что тебе скучно ждать, – он перешел на крик, потому что гомон перешел в гул, – минуты тишины! Но изволь не пользоваться магией! В моем каби…

Остальное понять не удалось. Веретено было большое и трансферировало из Драклена, а значит, тормозило долго и тяжело и садилось на полосе "север – юг". Каменистый, лесистый и холодный Дракленский полуостров был довольно беден и слабо заселен, туда легко можно было добраться морем, а дракленцы здорово досаждали североверленским княжествам, пытаясь улучшить жизнь грабежами и дебошами. По этим причинам трансферы в том направлении были явлением редким и не очень массовым. Потому-то здание управления и стояло посреди южного края телепортодрома. Вероятность того, что массивное веретено, проскочив всю трехмильную полосу и пробив сети, заберется так далеко, была минимальной, и мастера магии могли спокойно работать в своих тихих кабинетах со стеклянными окнами размером с городские ворота.

Дебрен взглядом извинился за бестактность. Он все еще не мог привыкнуть к работе в здании, в котором за каждой дверью, не исключая и тех, что вели в пристроенное к зданию отхожее место, работал какой-нибудь чародей. Даже туалетная уборщица чаще размахивала волшебной палочкой, чем тряпкой, проталкивая чарами через трубы то, что высший и средний персонал удалял в невероятно роскошных условиях, то есть не выходя во двор. Низший персонал, разумеется, бегал в кусты.

Выходя из "кишки" в реальное пространство, дракленское веретено стрельнуло молнией длиною в милю, промелькнуло над южной башней и с зубодробительным гулом начало тормозить, двигаясь над полосой по гиперболе. Полоса была целиком покрыта листовым железом, на нее ушло больше металла, чем потребовалось бы нескольким броневым армиям, но зато она была самой большой и самой тяжелой не только во Фрицфурде, но и вообще в мире. Именно отсюда обслуживались линии на Зулю, а толпы богатых паломников требовали особого к себе отношения. В остальных направлениях люди летали – потому что вынуждены были, – чтобы заниматься политикой, шпионажем, торговлей или информационной деятельностью. Таких было немного, они не перегружали веретен, а убогость удобств и элемент риска не вызывали недовольства. Зарабатывание больших денег, как правило, занятие муторное – хоть и не столь мучительное, как зарабатывание малых, – и не совсем безопасное. Другое дело, если есть желание большие деньги тратить.

Металл полосы передал силу торможения металлу веретена и значительно облегчил задачу коллектива телекинетиков южной башни. Но коллектив здесь был малочисленный и – как обычно на третьеразрядном направлении – не очень компетентный. В результате приземление получилось скверным, и Пекмут фонт Герсельбрюкер впервые за свою руководящую карьеру наблюдал за посадкой веретена, не вставая с кресла и не подходя к окну во фронтальной стене. Трансфер из Драклена не только пролетел по всей длине слабо или неумело питаемой магией полосы, не только врезался в растянутые на ее конце аварийные сети, но и пробил их, вспахал снег и землю к югу от здания управления и в конце концов замер меж досок разбитой ограды. Дебрен, даже не обостряя зрения чарами, заметил какую-то фигуру в лисьей шубе, мчащуюся к месту происшествия со стороны толпы горлопанов. Демонстранты не присоединились. Снега намело у ограды на три стопы, сама ограда успела ударить пришельца слабой молнией, но главное – неприятности, выпавшие на долю персонала портодрома, не задевали интересов пикетчиков.

– Выгоню! – рявкнул Пекмут фонт Герсельбрюкер, треснув кулаком по крышке секретера. – Намертво ослиные уши к башке приколдую! Дурни! Неучи! Свинские псы! Ты видел, Дебрен? Сквозь две сети пролетело! Пятнадцатистоповец, мать их так! Курсант бы его на половине полосы, сунув палец в зад, остановил, а эти тупицы забор раздолбали! Махрусе милосердный, и куда мир катится?!

Было бы тихо, если б не звон бочковоза, мчащегося во весь опор к дымящимся останкам веретена. Дебрен мог позволить себе многозначительно кашлянуть.

– Что? – буркнул телепортовик. Борода его, возможно, от злости, но скорее всего от рассеявшейся и обратившейся в электричество магии распушилась и встала дыбом.

– Там бежит какой-то прекрасно одетый бездельник, – указал пальцем Дебрен. Указание пальцем считалось в кругах чернокнижников малокультурным, ибо для этого применялись световые точки, генерируемые на интересующем объекте, окне или просто в пространстве между наблюдателем и наблюдаемым, но Дебрен хотел доказать, что действительно способен быстро обучиться. Никакой магии в кабинете? Извольте.

– Ну и что с того?

– А то, что у него в руке, по-моему, не тросточка. Скорее факел.

– Может, какой-нибудь добрый махрусианин хочет осветить дорогу спасателям? – продемонстрировал управленческий оптимизм Пекмут. Хотя это могла быть и шутка. Уверенности у Дебрена не было. Он был маленькой и малозначительной шестеренкой в сложной машине телепортодрома и великого Пекмута фонт Герсельбрюкера в основном видел издалека.

– Добрые махрусиане, проявляющие самоотверженность ради ближних своих, не ходят в лисьих шубах. Не дам голову на отсечение, но этот факел может быть закрепителем памяти.

– Что?

На сей раз Дебрен искренне пожалел, что так слабо знает начальника телепортодрома. Объяснять чародею то, что чародей знает и сам, – значит вызвать опасную для объясняющего вспышку. Ну что ж, кто не рискует, тот не взбирается по карьерной лестнице.

– Маримальцы выпустили на рынок факелы под названием "Блеск-фиксатор". Его зажигают, как лучину, и считают до десяти, глядя на объект, который хотят запомнить. Затем происходит вспышка. Картина запоминается.

– Прекрасное изобретение, – хмыкнул в бороду старый чародей. – Сразу видно – маримальское. И зачем же оно нужно? Для лечения склероза? Уже сто лет назад известный совройский ученый Лежнев доказал, что склероз неизлечим. Правда, его записи пропали, так как он их куда-то убрал, а куда – забыл, но в самом выводе никто не усомнился.

– "Блеск-фиксатор" обеспечивает смотрящему кодирование на сетчатке глаза каждой детали изображения. Если потом это закодированное изображение хороший рисовальщик расшифрует с помощью медиума и нанесет на бумагу, то можно будет рассмотреть все, даже муравья в траве, хоть смотревший его вроде бы и' вообще не видел. Это называется сетчаточным снимком или окографией. Теперь информаторы из лучших хроник без ассистента-вспышкодела уже никуда не ходят. Хроники, иллюстрированные реалистичной графикой, стали очень модными.

– Что? – Пекмут вскочил с кресла. – Информаторы?! Ясный перец! Только не это! Эти трупоеды обделают нас в своих продажных газетенках! Да еще и окографию развалившегося веретена добавят! – Ударом кулака он включил большой хрустальный шар, стоящий на секретере. Шар был поляризован, поэтому Дебрен со своего места по другую сторону секретера не видел, на кого кричит телепортовик. – Шевелите задницами и поймайте того паршивца, который у ограды по сугробам скачет! Ну!! Делайте что хотите! Что? Пикет? Не морочьте мне голову всякими голодранцами! Из пожарной помпы их, холера! И хватайте рыжего лиса, чертова пергаментомарателя! Иначе – с работы выкину!

Охранники вместе с тем, кто обслуживал второй шар, немедля приступили к делу, поэтому Пекмут из-за отсутствия собеседника выключил свой. За окном были видны рыжая фигура, продирающаяся сквозь сугробы, и выбегающие из сторожевого помещения фигурки охранников далеко позади нее. Все шло к тому, что информатор не только успеет добежать до развалившегося веретена и выбирающихся из него пассажиров, но и спокойно досчитает до десяти и сверкнет закрепителем.

– Давай палочку, – буркнул Герсельбрюкер. – Нет, погоди… Палочка так далеко не достанет. Там над камином висит самострел. Давай его сюда, Дебрен. А, холера! Куда я болты положил?

– Не очень удачная мысль. – Дебрен встал, но за самострелом не побежал. – Хроники в наши времена – сила. Некоторые говорят, что это шестая власть. После законодательной, исполнительной, судебной, церковной и божьей. Стрельба в информатора может сильнейшим образом навредить фирме. Особенно если мы промахнемся.

Пекмут пару раз рванул бороду, выругался, плюнул до самого камина, поддержав струю слюны магией. И сел.

– Налей пива, – буркнул он, указывая на бочонок с краном, стоящий на подпорках у окна. – Себе тоже.

Он оказал честь Дебрену, чокнувшись с ним кубком. Пиво оказалось холодное, хотя в комнате было почти жарко, несмотря на огромные окна и каменные стены. Ну что ж, чары.

– Это мне в тебе нравится. – Телепортовик смахнул пену с носа. – Ты видишь различные аспекты проблемы и умеешь выбирать меньшее зло.

– Я магун, – напомнил Дебрен.

– Да-да… Старомодный мудрец-универсал, гордящийся тем, что знает обо всем понемногу, а фактически не знающий ничего.

– К сожалению, – Дебрен грустно усмехнулся, – уже не старомодный. Времена гениальных специалистов по черной, белой, медицинской, алхимической и любой другой магии – далекое прошлое. Даже среди магунов. Хотелось бы сказать: особенно среди магунов. Потому что, по мужицкому разумению, именно магун, топтатель дорожек, должен быть ориентирован на специализацию. И продираться сквозь дебри незнания, не глядя по сторонам, не интересуясь, что делают другие разведчики темного леса, именуемого магией. Вы же, чародеи-практики, придерживаетесь метода "собственной тропинки".

– Потому что знаний все больше, а мозги у людей не выросли с древних времени. Сегодня, чтобы что-то делать хорошо, надо сосредоточиться на одном направлении.

– Верно, – согласился Дебрен. – Не поймите меня неверно, господин Герсельбрюкер. Я же сказал – я не древний универсал. И никого не уговариваю быть таковым. Сегодня магун, если он хочет хорошо жить, должен избрать себе специализацию. Как чародей. Все труднее придумывать новые заклинания в нескольких далеких областях. Талантливый и обожающий изнурительную и дикую работу человек выбирает в Академии направление под коварным названием "Общая познавательная специализация". В мои студенческие времена туда направляли самых плохих по результатам курсантов, с низким КП и тощим кошельком, лентяев, внебрачных детей бедного дворянства, чудаков, малоразвитых провинциалов, и если добровольцев недоставало, то девушек. Сегодня вообще берут наобум. Потому что человек намается, голову знаниями набьет, а потом приличной работы найти не может.

– Маг, что побыл в ОПСе, не годится вовсе, – похвалился знанием пословиц Пекмут. – Так говорят. А ты какое отделение оканчивал?

– ОПС.

Телепортовик помолчал, с кислым видом посматривая в окно. Кажется, он сожалел о неосмотрительно заданном вопросе. Дебрен почувствовал беспокойство. Фонт Герсельбрюкер был столь же тонок, как черенок бердыша, и только в одном случае его могло бы огорчить подозрение, что он доставит кому-то неприятность. А именно: если бы он свалился в колодец, а тот человек как раз проходил рядом с веревкой в руках.

– Далекоидущая скромность обращает достоинства в недостатки, – наконец отметил телепортовик. – Если все опэ-эсники так себя рекламируют, то неудивительно, что работодатели смотрят на вас косо. Я знаю, что многие неудачники выбрали то же самое направление, и знаю, что вы оказываете услуги "вразнос", однако и оборотней, именующих себя странствующими магунами, наплодилось сверх меры. Но это первородный грех вашей профессии, Дебрен, а не вина отрицательного отбора. Ибо что делает чароходец? Он в обыденном понимании не делает ничего. И в том проблема. Простой кмет, да и рыцарь, а порой и князь не понимают, что если у них хлеб на поле гниет и приходит магун, сканирует, анализирует, а потом объясняет, почему гниет, то это часть тяжкой, трудной и взвешенной работы. Дурной работник записывает сам или просит приходского священника записать, кого ему магун посоветует нанять, чтобы снять наговор, а потом бросает магуну три гроша и ворчит, что это очень дорого. В голове темных, хоть, бывает, коронованных особ не мелькнет мысль, что, нанимая узкоспециализированных чародеев, они заплатили бы каждому вдесятеро больше и должны были бы пропустить через свое поле с дюжину таких спецов, прежде чем напали бы на настоящего специалиста, и чары управились бы с гниением. Потому обычно заклинание получается, а хлеб по-прежнему гниет.

– Вижу, – усмехнулся себе под нос Дебрен, – вы прекрасно ориентируетесь в специфике нашей профессии.

– Бывшей профессии, – поправил Герсельбрюкер, – потому что теперь, парень, ты ухватил Господа Бога за палец. Год попрактикуешься и станешь полноправным мастером Телепортганзы. А ТПГ не только высоко летает. Она, Дебрен, высоко поднимает своих людей. Ты уже не очень молод, но ручаюсь, прежде чем начнешь седеть, заработаешь у нас столько, что хватит на каменный дом в городе, причем ближе к рынку, нежели к городским валам, и на хозяйство в деревне, и на плату за обучение в самых лучших школах для потомков, даже если ты настругаешь их, как кролик. Мы здесь мастерам платим не серебром, чтобы они искривление позвоночника заработали. Золото будешь жене носить регулярно, каждую первую субботу месяца. Фирма гарантирует стабильность и светозарные перспективы… Ха! – вдруг указал он пальцем на окно. – Я же говорил, что эта маримальская игрушка ничего не стоит! Ты видел? Кресал, кресал, да так и не успел зажечь свой дурной факел! Ну, наши его уже взяли. Ты правильно посоветовал оставить самострел в покое.

Стоящий на секретере хрустальный шар неожиданно осветился.

– Поймали пеленг, – проговорил слегка гнусавый голос. Дебрен узнал Юхамма Клейхунса, первого заместителя телепортовика. – Дело скверно.

– Где? – буркнул Герсельбрюкер.

– Не через шар, – предостерегающе бросил голос. – Могут подслушать. Конкуренты не спят. Прийти к тебе или?..

– Я приду. – Телепортовик погасил шар, встал, заткнул за пояс искусно украшенную, инкрустированную жемчугом и бриллиантами волшебную палочку. – Пошли, Дебрен. Для тебя есть очень интересное предложение.

Дебрен повернулся к дверям, но Пекмут, хлопнув в ладоши, запустил секретный проход за остекленным шкафом с книгами. За панелью был узкий коридорчик, освещенный свечами. Они пошли гуськом, беззвучно ступая по толстой красной дорожке. Время от времени проходили мимо прикрытых крышечками глазков, немного удивлявших Дебрена своей примитивностью, пока он не вспомнил, кто был объектом наблюдения. В слежке за чародеями все еще наиболее эффективными были малосовременные, совершенно немагические методы.

– Ты на полпути, – начал Герсельбрюкер.

– Уже? – удивился магун. – Я думал, мы идем в навигаторскую.

– Ты на полпути к достижению титула "мастер Телепортганзы". Даже если потом ты поглупеешь и решишь уйти, у тебя останется наш патент, а это лучшее рекомендательное письмо, о каком может мечтать чароходец. Только работа при королевском дворе или участие в программном совете "Волшебной палочки" ставят мага выше. Никто уже не предложит тебе гонорар, исчисляемый грошами. Потому что в соответствии с законом ты сможешь дать такому наглому хаму по роже. Простому мужику – кулаком в глаз, тому, кто имеет собственный герб – влепить пощечину, коронованной особе сможешь плюнуть слюной в количестве восьми сотых кварты на расстоянии в две анвашские стопы от ноги либо трона, а если он едет на коне либо его несут в лектике, то на копыто коня или ногу носильщика. Только не выше колена. И у тебя за это волос с головы не упадет.

– Знаю.

– И наверняка знаешь также, что номинация предваряется безукоризненной защитой магической диссертации. На идеальном верленском.

– Кажется, я значительно преуспел в верленском, – похвалился Дебрен. – Мы разговариваем на староречи, потому что…

– Я знаю почему. Послушай, парень. Ты родился на Западе, к тому же очень дальнем, с верленской точки зрения. Наши войска никогда не осаждали твоей Думайки, так что не имели случая осквернить и оплодотворить благородным семенем северной расы ни одной твоей прабабки. Если б ты родился в Доморье, Лонске или восточной Лелонии, другое дело. Члены комиссии смотрели бы на тебя гораздо благосклоннее. Глаза у тебя светлые, волосы тоже скорее светло-русые, чем черные или каштановые. Типичный представитель расы северян из западных районов, свой парень. Я знаю, что это глупо, но здесь, в Верленской Империи, такие моменты учитываются. И боюсь, если кому-либо из коллег не понравится твой акцент, то он возьмет карту, проверит, где находится твоя Думайка, и станет придираться. Таким вопросом тебя припечет, что забудешь, как колдовать надобно. Я знаю, что ты никогда адептов не экзаменовал, и у тебя могут быть в этой материи сомнения, поэтому сейчас я с печалью в сердце их рассеиваю. Нет такого гениального жака, который бы экзаменатора облапошил. Провалить можно любого.

– Знаю.

– Ну и хорошо, что знаешь. Тем лучше поймешь значимость моего предложения. Ты отдаешь себе отчет в том, что, находясь на полпути к началу лучезарной карьеры, можешь её никогда не начать, так что наверняка подскочишь от радости.

– Попробую сдержаться, – пообещал Дебрен. Коридор кончился. Пекмут отворил окованную железом дверь, отвел портьеру и вошел в затемненную галерейку. На ее противоположном конце, опершись о дубовые перила, стоял плотный сорокалетний мужчина в синем кафтане с одинокой звездой, вышитой на груди, в розовых рейтузах и башмаках от двух разных, хотя, на первый взгляд, и одинаковых пар. Юхамм Клеихунс, повсеместно слывший гением и мозгом телепортодрома, был типичным ученым из анекдотов, и способность подобрать нормальную одежду решительно превышала его возможности.

– Пожалуй, я знаю, как отправить человека на Луну – сказал он удивленно скорее самому себе, нежели приближающемуся телепортовику. – Господи Боже.

– Не сейчас, – проворчал Пекмут. – Где это?

– Где? – Клейхунс заморгал. – Ты имеешь в виду… тебе нужны точные координаты или только?..

– Лучше с точностью до локтя. – Палец начальника портодрома обвиняюще направился вниз, к большому навигаторскому залу, где стояли столы, сновали люди, висели карты. – И не говори мне, как это сложно и трудоемко. Что-то не видно, чтобы здешние ленивцы взопрели от перегрузки. О, вон тот, к примеру, что около колонны. Жует фрицфурдер с горчицей вместо того, чтобы пеленговать. А тот тощий листает не атлас, а какую-то бульварную газетенку. Возможно, даже с голыми бабами. Либо результатами рыцарских турниров.

– Мы только что закончили.

– Юхамм, парень, это самый скверный день в истории Телепортганзы. У нас финансовые затруднения, нас жмут конторы и банки, анваши трубят о новой ширококорпусной модели веретена, в которую какие-то засранцы ухитрились, кажется, коня запихать, а тут еще эта история! Причем в декабре, перед самыми праздниками! Знаешь, как это может нас по карману ударить? Вы должны трудиться до седьмого пота!

– Но, Пекмут, на таком оборудовании…

– Не хочу слышать ни слова об устаревшем оборудований. Хочу услышать координаты. Точные. – Герсельбрюкер перестал бросать угрюмые взгляды вниз, на две дюжины кружащих между картами и хрустальными шарами чародеев, отвернулся и ткнул Клейхунса в середину звезды. – Потому что если не услышу, то прекращу тебя спонсировать, и ты будешь гробить на твой кретинский проект уже собственные деньги. Надо же! "Исследование природы падения яблок с дерева!" – фыркнул он. – Неужто неглупый в общем-то человек мог напасть на столь идиотскую мысль! Яблоко падает, ибо это в природе вещей, вот и все!

– Ты этого не сделаешь… – Клейхунс побледнел. – Я… я только что купил сад. Нанял садовника, заказал измерительные приборы, начали поступать задатки…

– Чихать я на все это хотел. Меня интересуют три числа. Географическая долгота, широта. И высота над уровнем моря. Если я сейчас же этого не услышу…

– Ну хорошо, Пекмут, хорошо! Я сейчас. – Юхамм Клейхунс перегнулся через перила, принялся размахивать руками, чтобы привлечь к себе внимание тех, что внизу. – Эй, господа мэтры! Послушайте! У господина фонт Герсельбрюкера есть для вас новое задание. Ему срочно необходимы координаты Луны на данный момент.

Пекмут весь пошел красными пятнами, но не убил своего заместителя. А лишь припер его к стене, причем не магией, а рукой.

– Юхамм, чума тебя побери, спустись ты наконец на землю, – прошипел он сквозь зубы. – Рассеянность ученого – рассеянностью ученого, но у всего есть свои пределы. До тебя действительно не дошло, что случилось? Наше хреново веретено выскочило из хреновой "кишки" и врезалось где-то в хренову землю. Если вы немедленно не установите, где это произошло…

– Разве я не сказал? – удивился Клейхунс. – "Кишка" лопнула неподалеку от релейной станции на Чернухе.

– Что? Где?

– Гора Чернуха в Лонске. Точнее, в Бельницком княжестве, а еще точнее – у самой границы этого княжества с Морваком. С точностью до мили на полпути из Жбикова во Фрицфурд.

– Ты уверен? – Телепортовик отпустил своего ведущего эксперта.

– Конечно, уверен. Релейные станции всегда устраивают на полпути, потому что из энергетического баланса прямо следует…

– Юхамм, я не твой подмастерье или другой курсант, – засопел Пекмут. – Представь себе, я знаю, как действует этот чертов трансфер. Я спрашиваю, ты точно уверен относительно места катастрофы?

– А… прости. Да, уверен. Мы дважды проанализировали все данные. А потом сравнили с записью черного ящика. Совпадает тютелька в тютельку.

– Запись уже получена? – успокоился Герсельбрюкер. – Ха! Значит, все не так уж плохо!

Клейхунс неуверенно почесал за ухом.

– Ограничимся тем, что записи прочтены, – кашлянул он. Пекмут нахмурился. Взмахом руки пригласил их следовать за собой. Они спустились с галереи, свернули в боковой коридор. Дальше была маленькая комната с двойными дверьми, очень тяжелыми, обшитыми свинцом. По широкой каменной лестнице спустились на два этажа под землю. Здесь пахло дымом, так как для освещения пользовались примитивнейшими, ничем не облагороженными лучинами. Несмотря на огромные камни, из которых были сложены стены, и вторую пару освинцованных дверей, инструкция требовала особой внимательности. Облагораживатели, даже натуральные, изготовляли при непосредственном либо хотя бы опосредованном участии магии. А она создавала бы помехи при прочтении записей черных ящиков.

– Оставьте палочки и все, что у вас есть, вон в том сундуке, – сказал Клейхунс. – Прости за бестактность, Пекмут, но как поживает твой геморрой? Надеюсь, ты не подлечивался за последние двенадцать клепсидр с помощью?..

– Нет, – кратко бросил телепортовик, укладывая палочку рядом с несколькими другими. В сундуке, экранированном золотом высокой пробы, лежали также амулеты, талисманы, чья-то искусственная челюсть, стеклянный глаз, а также несколько других предметов, застенчиво обернутых полотном. Все сильно излучало магию.

– А… с противоположной стороны? Кажется, жена уговорила тебя…

– Тоже нет. Подумай, прежде чем что-нибудь сказать, Юхамм. Моей старухе шестьдесят лет, и как она выглядит, ты отлично знаешь. Ни один афродизиак, даже магический, ей не поможет.

– Ну да. Прости, Пекмут. Я просто не хотел смущать тебя, спрашивая о… хм-м… посещении нашего… хм-м…

– Дома утех? А почему я должен смущаться? Ведь я хожу туда к бабам, а не к овцам. К тому же бордель у нас на высоком уровне. На таком высоком, что меня даже обидел твой вопрос. Для того, чтобы обниматься с нашими девочками, не нужны никакие чародейские афродизиаки даже таким, как я, мужам в возрасте. Спроси Дебрена, потому что ты, прости за бестактность, брезгуешь юбками.

– Женщины и дети только отвлекают творческую личность, – пожал плечами Клейхунс. – Всем известно, что мэтр Дебрен также не посещает наш бордель, хотя ему полагается солидная скидка.

– Что? – Герсельбрюкер бросил на Дебрена подозрительный взгляд. – Это правда?

– Изучение верленского поглощает массу времени, – ответил с каменным выражением лица магун.

– Ну так тебе тем более следует пользоваться фирменными льготами. Женщины чрезвычайно болтливы, ты получил бы гарантированный поток слов на верленском днем и большую часть ночи. Атак как обычно они, не прекращая, болтают одно и то же, то это даже лучше. Повторение – мать учения.

– При моих заработках, – чароходец безрадостно улыбнулся, – у меня нет шансов обеспечить себе круглосуточное обучение. Даже со скидками.

– Ну так женись. – Герсельбрюкер приложил ладонь к хрустальной пластине магического швейцара. – Ха-ха, я пошутил. Дорогая куртизанка обходится дешевле дешевой жены. Мне об этом кое-что известно, черт побери!

Магический швейцар проверил ауру человека и разблокировал замок. Это потребовало некоторого времени. Устройство не нарушало конфигурации полей, так как действовало пассивно и на исключительно неэкономичной частоте, отвергнутой еще во времена шаманства. Да и колдовало оно в темпе малорасторопного курсанта первого года обучения.

За дверями была небольшая обитая черным бархатом комната с установленными вдоль стен лежанками. Их было шестнадцать – по паре на каждое обслуживаемое портодромом направление. Однако заняты были не все. Северо-западный сектор был отгорожен шнуром, протянутым между шестами, а лежанки покрывал толстый слой пыли. Это был результат санкций, наложенных на Великое княжество Жмутавиля, и следствие солидарности с орденом колесоносцев, втихую воюющим с княжеством и не менее втихую поддерживаемым Верленом. Правда, та же трасса вела к орденским территориям, но из-за упорного нежелания великого магистра урегулировать оплату прекратили заодно и трансфер в Маригат, столицу монашеского орденского государства. Северным направлением занимался один медиум, старичок, который явно прикорнул, что, возможно, объясняло случай с веретеном из Драклена. На восточной линии, на Эйлефф в Маримале и Тамбурк, столицу Анваша, тоже работал только один человек, что, в свою очередь, было следствием острой конкуренции на восточно-випланском ранке трансферов. Телепортодром во Фрицфурде, хоть и был вписан в "Книгу Гуписса" как самый большой на Западе, а значит, и во всем мире, единственным все же не был. Некоторые лежанки просто пустовали. Это касалось в основном промежуточных направлений. Посередине комнаты, из-за цвета, слабого освещения и малой площади, именуемой Черным Сундуком, стоял большой стол. Из центра стола вырастал покрытый золотом и медью столб, пронизывающий потолок и прикрытый сверху башней. Он возвышался над землей на двадцать саженей. Стол был не цельнозолотым, а стальным и полым, хотя дешевле было бы отлить его в виде сплошного слитка, если не из золота, то хотя бы из серебра. Внутри по обе стороны экранированной трубы бежали самые толстые чароводы, какие когда-либо видел Дебрен. Часть из них вывели на столешницу, хотя эти-то как раз были тоньше бооталийской лапши, называемой "мафьярони". Этого было достаточно. Чароводы не несли мощностей, питающих веретенопроводы, а лишь передавали сигналы: часть – на серебряное зеркало, излучающее энергию к лежанкам медиумов, часть к различным измерительным системам, а двенадцать – к гусиным перьям. Шесть обученных магов обеими руками самостоятельно записывали передаваемые параметры трансфера и сообщения веретённых.

– Можно идти пиво пить, – решил Герсельбрюкер. – Остается западная секция. Поглядим, что у нас здесь есть.

Записи велись на пергаменте. Телепортганза не привыкла экономить на оборудовании. Пекмут долго рассматривал зигзаги кривых, и по лицу его было видно, что понимает он все меньше и меньше.

– Ты что-нибудь можешь об этом сказать, Юхамм? Я, например, ничего.

– Здесь видна отрицательная величина, – указал пальцем Клейхунс. – На высоте Старохуцка в Лелонии.

– Сам вижу. Но это бессмысленно. На восходящей кривой не должно быть никаких минусов. Веретено мчится вверх, заглатывает мощь, как ландскнехт пиво. Почему бы?..

– Возможно, что-то испортилось.

– В наших трансферах ничего не портится. И минусов не бывает.

Дебрен кашлянул.

– Взгляните на акустическую запись, мэтр, – подсунул он Герсельбрюкеру другой лист.

– "О курва запятая Махрусе, – прочитал Пекмут. – Что-то не ладится. Восклицательный знак. Задница. Восклицательный знак. У нас минус. Очень большой восклицательный знак". Хм-м-м. Что значит "задница"?

– Так неформально называют хвостовых веретенных, – пояснил Клейхунс.

– Что?! На моих линиях?! Такая мерзость носится от носа к корме веретена, забитого пассажирами?! Я даже боюсь спросить, какие же пакости возвращаются с кормы на нос!

– Спокойно, мэтр Пекмут, – проговорил Дебрен. – Пространство в "кишке" внереально, а веретено мчится быстрее звука. Если верить вычислениям, то быстрее на величину, равную скорости лошади. Голосовое общение невозможно. Это запись переговоров веретенных, а они – телепаты.

– А если между пассажирами найдется кто-нибудь, способный читать мысли?

– Веретенные мыслят шифрами, – поддержал Дебрена Клейхунс. – А на телепортодромах охрана проверяет пассажиров, и если выявит телепата, то его вежливо предупредят, чтобы он третье ухо держал на привязи. Если держать не умеет, ему на голову надевают экранированный шлем. А если говорит, что умеет, а потом пытается подслушивать, то платит штраф и может по уху получить. По обычному, которое из головы растет

Телепортовик уже не слушал. Бормоча что-то себе под нос он проверял спаянные оловом соединения, брал в руку самопишущие перья и удостоверялся в том, что они не потеряли своих свойств.

– Может, медиум? – подозрительно глянул он на погруженных в транс сотрудников. – Дебрен, у тебя нос получше. Нюхни-ка тех двух, посмотри, не упились ли?

– Медиумов мы проверяли, – заверил Клейхунс. – Когда начались неприятности, мы тут же добавили к этим двум еще троих. Помочь они не помогли, но по крайней мере проверили западную систему. Все в порядке. Просто с релейной станции пришло сообщение об отрицательном скачке мощности. Вот здесь, видишь? – Он постучал пальцем по кривой. – Мощность упала, веретено затормозило, "кишка" ослабла, ну и – хлоп!

– Это-то и я знаю. Ты лучше скажи, откуда взялся сигнал. Юхамм Клейхунс долго размышлял, морща лоб. Потом ответил. С достойной гениального ученого точностью:

– Понятия не имею.

– Но скорее всего не извне? – уточнил Пекмут. – И это был сигнал, а не, скажем, стрела какого-нибудь лелонца, который метил из лука в уток, а угодил в "кишку"?

– В четырех милях над землей? Не шути. Даже если бы внепространственный коридор, то бишь "кишка", на мгновение весь вышел в реальность, а не только пустил вспышку из тех, что вычерчивают его следы в небе, то на такую высоту ни один снаряд не долетит. Даже из катапульты, поддерживаемый магией. Да еще и попасть, да оболочку пробить, да в энергетическом поле не сгореть… Нет, Пекмут. Сбить летящее веретено – это тебе не хиханьки да хаханьки, а на таких высотах – уж и вовсе… Что-то должно было на релейной станции случиться. Похоже, это наши сами…

– Связи нет? – формальности ради спросил Дебрен.

– Это пятьсот миль с гаком, – вздохнул Клейхунс. – Хороший телепатограф действует на двести, и то при идеальной погоде. Нормально, если что-то срочное, сигналы через веретено идут. При околозвуковой скорости веретено почти восемь бусинок находится в зоне телепатографа станции.

– А если что-то случится? Скажем, станционного телепата вдохновение покинет? Или у них там дрова намокнут, и энергию неоткуда будет взять?

– Есть аварийная система. Чертовски современная, только не очень скорая. К перу-самописцу приложена бумага-самосвертка длиной в полстопы. Если с трансфером что-то очень скверное происходит, то механизм, едва размещающийся в восьми сундуках, запускает перо. Через бусинку запись готова, бумага сворачивается, и носитель может ее забрать во Фрицфурд. Только помни, Дебрен: об этом – молчок. У анвашей этого еще нет.

– А что за носитель?

– Голубь.

Дебрен несколько мгновений подсчитывал по памяти.

– Семь клепсидр беспосадочного полета для сильной птицы, – буркнул он наконец. – При хорошей погоде и без сокольничих на пути.

– Больше, – вздохнул Герсельбрюкер. – Коридор воздушной связи идет по ломаной. Не везде удалось определить свободные от охоты зоны, землевладельцы порой здорово "пролетные" дерут. Да на этой трассе еще вдобавок и гор до черта, полно хищных птиц. Если к утру долетит – считай, повезло.

– Слишком долго, – тихо сказал Дебрен. – Летом-то еще можно с горем пополам ждать. Но сейчас зима. Выжившие наверняка ранены. И если даже целы, то не знают, где находятся, где искать помощи. Мне немного знакомо Бельницкое княжество. Сама Бельница лежит в котловине, и поселений там немало, но вокруг одни горы и леса. Зимой снега по пояс, и помощи ждать ниоткуда. Нет, тянуть нельзя.

– Нельзя, – согласился телепортовик. – Конкуренты не спят. И военные разведки тоже.

– Я имел в виду поспешность ради спасения людей, – немного обиженно глянул на него Дебрен.

– Я тоже. А поскольку я рационалист и все человечество спасать не привык и не намерен, то начну скромно. С наших.

– Пассажиров? – уточнил магун.

– Не будь ребенком, Дебрен. Веретено рухнуло с высоты четырех миль. На скалы и горный лес, наверняка сосновый. Характер леса очень существенен. Ведь сосну не случайно срубают на палицы и палисады, потому что эти предметы на острия похожи. И ей свойственно расти отдельно стоящим стволом, притом почти строго вертикально. Я рад, что мне не придется видеть людей, свалившихся с неба на такие иглы.

– К счастью, мертвых, – утешил собравшихся Клейхунс. – Из предварительных экспериментов с яблоками я знаю, что чем длиннее путь падения, тем быстрее летит падающее тело. А при скорости сто миль в клепсидру любое живое существо неизбежно погибает. Поэтому большая птица, скажем, орел, не летает быстрее маленьких, хотя теоретически, как превышающий их размером порой в несколько десятков раз, мог бы. Но орел умен и знает, что при сотне миль в клепсидру воздух, попадающий в клюв, разорвал бы его в клочья как пузырь, который надувают изо всех сил.

– Пассажиры наверняка уже трупы, – подытожил Герсельбрюкер. – Им мы не поможем. Зато нашим людям можем помочь.

– Думаете, с релейной станцией тоже случилось что-то скверное? – нахмурился Дебрен.

– И это не исключено. Но не в том дело. Я имею в виду фирму. Знаешь, что будет, Дебрен, если разойдется весть, что мы потеряли людей в четырех милях над землей? Что в полете у них легкие разорвало, разнесло покойников на лоскуты, как лягушек, которых озорники через соломинку надувают, а потом трупы на сосны накололо или о скалы разбило? Телепортганза понесет колоссальные убытки, возможно, даже обанкротится. Сотни высококвалифицированных чародеев лишатся работы. И другой не найдут, потому что каждый по отдельности мало что значит, как отдельная зубчатка у башенных часов. Полетит в тартарары их карьера. Семьи впадут в нужду. Дочери пойдут на панель, а сыновья, если посчастливится, сделаются ночными сторожами. Отчаяние и разруха. Мы не можем этого допустить.

– Я не изучу природы падения яблок, – добавил побледневший Клейхунс. – О Махрусе милосердный, какое горе, какое несчастье! Пекмут, придумай что-нибудь!

– Слишком поздно, – неожиданно усмехнулся телепортовик. Усмешка была хитрая.

– Слишком поздно? Значит, всем нам придется пойти по миру с сумой?

– Поздно придумывать, – пожал плечами Герсельбрюкер. – Если бы я ждал, когда случится несчастье, и только потом принимался придумывать способ его предотвращения, то я был бы жопа, а не руководитель лучшего в мире телепортодрома. Ты думаешь, зачем я сюда Дебрена притащил?

– Ну… не знаю.

Дебрен тоже не знал. Но уже давно потерял надежду, что ему удастся долго пребывать в благом неведении.

– Если где-то творится что-то неладное и неизвестно, что именно, то кого умнее всего послать? – Пекмут хитро усмехнулся. – Кто лучше других продерется сквозь дебри неведения?

– Мэтр. – Дебрен посмотрел ему в глаза. – Это же пятьсот миль с гаком. Прежде чем я до места доберусь… Самой быстрой конной эстафете на это потребуется…

– Кто обучается настолько быстро, чтобы овладеть искусством управления веретеном? – Дебрен побледнел. – Кто знаком с трансферами в достаточной степени, чтобы не бормотать о самоубийственном прыжке из "кишки", а согласиться с мыслью, что это немного рискованный, необычный и не практиковавшийся до сих пор прием, чтобы быстро добраться до места?

– О Боже, – простонал Клейхунс.

– Не смотри на меня так, магун. Ты прекрасно знаешь, что я не собираюсь убить тебя таким коварным и изысканным способом. Не знаю, есть ли кто-нибудь, кто любит тебя пуще жизни, но голову дам на отсечение, что даже этот некто не молился бы так страстно о целостности твоих костей, как буду молиться я. Потому что ты нужен мне живой и невредимый на той горе.

– Это безумие, – назвал вещи своими именами Дебрен.

– Это единственный способ опередить других.

– Не преувеличивайте, мэтр. Конкуренты, возможно, и не спят, но даже нам потребовались записи из черного ящика, чтобы узнать, что веретено вообще упало, не говоря уж о месте катастрофы. Чернуха – наверняка самая высокая в районе гора, потому что релейные станции ставят именно на таких. Сейчас зима, ни один здравомыслящий человек по горам не лазит. Ручаюсь, что до весны ни один туземец не найдет ни остова разбитого веретена, ни тел пассажиров.

– Да? – скривился Герсельбрюкер. – Это ужасно. Ты помнишь, как мы тебя принимали? Наш душист, а по совместительству мой советник по личным вопросам, предложил тебе проделать рутинное зондирование мозга. Ты ответил ему весьма невежливым контрпредложением и угрозами, не подумав о том, что вербовка людей в настоящее время требует высокоспециализированных методов. А что, если, к примеру, управлять работой "кишки" посадят непроверенного мага, а тот окажется извращенцем? Из тех, что любовью через зад занимаются, причем не обязательно с человеком? Не делай глупой мины, был такой случай. Я не имею права говорить, чем дело кончилось, но тебе скажу, что кончилось оно достаточно трагично. И не только для оператора. Так что давай придерживаться принципа: "Доверяй, но проверяй". При всем доверии, с каким я к тебе отношусь, я не мог воспрепятствовать охранной роте применить к тебе рутинные средства наблюдения.

– Куда вы клоните? – спросил Дебрен без особого дружелюбия.

– Чтобы не затягивать: мы о тебе знаем много. Например, что стоит тебе о чем-нибудь поспорить, ты непременно проигрываешь. Ты вообще вполне мог бы служить антипредсказателем. Даже трудно поверить.

– Какие-то глупости пле…

– Что, не заметил? Бывает и так. Но твое подсознание заметило.

– Вы копались в моем подсознании?! – Магун потемнел лицом. – Когда?

– Оперативных методов я тебе выдавать не намерен. Скажу только, что для деликатных эти зондирования были весьма эффективны.

– Копались в снах, – покачал головой Дебрен. – Чтоб тебя, Пекмут… Этого я от тебя не ожидал. Ни на грош этики, холера.

– Как говорят в Везирате: "Если гора не идет к Теммо, то Теммо идет к горе", и как говорят при дворе в Зуле: "Цель освящает средства". А я, парень, хочешь ты этого или нет, должен знать, кто на меня работает. Хотя бы для того, чтобы таких разговоров, как этот, без нужды не вести. Возможно, там люди ждут, Дебрен. А ты согласишься. Так что не будем терять времени. Скажи "да", и пошли дальше.

– Нет.

– Ну так пошли дальше, временно оставив в стороне неумный отказ. Наш душист в рапорте написал – ты уж не обижайся, я только цитирую, – что ты чувствительный, не способный тонущему отказать в бритве… или что-то в этом роде. Ну, во всяком случае, он имел в виду, что если рядом окажется кто-то, кого нужно спасать, то мэтр Дебрен тут же кинется ему на выручку. Особенно это касается женщин и детишек.

– Так можно сказать о каждом добром махрусианине, – угрюмо проворчал Дебрен.

– Сказать, конечно, можно. Хуже, если придется такого искать. Набегался бы человек, ох, набегался. И это счастье, потому что глупость вредна, если она слишком распространена. Ну, не об этом… Измывательство над трупами тебе тоже, наверное, претит?

– Зависит от… – буркнул магун. – Если, к примеру, случайно попался душист-зондолюб…

– В веретене душиста не было, – прервал его телепортовик. – Его вели двое веретенных, единственные кормильцы многодетных семей. Они везли дюжину путешественников, в том числе трех детей. И двух женщин. Одна была беременна.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Затем, что есть маленький шанс. Маленький, но есть. Не исключено, что "кишка", прежде чем лопнуть, пошла вниз. И кто-то выжил. А ты, если поспешишь, кого-нибудь успеешь спасти. Это во-первых. А во-вторых, надо что-то быстро сделать с останками. Конкуренты, Дебрен, не миндальничают. Когда два года назад у одной известной перевозчицкой компании труп из веретена выпал, то другая известная компания его, труп то есть, за равновесное количество медяков выкупила у мужика, которому тот несчастный крышу избы пробил. Получилось двадцать три тысячи денариев с походом, почти сорок два талера, чума их забери. Ну а потом вышеназванная фирма труп прокоптила и солью натерла, чтобы не сгнил, и по городам возила, бесплатно народу демонстрируя. Нет нужды добавлять, что обороты тех идиотов, которые пассажира потеряли, здорово упали.

– А наши возросли, – похвалился Клейхунс. – Был смысл запла…

– Заткнись, – мягко успокоил его Пекмут фонт Герсельбрюкер. – Я говорю это, чтобы дать понять Дебрену, что борьба за клиента принимает различные формы, не всегда благородные.

– Цели ты достиг, – сдержанно бросил магун.

– Думаю, тебе не пришлись бы по вкусу кружащие по Фрицфурду телеги вяленых женщин, детей и веретенных Телепортганзы? Заплесневелых, червивых?

– Неприятная была бы картина, – процедил Дебрен сквозь зубы. – Но не настолько, чтобы совершить самоубийство, лишь бы не видеть ее.

– Но в "Книгу Гуписса" ты бы попал, – поддержал начальника Клейхунс. – До сих пор не отмечено ни трансфера вслепую, ни добровольного прыжка пассажира из веретена, ни удачного пробоя оболочки "кишки". Боже мой, даже трудно подсчитать, сколько рекордов ты одним махом установишь.

– Один наверняка. Бессмысленности.

– Скорости повышения в должности, – поправил Дебрена Герсельбрюкер. – Не будем обманывать себя, уважаемые. Все мы знаем, что трансфер с одного портодрома на другой практически ничем не лучше, чем попытка угодить фарфоровой вазой в нужную точку. Если никто эту вазу не ловит, ей почти наверняка уготован печальный конец. Однако когда известно, что ловить будет некому, то и бросать можно особым образом, и подобрать соответственно крепкую вазу, и место ее падения. Вазе же пообещать, что ей уже никогда в жизни не придется подвергать себя опасности, поскольку после удачно проведенной акции ее будут в павлиньем пуху держать. Я говорил тебе, Дебрен, что ты на полпути, но это не совсем так. Ты стоишь, парень, в той точке, с которой делают прыжок и попадают на самую вершину. Либо не делают и упускают единственную в жизни оказию. Не рассусоливая, потому что ты знаешь, о чем я говорю: ты станешь моим заместителем по оперативным вопросам. У меня два заместителя, ты будешь третьим. А при такой неглубокой, да-да, неглубокой, но все же всесторонности у тебя появятся самые реальные во всей фирме шансы занять после меня мое место. Юхамм – ученый и не годится, да и не собирается руководить фирмой. К чему ему это? Жены и детей у него нет, свободного времени на исследования полно… А того заместителя, второго, юриста хренова, совет никогда не изберет. Так что назначение, считай, было бы у тебя в кармане.

– Мэтр Пекмут…

– Подожди, Дебрен, позволь закончить. Зондирование подсознания во время сна не только неэтично. Хуже, оно бывает малоэффективно. Но по крайней мере позволяет узнать желания исследуемого.

Дебрен глядел в обитую черным стену. И молчал.

– Женщинам нужна стабильность, – тихо сказал Герсельбрюкер. – Они хотят жить в безопасности. И за это нас любят и по крайней мере пускают в постель. За то, что мы даем им это ощущение. За деньги, Дебрен, те, которые уже есть и, что важнее, те, которые появятся в будущем. За большой, теплый, светлый дом, цветы в садике, за детей, которые не знают, что такое голод. За деньги, – повторил он. – Таковы уж бабы.

Юхамм Клейхунс кашлянул.

– Простите, что прерываю, но о чем, собственно?..

– Он знает. – Телепортовик ухмыльнулся в бороду. – Правда, Дебрен? Прирожденный скиталец? Кот, который гуляет сам по себе? Решительный противник коллективной работы?

– Чтоб тебя холера… – слабо улыбнулся магун. – Так что конкретно я должен сделать?

Дебрен выплюнул перемешанный с сажей снег и на всякий случай проверил, все ли зубы на месте. Кажется, все. Однако полной уверенности не было. Голова кружилась, тела он практически не чувствовал. До такой степени не чувствовал, что несколько мгновений даже раздумывал, не облако ли – то белое и пушистое, что у него под ногами. Не умер ли он и не попал ли досрочно на небо.

Впрочем, конечно, нет. Магунов на небо не пускают. Церковнослужители разного уровня повторяли это достаточно часто и с достаточно большой убежденностью, чтобы воспринимать сказанное ими столь же серьезно, сколь и их пояснения относительно посмертной жизни высоко наверху. Жаль. Возможно – жаль. Возможно, было бы лучше уже сейчас оказаться там, среди облаков.

Ног он не чувствовал. Холода тоже. Защитные заклинания и паракат действовали превосходно. Это понятно. Но уверенности в том, что он сумеет встать, когда их действие прекратится, уже не было.

В слюне крови не было. Значит, легкие в порядке. Вывод – это не смертельно. Вряд ли ему выпадет умереть от воспаления легких. Он или встанет и убежит от болезни, или не сможет встать – и замерзнет.

Перед отправкой Пекмут фонт Герсельбрюкер потратил массу своего бесценного времени, вдалбливая ему, словно ребенку, что дорожная одежда, вернее, отсутствие оной его волновать не должно. Вместо того чтобы возражать и удариться в амбицию, надо было сразу послушаться старого мэтра. Возможно, он и компрометировал цех чародеев своей странной мерлинкой, но знал, что делает.

Если это позвоночник, то и самый толстый кожух не спасет от замерзания, констатировал Дебрен. Точнее – не спас бы. Если б удалось прихватить с собой кожух, выскакивая из мчащегося веретена. К счастью, он сдурел не настолько, чтобы пробовать.

Сажа, покрывающая снег сероватым налетом, была остатками обуглившихся во время короткого взрыва кальсон и волос. Верхний слой кожи уцелел. Пожалуй. Во всяком случае, тот, что на правой руке, казался почти нетронутым. Рука побелела от холода, и, возможно, легких ожогов заметить бы не удалось, но мелкие волоски у запястья сгорели не полностью, а это означало, что с кожей ничего плохого не случилось. Если, конечно, он ее не обморозил, летя без сознания черт знает как долго.

Скольжение, прыжок, падение, или как это можно назвать, закончились для него лицом к земле, пожалуй, довольно глубоко в сугробе, потому что, косясь вверх, он не смог увидеть ничего, кроме снега. Было серо. Когда "кишка" лопалась под его тяжестью, он успел отметить серость зимнего полдня. Если бы над Чернухой стояло солнце, он мог бы перевернуться на спину, проверить положение светила по отношению к вершинам и прикинуть, сколько времени он пролежал без сознания.

Капитулировать легче, зная, что уже проиграл. А если он лежал здесь дольше клепсидры, то практически проиграл. Обморожение конечностей, полное охлаждение внутренних органов. Не было бы смысла бороться за выживание только для того, чтобы какой-нибудь деревенский хирург отпилил ему тупой пилой все четыре конечности.

Он знал, что необходимо собраться с силами и сбросить блокаду с нервной системы. Управляемую на расстоянии нечувствительную к боли марионетку снова превратить в человека из крови, плоти и набора органов чувств. Но он боялся. Боялся того мгновения, когда поймет, что кровь у него не пульсирует в сосудах, а скопилась в брюшной полости, кости превратились в обломки, сухожилия разорваны, а органы чувств работают не дальше, чем до пояса. А то и шеи. А почему бы и нет? Он пролетел между какими-то деревьями, потом, кажется, едва-едва не задел торчащие из-под сугробов черные пятна – возможно, камни, возможно, пни. Была масса возможностей удариться обо что-нибудь головой и сломать себе шею.

Это-то как раз было бы не самое худшее. Безболезненная смерть, легкий уход из жизни.

Не надо было соглашаться. На кой ляд он залез в это веретено?

Что-то пошевелилось. Потребовалось время, чтобы понять: это пальцы. Его пальцы. Они шевелились. И кажется, он даже начинал их чувствовать. Так что – прости-прощай легкий уход. Рано или поздно ощущения вернутся. Везде, если он не повредил позвоночник где-нибудь ниже.

Несмотря на помощь портодромных магов (они практически взяли на себя контроль над живым придатком к веретену под названием "Дебрен"), последнюю фазу посадки он в принципе провел самостоятельно. Пятьсот миль, чума и мор! И без того чудо, что они довели его так далеко по кривой, которая уже на половине Лонска перестала походить на баллистическую. Им удалось выгнуть "кишку", пустить веретено вниз без питания и установить силу так, что запас инерции закончился почти идеально над Чернухой. Но чары – всего лишь чары. Чтобы выбрать нужный момент, выпрыгнуть как следует и когда следует активировать паракат, а потом, уже вне "кишки", направить скольжение так, чтобы не врезаться в первое попавшееся дерево, ему пришлось израсходовать почти весь свой запас внутренней энергии.

Оставшейся необходимо было распоряжаться очень экономно. Он был мало на что способен. И уж конечно, не на то, чтобы справиться с последствиями долгого лежания в снегу. Если ждать автоматического снятия блокады ощущений, то в момент восстановления полного контроля над ногами он будет практически живым трупом. Исполненным отчаяния из-за сделанного выбора. Хотя – и в этом фокус – с запасом сил, позволяющим наложить на себя нечувствительность и уйти безболезненно.

Чума и мор! Теперь он уже знал, что под щекой у него не небесное облако, а тихий свист в ухе – не ветер, заплутавший между струнами врученной ему ангелами арфы. Это была земля и жизнь. С чудовищной необходимостью совершать выбор и идти на риск.

Он выбрал зло, которое считал меньшим. Снял блокаду.

И взвыл. На мгновение у него замерло сердце. Как при прыжке в ледяную воду.

Его подбросило на три стопы вверх. Само по себе, без участия сознания. Он упал на колени и свернулся клубком, как при прыжке в озеро, пораженный болью, которую причинил врывающийся в глубину тканей холод. Холод был уже внутри него, медленно просачиваясь под кожу и из воздуха, и с сухого снега, но почувствовал он это только теперь. Как удар молота. Прежде всего там, где болезненнее всего ударяет ледяная река. Под животом.

Он вскочил и побежал поперек покрытого редкой растительностью склона. Согнувшись в три погибели, стиснув обеими руками то место, где болело больше всего и где вопреки законам анатомии рождался гортанный крик. Он мчался как сумасшедший и орал что было сил. Лишь пробежав почти четверть мили, он перестал орать. К счастью, район был пустынный, и никто, движимый инстинктом самосохранения, не пытался застрелить его из лука или продырявить копьем. А ведь имел бы на то полное право. Вид нагого, почти безволосого мужчины, с криком бегущего по заснеженному горному склону и оленем перепрыгивающего двустопные кусты, поваленные стволы и оставшиеся от повалившихся деревьев ямы, не мог не вызывать у здравомыслящего человека панического страха.

Он бежал уже молча еще бусинки три. Потом пошел медленнее. Шел через редкий лес, разгребая босыми ступнями доходящий до середины щиколоток снег и задыхаясь от усилий. Внутри чувствовал тепло. Дорого купленное – но этого тепла хватало, чтобы мыслить и колдовать. И даже мечтать.

Кости были целы, а безумный марафон в погоне за теплом принес лишь несколько царапин и незначительных синяков. Микстура, втертая в кожу ступней, заставила, как и уверял портодромный медик, быстро ороговеть подошвы ног, и Дебрен мог ступать по снегу, почти не чувствуя боли, как человек в мягких башмаках. От потери тепла средство, правда, спасало гораздо хуже ботинок, но при быстрой ходьбе это не очень мешало. Проблем с кровообращением не было, и вследствие интенсивных усилий у Дебрена не мерзли ни ноги, ни руки. Сильнее докучало отсутствие большей части волос, которых, несмотря на увлажнение паракатом, осталось, может, на четверть пальца, как у остриженной во время следствия чародейки или больного тифом, которого лечили современными методами. Ну и конечно, отсутствие кальсон. Вот это было действительно малоприятно.

Он шел через лес, осматривался и думал о большом, теплом, светлом доме с цветами под окном. Сейчас, когда стало ясно, что он выжил, такие картины были чем-то большим, нежели мечты. Нет, они были поразительно реальным будущим. Его, Дебрена, будущим, отделенным от нынешнего момента всего несколькими днями конной езды и какими-то тремя клепсидрами плутания по лесу. Достаточно уложиться в эти три клепсидры и найти станцию прежде, чем совсем стемнеет и он не сможет больше идти из-за переохлаждения. Что бы ни случилось на месте, он свою часть договора выполнит. А тогда Пекмут фонт Герсельбрюкер назначит его своим заместителем.

Трудно поверить, но дело обстояло именно так.

Все было просто, пока он не наткнулся на первый труп.

Останки были небольшими, однако их размеры не говорили ни о чем. Человек, кем бы он ни был, не выкупил стоявшей сорок пять грошей дозы параката, и в результате его охватило пламя, когда он отлетел к оболочке "кишки". Вероятно, при всем своем скупердяйстве он был вполне нормально, тепло одет. И не был, пожалуй, слишком тощим. Времена становились все тяжелее, и избыток жира так же заметно отделял высшие классы от плебса, как парча и вышивка. В результате путешественник сгорел, превратившись в коричнево-черную шкварку, словно жаркое у рассеянной кухарки, и по размерам останков невозможно было установить, был ли он когда-то невысоким мужчиной, женщиной или долговязым подростком. Разве что вблизи. Но Дебрен, хоть и подошел очень близко, рассматривать не стал.

Двигая поставленной боком ступней, он наделал следов и быстро юркнул в густой ельник. Чернуха не была слишком крутой или слишком высокой. Но она была горой, и ветер метался здесь всюду, где было недостаточно деревьев и кустов. Ветер был ледяной, убийственный для нагого человека и гораздо более опасный, чем слабый сухой мороз.

Дебрен обострил зрение и не без труда углядел скрытое за свинцом неба солнце. Оно было справа от вершины. Хорошо. Он спустился где-то на южных склонах Чернухи, менее крутых, по которым шла дорога к релейной станции. В этом навигаторы из Фрицфурда не ошиблись.

Но он пробежал уже почти милю, а дороги все нет. Хоть южный склон, казалось, явно переходил в западный. Скверно. Еще хуже, что у него ни в чем не было уверенности. Чертова Чернуха местами густо, местами пусто, но вся заросла если не лесом, то по крайней мере высокой горной сосной, а форма у нее была весьма неправильная. Двигаясь по горизонтали, он все больше удалялся на север, но это могла быть лишь одна из более глубоких лощин южного склона, и с таким же успехом бусинку-другую спустя он мог снова вернуться к западу или даже югу. Множество невысоких, буйно разросшихся елочек чрезвычайно ограничивало видимость и затрудняло ориентацию.

Сгоревшие останки тоже не помогали. Жбиков лежал на западе, а станция располагалась строго посередине линии, соединяющей его с Фрицфурдом. Если полет проходил по плану, то веретено пронеслось почти точно над крышей башни. Сейчас, видимо, не все шло как полагалось. Но если ошибка касалась только тяги, а не наводки, то обломки веретена должны были рухнуть вдоль линии Жбиков – Фрицфурд. Если он сейчас на юго-западном склоне, значит, станция, продолжая невидимую линию, должна находиться…

А, чтоб его! Позади.

По положению останков нельзя было ни о чем судить. А если и можно, то ошибочно, потому что они свалились в снег головой в ту же сторону, что и Дебрен, хотя прилетели с противоположной.

Так что же? Идти вперед или повернуть? Трансфер должен был перенести его на восточную часть южного склона, ближе к центру. Направляясь на запад по горизонтали, он должен выйти на дорогу, повернуть налево и побежать по ней вверх, к станции. Превосходный план. Жаль, что от места падения до дороги должно было быть триста, самое большее четыреста шагов. Жаль – потому что Дебрен пробежал с тысячу, и хотя местность не благоприятствовала бегу, все равно его шаги были длиннее обычных маршевых.

Пожалуй, следовало повернуть.

Но если это не западный, а все еще южный склон? Если трансфер был слишком коротким, а не слишком длинным? Да и с солнцем тоже не все до конца понятно. То, что белело над горизонтом, могло быть просто разрывом в облаках, а не самим солнцем. Облака состоят из пара, пар – из воды, а вода, как известно, отражает и преломляет свет. А это означает, что запад вовсе не обязательно должен быть там, где Дебрен его вначале поместил. Более или менее – да. Но только с точностью до румба или двух. Ну и еще извечная проблема шарообразности земли. Казалось, что в эпоху дальних телепатографов, а особенно пересылки сигналов через "кишку", спор между сторонниками теории шарообразности мира и традиционалистами, готовыми согласиться самое большее на его легкую выпуклость, должен быть разрешен. Однако – нет. По причинам политического, военного и экономического характера. Те, кто имел возможность исследовать проблему опытным путем, либо молчали, либо публиковали очень несхожие данные. А в результате он, посланец передовой трансферной компании, понятия не имел, которая клепсидра сейчас там, где он приземлился. Во Фрицфурде была треть пополудни, когда он садился в веретено. На Чернуху он должен был выйти через восемьдесят бусинок, то есть примерно в полклепсидры четвертой. Он летел на запад, поэтому, если мир был шаром, вращающимся вокруг оси, он мог выиграть во времени. Три восемьдесят во Фрицфурде не было бы тремя восемьюдесятью в Бельницком княжестве. Это объясняло бы, почему еще так светло.

И все же он не знал, которая здесь клепсидра и – что из этого следует – где зайдет солнце, когда это случится, ну и где искать станцию.

Оставалось одно – бросить монету. А еще лучше – кость. Потому что направлений поисков было больше, чем два. Следовало также решить, взбираться ли, спускаться или упорно держаться горизонтали.

Он выбрал поворот и медленное движение в гору. Отступая по собственным следам, почти сразу напал на линию трансфера.

Прежде всего нашел киль веретена. Брус был стальной, толщиной в три пальца и шириной в полстопы. Таким он в общем-то, и остался, потому что металл в огне не горит, зато формой стал удивительно похож на маримальское изобретение, известное под названием спирального штопора. Падая с неба, покореженная, раскаленная, вероятно, до красноты подкорпусная балка срезала многолетний кедр и сожгла то, что срезала, растопив снег в радиусе двух стоп.

Дебрен посвятил осмотру две бусинки. Хотел проверить, до какой степени контакт с энергетической оболочкой "кишки" повредил металл, и сделать отсюда выводы относительно других предметов поменьше. Хотел также удостовериться, что металл остыл и в пепле сгоревшего дерева не осталось хоть маленькой искорки огонька. Он отдал бы половину души за крошку тепла.

Разумеется, все было ледяным. А покрытый пузырями и шлаком металл, расплавленные головки заклепок и залитые расплавленным металлом отверстия от заклепок, вырванных вместе с покрытием веретена, окончательно развеяли надежду найти что-нибудь полезное. Киль сохранился достаточно хорошо, потому что был огромным куском отличной стали, а формой напоминал снаряд, по природе своей легко пробивающийся сквозь преграды. Все, что было легче и нежнее, должно было сгореть мгновенно, как Дебреновы кальсоны или его деревянное веретено, либо же расплавиться, разлететься на куски, деформироваться и рассыпаться по лесу тысячами мельчайших, ни на что не похожих комочков.

К несчастью, живая материя проникала сквозь стенки "кишки" в гораздо лучшем состоянии. Особенно материя, образующая тело людей состоятельных, не экономящих на безопасности. Эти покупали паракат и, чтобы быть последовательными, садились в веретено в легких и облегающих одеждах.

Молодой человек, которого Дебрен обнаружил в нескольких десятках шагов за веретеном, относился именно к такой категории. У него сгорели только волосы и те раздутые ветром части белья, которые слишком удалились от кожи. К несчастью, рубашку разрезало сверху донизу, и там, где ее не повредило падение, она обуглилась. Об использовании кальсон он даже не подумал. Они были полны не только крови. Будь у него нож, он, возможно, выкроил бы что-нибудь из рукавов и штанин, но так как ничего острого у него не было, да и время здорово поджимало, он легкой трусцой побежал дальше.

Трое следующих, мужчины, сильно обгорели, а поскольку падали головами вперед, то опознать их было невозможно. Немного дальше лежал ребенок лет десяти. Дебрен не стал подходить, чтобы рассмотреть как следует. Ребенок явно был мертв, хоть упал в перелесок и глубокий снег. Тело лежало на спине, и лицо было нетронуто. К счастью, магун не был первым, кто на него наткнулся. Поверх разорванного живота и бедра на Дебрена внимательно глядели три волка.

Он отошел, даже не пытаясь найти хоть какой-нибудь камень или сук. Волков он не боялся. Они казались здоровыми, бока у них не впали, и для стаи их было маловато. А значит, они сыты, зверья в массиве Чернухи вполне достаточно, и волкам нет нужды собираться в большие стаи и отчаянно бороться за выживание. Это, в свою очередь, свидетельствует о том, что в лесу множество охотников и браконьеров, а возможно, и стариков, собирающих хворост. Слишком мало любителей падали и слишком много любопытных глаз. Пекмут был прав. Спор относительно того, что никто до самой весны не наткнется на трупы пассажиров, был проигран в зародыше.

До весны – да. А до завтра?

Он бежал трусцой, растирая уши, плечи и промежность. Умолял судьбу, чтобы найденные были последними звеньями чудовищной цепи смертей.

Двумястами шагами дальше он обнаружил останки женщины. Наверняка не беременной. Она была слишком стара, чтобы рожать детей. Огонь обошелся с ней удивительно мягко. Правда, от одежды остались одни лохмотья, но большая часть седых волос сохранилась. И на этот раз судьба сжалилась над Дебреном: женщина упала под острым углом на скальный гребень, и не меньше четверти ее тела было размазано на пространстве добрых пяти саженей. Причем на эту четверть пришлась и значительная часть лица.

Веретенного Телепортганзы узнать было невозможно, он упал верхом на сосну, и его разрезало пополам, симметрично вдоль позвоночника. Узнать, с кем он имеет дело, Дебрен смог только по вышивке на кафтане чародея. Сам кафтан сгорел, но серебряная нить выжгла четкое звездообразное пятно на лишь слегка подрумянившейся груди мужчины.

Веретенному не повезло. Тут же за сосной кончался высокий лес и скалы. На скрытой под снегом лужайке стояли старые стога сена и остатки сгоревшего пастушеского шалаша. Среди обломков сгоревших балок лежали большие кости, прикрытые пучками сухих трав и снегом. Возможно, и не обязательно человеческие, но если не копаться палкой в затянувших руины травах, все же их можно было принять и за человеческие. Это объясняло наличие стогов. Такие места, удаленные от людских поселений, дикие и помеченные знаком неожиданной и преждевременной смерти, люди обычно обходят стороной.

Дебрен вышел на середину лужайки, и хоть там здорово дуло, но место было окружено более низкими деревьями и как бы немного возвышалось над остальной частью склона. А это давало возможность видеть довольно далеко.

И действительно, в просветах между заснеженными верхушками деревьев ему впервые удалось разглядеть вершину Чернухи. Не покрывающий ее лес, а несколько проглядывающих между соснами каменных зубцов, за которыми было уже только небо. Скалы казались очень близкими, но Дебрену доводилось бывать в горах, и он знал, сколь обманчивы такие ощущения.

Зато явно близко был поворот дороги, видимый на востоке. Хоть дорогу отделяли от Дебрена полоса леса и, кажется, какой-то холм, тем не менее было ясно, что проходит она неподалеку. В противном случае он не заметил бы того, что отличало дорогу от остального усеянного горбами, валунами и растениями склона. Не разглядел бы следы полозьев.

Он чуть не улыбнулся. Становилось все темнее, а он, хоть тер себя где только мог, начинал терять ощущения там, где мужчинам терять их противопоказано. Дорога означала спасение. Он готов был помчаться к ней во всю прыть. Но вместо этого застыл на месте.

На краю лужайки, между ним и поворотом дороги, лежал человек.

Дебрен именно так и подумал: человек. Во всех других он с первого взгляда видел труп. До него не сразу дошло, что это нечто большее, чем предчувствие. Ведь в неподвижной, облепленной снегом фигуре не было ничего такого, что могло бы…

Было.

Никто из свалившихся с неба не был покрыт снегом. Снег был под ними, рядом с ними, да, но не на них. Все они погибли одновременно, практически в одном месте, если измерять расстояние скоростью движения снегоносных туч. По непонятным причинам только этот один был покрыт сверху белым пухом.

Уже на ходу Дебрен заметил длинную борозду в снегу. Слишком узкую для ползущего человека. Слишком ровную. Может, какая-то складка? Длинная полоса, образованная ветром? Но тогда почему это нечто белое лежит как раз там, где заканчивается борозда?

Подойдя ближе, Дебрен увидел следы ног. Он уже видел их раньше, но тогда они казались ему чем угодно, только не следами человека. Вероятно, потому, что тот человек больше полз, чем шел, падал, хромал, переворачивался и снова вставал. Кроме следов босых ступней, колен и ладоней, он оставлял после себя еще и немного крови. Совсем немного. По нескольку капель. В основном там, где касался снега левым коленом.

Дебрен оглянулся. Он не мог поверить. После того, как увидел разрезанного пополам веретенного. Тот, кто рухнул всего в ста с небольшим шагах дальше, не должен был выжить. Правда, вывалившиеся из веретена пассажиры ничем не отличались от снарядов, запущенных катапультой, которые чем дальше падают, тем слабее бьют по преграде. Первый из найденных упал ближе всех к Жбикову, откуда прилетел, но отнюдь не грохнулся о землю с максимальным запасом скорости. Впрочем, влияние пробоя оболочки "кишки" на дальнейший полет человеческого тела до сих пор никто не исследовал, да и зачем бы. Тут слишком много магии, чтобы сравнивать летящего человека со снарядом, запущенным катапультой. "Кишка" – не осадная машина, а насыщенный паракатом человек – не каменный шар. Однако веретенный, черт побери, был профессионалом. Знал, как действует паракат, и, что самое главное, получал его даром, как и весь летный персонал. И тем не менее позволил рассечь себя сосне толщиной в стопу. Вдоль.

Каким чудом выжил тот, что лежал здесь?

По сути дела, с точки зрения фирмы, это было не столь уж важно. Выжил, ну и хорошо, чудеса случаются, хоть и редко. Дебрен свернул на полпути и потрусил вдоль окропленной кровью бороздки. Не потому, что того требовали интересы Телепортганзы. В этом было немного любопытства. А прежде всего – из отвращения.

Ему было неприятно то, что надо будет сделать.

Отошел он недалеко. Борозда вопреки его предположениями вела не из леса. Спотыкающийся, окровавленный человек вышел на лужайку из самого центра огромного, длиной в тридцать стоп, стога сена. Вернее, того, что несколько лет назад было сеном, наваленным для просушки на помост из шестов и веток. Со временем треугольная, похожая на крышу конструкция осела, а в последнюю осень напиталась водой, замерзшей, когда ударили морозы. Холодные ветры дополнили все толстой подушкой наметенного снега. То, что получилось – мешанина затвердевших трав, прелой листвы и снега, – было достаточно мягким, чтобы не сломать хрупкие предметы, которые кидали в стог, и в то же время твердым, крепким и обильным, чтобы затормозить даже очень тяжелое и сильно разогнавшееся тело. Например – тело человека.

Если, ясное дело, он мчался почти строго вдоль длинной оси стога и почти строго горизонтально. Ну и попал во что-то столь небольшое, как торцевая стенка этой прогнившей кучи компоста.

Ну что ж, слово "чудо" здесь было вполне уместно.

Дебрен повернулся и осмотрел первую замеченную борозду. Как он и подозревал, ее проделал в снегу не ползущий человек. У борозды была ширина человеческого тела, лежащего навзничь, которое тянули за руки. При внимательном изучении можно было обнаружить следы ног того, кто тянул. Он, видимо, старался изо всех сил, потому что груз был значительный. Вероятно, поэтому снег облепил тело со всех сторон. Бессмысленность своих потуг босоногий понял лишь после того, как прошел почти двести шагов.

Дебрен наклонился над облепленным снегом трупом молодого мужчины, понюхал для пробы и, дуя себе на руки, решил, что двести шагов – в таких условиях действительно много.

Останки принадлежали рыцарю, очень консервативному и не слишком умному, поскольку он путешествовал в полных доспехах, с той разницей, что на голове вместо шлема был кольчужный капюшон. То, что он носил под листами металла, в основном выгорело, но сами доспехи сохранились на удивление хорошо. Только немного погнулись – впрочем, не больше, чем после не очень напряженного боя.

Рыцарь был мертв. Однако произошло это не совсем так, как с найденными раньше людьми. Вот откуда взялись эти двести шагов. Возможно даже, когда его тащили…

Нет. Жив он быть не мог. Там, где начиналась борозда, почти не было крови, зато углубление в снегу доходило до твердой, как камень, земли. А снега было почти что ничего. Никто не мог выжить, ударившись о такую твердь. Босоногий из стога только напрасно терял время.

Дебрен позволить себе этого не мог. Три клепсидры? Он был глупцом, оценивая запас своих сил на такую вечность. Возможно, он выдержал бы столько на морозе и на ветру, если б все время разогревался бегом. Но уже сейчас он с трудом заставлял себя поддерживать тяжелую медленную трусцу. Мышцы были неподатливыми, остывшими и болели при каждом движении, а перемерзшим легким не хватало дыхания. Он начинал умирать.

Это помогало. Может, даже больше, чем надежда.

Он присыпал лицо мертвого рыцаря несколькими горстями снега. К счастью, человек из стога уже раньше прикрыл ему веки, и Дебрену не пришлось смотреть в остекленевшие, полные молчаливого укора глаза.

На полянке валялись поломанные ветки и камни, но он потерял несколько бусинок и потратил много сил на то, чтобы обыскать окружающие заросли и найти действительно крупный камень. При этом он отчетливо понимал, что не сможет ударить больше, чем один раз.

Появилась мысль о большом, теплом, светлом доме с цветами в саду. О той, для кого он мог бы срывать эти цветы. А потом он прикрыл глаза, поднял большой, как конская голова, камень и резко опустил его прямо на припорошенное снегом лицо рыцаря.

Сначала он почувствовал запах дыма и лишь потом увидел башню. Босоногий тоже должен был ее заметить. Именно поэтому, а не в приступе внезапного отчаяния или из-за потери ориентации, он сошел с тропинки и полез напрямик, по пояс в снегу.

За полосой зарослей было немного свободного, сравнительно плоского пространства, скальный выступ, на котором возвели башню, и два строения. Ближайшее к башне, поменьше служило, вероятно, жилым домом и мастерской для команды из четырех человек. У него были большие прикрытые ставнями окна, маленькие двери и труба. Второе строение, размерами сравнимое с конюшней или сараем, должно быть, служило складом и силочерпалкой. А может, и нет – трудно сказать, потому что, кроме кучи обугленных балок, от него остался только каменный фундамент, да по всей округе витал запах гари.

Дебрен, двигаясь чуть медленнее по испещренной следами площадке, в первый момент подумал о пожаре. Но это был не пожар. Во всяком случае, не типичный, вызванный невнимательностью, который в панике начинают гасить. У стены дома стояли две деревянные бадьи, слегка присыпанные снегом, а от тропки к возведенному над ручьем водосборнику не уходили новые ответвления, кратчайшим путем ведущие к сараю. Вообще большая часть следов казалась старой, размазанной от ветра, дневного таяния и снегопадов. Походило на то, что четверо проживающих здесь чародеев равнодушно взирали, как гибнет хозяйство.

Только подойдя ближе и получив возможность осмотреть дом как следует, он по-другому оценил поведение жильцов. Возможно, они не спасали сарай потому, что надо было спасать нечто более важное. А может, просто спасать было некому.

С домом что-то было не так. У него отсутствовала четверть крыши. Труба переломилась пополам и походила на сломанный зуб. Один ставень сорвало с петель и забросило в кусты ежевики, в другом было несколько дыр, некоторые размером с кулак. Для известной своей расточительностью и показухой Телепортганзы это выглядело довольно странно.

Дебрен остановился на полпути между домом и башней. Растирая плечи и промежность, он пытался понять, почему нигде не видно ни единой горящей лучины и вообще что тут произошло. При этом он упорно отгонял от себя назойливую мысль, что не найдет здесь ни людей, ни помощи. Это было бы равносильно смертному приговору.

Разваленная крыша… Что это, черт побери, могло быть? Огромный онагер, заряженный одним из новомодных грибообразно взрывающихся снарядов либо дробью со щебенкой, мог вызвать такие разрушения. Но только полный кретин, вдобавок совершенно не считающийся с расходами, поволок бы огромный онагер на эту гору. Да и зачем? Так, может, дракон? Низко летящий дракон, задев за гребень крыши, мог тоже недурно наворочать. Но летающий дракон зимой? Нет, глупости. Зимой, чтобы полететь, дракону надо раздобыть очень большой онагер и выстрелиться из него. К тому же еще выбитые наружу окна…

– Эй, ты! – Окрик, хоть и сильно приглушенный, был столь неожиданным, что Дебрен чуть не подскочил. – Пшел вон, извращенец! Застрелю!

Голос был молодой. В нем звучал плохо скрытый страх, а доносился он со стороны башни. Точнее – из смотрового оконца в ее обитых брусьями дверях. Кричал подросток или совсем молодой мужчина. Но Дебрену было просто холодно, поэтому, направляясь туда, он продолжал держать руки низко.

– Я из Фрицфурда, от Герсельбрюкера! – крикнул он. – Отворяй быстрее, иначе мои драгоценности вконец отмерзнут.

– Из Фрицфурда? А где твой конь?

Было темно, двери прятались в глубокой нише, а у Дебрена от холода болела голова. Он даже не пытался укрепить чарами глаза и проверить, не поблескивает ли за черным прямоугольником оконца острие болта или стрелы. Сейчас, когда он ускорил себе пульс и поднял магией кровяное давление, спасаясь от обморожения, его могло от таких фокусов здорово тряхануть. Первый Принцип: минимум усилий. С болтами бывает всякое, а кровоизлияние убило бы его наверняка.

– Я что, по-твоему, ехал на коне совсем голый? Подумай немного, прежде чем говорить! Тебе платят за то, что ты думаешь, черт бы тебя побрал!

– Думает здесь мэтр Ганус. А я только зеркала устанавливаю. Стой, извращенец! Куда лезешь? Я сказал: пошел прочь! Возвращайся в лес, быстро! Иначе так камнем садану, что он у тебя через жопу вылетит!

– Чем?

– Я же ясно говорю, разве не так? Камнем. Из пращи. Размером с кулак.

– Дурной ты мужик! – Дебрен наконец потерял терпение _ Собираешься в меня камнями из пращи метать? Сквозь эту щель в двери? Кто тебя на работу нанял?

– А что? – пролаял немного неуверенно специалист по установке зеркал.

– А то, что ты глуп, как трухлявый пень! Отворяй дверь немедленно! Не видишь, я голый?

– Это-то я как раз вижу! Потому и не собираюсь впускать внутрь, господин извращенец! Мне еще моя задница дорога!

– Открывай, слышишь! – рявкнул магун. – Если ты меня на этом дьявольском морозе еще хоть бусинку без нужды продержишь, то я так тебя раздолбаю, что самый лучший укладчик мозаик твою задницу из частей не соберет. Знаешь, с кем ты разговариваешь, сопляк? Я Дебрен из Думайки, заместитель Пекмута фонт Герсельбрюкера, старшего над всей Телепортганзой!

– Тили-тили, чили-пили, -заверещала дырка в дверях. – Гляньте на него, голодранца благородного. Думаешь, если ты вместе со своей головой под лысого выбрился, так мага-практиканта обманешь? Ишь ты!

Что-то стукнуло о доски – видимо, зеркальщик плохо рассчитал удар и саданул рукой по засову. Когда он заговорил снова, то немного шипел и был очень зол.

– Пошел прочь, я сказал! Пока я добрый! Я знаю, что ты за фрукт! Я не деревенская нюша, а подмастерье в знаменитой Телепортной Ганзе! Если начнешь подпрыгивать, так я тебя так телепортану, слышишь? А ну валяй в лес, урод, сластолюбец. Поймай кабана и оттрахай, морда волколачья!

Отверстие в дверях мало того что было слишком узкое для амбразуры, так еще и забрано решеткой. Ладонь бы пролезла, но кулак – нет. Дебрен, малость разъярившийся, а малость развеселенный, почуял первый укол страха. Дверь, разумеется, была защищена магически. Имелась в виду защита замка, но какое это имело значение, если воспользовались стандартными поглощающими чарами, и любое заклинание, независимо от того, кем и зачем направленное, расплылось бы по доскам, потеряв силу внезапности. Сопляк был глуп, как башмак, но у него наверняка был неплохой КП, если он попал сюда. Он сумел бы почувствовать магическую атаку и смыться наверх. А засов, замкнутый изнутри, невозможно открыть снаружи. Замок можно – засов никогда.

– Я никакой не… – Дебрен только теперь, оказавшись напротив двери, обнаружил нечто странное. Ручку подпирала толстая четырехстопная жердь. – А что это? Тебя кто-то запер? Неужто мэтр Ганус? За бездумность наказал?

– Ты прекрасно знаешь, кто палку поставил. – Из-за решетки враждебно сверкнули расширенные от возбуждения глаза. – Это была твоя сука. Мерзкая уродина.

– Кто? – удивился Дебрен.

– Твоя самка, а поскольку ты – волколак, собачьей породы родственник, то я, кажется, вправе называть ее сукой, как по-твоему?

– Не знаю… Самка? Что ты несешь?

– А то, что это девка, которая Крблика и Бамбоша угробила, а мэтра Гануса в лес погнала.

– Я прилетел на трансфере один, – заверил Дебрен. – Понятия не имею, о ком и о чем ты говоришь. Открой наконец свои чертовы двери и позволь мне согреться. Ничего дурного я тебе не сделаю.

– Ишь ты, – фыркнул зеркальщик. – Зато сделаешь приятное, да? Благодарю покорно. Я сказал – лес там. В лесу кабаны, медведи, косули и что только душеньке угодно. Ищи тепла у них, урод извращенный. А еще лучше – у своей бабы.

– Как тебя зовут, дружок?

– Ольрик, а что?

– Я не обритый волколак, друг Ольрик. Работая здесь, на далекой, окруженной лесами точке, ты должен немного лучше разбираться в волколаках и прочих лесных чудовищах. Скорее карп собственным плавником с себя чешую счешет, чем волколак от щетины избавится. Да и зачем ему? Его и без того по морде и когтям за четверть мили узнаешь. Он ничего бы не выгадал, только б корост лишних набрался, а собратья б его когтями изодрали.

– Здоров ты болтать, – буркнул Ольрик. – Волколак-то ты, может, и не волколак, но за порог я тебя все равно не пущу. Ни один приличный человек в декабре по лесу нагишом не бегает, вот что я тебе скажу.

– Разве что в бане перепьет и прошляется по дороге домой до переохлаждения.

– Об этом я не подумал, – признался подмастерье.

– Или с паракатом из летящего веретена выскочит.

– С чем?

Дебрен мысленно выругался. Вот, чума и мор, до чего доводит специализация.

– Не знаешь, что такое паракат? Ты же в Ганзе служишь!

– Я у мэтра Гануса в подчинении, – гордо сообщил Ольрик. – Зеркала как надо устанавливаю, а все остальное мне до свечки! Но я знаю, что веретена в четырех милях над землей летают, едва полосы видно. И никто меня не убедит, что из этого самого что ни на есть неба голые люди вываливаются, а потом как ни в чем не бывало по лесу бегают, голые и здоровые. Возвращайся той же дорогой, думаец. К полуночи, если с пути не собьешься, дотянешь до деревни. Маленькая она, но парочка деревенских дурачков найдутся, которые охотно послушают твои байки. Только смотри не наткнись на княжеских кордонеров пограничных, у них пост рядом с деревней. Эти не бездельничают. Морватских шпиков с ходу вешают.

– Я тебе уже сказал, что прибыл сюда из Фрицфурда. Трансфером. Напрямую.

– Ну так тебя к воздушной разведке причислят и немного выше подвесят. Еще, не приведи Господь, здесь, у нас под носом. Потому как это самая высокая гора в округе. Будешь воздух портить мирным людям, которые ни в чем перед тобой не провинились. Тебе это нравится?

– А это порядок, человека, нуждающегося в помощи, за дверями на морозе держать? Голого?

– Голого – непорядок, – по существу ответил подмастерье. – Послушай, Дебрен, или как там тебя по правде звать. Я с поста сюда ради тебя слез, потому как я порядочный человек и знаю хорошие манеры. Оцени и вали отсюда. Станцию разбило, но мне за думанье не платят. Я должен сидеть наверху и зеркала сторожить, иначе с работы вылечу. Так что позволь с тобой попрощаться и пойти на трудовой пост. Потому что – а вдруг станция настолько-то уж не разрушена и надо будет в небо нацелиться, силу через зеркало пустить? Кто знает?

– Что здесь вообще-то случилось? – спросил Дебрен, подпрыгивая для разогрева.

– А я знаю? Шел трансфер, поэтому я в башне сидел у прицельника. А потом Бамбош в трубу заорал, чтобы я был внимателен, потому что курс будут когра… когрег… ну, поправлять. Вот я и был внимательным. Ну и они так рекогроковали, что зеркало у меня разогрелось, да так, что я удержать штурвал не мог, даже через тряпку. Что-то ударило по крыше, а в комнате диспозитора ка-а-ак гукнет! Окна – вдребезги, из мебели – сплошная каша. Мэтр Ганус двери спиной выбил, да так, что его в тот конец спальни швырнуло. Я тебе говорю, Дебрен, это было страшно. Чудо, что никто не погиб!

– Но что случилось?

– Не знаю. Бамбош говорить не хотел, с Крбликом я вообще не разговаривал, потому что он был мужелюб извращенный, а мэтра Гануса крепко побило. Он головой обо что-то хряпнулся и вроде бы как поглупел здорово. А прежде чем он в себя пришел, сюда заявилась твоя…

– Я из Телепортганзы, Ольрик. Кто бы сюда ни заявился, со мной у него, могу спорить, нет ничего общего. – Дебрен ненадолго замолчал, оглянулся, посмотрел на заросли, поискал следы босых ног. Но снег был слежавшийся, нестоптанный, как бывает на дворе перед входом в дом. И было слишком темно. – Когда я шел сюда, то видел человеческие следы. Ноги большие, без башмаков. Не женские. Больно велики. Кто это был, Ольрик?

– Ты меня спрашиваешь?

– Тебя.

Парень плюнул. Неудачно, прямо в решетку.

– Сирена, – буркнул он после короткого колебания. -Си… Что?!

– Теперь, когда я поостыл, то ясно вижу, что ты был прав. Никакая она не волколачица. Морда совершенно человечья, маленькая, хотя какая-то страшная. Но без клыков. И сисястая была, ого-го. Волколачицы не сисястые, верно?

– Н-нет. Погоди, Ольрик… Сирена? Ты сказал: сирена?

– Точь-в-точь, – заверил спец по установке зеркал. – Полубаба-полурыба. То есть сверху баба, а рыба…

– Я знаю, как выглядят сирены, – прервал его довольно мягко Дебрен. – Одну даже собственными глазами видел. На море это было. А те, кто со мной на галере плыл, старые морские волки, уверяли, что это очень редкое зрелище. На море. Не хочу сомневаться в твоих словах, парень, но шанс встретить в горном лесу живую…

– А иди ты! – рявкнул обиженный Ольрик. И с яростью захлопнул смотровое оконце.

Дебрен окликнул его раз, другой. Больше драть горло не стал. Знал, что только время сумеет остудить юношеский пыл. Он не мог дать Ольрику много этого времени, но немного – пускай. Тем более что его визит на станцию начался погано. Башня – это только башня, способ поместить зеркала там, где ничто не заслоняет видимости. Сердцем станции была комната диспозитора.

Что бы ни случилось с главным строением, все оказалось серьезнее, чем он полагал вначале. Двери открыть не удалось, хоть никто их не запирал. Ни одна дверь не поддастся, если дверная рама перекосится на пол-локтя. Трудно поверить, но походило на то, что весь дом, солидный, сложенный из горных камней, напоминающий небольшую крепость, – покосился и пошел трещинами.

Ясный перец! Что тут произошло?

Ставни тоже заказывали у какого-то строителя крепостей. Если б не то, что один был вырван из рамы, Дебрен, вероятно, никогда бы не попал внутрь.

Он на четвереньках перелез через обгоревший деревянный подоконник и осторожно спустился на ноги. Парень нисколько не преувеличивал. То, что здесь произошло, действительно было страшно.

Комнаты – все без исключения – выглядели так, словно по ним пронесся ураган с молниями. Собственно, не было смысла бродить среди разбитых горшков, разломанных столов и стульев, рассыпанных гвоздей и осколков стекла, которых здесь было в избытке, хоть и неизвестно, откуда они взялись. Он мог здорово изрезать ноги и все равно не найти ничего полезного. Все доступные помещения опустошены. Все недоступные такими и останутся. Без отмычки он даже не пытался мериться силой с запертыми наглухо дверями. Здание прекрасно защитили, даже хорошо вооруженным агентам конкурентов здесь, пожалуй, нечего было искать.

Он начинал понимать, что случилось. После катастрофы, которую защитная система восприняла как нападение, дом захлопнул все, что мог. И поджег остальное. Магически, постепенно усиливающимся огнем, который позволял выбраться людям, но неизбежно уничтожал все, что надлежало уничтожить в случае нападения шпионов. Дебрен знал, что существуют методы, позволяющие превратить в пепел не только секретные книги, палочки, амулеты и чаропроводы, но и слитки металла. Здесь, к счастью, не было необходимости мучиться над уничтожением каких-либо слитков. Хватило обычного холодного огня, который не сжег до конца даже деревянные щепки. Поэтому дом сохранился. Дом – и тепло.

Тепла было немного, но все равно приятно бродить меж струек дыма и кучек свежего пепла. Дебрен перестал мерзнуть. Дрожал и щелкал зубами, но не замерзал.

Потом он нашел котелок. Небольшой, размером со шлем. Котелок провалился в отверстие суперсовременной кафельной печи, покрытой металлическим листом, благодаря чему его содержимое не вылилось, а вихрь взрыва не выдул из печи жара. Под крышкой оказалась теплая каша со шкварками и мясом.

Дебрен проглотил почти три кватерки, прежде чем понял, что делает. Если бы в котелке булькал жидкий свинец, он выпил бы жидкий свинец. Он вообще сделал бы все, лишь бы почувствовать тепло в желудке.

Печь все еще держала жар. Дебрен засунул котелок внутрь, залез на лист и свернулся клубком. Ему захотелось мурлыкать от удовольствия.

Он выжил. Поглощал тепло и возвращался в мир.

* * *

Труп был пробит навылет черенком от грабель. Кажется. Он лежал там, где когда-то находились ворота от овина, поэтому обгорел довольно сильно. И труп, и черенок. Впрочем, не настолько сильно, чтобы оставить возможность сомнения. То, что вылезло около позвоночника, не было ни сломано, ни крепко обожжено, а выглядело почти точно так же, как в тот момент, когда его всадили в кишки жертвы. Никакого острия, округлый, не заточенный конец. У кого-то была немалая сила, чтобы так…

Наевшись, Дебрен смог задействовать легкое разогревающее заклинание. Однако сейчас ему стало холодно. Он предпочитал бы не встречать существо, которое так вот запросто проткнуло взрослого мужчину тупой жердью.

Он огляделся. Солнце уже окончательно скрылось за горами, на снегу лежали тени, отбрасываемые деревьями в свете луны. Паршивое дело. Тучи ушли на запад вместе с солнцем, открыли звездное небо. Ночь будет холодной. Может, и безветренной, но морозной, как в Совро. Скверно. Если ему не удастся разжечь огонь в печи, до полуночи не дожить, а уж до рассвета – тем более. Впрочем, опасность не столь велика: каша придала ему сил, а располагая силой, он так или иначе в конце концов высечет огонь. Однако разжечь огонь в печи – это одно, а вот поспать спокойно хоть пару клепсидр – совсем другое. За овином он нашел только несколько сухих полешек, остальное сгорело вместе с домом. Для большого огня в печи этого было мало. Не имея, чем укрыться, он вынужден был залезть на печь и спать на металле. Будет жестко, но не в жесткости проблема. У железа есть пренеприятнейшее свойство быстро нагреваться и столь же быстро остывать. Дебрен прекрасно понимал, что его будет попеременно то припекать, то охлаждать, но не знал ни одного заклинания, которое помогло бы поддерживать постоянную скорость горения засунутого в печь дерева. Что делать?

Он перебросил дрова в дом через окно и просканировал окружение. Как и следовало ожидать, это была пустая трата энергии. Вокруг станции все аж вибрировало от магии, как на телепортодроме. В кустах могли кишмя кишеть злобные чародеи, чудовища и обвешенные амулетами бандиты, а он не имел бы об этом понятия. Умнее было просто кинуть вслепую камень. Только здесь, как на беду, камней-то как раз и не было. Хотя…

– Ольрик!

– Чего? – Из-за перил увенчивающего башню помоста выглянула голова в меховой шапке. – Ты еще здесь? Убирайся! Тут частная территория, посторонним вход запрещен!

– Брось какую-нибудь попону!

– Я тебе брошу!

– Ну хотя бы кремень!

– Чтобы ты меня вместе с башней изжарил? Хитер гусь, однако!

Ну что ж, для успокоения совести надо было попытаться. Собственно, уже можно возвращаться на кухонную печь. Он не мог забыть о том, что обнаружил около овина.

– Ольрик! Там лежит насквозь пробитый палкой человек!

– Думаешь, не знаю? Отсюда все видно! Бамбоша тоже. Верно, башня не низкая.

– Что с ним случилось?

– Узнал, что какой-то большой начальник летит к нам с визитом, вот и побежал снег расчищать, упал и на черенок наткнулся! Зачем такие глупые вопросы? Глаз, что ли, нет?! Сирена его убила, думаю, это видно? Нет?

– Так вот запросто?

– Нет, не запросто! Сначала они дрались так, что аж овин дрожал. Крблик уже оттуда не вылез. А потом Бамбош с сиреной перед воротами фехтовал. И наверняка убил бы ее, потому что она здорово хромала, а Бамбош ловко топориком размахивал, но у нее узлы развязались. Ну и она так его хватанула, что страшно сказать.

– Узлы? Что за узлы?

– Обыкновенные. Веревочные. Когда она сюда приперлась, мы ее ловко заговорили, а Крблик подскочил сзади… ну, в этом-то он мастак был, мерзавец… ну и ей по лысой башке доской дал. Она аж треснула, доска-то. Оглушил уродину, она и не пикнула.

– Гостеприимные вы люди, черт побери, ничего не скажешь! Чем хата богата, тем оглушаете и связываете.

– Только чудовищ. Но связали ее скверно. Потому что, во-первых, веревка под конец порвалась, а во-вторых, руки у нее были спереди связаны, она у них там в овине вырвалась и за черенок схватилась.

– Можно узнать, почему в овине?

– О том же самом я Бамбоша спросил. Так он сначала обругал меня по-черному, а потом велел задницу на башню уносить. За что его справедливо, хоть, возможно, слишком сурово, Бог тут же и покарал. Если б они меня с собой взяли, то втроем мы бы с сиреной управились.

– Насколько я понимаю, мэтра Гануса с ними тоже не было?

– Прыткий ты для чудовища, который ни штаны сшить, ни огня высечь не умеет. У мэтра голова кружилась, и он крепко от несчастного случая поглупел. С этим сирене тоже повезло. Он бы нормально такую бабу заклинанием уложил. Она б и пальцем не шевельнула. Это большой чародей, ого-го. Киснет тут у нас со своим талантом. Ну а сегодня очень хреново себя чувствовал. Не хочу говорить о покойниках плохо, поэтому не скажу, что виноват во всем Бамбош. Однако, думаю, это его вина. Вначале он что-то в трансфере накрутил. Из-за этого, вероятно, халупа в щепки обратилась, а мэтр Ганус поглупел.

– Откуда ты знаешь, что Бамбош трансфер испортил?

– Потому что слышал, как потом они с Крбликом ругались. Крблик его саботажником обозвал и продажной шкурой. И еще глупцом. Потому что, орал он, откуда такая уверенность, что она была на борту?

– Она? Что за она?

– А мне почем знать, если и у мэтров уверенности не было? Я только сделал вывод, что эту-то "ее" каким-то магическим и секретным способом сумели обнаружить и притащить сюда. Ну, специальные агенты бельницкого князька. А Бамбош, взяточник обделанный, им как-то помогал.

Дебрен перестал переминаться с ноги на ногу и потихоньку задумался о том, как обеспечить себе приличный ночлег. Упоминание о секретных службах его почти разогрело. Почти. Потому что владыка Бельницы фактически был всего-навсего провинциальным князьком, и агентура у него должна была быть соответственно никудышная.

– Я вижу, толковый ты малый, Ольрик, – бессовестно соврал Дебрен. – Когда вернусь во Фрицфурд, шепну кому следует, что пора тебя продвигать. А еще что-нибудь ты, случайно, не услышал?

– Вы меня на мякине не проведете, милостивый господин извращенец. Сладкие словечки приберегите для бельницких пограничных кордонеров. А они того и гляди нагрянут.

– А что здесь пограничная стража станет ночью-то искать?

– А хоть бы и сирену. Ты думаешь, зачем Бамбош ее сразу в овин потащил, хоть она и тяжелая была, а в овине холод? – Дебрен развел руками, показывая, что понятия не имеет. – Потому что в дом, если кто посторонний влезет, то уж вылезти не имеет права, разве что Фрицфурд разрешит. Охрана секретов фирмы, понимаешь? А уродину если не сегодня, так завтра княжеские людишки должны были забрать. Бамбош ее наверняка себе для утехи оставил, потому как жуткий он кобелина был, охотник до баб, но, думаю, пуганулся. Когда голубя с информацией в Бельницу выпускал, то объяснял Крблику, что иначе нельзя. Потому что там уже знают, и если подтверждения не получат, то со всеми нами здесь паршивый несчастный случай произойти может. С секретными службами шутки плохи.

Дебрен мысленно выругался, воспользовавшись исключительно неприличными словами. Происходящее нравилось ему все меньше и меньше. В провинциальных княжествах ничто не делается как следует, но есть у них одно общее паршивое свойство: они чертовски маленькие. По коротким трассам голуби, гонцы и группы преследования очень быстро добираются до цели.

– Ты хочешь сказать, что Бамбош у княжеских людей серебро брал, чтобы что-нибудь для них из веретена перехватить? А потом собирался отдать сирену? Получается, что сирена летела в веретене?

– Понятия не имею. Это ты вроде бы сюда на веретене прибыл. Во что, должен тебе твердо сказать, я нисколько не верю. Любой дурак знает, что трансферовать можно только с одного портодрома до другого.

Дебрен не собирался углубляться в профессиональную дискуссию и поставлять новые элементы в копилку знаний каждого глупца.

– Расскажи мне о сирене, Ольрик.

– А ты уйдешь? Мне спать охота, а с таким извращенцем под боком… Сам понимаешь. Откуда мне знать, не лазишь ли ты по стенам, как паук? Или, может, ядом прыскаешь, который дверь прожжет. Мало тут мутантов по лесу шляется?

Кажется, обещание, данное под давлением, не считается обязательным. Дебрен где-то об этом читал. Но пожалуй, в каком-то нелегальном издании. Хорошо б выглядел этот мир, если воплотить в жизнь столь рискованный принцип.

– Если дашь башмаки и что-нибудь на спину. – Решение далось ему довольно легко. – Голышом я отсюда не уйду, думаю, это очевидно.

– Очевидно? – возмутился Ольрик. – Очевидно то, что ты шантажист, вот что! Гляньте-ка на него, умника. Приплелся голый, и нет, чтобы подобру-поздорову уйти, так еще требует дать ему башмаки и одежду да, наверно, и малость серебра, а? Ну ты и мошенник бессовестный! А ну пшел в лес, да побыстрее!

– Если расскажешь о сирене, может, и пойду. Что с ней случилось?

– Э, так вот где у тебя свербит… Как же я сразу-то не допехал? Наверняка потерялась, каким-то отвратительным баловством в кустах занимаясь. Правду люди говорят, что от сиреньего пения мужик дурнеет, ум у него размягчается, а кутас твердеет. С тобой тоже так было, а?

– Нет.

– Ты так сразу-то не отпирайся, Дебрен. Потому как мужицкую слабость к чудовищнице-соблазнительнице я еще понять и простить могу. Но если ты не человек, отуманенный сиреньей самочкой, то за кого же тебя принимать? За ихтиёла? Или, может, скорее за сиреньего самца? Э?

– У сирен самцов нет.

– Ты меня, знаешь, в рыбологические диспуты не втягивай, а просто положи руку на сердце и поклянись жизнью, что у тебя никогда чешуи не было.

Дебрен чуть было не прикрыл ладонью замерзший сосок. Но в последний момент вместо этого принялся растирать левое ухо. Чувствовал, что выглядит это глупо. Он готов был хватануть себя по синим от холода щиколоткам. Такие клятвы силы не имеют. Достаточно заглянуть в биографии крупных политиков. Чем крупнее лжец, обманщик, хитрец и ханжа, тем он не только дольше сидит у власти, но и марает мир своим присутствием.

Однако внутреннее сопротивление переломить не сумел. Никто пока что не доказал, что, нарушая клятву, можно умереть. Но ведь не доказали и обратного.

– Ну хорошо, – проговорил немного приглушенным голосом Ольрик после долгого и многозначительного молчания. – Признаться, этого я, несмотря ни на что, не ожидал.

Дебрен какое-то время раздумывал. Потом решился.

– Я хочу знать, как все происходило, – сказал он, растирая руки. Другие органы гораздо настойчивее требовали массажа, возвращающего кровообращение, но большую их часть невозможно тереть и разминать в руках, не теряя при этом достоинства. А сейчас, когда в глазах паренька он перестал быть человеком, а стал представителем чуждой формы жизни, он должен был вызывать по меньшей мере осторожное уважение. Хотя предпочтительнее было бы умеренное изумление. – Или ты мне скажешь, или до конца жизни не подойдешь ни к одному крупному водному бассейну. Начиная с канавы и выше. Мы, сирены, умеем притаиться в любой луже. Поэтому так мало о нас слышат. Искусство камуфляжа мы впитываем с икрой матери. И мстительность тоже.

Было слишком темно и слишком далеко, чтобы увидеть реакцию дурачка из башни.

– Зачем же сразу пугать? – Дебрен облегченно откашлялся: голос звучал на радость плаксиво. – Я разговаривал совсем недолго, откуда мне было знать… То есть, конечно, – быстро поправился Ольрик, – ваша уважаемая сам… ну, жена… ну, говорила об этом, но в основном Бамбошу и мэтру Ганусу. Всего я подробно не слышал. Да и относительно вашей благородной особы у меня были сомнения. Ведь вы сюда вполне в человеческом обличье пришли, а то, что без волос, так что такого? Мало, что ли, лысых среди двуногих? Да и в тех… ну… других местах, я бы так сказал… Вроде бы в столичных домах утех половина девок тоже бритвами пользуются, так почему бы мужику не… Мода есть мода, через нее не перешагнешь.

– Давай покончим с цирюльничьей тематикой, – холодно предложил Дебрен.

– И верно, – облегченно согласился подмастерье. – Ну вот, короче говоря, я предпочитал помалкивать, чтобы этой уважаемой особе хлопот на голову не прибавить. Мало, что ли, она обид от этих мерзавцев, мэтров этих, получила? Как вспомню, так все еще зубами скрежещу.

– Понимаю, что ты только потому не пришел ей на помощь, что…

– Нельзя мне с поста уходить, – воспользовался подсказкой Ольрик. – От установщика зеркал зависит жизнь многих людей. Но в конце концов я бы не выдержал и спустился, чтобы призвать наших развратников к порядку, честное слово. Только дело в том, что женщина ваша ни в какой помощи не нуждалась. Боевая баба. Что надо! Под конец-то она уже запросто с Бамбошем играла, как кошка с мышью. А уж умна! Другая-то не догадалась бы, что на санях, хоть даже и без коня, потому как он подох у нас, быстро в деревню к пограничникам можно спуститься. А она – сразу докумекала. Ну вот, взяла, и сани вместе с овином подожгла… Погра…

– Не ври, Ольрик. Сопляк ты и на службе, потому тебе многое прощают. Но не вранье.

– Э-э-э… Ну, значит… Малость-то об одежде шло дело. И башмаках. Ну и провианте. Госпожа сирена потребовала много чего в дороге полезного. Дескать, если не дам, то она станцию сожжет. Или даже… – Ольрик замолчал, на этот раз надолго.

– Даже что? – поторопил его Дебрен.

– Мэтра Гануса убьет. Теперь молчал магун. Долго.

– У меня в башне есть только то, что на мне. А холодина такая, что… Да и я сразу понял, что она так только… ну, пугает… Я знал, что не убьет она старика. Благородная госпожа, Дебрен. Ты должен быть счастлив.

– Ты сказал, что она говорила обо мне, – напомнил Дебрен, немного опасаясь затрагивать эту тему. Парень был не из сообразительных, но когда его заставляли говорить о фактах, он мог из этих фактов сделать достаточно очевидный вывод. И забыть о страхе. А это было бы скверно. Что бы ни случилось, страх Ольрика и его вера в сиреньего самца будут если не спасительными, то по крайней мере полезными.

И что его, черт подери, дернуло спрашивать об этом?

– На дороге я ее высмотрел, потому что, здесь сидючи, человек со скуки по сторонам смотрит. Ваша госпожа, увидев башню, сразу же в чащу прыгнула и потом очень осторожно подкрадывалась, долго на лес поглядывала, не убежать ли, дескать. Наконец решилась, вылезла, сосновой веткой грудь скромно прикрыла.

– Только грудь? – Этот вопрос, осторожно говоря, тоже ему совершенно не был нужен. Чума и мор! Старый мужик, того и гляди поседеет, а от любой брехни о голой бабе дуреет. Не иначе как от холода. Да, конечно, от холода.

– Потому что внизу она себе малость чешуи… ну, значит, довольно много, хотел я сказать, оставила. Не думайте, что… Ну, вас-то не опозорила. То есть… Не в том смысле, что хороший у вас вкус, а только… Очень даже скромно сюда…

– Ольрик, не занимайся словоблудием, говори по существу, что видел и слышал. За правду, хоть и откровенно грубую, морду не бьют. Ни тем, кто рассказывает, ни жене. Я сам сюда голым по не зависящим от меня обстоятельствам пришел, так и других за наготу осуждать не собираюсь.

– Очень разумный подход, – поддакнул Ольрик. – Ну, так на чем я… Ага. Вышла ваша супружница из кустов, коленом о колено от холода потирает, а может, от робости, потому как и обычной бабе ногу от конца до конца стыдно постороннему показывать, а что уж говорить о сирене. Ну и спрашивает мэтров, не портодром ли это Телепортганзы. Заметьте, господин Дебрен, что смеяться наивности вопроса я не намерен. В конце концов, сирены не могут знать о телепортодромах, ведь их-то стихия – вода.

– Давай покороче. Холодно здесь.

– Правда. Ну.вот, слово за слово они договорились, что это бельницкая территория, но станция подчиняется верленской Телепортганза. Ну, госпожа обрадовалась и продолжала толковать, что ее муж тоже работает на вашу фирму в самом Фрицфурде, хоть он и иностранец, а она к нему аж из Думайки летит и…

– Из Думайки? Так она сказала?

– Я сам слышал. Хоть в стороне стоял и довольно далеко.

– А как мужа звать, не говорила?

– Ну, что значит как? Ведь…

– Да, знаю, – быстро бросил Дебрен. – Я имею в виду, было ли мое имя упомянуто в разговоре.

Ольрик ненадолго задумался. Магун надеялся, что над ответом, а не над причиной таких странных вопросов. Он и сам не понимал, зачем поднял эту скользкую тему.

– Честно говоря-то, пожалуй, нет. Думайку я запомнил, потому что мне когда-то один знакомый говорил, что, начиная с этого места, у людей нёбо черное.

– Не скажи так, если в район Думайки попадешь. А она сама, жена моя, вам не представилась?

– Ну… что-то вроде… Нет, не знаю. Мне не все удалось услышать, потому что Бамбош велел ближе к лесу стоять, чтобы в случае чего дорогу беглянке преградить. Да, впрочем, долго они тогда не разговаривали. Он сразу осклабился и говорит: "Знаю, знаю, а как же, это друг мой сердечный, ваш муж-то", а когда Крблик, как я раньше сказал, предательски сзади хватанул госпо… госпожу…

Дебрен сделал вид, что не понял.

– Потом ее связали и утащили в овин, так? А в овине? Как думаешь?

– Я там не был, – быстро ответил Ольрик. – Клянусь.

– Я спрашиваю, что ты об этом думаешь, а не о том, был ты там или нет. Долго это тянулось? Они успели?..

– Наверняка нет. Только ушли, и уж крики послышались, звуки с применением разных всяких инструментов… Ну и тут же они из овина вылетели. Бамбош с топором, который ваша потом в лес упер… я хотел сказать, унесла, и ваша с черенком. Говорю вам, господин сирен: хороший это был бой. На турнире такого не увидишь. Аж мелькали… э-э-э… разными всякими…

– Представляю себе. И что дальше?

– Дальше госпожа сирена Бамбоша на палку насадила, как, скажем, угря, штаны с него сорвала и… ну… в овин… ну… убралась.

– Только не крути, Ольрик. И не пытайся убедить меня в том, что она фетишистка и штаны вашего сукина сына так ее заинтересовали.

– Я не пытаюсь, – сказал тихо и послушно парень. – Просто мне стыдно признаться. Потому как из-за незнания и юношеского возбуждения, ну… выстрелил несколько…

– Из пращи? – Меховая шапка утвердительно кивнула. – Попал?

– Да что я, стрелок классный, что ли? Если б я так легко попадал, то десять раз подумал бы, прежде чем в человека камень шибануть. Просто поскольку обычно я не попадаю, то рука сама ремень закрутила. Знаете, как это бывает. Молодежь пострелять любит.

– Благодарю за искренность. И за то, что не попал, тоже благодарю. Что было дальше?

– Госпожа сирена отыскала старое корыто, потому как мы здесь когда-то свиней разводили… ну и, на осадный или черепаший манер под тем корытом прячась, напала на дом и мэтра Гануса в полон взяла. А поскольку ничего достойного там больше не нашла, то сначала мне угрожала, что порубит его у меня на глазах, а так как я не отступил, то забрала что из одежды было, схватила Гануса, топор, огонь под овин подложила и умчалась в лес. На восток.

– В сторону Бельницы? Ты уверен?

– Абсолютно. Ее еще за Косульей лужайкой было с башни видать, а это почти в миле отсюда, если по прямой.

– Хорошие у тебя глаза.

– В моем деле это главное. А их легко можно издали узнать, потому как они здорово на пару-то выглядят. Шли будто пьяные, крепко обнявшись.

– Она и Ганус? – удивился Дебрен. – Так уж друг дружке по душе пришлись?

– Так я разве не сказал? Она здорово хромала, едва на ногу наступала. Во время боя-то еще кое-как, а потом, когда боевой пыл угас, то ей приходилось топором подпираться, чтобы не упасть. Думается, потому Гануса и забрала, за подмогой бы он наверняка не побежал, да и тот кол, которым она меня в башне подперла, тоже, вернее всего, не вытащил бы. Скверно у него с головой, ох скверно. Но идти может, так что подпорка из него получше, чем топор.

– И пошли на восток, в Бельницкую котловину? – удостоверился магун. – По этой дороге? А другой дороги покороче не было?

– Для людей – нет, – не колеблясь ответил Ольрик. – А для сирен – не знаю. Может, ваша супружница обратно хотела ноги на рыбий хвост поменять и на заднице, как на санях, по склону съехать.

– Вполне возможно. Скажи мне еще…

– Едут! – вдруг крикнул Ольрик и метнулся к юго-восточному углу башенной террасы, в приступе радости сорвав с головы шапку. – Едут, господин Дебрен! Факелы у ручья видны! Это кордонеры!

Дебрен ненадолго задумался. Второй раз за день он пожалел, что техника трансферования не позволяет прихватить с собой игральные кости либо монету. Некоторые проблемы лучше всего разрешать с помощью орла и решки.

– Далеко ручей?

– Через десять бусинок здесь будут! – радовался Ольрик. – Ну, мчатся! Аж огонь факела совсем плоско тянется! Розовое пламя, магией улучшенное. Это пограничная стража наверняка. Ни у кого больше таких факелов нету.

Монеты не было. Выбирать меньшее зло приходилось самому. Как всегда. Чума и мор, так на кой ляд он нанялся в крупную фирму, в которой величайшее достоинство – делать то, что велят, и не очень задумываться?

Фирма. Ну конечно, если не знаешь, что делать, делай то, что хорошо для фирмы. Большой, теплый, светлый дом с цветами под окнами. Дебрен, ты уже прошел полпути, скромно говоря. Дом совсем близко.

Нет, все впустую. Он замерз, утомлен и несчастен, но в добрых намерениях у него пока недостатков не было. Ему не нужны были стимулы. Нужна информация. Как Пекмуту. Потому что, по сути, дело в информации. Скандал тут ни при чем. Скандал можно загасить. Рано или поздно. Просто позже это обходится намного дороже. Но действительно ценны только знания. Пекмут – холерик, порой реагирует слишком бурно, но наверняка согласится с такой постановкой вопроса.

И что из этого следует? Абсолютно ничего. Огромное неизвестное "за" и такое же неизвестное "против". Остаться или уйти? На обеих чашах весов могла лежать смерть. Что-то неладное творилось на здешней станции. Он прибыл, чтобы узнать истину, но Пекмут, посылая его в этот рискованный полет, гораздо больше заботился о том, чтобы истину замять. Однако свои знания – не бесценны. Несколько выше всегда ценилось незнание супротивной стороны.

Бельницкие кордонеры мчались во всю прыть по обледеневшей горной дороге. Они наверняка не были чародеями, а значит, рисковали лишь немногим меньше, чем рисковал он, залезая в веретено одноразового пользования. Пограничные стражи. Ежедневно общающиеся с таможенниками. Меньше всего склонное к самопожертвованию, наиболее коррумпированное, отлично живущее, а значит, и ценящее свою жизнь армейское подразделение. Которое мчалось сейчас что есть сил, чтобы…

Вот именно, чтобы что? Ведь не для того же, чтобы прийти на помощь нуждающимся. Они спешили, как Дебрен. Почему бы не продолжить аналогию? И не предположить, что цели у них одинаковые?

Но это не ответ. Потому что он все еще был в состоянии работать, вести переговоры, обещать, изворачиваться и не проливать ни капли крови. А они? Люди рассудительные, презирающие бескомпромиссность, но не презирающие серебро? Мало кто по определению столь готов к разумным предложениям, гибок и избирательно слеп, как сотрудники пограничных служб. Он почти наверняка договорится с ними. И почти наверняка не выйдет из леса, если откажется от переговоров.

Выбор стал удивительно прост. Вот как логика побеждает монету с орлом и решкой.

– Ольрик! Мэтр Ганус здорово поглупел?

– Что? А… ну, крепко. Обслюнявился сильнее, чем мой дед. А дедушка последнее время все зубы себе поломал, постоянно сабо с хлебом путал. Мне думается, от Гануса уже никакого толка.

Теперь выбора практически не было. Пекмут не колебался бы ни мгновения.

Она пробила тупым концом крупного мужчину. Навылет. И в драке – что еще больше поднимает ранг проделанного, потому что в драке почти никогда не удается ударить изо всей силы. Значит, она – чудовище из разряда самых опасных. Наделенное хотя бы остаточным магическим даром, потому что замена хвостового плавника на отлично действующие ноги – дело серьезное.

Холера! Надо как следует приглядеться к разваленному стогу. Он искал следы свалившихся с неба, вот и нашел. Но кто знает, что он нашел бы, если б искал гнездо, укрытие? Может, она просто вылезла оттуда, привлеченная видом летящей с неба жратвы? Кто знает, чем питаются сухопутные сирены, способные бегать по лесу?

Надо быть идиотом, чтобы вообще задумываться над выбором. Здесь были печь и каша. А через пару бусинок наверняка и какая-нибудь шуба найдется. Черт с ними, с обслюнявленным Ганусом и сиреной из Думайки.

Под Думайкой, в реке Лейч, никогда не водились сирены. Невелика потеря, если и дальше не будут. Обойдемся. Достаточно утопленников и водяных: рыбы и раков в реке все меньше и без сирен. Какое ему дело до…

Однако он чувствовал, что даже теперь, дрожа от холода и начиная слегка клацать зубами, не сможет обмануть себя. Даже теперь. А что потом, когда он окажется в кресле заместителя телепортовика, будет посиживать в теплом кабинете, бить баклуши, как всякий отдающий распоряжения начальник, и, не имея более интересного занятия, вспоминать грехи молодости? В какой провал памяти запихнет таинственную сирену с Чернухи? И чем запалит этот провал? А заваливать скорее всего придется. Нужда заставит.

Несколько бусинок. Необходимо воспользоваться этим временем и соскоблить с себя жир и сажу, облепившие его, пока он дремал на кухонной плите. Располагающая внешность – половина успеха при переговорах.

Зачем она сюда явилась? Почему пряталась в зарослях от людей из Бельницкого княжества и обрадовалась, увидев сотрудников Телепортганзы? Что это за разговоры о муже во Фрицфурде и полете к нему? Сирены не летают. И груди сосновыми ветками не прикрывают. Разве что те, которые из теммозанских краев, где свихнувшиеся язычники рады бы прикрыть женщинам все, что только можно. Если, конечно, в тех песках вообще водятся какие-то сирены. Но здесь же Биплан. Очень сухопутный Биплан. От него можно запросто докинуть беретом до соседнего Морвака, единственного достаточно крупного королевства, которое ни сейчас, ни когда-либо раньше не имело выхода к морю. Само присутствие водной сирены в таком месте могло отравить любопытствующий ум до конца жизни.

Ну – и еще Думайка. Он родился там и хоть довольно рано отправился в мир, но ведь иногда все же возвращался. Последнее время чаще ночами, прикрывая лицо капюшоном, но это только ухудшало дело. Запретный плод пахнет гораздо слаще. И делится своим запахом с каждым, кто хотя бы слегка прикоснется к нему.

Можно было бы спросить ее о…

О Махрусе сладчайший! Что копошится в этой несчастной, опаленной, как у свиньи, голове? Сентиментальная болтовня и баба-уродина с огромными ступнями?

Не делай этого, Дебрен! К большому, светлому, теплому дому с видом на красивый сад ведет не эта дорога. А ту, правильную, ты уже наполовину прошел. Дом близко, а в доме может… может, несмотря на все…

– Ольрик! Ты меня хорошо слышишь?

– А чего б не слышать? Вы ж на месте стоите, хоть и подпрыгиваете от холода.

– Скажи кордонерам, что я пошел искать. И здешних, и выпавших из "кишки". Потому что Ганза не только за своих людей отвечает, но и за пассажиров тоже.

– Верно ли я вас понял, господин Дебрен?! Хотите в лес пойти?! Сейчас?! У вас что, ум за разум зашел?

– И еще скажи, что наши подкрепления из Фрицфурда уже в пути. Потому что – повтори им еще раз – мы наших в беде не оставляем, так что княжеские кордонеры могут возвращаться домой, тут им делать нечего.

– Так ты действительно из Фрицфурда, Дебрен? Не шутил? – Дебрен развернулся на пятке и направился к дому. – Останься, не делай глупостей! Погибнешь там!

Ольрик был всего-навсего установщиком зеркал, не телепатом. Но магуновы мысли, пожалуй, читал.

Яма оказалась гораздо глубже, чем он предполагал. Нога погрузилась в снег по самый пах. Дебрен грохнул сначала котелком по обледеневшей земле, а потом лбом о котелок. В глазах потемнело – немного от неудачно самортизированного падения, немного от потери светового шарика, который, слушаясь заклинания, держался на стопу выше бровей и в сажени перед головой. Стопой выше и саженью дальше сейчас, чума и мор, перед ним была либо сплошная скала, либо промерзшая земля. Холод! И еще раз чума и мор! К черту пошла вся работа, его аж хватануло между ушами и верхней частью позвоночника, когда засевшее в подсознании заклинание пыталось удержаться в положенном месте. Но еще не родился тот, кто бы изнутри наполнил скалу светом.

Дебрен отрыгнул всю съеденную кашу – во всяком случае, ту, которую не успел переварить. К счастью, ее было немного. Или, скорее, к несчастью. Ужасно много энергии пролетело впустую сквозь его окостеневшее тело. Почти без пользы, как вода сквозь сито. А ведь еще не полночь.

Господи, как холодно! Он не в состоянии был даже схватить губами хоть немного снега и очистить пищевод от заполнявшей его кислятины. Снег холодный. А он ненавидел холод. Теперь – больше, чем когда-либо.

Надо подняться и идти дальше. Пожалуй, это удастся. Пожалуй, он не сломал ногу. Пожалуй, боль сломанной ноги пробилась бы сквозь онемение?

А может, остаться здесь? Забиться в снег, как маломерки из северного Драклена, которые вроде бы рождаются, живут и умирают от старости в домишках из ледяных блоков? Он что-то об этом читал. От скуки. На раскаленной, как печь, в огне южного солнца галере "Арамизанополисанец", мечтая об осколке северного дракленского ледяного домишки, который можно было бы бросить в теплую, как бульон, затхлую воду, скупо приправленную вином. Даже трудно поверить. Неужто и вправду он, Дебрей, плавал в такой роскоши? В собственном поту?

Надо встать. Яма в снегу – вещь хорошая, если у тебя есть что-нибудь на хребте, кроме собственных позвонков. Голому она не поможет. Ну, Дебрен, шевелись!

– Замри! Не то пристрелю!

Окрик был негромкий. Точнее – приказ. Голос – женский. Хрипловатый, деловой голос. Требующий серьезно и буквально выполнять сказанное. Дебрен неподвижно замер в заполненной глубоким снегом канаве. Пытался вспомнить, как выглядело все кругом, прежде чем он хватанулся лбом о воткнувшийся в сугроб котелок и тем самым погасил шарик. Это было нелегко, потому что он пользовался направленным светом, который трудно наколдовать, потребляющим меньше энергии и не бьющим в глаза. Свет падал на землю и хорошо указывал дорогу. Однако по сторонам было хуже, а с верхом – и совсем скверно. Слева раскинулся покрытый сеткой трещин откос, вдоль которого он двинулся, вглядываясь в следы беглецов. Именно оттуда ему угрожали. Паршиво. Уступ был высокий и длинный, даже при дневном свете пришлось бы долго присматриваться, чтобы увидеть сирену, а это, несомненно, была она. Сомнительно, чтобы по склонам Чернухи в эту ночь шлялась какая-нибудь другая воинственно настроенная зверюга, в голосе которой невозможно уловить признаков страха. Это в равной степени касалось всего Лонска и, пожалуй, некоторых соседних стран. В середине декабрьской ночи горные леса Биплана были наверняка так же безлюдны, как вызывающий ужас югонский Сухар.

– Если ты та, которую я ищу, – сказал он медленно, – то не выстрелишь. Во-первых, не из чего…

– Тише.

Она находилась довольно далеко, по меньшей мере в десяти шагах. Только поэтому не говорила шепотом. Дебрен сразу догадался, в чем дело.

– Я один, – сказал он. Тихо.

– Не вижу факела. А свет видела. Где второй? Говори, или…

– Второго нет. Это был волшебный огонек, не факел.

Он немного рисковал, но и надеялся на удачу. Людей, пользующихся магией, лучше убить поскорее, если их сочтут врагами. Но с другой стороны, чародей, которого не убили сразу, мог потом чувствовать себя в большей безопасности.

Что-то зашуршало наверху и немного позади. Тихо стукнул скатывающийся с откоса камень, который тут же мягко шлепнулся в снег.

– Где у тебя… Ты голый?

Значит, она только сейчас его увидела. Или врала. Разбитая голова пока что в расчет не шла.

– Прикрыться нечем, – сказал он с горечью, слегка постукивая зубами. Хотя она была где-то высоко и позади, он крепко прижал котелок к животу. К нижней его части. Не только потому, что каша хорошо держала тепло и котелок все еще немного согревал. – А неплохо бы. Прости за такой вид, госпожа.

– Ляг лицом к земле. Руки в стороны.

Наверху наверняка не было недостатка в камнях. Впрочем, возможно, она не умела их бросать, а может, не была уверена, что попадет в человека, которого загораживают ветки деревьев и кустов, какие-то валуны, выпуклости откоса. Возможно.

Он предпочитал не выяснять. А еще предпочитал не задаваться вопросом, умеют ли сирены быстро изготавливать луки и стрелы из подручных материалов. У нее был топор, была одежда, которую можно разорвать на полоски, а из них свить тетиву, вокруг – полно деревьев. Боевого оружия в таких условиях не соорудишь, но легкий лук против мелкой зверюшки – да. А голый или даже легко одетый человек – недурной аналог мелкой зверюшки. Если посчастливится и стрела угодит не в кость, то можно прикончить его с первого захода. Не сразу, конечно, – но тем хуже только для него.

Дебрен лег, осторожно отставив котелок, и раскинул руки. Замерз он настолько, что соприкосновение со снегом почти не почувствовалось.

Он слышал, как она спускается, осторожно выбирая дорогу на крутизне. Это тянулось долго, хотя на ней были неплохие башмаки с каблуками. Продвигаясь вслед за сиреной и мэтром Ганусом, он не сразу понял, у кого из них на ногах отличные солдатские башмаки, а у кого мягкие туфли. У обоих были одинаково большие ступни, а сирена явно пыталась обмануть возможную погоню, выбирая наименее заснеженные места, каменные горбы или обледенения, но в конце концов стало ясно, что владелец башмаков здорово хромает и скорее всего именно он пользуется спутником как живой подпорой, нежели наоборот.

Несмотря ни на что, она шла довольно быстро. Он повторил это про себя, когда она остановилась над ним и предостерегающе уперлась каблуком в спину. Эта нога была только наполовину нормальная, а вес тела лежал на правой ноге. Она могла быстро отскочить. Ударить ее локтем в голень…

"О Господи. Этот голос… Нога на спине…"

– Наверняка лежишь ты вот так и думаешь: "Велико дело, это ж девчонка…" – Хрипловатый голос оборвался, как срезанный бритвой.

О Господи… Невероятно. Такие вещи попросту не…

– Что… – Он слышал, как она сглотнула слюну. – Что… у тебя на ягодицах? Шрамы… Это… это ведь не от вил, правда?

Достаточно было повернуть голову. Луна светила ярко, а деревья, как всегда на круче, росли редко. Света было достаточно при расстоянии, равном женской ноге. Даже такой длинной.

– Нет, – сказал он, впервые дрожа не от холода, а по другим причинам. Краем глаза он видел падавшую на снег тень от длинного топорища, но боялся не удара. Внезапно он начал бояться разочарования. – Это шар. Магический. Взорвался. И осколки… Ну, видно же, что осколки…

– Махрусе сладчайший! – От возбуждения у нее забулькало в простуженном носу. – Дебрен?! Ты?

Нога быстро соскользнула с позвоночника. Девушка тоже. Тень, которую видел Дебрен, казалась пораженной ударом молнии.

Он приподнялся на колени, но не повернулся к ней лицом. Руки держал у живота. Хотя впервые совершенно без особой нужды. Ему первый раз не было холодно – там.

– Откуда ты тут взялся?

Он оглянулся через плечо. В конце концов, это надо было сделать.

Больно не было. Он стоял голым на снегу, лысый и облепленный всей дрянью, остающейся на кухонной плите, которую моют раз в год. Женщина была крупнее, чем он ее запомнил, фигуру скрывал овчинный тулуп и мужские штаны, а пальцы стискивали топорище, вместо того чтобы сжимать ему руки. Капюшон отбрасывал тень, а одежда воняла так, словно ее содрали с козла. Однако глядеть ей в глаза не было больно. Потому что они сияли внутренним светом, несмотря на покрывающую лицо тень. А сквозь запах пропотевших тканей и шкур пробивался легкий аромат мяты.

– Привет, – сказал он, тщетно пытаясь сдержать улыбку. – Привет, Ленда. Ты понятия не имеешь, как… – Он не закончил: холод брал свое и нагло напоминал о том, что существуют вещи бесконечно более важные, чем какие-то там мимолетные чувства. – Хорошо, что ты здесь. У тебя случайно нет лишнего кожуха? Еще полклепсидры, и я окоченею.

Она не шелохнулась, не помчалась в лагерь за огнем, кипятком и теплой одеждой. Скорее всего не потому, что лагеря не было. Собственно, он не видел ее лица. И не должен был этого знать. Но он знал.

– Прости, что повторяюсь, – проговорила она очень тихо. – Но что ты тут делаешь? Откуда взялся в Бельнице?

– Где? А… да, Бельница, действительно. Прилетел трансфером из Фрицфурда. Я писал тебе, что получил работу во Фрицфурде. Ты, надо думать, его получила. Мое письмо.

Он надеялся, что она возразит. Он отдал бы за это отрицание, за ее удивленный взгляд тот несчастный кожух, которого у него не было и который ему так хотелось иметь. "Письмо, Дебрен? Какое письмо? Ты посылал мне письмо? Серьезно? Это ж надо!"

– Конечно, – кратко подтвердила она. – Только я спрашиваю не о Фрицфурде и не о твоей тамошней жизни. Меня интересует твое присутствие здесь.

Разумеется. Надо быть законченным идиотом, чтобы обольщаться почти полгода. После трех торжественных заверений, что адресат получил сообщение. И после знакомства, которое продолжалось самое большее двадцать клепсидр, к тому же с перерывами. Он встречал множество людей, с которыми общался дольше, целые дни и недели, и которых не узнал бы ни по голосу, ни по внешности. Ее он помнил, но она его, возможно… Ну, скажем, эти его шрамы ниже спины у нее с чем-то ассоциируются. Имя тоже в памяти осталось. В "Розовом кролике" происходили необычные вещи, так что она, возможно, даже не прошла бы безразлично мимо, встретив его на улице. Вот и все. Не более.

– Преследую кое-кого… Женщину. Возможно, сирену.

– А, верно, – кивнула она капюшоном. – Ты на галеру нанялся, когда мы с тобой расстались. Насколько я понимаю, рыбацкую. Специализировавшуюся на ловле водных дриад. Ничего странного, что на такую работу наняли магуна. Схватить двуличную сирену, которая, спасаясь от сетей, прячется милях в пятистах от моря по лесам и горам, дело не простое. Наверное, тебе много за голову сирены платят, мэтр? Ох, прости… за плавник.

– Не ехидничай, княжна. Я за голой женщиной шел, которая, возможно…

– Ага, голая баба, – прервала она с той же показной серьезностью, показным желанием принять за чистую монету все, что он скажет, и показным уважением. – Этого мне достаточно. Нам обоим уже куда больше тринадцати, так что и пояснять нет нужды. Я понимаю и не спрашиваю, почему ты носишься по лесу голышом.

– Откинь капюшон, – проворчал он.

Она отступила на полшага. Капюшон, конечно, не сняла.

– А кожух не надо? – бросила она зло.

– Слишком холодно для удовольствий, – криво усмехнулся он. – А что касается той, за которой я шел… Возможно, она из нашего веретена вывалилась. В нем летели две женщины. Одну я нашел мертвой, а вторую…

Он замолчал. Вспомнил кое-что. Хорошо, что сейчас. Лучше было б не знать, но… хорошо, что сейчас.

– Вторую мертвой найти не удалось? – язвительно поинтересовалась она, хотя молчание начало затягиваться. – Поэтому тебе пришлось махнуть рукой на удобства и бегать по лесу за несносной бабой? Одни беды с этими бабами, а?

– Так я тебя искал? – спокойно спросил он.

– По-твоему, я похожа на сирену?

– Единственный свидетель, оставшийся на станции живым после того, как она их посетила, говорил о сирене. Пьяным он не был. – Они помолчали. – Ленда… почему мы так разговариваем?

– Потому что ты со мной через плечо разговариваешь, как одна баба с другой в очереди к городскому колодцу. Наверное, потому, что ты не баба, хоть с посудиной сюда приплелся. Если тебе неудобно, то отвернись. Напоминаю: мы познакомились в "Розовом кролике". То, как ты выглядишь, я как-нибудь выдержу. Впрочем, темно. А ты – чародей. Можешь в любой момент себе какой-нибудь большой лист, например, лопух, наколдовать.

– Почему ты злишься? – уточнил Дебрен. – Вот о чем я спрашиваю.

– А зачем ты голову обрил?

Ей не было интересно. Она просто огрызалась. Этого он не понимал, но понимал одно: он терял время и деньги, сочиняя и отправляя ей то письмо.

– Если я ищу именно тебя, то ты должна знать, что случилось с моими волосами. А если нет…

– То волосы у тебя по-прежнему есть, Дебрен. – Она с трудом сдержалась, но все-таки голос у нее слегка дрогнул. – И брови, и ресницы…

Он хотел бы вскочить, прижать к плечу ее лицо. Но топором между глаз отхватить не хотел. Ни тем более проглотить унижение. Это не могло быть тем, что ему казалось. Она просто зла. Не потому, что случившееся досталось именно женщине. Каждый имел право беситься.

– Ну вот и ответ, – буркнул он. – Ленда, из того, что я слышал, мне ясно, что и на тебе тоже мало чего осталось, когда ты из "кишки" вывалилась. Ты знаешь, что за удовольствие нагишом на морозе по снегу бегать. Давай не будем затягивать треп. Дай мне чем-нибудь укрыться, иначе я сейчас подохну от холода.

– Ляг, – сказала она – на этот раз уже спокойно.

– Что? Надо…

– Лицом к земле. Знаешь как. И никаких резких движений.

– Ты с ума сошла?

– Пусть так. Я жуткие глупости в последнее время делаю. По сравнению с ними треснуть тебя топором по голове – пустячное дело. Так что лучше не проверяй, насколько у меня разум отшибло. И без битья признаюсь, что сильно.

Она не шутила. Дебрен, лихорадочно сканируя, улегся крестом на снегу. Пытался найти объяснение. Сглаз, порча, наркотики, даже камуфлирующие чары, хоть и не очень хотелось верить, что кто-то мог настолько подделаться под Ленду Брангго, с двойным "г".

Она ловко, не оставив больших шансов бывалому вояке, уж не говоря о таком воине, как он, прижала его коленом к земле и связала руки за спиной. Ненужной боли не причинила. Никаких сомнений – это Ленда.

С выявлением магии дело пошло хуже. Вдвойне хуже. Потому что, во-первых, он что-то почувствовал. А во-вторых, не знал что. След был такой слабый, такой летучий… Собственно, не о чем было говорить, такой силой и кота не спугнешь, хотя известно, насколько чутки породистые кошки. Но частота Дебрену не нравилась. Существуют различные частоты поступления магической энергии: есть легкодоступные, есть такие, до которых добраться могут только архимэтры, есть доступные теоретически, которые исследователи пока что штурмуют безуспешно, ну и есть такие, которых в соответствии с теорией никто никогда не сумеет распознать.

То, что почувствовал он, было удивительно близко к третьей категории. А то и к четвертой.

Дьявольщина! Вот что делает мороз с голой и безвольной головой.

– Как трехдневная щетина, – сказала Ленда. И слегка провела по его голове. Он одеревенел от изумления. – Коротковато, если стричь ножницами. Тебя обрили? Но почему так давно? Три дня назад я еще не знала…

Она не докончила и встала. Дебрен лежал, уткнувшись лицом в снег, дрожал и раздумывал, как подняться с земли, сохранив при этом остатки достоинства.

Независимо от того, где были связаны руки. Может, даже лучше, что получилось именно так. Будь руки свободными, он не знал бы, что с ними делать. А пользоваться ими так, как он поступал до сих пор, значило окончательно выставить себя на посмешище. В конце концов, они познакомились не в церкви.

– Зачем ты это делаешь? – Он решил, что деловитость – лучший щит. – Ты меня боишься?

– Нет. Просто не хочу, чтобы ты меня случайно прикончил. Или, еще хуже, одурманил какими-нибудь чарами. По старому знакомству, Дебрен, если тебе подвернется случай и ты сумеешь, то лучше уж убей. Я тебе без нужды боли не причиню, так и ты меня на муки не осуждай. Согласен?

– О каких муках ты говоришь?

– Просто так болтаю, на всякий случай. Ну вставай, а то у тебя все твое хозяйство к земле примерзнет, а в родне у тебя девки только… – Она вдруг умолкла.

– В родне? – повторил он. Повернулся на бок, чтобы взглянуть ей в лицо. Рано или поздно ей пришлось бы осмотреть его спереди, не было смысла затягивать. Это Ленда. Чужая, враждебная, изменившаяся… но Ленда. – Интересно, откуда ты это знаешь? Что-то я не припомню, чтобы мы о своей родне болтали.

Повернуться на бок, несмотря ни на что, было много легче, чем встать. Не думал он, что со связанными руками окажется таким беспомощным. Чума и мор! Не за что было уцепиться ногами. А без этого не удалось бы встать достойным образом. Просто не удалось бы. Распределение массы в человеческом теле с этой точки зрения задумано не самым удачным образом.

– Мы вообще мало болтали. – Она взяла топор за острие и, опираясь на него, переступила через Дебрека. Наклонилась, свободной рукой схватила его под локоть. Этого было решительно мало, потому что он, не желая выглядеть недостойно, продолжал сопротивляться, но, о диво, она подняла его почти без его помощи. Холера! Медведь – не девка.

– Я подсчитала, – продолжала она, – В "Кролик" ты попал уже после полуночи. Потом спал, пожалуй, до шести, ну ладно, и это считается. Потом вы с молодым Сусвоком на пару шар колдовством в мелкую пыль раздолбали, и тебя клепсидры две не было, потому что ты у цирюльника ожидал, пока он из тебя стеклышки вынет. Потом я клепсидры две по городу моталась, чтобы найти тебе место на лодке и объяснять драбам, что произошло в борделе. А когда ты на барку входил, то уже к пяти подбиралось.

– Помню, – невольно улыбнулся он. – Ты была красная от заходящего солнца.

Она уже давно отпустила его, сейчас они стояли лицом к лицу. Близко. Но также, как тогда. Сейчас тоже свет был у нее со спины. Лунный, холодный. Слишком слабый, чтобы проникнуть под капюшон.

– Сейчас мне это не грозит. – Он обрадовался, что не видит сопровождающей слова усмешки. – Сейчас я на солнце самое большее блестеть буду.

– Ленда… – Он не знал, что сказать.

– Только не вздумай оправдываться. Я когда-то тебе уже сказала: не красотой я на хлеб зарабатываю. Обойдется. По крайней мере космы под шлемом не потеют, да и блохи меньше кусают. Давно надо было башку под ноль побрить. А возвращаясь к хронологии… Получается тринадцать клепсидр. В том числе два совместных приема пищи и две драки. Первая малосущественна, потому что погибла только свинья. Коротковато наше знакомство, не считаешь?

Из всего лица он видел только ее глаза. В них дрожал холод лунного света, да и то отраженного от снега. Но сами они не были ни холодными, ни жестокими. И не смотрели вниз.

– Зависит от того, как считать, – сказал он, вглядываясь в се глаза.

– А как считаешь ты?

– Уже год и три месяца. Скорее четыре, чем три. Так я считаю.

– Иди первым, – буркнула она. – Туда.

* * *

Землянка была шести стоп в длину и около трех в ширину. У стены можно было присесть, но, пожалуй только согнув шею или полулежа. Входное отверстие – ненамного больше, чем у собачьей конуры, а вдобавок ко всему внутрь набили добрую охапку хвороста, камней и веток, о которые Дебрен сразу же оцарапал все, что только возможно.

Но смысл был. Потому что камни образовывали кольцо, в кольце лежали разломанные на маленькие кусочки веточки, а по веточкам ползали огоньки.

В землянке было тепло. Несло дымом от влажного топлива, гниющим деревом и портянками. Над костерком, насаженные на палки, сушились покрашенные красным туфли. Еще недавно они наверняка были довольно ценными, но от скитания по обледенелым и каменным склонам Чернухи сильно поблекли и стоптались. Дебрена не поразил вид исцарапанных ног сидящего у огня седого мужчины. Его лишь немного удивил размер кровавых полос, уходящих от щиколоток.

Потом он взглянул на лицо греющего руки старика и перестал чему-либо удивляться. Нужна была хоть крошка мысли, чтобы извлечь из дырявого башмака веточку или камень, который втискивается между обувью и ступней и постепенно сдирает кожу. Глаза магистра Гануса были абсолютно бессмысленными.

– Устроился? – долетел из-за передней стенки голос Ленды. – Мне надо войти. Но я не хочу, чтобы кто-нибудь из вас оказался в огне или, что еще хуже, подпалил жилье. Подвинься. И не вздумай толкаться.

Морщась от боли, Дебрен переполз на коленях в противоположный угол землянки и отвернулся, сев у стены и сжав колени, подтянутые к подбородку. Это было столь же неудобно, как и жалостно. Но в истинном море света, которым еле тлеющий костерок заливал помещение, он не мог обрести большей свободы.

– Развяжи меня, – бросил он сквозь зубы, обращаясь к втискивающемуся в дыру капюшону. Ленда вползла внутрь, стараясь не глядеть в его сторону.

– Землянка маленькая. – Она доказала это, заняв все оставшееся место. Уселась, скрестив ноги, у самого огня, совсем рядом с Дебреном. Иначе не получалось.

– Тем более. Нам и без того будет неудобно.

– Не слишком ли ты далеко крючок забрасываешь? – буркнула она, стаскивая чулки и при этом стараясь не свалиться в огонь. – А почему ты решил, что я тебя за дверь не выставлю? Я – девушка, а ты и не брат мне, и не монах. Я опозорюсь, если соглашусь ночевать с тобой под одной крышей. Тем более что ты голый.

– Почему ты такая вредная? Что я тебе сделал?

Под меховой безрукавкой на ней была только тонкая льняная рубашка. Капюшон, криво обрезанный, вернее, оторванный, раньше, вероятно, был частью кафтана светлой памяти Бамбоша. То, что она смотала с шеи и что Дебрен принимал за шаль, оказалось парой суконных рукавов. Тоже с кого-то содранных.

– Вот об этом как раз и поговорим. – Она опустилась на колени, по-прежнему стараясь на него не глядеть. – Ганус – дело пропащее, так что… Если хочешь, я тебе из этих тряпок… хм… сооружу что-нибудь под… хм… набедренную повязку. Один рукав повяжу вокруг живота, а второй пойдет… э-э-э… снизу. Знаешь, как у ребятенка, который постоянно под себя мочится.

– Развяжи меня, – процедил он. – Я сам как-нибудь управлюсь, хоть большой практики по пеленанию у меня нет. Редко я под себя писался.

– Об этом и думать не моги. Не развяжу. Я же сказала: землянка маленькая. Легко прыгнуть и напасть. А я твоим словам не верю. Знаю, на что ты способен.

– Не на драку же с тобой! Черт побери, Ленда, я думал, что мы…

Она подождала, позволяя ему подыскать подходящее слово. Но Дебрен и не искал.

– Ты будешь смеяться. – Она все еще смотрела прямо перед собой, в огонь, не давая Дебрену возможности заглянуть под капюшон. – Но я тоже думала, что мы.,, такое, понимаешь, у нас, дурных баб, мышление. Ну и оказалась в снегу.

Голая, без единого волоска на теле, словно курица, ошпаренная в кипятке и готовая на вертел. Но, как ни странно, я не курица и быть таковой не собираюсь. Даже если попадется такой повар, как крупный кухарь Дебрен.

– О чем ты вообще-то говоришь? – спросил он, осторожно пододвигая ногу поближе к огню. Он с величайшей охотой присел бы над кругом камней, чтобы поглощать посиневшей кожей как можно больше тепла в как можно более короткое время. Но при ней не мог.

– О том, что меня сюда заманили.

– А я-то тут при чем?

– Ну, то, что бабы – дуры, мы уже установили. – Она надгрызла, а потом распорола вдоль шва первый рукав, получив полосу сукна шириной в стону. – Но не преувеличивай. Сложить два да два я сумею, к тому же без помощи пальцев. Причины с последствиями тоже кое-как связать сумею.

– Давай установим еще одно, – сухо бросил он. – Глупой я тебя никогда не считал. Даже теперь, хоть у тебя явно не все с головой в порядке. Конечно, не так, как у этого бедняги, – глянул он на неподвижного Гануса, – но наверняка по тем же причинам. Мозг при падении зачастую сильно встряхивается…

– Существуют две возможности, Дебрен, – перебила она без особых эмоций. – Или ты убедишь меня, что хоть и бессовестно интригуешь, но тоже достоин минимального доверия, каким одаряют двойных агентов. Либо и дальше будешь прикидываться наивной девицей. В первом случае ты заменишь мне Гануса, а может, и коня, потому что ты сильнее его. Проползем через границу, прежде чем наступит новая ночь, и разойдемся, чтобы обоим в живых остаться. Хотелось бы, чтобы все так и получилось. Потому что другой вариант – наивной девицы – мне радости не доставит. Когда-то я тебя любила, но, пожалуй, в виде жаркого не полюблю.

Дебрен на мгновение забыл и о холоде, и об огне, и о сдержанности. Ноги у него разъехались от изумления, а правая пятка влезла в золу.

– Что?! Ты ошалела?! Жаркого?!

Мэтр Ганус, испуганный громким голосом, загугнил, прикрыл голову руками и заполз под кучу веток. Только теперь Дебрен обратил внимание на убожество его одежды. Штаны, такая же легкая курточка и совершенно не зимний балахон с рукавами по локоть. Одежда столь же дорогая и модная, сколь и непрактичная вне дома. Если б не землянка и костерок, старец был бы уже наверняка мертв.

– Нет, Дебрен, не ошалела. Просто по-мужски к делу подхожу, если обстоятельства не без помощи двух мерзавцев принудили меня влезть в портки. По тем же причинам, что и раньше, не могу ходить быстро, а по правде, так и почти совсем не могу. Так что до Морвака не доберусь ни за день, ни даже за два, хоть это совсем рядом. Надо как-то пережить эти два дня. А то и больше. Даже если я у Гануса всю одежду отберу и голого погоню домой, то при таком морозе мне все равно не выжить. Днем огонь разводить нельзя. В следующую ночь тоже нельзя будет, потому что они искать начнут с утра и не перестанут, собак наверняка возьмут. Так что ж остается? Много есть и закопаться в снег. А что есть-то? Остаешься ты. Вот тебе и жаркое!

– Не нравятся мне твои речи. – Дебрен взял себя в руки. – Каннибализм я еще могу понять. В Маримале, например, те, кто с голоду не помер, улиток, лягушек и устриц жрут. Кому что нравится, вольному воля. Но то, что ты на жаркое с ходу меня, а не Гануса выбрала, так это уж грехом попахивает. Ленью, княжна. Старого, жилистого мяса тебе жевать не хочется, вот что.

– Фигню несешь. – Она надгрызла второй рукав, сплюнула нитки, разорвала. – Я его пальцем не трону, потому что он, как и я, в этой интриге жертвой оказался, а не палачом.

– В какой интриге?

– Ну-ну, продолжай трепаться, – фыркнула она. -А когда уже кончать будешь, не забудь пожелать мне приятного аппетита. Может, хорошее слово мне соль заменит, хоть и сомневаюсь.

– Да удавись ты, ведьма… Сначала я шею подставляю, чтобы вообще сюда попасть, потом замерзаю, ночью тебя по лесу отыскивая, а ты меня сожрать собираешься? Да чтоб у тебя кусок в горле застрял!

– Ведьма?! Я?! – Она наконец повернулась к нему. Тени под капюшоном было достаточно, но не настолько, чтобы полностью скрыть странный вид безволосых надбровных дуг и лишившихся ресниц век. – Следи за словами, соблазнитель, прости Господи, потому как если ты меня до бешенства доведешь, то я, когда есть захочу, буду всякий раз от тебя по кусочку свежего мяса отрезать. Начиная с лживого языка!

Уже сейчас она была явно взбешена, потому что, только накричавшись, заметила полный изумления взгляд Дебрена. И тут же отвернулась.

– Ленда…

– Заткнись, – бросила она дрожащим голосом. – Ты… ты… завравшийся, завшивевший, вонючий, поганый, свихнувшийся, лживый…

– Ты даже не знаешь, как я рад. – Это далось ему нелегко. Он мог еще долго прятаться за щитом дружеской болтовни и подтянутыми к подбородку коленями. Но не хотел. Отчасти потому, что ни то, ни другое не очень-то помогало. Но не только поэтому.

– Потому что кто-то тебе правду в эти лживые зенки вывалил?

– Нет. Потому что тебя вижу.

Медленно, очень медленно капюшон повернулся в его сторону. Сейчас Дебрен сидел гораздо свободней, скрестив по-везирацки ноги, грязный, покрытый гусиной кожей и едва заметно улыбающийся. Он улыбнулся немного шире, когда их взгляды встретились.

– То письмо, которое я тебе послал… Не очень сердечным у меня получилось, знаю. Но…

– Не очень сердечным? – Желание скрыть лицо в глубокой тени боролось в ней с необходимостью глядеть Дебрену в глаза. Подозрительно и недоверчиво.

– Холодным, бесстрастным. Не таким, как мне хотелось. Тебе, наверное, показалось, что я от скуки пером бумагу царапаю.

– Насмехаешься?

– Насмехаюсь?

– Покончим с этим, Дебрен, – сказала она, слегка стискивая зубы. – Твое письмо – уже прошлое. Мертвое. Давай лучше займемся будущим. Тебе тепло?

Она удивила его этим вопросом. Грубоватостью голоса – нет.

– Теперь насмехаешься ты, – болезненно улыбнулся он.

– Я думала, ты чарами разогреваешься.

– Именно. Так же, как ты рубашкой. Или пьяный водкой.

– Ты хочешь сказать: малоэффективно и ненадолго? – Он кивнул. – Тогда почему нагишом по лесу болтаешься?

– Потому что, как и ты, из веретена вывалился, и все, что на мне было, обратилось в пепел.

– Лжешь, Дебрен. Брови у тебя целые, ресницы… Это из-за суетности, чтобы не изуродовать себя, или просто забыл?

– Та микстура, которой тебя перед полетом натирали, паракат, действует только на живую ткань. Ногти толстые и горят с трудом, поэтому соприкосновение со стенкой "кишки" им не очень вредит. А с волосами все как с одеждой. Хороший пара-кат в большой дозе даже защищает в двух-трех линиях от кожи. Мне дали хороший. С тобой – другое дело. Кто-то сэкономил на качестве или же на количестве. И сгорело все, что поверх кожи.

Она неуверенно и скорее всего враждебно смотрела на него.

– Тебя не обожгло? – тихо спросил он.

– А что, аппетитно пахну? – Она некрасиво скривила губы. – Жарким? Как Бошко?

– Кто такой Бошко? Какой-нибудь известный повар?

– Нет. Рыцарь. Молодой, красивый и очень милый. Ты сегодня ему глаз камнем выбил. Наверное, не помнишь. Одним трупом больше, одним…

– Помню, – буркнул он.

Помолчали. Ленда глядела в костерок, согревала руки, держа их близко к огню. Ганус упал навзничь, храпнул раз, другой. С потолка, который только благодаря обильной шапке снега не просвечивал сотней дыр, все плотнее капала вода.

– Так вот почему? – наконец проговорил Дебрен. – Тебя поразило увиденное, и теперь ты мне уже не веришь?

– Он сел в ваше засранное веретено, потому что в нем летела я, – тихо сказала она. – Отдал тридцать талеров, чтобы сопровождать меня. А вы его живьем сжарили, потом он о землю грохнулся и половину костей переломал. И наконец явился ты и с удовольствием изувечил ему лицо. Думаю, неплохой повод, чтобы малость доверия потерять?

Она держала руку почти в огне, сидела тоже близко. Дебрен внутренне вздохнул: это доказывало эффективность параката. С кожей у девушки не случилось ничего плохого. Конечно, оставалась проблема эпителия, но это можно отложить на потом. Главное, он беседовал не с живым трупом. Об этом не говорили громко в фирме, но несколько несчастных случаев попутно обнаружили довольно грустную закономерность: смертельный исход чаще случается, когда ожоги более обширные. Даже, казалось бы, незначительные повреждения кожного покрова могли убить, если они занимали большую часть тела. А трансферные катастрофы характеризовались тем, что либо с пассажиром не случалось ничего дурного, либо он начинал гореть по всей поверхности тела сразу. Порой это длилось очень недолго, и в результате кончалось тем, что жертва лишь слегка розовела. Если выставить такую пораженную кожу на мороз, она могла даже не очень болеть. Если человек при этом был сильным, здоровым, боролся за жизнь и был привычен к ее сложностям…

К счастью, здесь не тот случай. Она не села бы так близко к огню, если б у нее болело что-то еще, кроме колена. Благодарю тебя, Махрусе. Благодарю за эту каннибалку.

– Может, сказать тебе, почему я здесь? – предложил он. -

Согласна?

– А почему нет? – пожала она плечами. – На сон грядущий – хорошее дело. Говори, Дебрен. Если поразишь меня красноречием, то, кто знает… может, и не закончишь жизнь в виде приправы к той каше, которую ты столько времени при себе таскаешь. А коли о каше разговор… позволь отведать?

– Конечно. Если можно посоветовать, то сначала подогрей.

– Дебрен, я мечом на жизнь зарабатываю, штаны ношу, а сейчас и внешностью здорово мужика напоминаю, но можешь поверить, кроха бабскости во мне еще осталась. Знаю, как кашу к столу подают.

– Прости.

– Прощаю. – Она осторожно, оберегая побитую ногу, поставила котелок на огонь. – Ты не сделаешь неверных выводов, если я тебя тулупом прикрою? Ты не переставая зубами клацаешь, а это нарушает ритм беседы.

– Ленда, напоминаю тебе: я магун. В нашей профессии все сходит человеку с рук, только не скоропалительные выводы. Не бойся, я понимаю, ты руководствуешься заботой о соответствующем состоянии убойной скотины или верхового животного, а не женской чуткостью.

– Верно понимаешь. – Поскольку она сидела боком, он не был уверен, действительно ли при этих словах она сверкнула зубами. – В землянке не жарко и жарко не будет, но у меня прибавятся лишние заботы, если ты здесь окочуришься от истощения. И опять же выкидывать труп наружу не годится, потому что того и гляди волки нагрянут. А то и что-нибудь похуже.

– Сделаю все, что в моих силах, чтобы не испустить дух и не доставить тебе забот.

– Благодарствую. – Слегка постанывая и стараясь не слишком сгибать левую ногу, она обернулась к Дебрену. Было тесно, поэтому неудивительно, что она скользнула по его телу уголком капюшона. Его поразило другое. Немного нервным движением она потянулась не за овчиной, а за разорванными вдоль рукавами.

– Я бы хотел… если это не на дополнительные узлы, то я предпочел бы сам…

– Я тоже, – буркнула она. Не глядя вниз, хотя теперь, когда они почти соприкасались носами, это было бы ей много легче. Зато руки работали низко, не смущаясь. Они обернули талию Дебрена первой полосой сукна и крепко затянули узел, почти не прикасаясь к телу. – Можешь поверить.

– Верю, – пробормотал он. Вдохнул как можно глубже аромат ее одежды, предыдущий владелец которой, пожалуй, никогда не слышат о таких изобретениях, как мойня или мыло. От вспотевшей во время ходьбы, а теперь разогретой костерком Ленды несло жутко. Они были знакомы тринадцать клепсидр с перерывами на сон, она не отвечала на его письма, каждую встречу начинала с того, что топтала его шею и угрожала прибить, а теперь еще собиралась пополнить им свое скудное меню. Чума, мор и проказа! Этого было вполне достаточно, да еще и с походом! Махрусе, избавитель мира, умоляю тебя, сделай же что-нибудь!

Махрус не успел. Слишком много надо было сделать.

– Дебрен! – Она не подскочила от изумления и не отдернула руки как можно скорее и как можно дальше, да и восклицание получилось довольно хилым. Но спазмов горла и мускулов в этом было, пожалуй, больше, чем отсутствия эмоций. Глаза у нее расширились почти до предела.

– Прости…

– Как ты смеешь?!

– Прости, Ленда. Это…

– Прекрати немедленно! – прошипела она. Возможно, от боли, потому что, отодвигаясь, неосторожно облокотилась на поврежденную левую ногу.

– Прости, княжна… Это… это от холода. Я о… одеревенел…

– Постыдился бы!

– А ты думаешь, что я делаю? – охнул он из-за колена, в которое уперся лбом. – Ясный перец, этот чертов мороз… У человека кровь в жилах стынет.

– Свинья, – бросила она обиженно. – И враль вдобавок. У тебя пот со лба течет. Немедленно кончай, слышишь? Немед…

Больше он ничего не услышал.

В первый момент он подумал, что ослеп. Тьма была абсолютная, наичернейшая из черных. Непроницаемая для полностью раскрытых глаз, хотя они долго отдыхали от света, судя по сухости под веками.

Потом он отметил, что ему тепло. Удивляло именно это. И наконец вспомнил.

Попробовал встать. Тщетно. Скрещенные на груди руки, хоть им и оставили много свободы, были в запястьях обвязаны шпагатом, заведенным за спину. На правой щиколотке он тоже почувствовал шнур. Под тесным голенищем башмака.

Он лежал на подстилке из сосновых и еловых веток. В башмаках, брюках, в застегнутом на все колышки тулупе, с какой-то тряпкой на голове и другой, обернутой вокруг шеи. Холода не чувствовал. Привязанный за ногу к чему-то, что спало справа, тихо посапывая. Но не этот, лежащий справа, не давал ему привстать с лежанки. Больше мешало давление на левый бок. Там лежало что-то большое и мягкое. Что-то, что либо грело, либо по крайней мере удерживало тепло, уходящее в эту сторону из его тела.

Осторожно, еще не вполне придя в себя, он коснулся этого рукой.

– Ауа-а-а… – Ворчание было негромкое, скорее сонное, чем злое.

– Ленда? – шепнул он. Он уже не боялся. Воздух был густой, с небольшой примесью дыма. Это не ослепление. Просто его плотно изолировали от внешнего мира.

– Ну да. Ленда, – услышал он далеко не радостный, немного хриплый голос. – К сожалению. Сожалею, что огорчаю тебя. Ты так благостно мурлыкал сквозь сон, что тебе наверняка снилось гораздо более приятное общество. И убери руку, будь добр.

– Это твоя нога? – Он отдернул руку, хоть и не сразу.

– Не будь таким галантным, – с излишней резкостью бросила она. – Я не сняла портянок. Легко понять, к чему прикасаешься.

– Я не заметил, – соврал он. – Зато штаны, похоже, ты сняла. – Комментариев он не дождался, поэтому усмехнулся в темноту. – Благодарю. Теплые. И тулуп тоже.

– Не разбазаривай благодарностей, – сказала она тихо, кажется, не поднимая головы. – Я тебе уже говорила, что труп мне ни к чему. А похоже было на то, что ты вот-вот дашь дуба. Сделался холодным как лед, а сердце едва-едва стучало. – Она немного переждала. – Верно попы говорят, что от пустопорожнего и грешного вожделения замерзнуть можно.

Он не видел ее, она не видела его. То есть – сейчас. Потому что до того, как он потерял сознание и она одевала его в свои шмотки, наверняка успела насмотреться. И неплохо. Это уже позади. Даже без брюк, охватывающих бедра приятной шероховатостью, он теперь смог бы разговаривать с ней свободно. Но темнота, естественно, окончательно снесла преграды. И унесла сон. Было – не было, они спали вместе.

– Сама виновата, – ухмыльнулся он, показывая зубы. В темноту. – Ты велела немедленно кончать, вот я и кончил. Небольшое заклинание на снижение кровяного давления. Немного переборщил, насколько понимаю?

Она только фыркнула. По-своему, через нос. Ну и доигралась. Дебрен, неизвестно чему улыбаясь, слушал, как она потягивает носом, со злостью вытирая его тыльной стороной ладони. Было очень тихо, а он, наверное, невольно слегка обострил слух, так что мог уловить такие звуки. Ценой обоняния, но это-то ему как раз сейчас не мешало.

– Оба мы поглупели, – проворчала она, немного помолчав, – Я… ну, я, наверное, больше. Так что не хвались, будь любезен, своей прытью.

– За кого ты меня принимаешь? – укорил он.

– Сама не знаю. Общее впечатление хорошее. Но Бошко там, внизу, без лица лежит. Я издалека глядела, поэтому мне и в голову не пришло, что это ты его так… Я подумала, что они послали за нами какого-нибудь зверского мутанта.

– Зачем? – мягко, без нажима спросил он.

– Ты действительно не знаешь?

– Не знаю.

– А что знаешь? – Даже если она ему не верила, то ее по крайней мере уже не злило, что он лжет. Может, потому, что оба еще не вполне стряхнули с себя остатки сна. Потому что было тепло, мягко и хорошо, а темнота лишала реальности все то, что подбрасывала память. – Я тебя спрашивала, откуда ты тут взялся.

Дебрен не спеша начал говорить.

На этот раз пробуждение должно было быть более приятным. Но не было. Вернулся он из мира сна с глубоким, трудно объяснимым убеждением, что творится что-то неладное. Открыл глаза и лежал неподвижно, пытаясь уловить это что-то.

Светало. Сквозь какое-то маленькое отверстие, которое он даже теперь не мог разглядеть, в землянку сочилась струйка серости. Не через дверь, или как там еще можно было назвать вязанку гнилых веток, замшелых, засыпанных снегом.

Было холодно, хотя ночью он чувствовал и слышал сквозь сон, как Ленда подбрасывает в костерок хворост. Делала она это профессионально, огня было почти что ничего, дыма не слишком много: очередная порция влажного топлива сохла около разогретых камней, и в землянке можно было спать. Но – ничего даром. Девушка в эту ночь поспала немного. И теперь ее сморило.

Она прижалась к его боку всем телом, даже голову держала около башмаков Дебрена, хоть это действительно были солидные башмаки из толстой кожи, и сквозь них трудно было делиться теплом. Под локтем он чувствовал ее колено – здоровое, потому что сейчас она лежала на животе. Правда, прикрылась охапкой еловых лап, но их было мало, и, несмотря на глубокий полумрак, Дебрен ясно видел, где заканчивается серая рубаха и начинается белое полное бедро. К счастью, Крблик, предыдущий владелец рубахи, был высоким, и полотно прикрывало довольно многое. То есть она меньше мерзла.

Странная мысль. Она не сняла капюшон и, если забыть о рубахе и не заслуживающих упоминания портянках, была наверняка голой. Не такие мысли должны были бы его тревожить утром рядом с почти нагой Лендой Брангго. Даже если б она сняла капюшон. Без волос она наверняка была некрасива. Но без бровей и ресниц он ее уже видел. И ему только с помощью заклинаний удалось, как она выразилась, "кончить". А ведь брови и ресницы – самое главное. Они создают оправу глаз.

Почему его беспокоит слишком короткая рубашка Ленды? Такие рубахи на таких девушках от начала веков убивают своей чрезмерной длиной. А она, чума и мор, ему не мать, не сестра.

Очень осторожно, как только мог, он коснулся подушечками пальцев того, до чего мог дотянуться. Хорошо, если б это была ступня, но он боялся пошевелиться. Под рукой оказалась лодыжка. Ладно, пусть будет лодыжка, отсюда недалеко и до пальцев ног. Хотя, честно говоря, он не помнил, чтобы кто-то когда-нибудь замерз именно в лодыжке. Так что это, пожалуй, не самое идеальное место, чтобы проверять, не ступил ли кто на прямую дорогу к воспалению легких. Или даже обморожению.

Его изумило то, что он почувствовал. Мягкий, покрытый гусиной кожей лед.

– Ничего страшного, – услышал он приглушенный голос и вздрогнул, но пальцев не убрал.

– Я тебя разбудил? Прости. У тебя ужасно холодные ноги.

– Я вообще вся холодная. – Она не пошевелилась, не пыталась отодвинуться. – Рядом со мной ты не согреешься. Так что лучше убери руку. Только попусту теряешь тепло.

– Согласен, попусту. – Он не отнял руку, хоть и не пытался делать ничего больше, только держал ее там, где она была. – Мы плохо лежим, княжна. Не пойми меня неверно, но нам надо держаться ближе. Рядом теплее.

– И веселей, да? – Она, кажется, усмехнулась. – Вон там у тебя Ганус. Облапай его, если так уж хочется.

– На нем кое-что есть, да и жира побольше, чем у тебя. Но ты права. Ляг между нами. Ганусу тоже прижаться не помешает.

– Лезть между двух мужиков? Я бы от стыда померла. Даже у мамы Дюннэ мало какая девка на подобное согласилась бы, хоть платили здорово.

– Ленда, я не шучу. Насколько я понимаю, ты хочешь здесь еще немного посидеть, а жечь костер не собираешься. Сейчас пока еще тепло, но будет все холодней. В том, что на тебе надето, ты полудня не дождешься.

– Тебя это волнует? Освободишься. Во Фрицфурд вернешься, на теплый пол.

– Мы можем вернуться во Фрицфурд вместе, – сказал он, глядя в покрытый ветками потолок. Потом ждал. Долго. Думал даже, что она заснула. Но нет, она не спала.

– Не знаю, стоит ли тебе верить. Но даже если стоит, если ты друг, а не враг, то запомни раз и навсегда: ничего, кроме дружбы, я тебе предложить не могу. Понимаешь? Ничего больше.

Теперь ждать пришлось ей. Недолго. Собственно, он давно знал, что услышит нечто подобное. Конечно, старался не думать об этом, но знание в нем было.

– Понимаю. Ничего больше. Хорошо, Ленда. Спасибо, что ты поставила вопрос открыто. Разреши, и я его поставлю. Если уж мы договорились о дружбе, то перестань лежать головой к двери. Еще войдет кто-нибудь и тебе ум-разум растопчет. Да и подумает вдобавок, что попал в колоду желудей, ляг по-человечьи, подружка. Я тебе ничего неприятного не сделаю, а Ганус уж скорее всего и не сможет.

Она фыркнула и приподнялась на локтях, чтобы бросить на него злой взгляд.

– Ты, зазнавшийся глупец, думаешь, я из страха перед твоим срамом так лежу? Осмотрись получше! Плечом к плечу втроем мы в этой норе хрена с два уместимся!

Она была права. Но не совсем.

– Рассуждаешь как баба. – Он одарил ее вызывающей усмешкой. – Исходишь из неверной посылки, что спать можно только на спине.

– А какое отношение пол имеет к… – Она не договорила. – Дьявольщина, помолчи! Предпочитаю не слышать. Не то еще тебе по зубам дам и вторую ногу себе испорчу.

– А ты не бей. Рубашка у тебя слишком коротка, чтобы друга в ней пинать. Ну так как, укладываемся по-новому?

– Отвянь!

– Ну-ну. – Он вздохнул, немного подумал. – Огонь разжигать не будешь?

– Чтобы они нас унюхали? И не подумаю.

– Тогда лезь в середину. То, что ты о жизни с трупом говорила, тебя тоже касается. Если ты тут помрешь, то создашь мне проблемы.

– Не помру.

– Можешь лежать, как сейчас, по собачьей моде нюхая наши ноги. Какое мне дело? Но посредине.

– Ты меня с суками не равняй, ладно? Не то встану и так разогрею, прививая тебе хорошие манеры с помощью топорища!

– Я о кобелях говорил, а не о суках. В друзьях я привык мужскую натуру замечать, а поскольку мы договорились быть друзьями…

– Ни о чем мы не договорились! – сердито крикнула она. – Я сказала "если". Если ты мне не враг, не лжец и не подлый предатель, то, возможно, когда-нибудь мы в лучшем случае станем друзьями. И никем больше. Именно в этом "никем" заключался смысл моего заявления, а не дружба. Потому что до дружбы со мной ты даже и не на полпути еще, чароходец зазнавшийся.

– Твое непонятное упрямство заставляет меня задать невежливый вопрос. Для начала хочу отметить, что ответ, каким бы он ни был, скорее всего ничего меж нами не изменит. Я так думаю. Потому что я тебя люблю за то, какая ты есть и что делаешь, а не за то, кто тебя зачал и родил.

– Э?.. – Она снова приподнялась, подозрительно глянула ему в лицо. Дебрен обнаружил еще одно достоинство в рубашке Крблика. Будучи длинной, она не была слишком просторной и прекрасно облегала девичью грудь. Картина вызывала боль, но боль приятную.

– Ты сирена, Ленда? Ну хотя бы наполовину? Или по какой-то из бабушек?

Он ожидал, что сейчас получит по носу обернутой портянкой ногой. Но вместо того чтобы ударить, она задумалась. Кажется. Было темно, и из-за капюшона ее лица видно не было.

– Нет, – сказала она наконец. – Что еще тебя интересует?

– Это не пустое любопытство, – объяснил он. – Есть вещи, о которых я спрашиваю, хоть даже еще и не на полпути. Но чтобы пройти эту вторую, большую половину пути, мы оба должны остаться в живых. Отсюда и мой интерес. Если б в тебе была холодная сиренья кровь, то мне не приходилось бы беспокоиться, что ты себе отморозишь почки и легкие. И ребенка.

– Что-что?

– Я не хотел затрагивать эту тему, потому что заставлять волноваться друга, даже половинчатого, мне вовсе не в радость. А ты из западной части мира ведешь свой род, хранящий традиционные ценности, где на бабу не то что с ребенком, но даже просто без венка со смаком выливают ночные вазы.

– Ты знаешь о ребенке? – спросила она каким-то безразличным тоном. – Каким чудом?

– Пекмут говорил, что одна из двух пассажирок в интересном положении. Первую я нашел, и она не была… – Он осекся. – Это… Бошко? Ты с ним?.. – Она молчала, разглядывая его из-за покрывающей лицо маски тени. Только теперь он медленно убрал пальцы с ее щиколотки. Сумел даже улыбнуться. – У него было приятное лицо. Даже если ребенок унаследует черты от отца, а не от тебя, то будет красивым. Так что заботься о нем и не выставляй без нужды задницу на мороз.

– Ты доблестно это перенес, – проговорила она тихо. Дебрей глуповато усмехнулся, понятия не имея, как прокомментировать ее замечание. К счастью, она и не ожидала комментариев. Пошевелилась, осторожно пользуясь левой ногой, поправила ветки у стены и встала, расставив ноги, над ногами Дебрена. – Ну так подвинься, умник.

Со связанными руками это сделать было нелегко, но все равно он почти тут же почувствовал за спиной обложенную углями землю боковой стены. Ленда была права. Места было что кот наплакал.

– Но карточная колода по-прежнему в силе, – заметила она. – Самое большее, могу снять портянки. Сама чувствую, как воняют, хоть ростом меня Бог не обидел. Тот паршивец, у которого я их забрала, пожалуй, еще при рождении их получил и больше так и не сматывал. И ноги не мыл. Портянки заскорузли так, что по жесткости кольчугу переплюнули.*

– Боишься лицом к лицу лечь?

– С чародеем, который, возможно, гипноза лизнул? Да, боюсь.

– Ты забыла еще об одном. Могу тебе глотку перегрызть. Никогда не знаешь, как чародей себя поведет. А вдруг раззявит хайло и наострит клыки?

– Ну, прямо с языка у меня сорвал. А о чароходцах ты нечто мудрое еще в Виеке сказал. Мол, их дружба бывает хуже недружелюбия. На боку нам пришлось бы головой к голове лежать. А я так долго не смогу. Приходилось бы то и дело поворачиваться. И тебе тоже, не говоря о Ганусе. Одурел бы, спать не смог и меня возненавидел.

Дебрен кивнул и улегся у стены.

– Тулуп большой, – сказал он, не глядя на Ленду. – Сунь ноги внутрь. Когда согреются, то и мне теплее будет.

– Ехидничаешь? – глухо спросила она.

– Сквозь кожух не так будут портянки чувствоваться, – ответил он с легкой насмешкой.

– Я сказала, что могу снять, если они тебе…

– Чума и мор! Ленда, ты сюда из борделя попала! Нам выжить надо, баба дурная! А для этого каждый должен столько тепла удержать, сколько удастся! Так что перестань долдонить о том, чтобы что-нибудь снимать. Суй ноги под тулуп и заткнись! Когда рот по-идиотски раскрыт, то через него тепло тоже уходит! А я еще намерен поспать!

Как он и предполагал, несмотря на портянки – впрочем, сильно дырявые, – ноги у нее были холодные как лед. И большие. Но поместились. Ни Дебрену, ни Ленде особо удобно не было, но они не жаловались. Землянка выстуживалась, и каждая капля тепла была дороже даже значительных неудобств.

Он помог себе магией и уснул.

Проснулся он сидя. Сидел, потому что Ленда стояла напротив него на коленях, одной рукой держа его за горло. А проснулся потому, что второй рукой она – правда, не очень сильно, – шлепала его по щеке.

– О, Махрусе, ну и напугал ты меня… В жизни больше с тобой спать не пойду.

– Что случилось? – заморгал он колючими со сна ресницами.

– Я думала, моровое поветрие на вас какое-то нашло. Добудиться не могу ни того, ни другого. Не обижайся, Дебрен, но случайно мать твою медведь не того?.. Месяцев так за девять до твоего появления на свет? Сон у тебя дай Бог каждому. А может, все из-за портянок?

– От чар. – Было гораздо светлее, чем до того, потому первую в этот день улыбку он адресовал не пятну под капюшоном, а злому и немного напуганному девичьему лицу. Нет, по правде, теперь уже женскому.

К счастью, он замерз. Это докучало больше, чем ощущение потери.

– С Ганусом, кажется, скверно. Как-то странно он дышит, и я не могу его разбудить.

Дебрен повернулся, глянул на закопавшееся в лапник тело.

– Если хочешь, чтобы я его исследовал, то развяжи мне руки. Хотя бы одну.

– А ты угостишь меня тем же, чем Дюннэ и Ксеми?

– Гангарином? Еще чего! После этого почти каждого выворачивает, как после бочонка пива. Благодарю покорно. Не обижайся, но уже и сейчас здесь воняет, как в козлятнике.

– Не верю.

– Потому что у тебя насморк. А нос распух.

– Не глазей на мой нос, а смотри на этого деда! И не верю я в твои обещания. А вонь – да. Не настолько уж насморку меня нюх отбил.

– Слушай, Ленда, если б я хотел, то уж давно мог бы тебя гангарином попотчевать. И у спящей башку с плеч снести.

– Как же!

– Я пришел тебя спасать, а не предательски нападать. Правда, я не знал, что как раз ты-то и есть та сирена, но…

– Каждый так может сказать. А доказательств нет. Сумеешь доказать?

– Э?.. Неужто… ты всерьез?

Она отодвинулась к передней стенке, присела на корточки около входа, подняла топор. Дебрен недоверчиво на нее смотрел. Хотя, по правде-то говоря, в основном на ноги. Было на что посмотреть: такого обилия девичьих ног он в жизни не видел.

– Договоримся так: ты ударишь меня своим гангарином или как там его, но легко. Но сам не сдвинешься с места. А я тебе ничего не сделаю. Если только ты не станешь мне башку с плеч сносить. Этот элемент в испытание на искренность не входит.

– Ты сдурела, что ли? Доводить тебя до тошноты? Ты беременна, так еще успеешь и без помощи магии… наблеваться.

– Какое тебе дело до моей тошноты? Колдуй давай!

– Каша пропадет, которой ты лакомилась.

– Это было давно и мало. И дальше ушло, черт побери! Чувствую, что с твоей каши меня ждут еще неприятности, но давай не будем об этом. Желудок у меня пустой. Колдуй. Разве что и на кишки твой гангарин тоже действует. В таком случае испытание придется отложить.

– Ты женщина…

– Не выкручивайся, ладно? Это заклинание не на поднятие… известно чего, а на рвоту. А такое женщина не хуже мужика может делать. Даже лучше, потому что ей для этого нет нужды водку хлебать. Достаточно заработать. А если ты скажешь, что на баб твои чары не действуют, то шишку получишь.

– Я имел в виду, что это боевая магия. А с женщинами я не воюю. Да и вообще стараюсь…

– Скажи это Дюннэ. А что касается войны, то давай-ка начинай. Иначе я сосчитаю до десяти, а потом приложу. Не по-бабски, на это не надейся. Надейся скорее на то, что ногами прикроешься и нескольких зубов недосчитаешься.

– Ленда, в жизни не слышал такого…

– Раз, два, три…

– А если что-нибудь с ребенком?..

– …четыре, пять…

Чума и мор! Она не шутила. А Ганус и правда скверно выглядит. Ничего не поделаешь. Пусть так.

Он отвернулся и проговорил заклинание. Легкое. Боялся перебрать, однако напрасно. Он был настолько слаб, что с таким же успехом мог бы слишком мягким обхождением повредить боевой таран.

Вероятно, из-за его слабости Ленда ответила презрительной ухмылкой.

– Восемь. Поспеши, магун, иначе я тебе шишку на лоб наколдую. Девять.

А, будь что будет! Сама напросилась.

Ленда не закончила. Вместо этого обеими руками схватилась за живот. Не там, где был желудок. Ниже. А, черт…

– Ленда?! Что с тобой?!

К счастью, было достаточно светло, и он видел ее лицо. Удивленное, может, немного обеспокоенное. Но ни боли, ни изумления женщины, теряющей ребенка, в се чертах не было. Да и чего бы ради? Гангарин – это гангарин. Он бьет по ушному лабиринту.

Ну ладно. Но она родилась на консервативном Западе, была девушкой и могла воспринимать проблему выкидыша не совсем так. как большинство будущих матерей.

– Как ты это сделал? – заморгала она лишенными ресниц глазами.

– Тебя тошнит? Ляг. И дыши глубже. И если можешь, то…

– Тошнит? Так это заклинание должно было вызвать тошноту?

Он не понимал. И пугался все больше.

– Болит там? К-который месяц?

Она смотрела на него со всевозрастающим подозрением. Оперлась бедрами о топор, вероятно, для того, чтобы прижать руки к подолу, но вовсе не стала от этого менее грозной. Ситуация – да, но не она. Дебрена внезапно осенило: она боится отнюдь не того, чего следует бояться в действительности. Однако уверен он не был.

– Дебрен, уговор был ясный, – предостерегающе проговорила она. – У меня должна была закружиться голова, к тому же как следует. Так, чтобы я знала, что все время была в твоей власти, а ты этим не воспользовался, ибо относишься ко мне по-дружески. Так я представляла себе доказательство твоей порядочности. Нагревая мне ягодицы и то, что напротив, ты ничего не добьешься, хоть это вообще-то приятно.

– Нагревая тебе… О чем ты?

– Ты прекрасно знаешь.

– Нет, чума и мор, я не знаю вообще, а не только прекрасно. У тебя в заду потеплело? Так чего ж ты за живот хватаешься?

– Ты прекрасно знаешь.

– Ничего я не знаю, – просипел он. – Хватит, девочка. Хорошо хотя бы, что ты не сирена. Но что-то чертовски странное в тебе сидит, теперь я уже уверен. На гангарин так не только человек, но и ни один зверь не реагирует. Кто ты, Ленда? Мутировавшая русалка? Нимфа? Почему Ольрик видел тебя обросшей чешуей и причем именно там, где ты сейчас руки держишь?

– Потому что он со страха поглупел, – проворчала она. – Да и таращился, молокосос бесстыжий, на то, что было приоткрыто. Давай кончать игры, Дебрен. Ты прекрасно знаешь, что это за чешуя и откуда она взялась,

– В ушах она у тебя тоже есть? Сколько раз мне повторять, что я ничего не знаю?

– Врун паршивый! Ни капли тебе не верю! И никогда не верила! Думаешь, я к тебе в твой зачуханный Фрицфурд летела?! Как же! За твой счет, гад ползучий, но не к тебе! Подвалил фарт, вот мне и захотелось частичку мира повидать. Мира, дубина лысая, а не твою лживую морду!

– За мой счет? – удивился Дебрен.

– Чтоб ты знал! – бросила она злобно. И отвела глаза. Не очень быстро, но так, чтобы он успел заметить первые признаки беспокойства.

На полбусинки землянку заполнило тяжелое молчание. Выпрямиться во весь рост было невозможно. Так они и стояли на коленях.

– Насколько я понимаю, – первым заговорил Дебрен, – мы здесь прячемся. Так что не будем орать друг на друга. – Она кивнула, не глядя на него. – Я только что понял, что знаю меньше, чем мне казалось, будто знаю. Хотя и знал, что знаю немного. Ты поспеваешь?

– Возможно, я наивна, но не тупоголова. Ты о деньгах спрашиваешь? – Теперь кивнул Дебрен, – Твоих родителей я на четверть сотни талеров разорила.

– Зачем?

– Затем. Не таращись. Можно подумать, что из нас двоих именно я пройдоха покрупнее. Если б ты не наврал в письме, то я бы у них серебра не взяла. Сам виноват.

– Я наврал? В письме? О каком письме ты говоришь, если можно поинтересоваться?

– А сколько ж ты их посылал, что со счету сбился? – проворчала она.

Дебрен слегка смутился.

– Ну… на самом деле – вроде одно. Но не знаю, в каком месте так сильно с истиной разминулся.

– В том, где о любви. Хотя бы.

– О чем?

– И о деньгах, которые ты якобы перевел на мой счет. Поспорю, что в Виеке о твоих талерах и слыхом не слыхали, обманщик!

– На… полет?

– И не во Фрицфурде ты меня ожидал с большими деньгами, а здесь, в Бельнице, с бандой сладострастных мерзавцев и камнем для дробления голов. Так что не тычь меня той парой грошей, которые я фокусом у твоих родителей выманила. Будь у тебя порядочные намерения, мне не пришлось бы никому в глаза лгать.

– Ленда, – сказал он тихо. – У кого-то здесь явно ум за разум зашел. Поверь, я совершенно не понимаю, о чем ты.

Она засопела. Раз, другой. Потом пошевелилась, морщась от боли.

– Отвернись. Ну, давай, спиной ко мне. – В руке у нее был топор. – Дебрен!

Мутантка. Такие, как она, обычно заканчивают жизнь на костре. Которым больше повезет. Но ее ни один умный не предаст огню. Чешуя на бедрах, сопротивляемость катастрофам веретен, способность убивать чародеев – каким бы Бамбош ни был, но КП у него должен был быть солидный, – тупым черенком. И черт знает что еще. Нет, таких не сжигают. Слишком ценная – пойдет под нож.

Черт с ними, с ее глазами! Это не сумасшествие, и нечего тут искать в ее глазах. Она знает, что делает, и наверняка не первый раз. Для этого она слишком хороша, наверняка раньше уже не один пытал счастья. Чума и мор! Что и говорить, ситуация до боли ясна.

Он отвернулся, резко оттолкнулся обеими ногами и с близкого расстояния, почти уткнувшись пальцами ей в живот, послал заклинание. Самое сильное, на какое был способен. А потом ударился спиной о грудь Ленды и повалился в пепел костерка. Оглохший, полуослепший от черных хлопьев, кружащихся перед глазами. Отметил еще треск ломающихся ветвей и порыв холода, а потом надолго потерял контакт с окружающим миром.

Неизвестно, сколько прошло времени. Одна бусинка? Четверть клепсидры?

Он сидел в уже совершенно остывшей золе еще какое-то время, потом неуверенно поднялся и на коленях двинулся следом за Лендой. Потому что в землянке Ленды не было. Вначале он подумал, что инерция заклинания выбросила ее наружу вместе с вязанкой веток, выполнявшей роль двери, но это была явно неудачная мысль. Через отверстие размером с дыру в собачьей конуре вывалиться невозможно.

И действительно, на дворе было видно, что, вылетая из землянки, она помогла магии. Странные следы рук, ног и прежде всего тела были и слева, и справа, и даже на передней стенке погруженного в землю жилища. Как будто она была игральной костью, которую швыряло из стороны в сторону внутри стакана.

Однако! Ну конечно. Ушной лабиринт. Просто он пробил гангарином опасный барьер и попал туда, куда намеревался. Неудивительно, что она так металась. После хорошо запущенного гангарина такие понятия, как верх, низ или равновесие, совершенно теряют смысл. Но почему ее так не метало по землянке?

Теперь необходимо ее отыскать. И как можно скорее. После такой дозы человек приходил бы в себя не меньше, чем полдня, но она, пожалуй, не вполне человек.

Мутантка. Чума и мор, где были твои глаза, кретин?

Он встал и осмотрелся. Вчера вела она, подталкивая и тычками заставляя глядеть под ноги, поэтому он мало что запомнил. А то, что запомнил, не имело значения. Потому как ночью шел снег.

Снега было немного, может, на палец или два, но он полностью изменил картину. Влажный, он облеплял все, на что падал, миллиардами толстых, тяжелых хлопьев, а полная неподвижность воздуха еще усиливала эффект. Весь мир выглядел так, словно его обсыпали мукой: лежа между стволами деревьев, трудно было увидеть черное и коричневое. Там, где вчера поблескивали полосы льда и уплотненного ветром, подтопленного солнцем снега, сейчас лежал пух. На ветвях, стволах, папоротниках, стеблях, макушках травы, на мхе и пролысинах голой земли – всюду лежал свежий, абсолютно белый пух.

На землянке и входе в нее – тоже. А также на тропке, по которой они вчера сюда приплелись. Вначале Ленда с Ганусом, потом он.

Ленда лежала за тропкой, в сугробе. Ярусами тремя ниже. Довольно далеко, потому что склон был не очень уж крутой и по горизонтали она пролетела больше, чем по вертикали, но Дебрену не составило труда ее отыскать. На этой дряни при неярком освещении каждый след ступни был виден за полмили. А она преодолела спуск не на ногах.

Судя по ширине пропаханной в снегу полосы, она немного крутилась, немного скользила на ягодицах и переворачивалась, колотясь во все стороны всем телом. Это выглядело скверно. На пути было несколько булыжников, какие-то острые пни… Чума и мор! Да еще и лед под снегом. Это южный склон, самый что ни на есть опасный. Растаивает и замерзает попеременно: один неверный шаг – и можно помчаться вниз, как веретено по телепортодромной полосе. Если хоть раз перевернуться вниз головой…

Он сел на край обрыва, потом лег, а затем начал съезжать, кляня себя за собственную дурость. Надо было идти вокруг, как ночью. А вернее – вообще не идти. Во всяком случае, сюда. Станция находилась на востоке, идти надо было туда и как можно быстрее. Потому что существо, настолько неспособное сопротивляться чарам, вполне может оказаться способным воспрепятствовать перелому шеи. А после того, чем он ее попотчевал, на мягкий подзатыльник рассчитывать никак нельзя.

Дебрен, ты идиот. Вот она -=– правда-то!

Благодаря тому, что был в башмаках, он съехал на тропку не очень быстро и не очень сильно побился. Встал и, продираясь через какие-то игольчатые лианы, заметил погруженный в снег топор. Чудесно.

Дурная соплячка. Не могла найти приличный нож в тех руинах, что остались от станции? Топор ей, идиотке, понадобился!

Он пробился через сугроб и замер от изумления.

Уже на самом краю обрыва с нее слетел капюшон, и теперь она лежала с облепленной снегом, гладкой, совершенно безволосой головой. Ничего. Именно такой он ее себе вообще-то и представлял. Кожа на макушке лопнула, и немного крови, смешавшейся со снегом, образовало розовую кашицу. И это тоже ничего. Рана уже не кровоточила. Левое колено выглядело паршиво, но синяк и припухлость у нее были и раньше, а кровь потекла из сорванных болячек. Разорванный рукав, бок рубашки и, кажется, весь зад? Небольшая потеря, все равно это уже тряпка, а не одежда, а на видневшихся сквозь дыры участках тела крови не было. Но это посередине…

На правом бедре рубашка подвернулась высоко, и Дебрен дождался исполнения одного из своих потаенных желаний. Заглянул Ленде под юбку.

Он стоял, не чувствуя холода, и смотрел. Пытался понять, но не пытался запомнить. Однако не понял, и запомнил, и знал, что это на всю жизнь.

Опустился на колено рядом с ней и, держа в руке острие топора, начал потирать шнур, соединяющий через спину обе кисти рук. Тереть, похоже, надо было долго. У топора была не такая, как нужно, форма, и он был тупой, а длинное и тяжелое топорище только мешало. Вдобавок тулуп был глубоко вырезан под мышками, и каждое не совсем точное движение царапало тонкую в этом месте кожу. Точные движения получались у него примерно один раз из пяти.

Когда рука начала неметь, а первые струйки крови впитались в штаны, он устроил себе передышку. Прижался ухом к груди Ленды, прислушался к биению сердца. Вроде бы – хорошо. Примерно двадцать ударов за бусинку, ровных. Сильных ли – он уверен не был. То, что внутри рубашки, было объемистее, чем он думал. Настоящая сирена со старой карты Венсуэлли. Неудивительно, что Ольрик интересовался не чешуйками.

– Только не умирай, слышишь?

Она не слышала. Лежала, закрыв глаза, странная, безволосая, неподвижная. Еще менее красивая, чем когда-либо. Исцарапанная, облепленная снегом и обломками стеблей сухих трав. Чужая. С чужим ребенком там, под тем, что все еще стояло у него перед глазами, хоть он всячески старался избегать взглядом все, что было ниже пояса. Слишком большая, слишком сильная, изящная, как боевой топор, и желанная, как десятник перед строем рекрутов. Надо было головой удариться…

На сей раз он сумел сдержаться. Наклонился. Пользуясь скулами, носом и лбом, принялся участок за участком ощупывать череп Ленды. Пытался найти трещину. Не нашел. Это хорошо, но ни о чем не говорит. Там, внутри, мозг мог плавать в крови. Она крупная, кости крепкие. То, что череп цел, ничего еще не значит.

Он подумал, что, возможно, она никогда не проснется.

Только тогда поцеловал. В последний момент пытался попасть в щеку, но даже теперь не сумел сдержаться, поэтому они сошлись губами.

Поднялся. Чувствовал себя… странно. И не мог сказать, в чем это выражается. Эта странность.

Потом посмотрел на сосновую рощицу и с сожалением подумал, что, наверное, никогда этого не узнает. Из-за прикрытых белыми шапками сосенок выглянули бесформенные коричневые шапки идущих лесом людей.

Из рощицы вышли двое. Они двигались медленно, осторожно и все время поглядывали по сторонам, поэтому почти сразу заметили и оттиснувшиеся в свежем снегу следы, и Дебрена, присевшего там, где следы кончались. Заметили ли полузасыпанную снегом Ленду, было до конца неясно. Вокруг все заросло высокой травой, какими-то мелкими кустиками… Надежда была невелика, но была, поэтому Дебрен немедленно вскочил. Перепрыгнул через Ленду и быстро направился к мужчинам, неся топор под мышкой. У него мелькнула мысль незаметно отпустить оружие и пойти навстречу людям безоружным, но, пожалуй, подумал он об этом слишком поздно. Скорее всего они видели, что, стоя на коленях, он держал в руках какую-то палку. Если бы он попытался отбросить ее, они могли решить, что это подвох или, еще хуже, трусость. Оружие бросают слабые. А с такими не вступают в переговоры. С ним они скорее всего тоже в переговоры вступать не захотят, так что, пока существовала хотя бы тень надежды, надо было за нее держаться.

Тот, что шел вторым, сделал два шага в сторону, чтобы выглянуть из-за руки более высокого и тучного товарища. Только тут Дебрен понял, почему в движениях первого было что-то странное. У обоих мужчин были через спины переброшены какие-то шесты, которые он счел древками копий, но тот, что шел первым, поддерживал не ремешок с оружием. Приподнятая на высоту бедра, засунутая в рукавицу рука размером с буханку держала солидную жердь, второй конец которой лежал на плече спутника дылды. С жерди свисал подвязанный за ноги крупный козлик.

Дебрен приостановился. Он многое бы отдал за третий глаз в обвязанном разорванным рукавом затылке и возможность проверить, что находится позади. От этого зависел выбор тактики. Нет, черт побери, не тактики – стратегии. Он чувствовал, даже был уверен, что на чашах весов сейчас лежит не успех или поражение в какой-то второстепенной стычке, а вся его жизнь. Возможно, он сбежал бы от этой пары. Бегство было лучшим выходом из ловушки. Но бежать он мог, только будучи уверен, что они не заметили Ленды. Потому что если вместо того, чтобы бежать за ним, они побежали бы к ней…

Нет. Риск слишком велик, даже будь у него третий глаз. Он шел с приклеившейся к губам одеревеневшей улыбкой и изо всех сил продолжал тереть шнур острием топора. Топорище качалось, словно мачта попавшего в шторм корабля, вдобавок здорово расшатанная, но с этим он ничего поделать не мог. Будь у него свободны руки, он мог бы попытаться пустить в ход чары и здорово их испугать. Но, поскольку руки были под мышками, он был осужден на роль жертвы.

– Слава Махрусу Избавителю, – бросил вполголоса высокий. Он, видимо, был смолокуром, потому что вся его одежда поблескивала черными жирными пятнами, а большая часть короткой бороды свисала жесткими, толстыми сосульками. Маленькие, спрятавшиеся в складках красных век глаза нервно бегали по сторонам, искали, нюхали. Он делал то же, что и Дебрен: проверял, нет ли рядом еще чужаков, не выплюнет ли лес кучу вооруженных, притаившихся в заснеженных зарослях врагов.

– Слава. Приветствую вас, добрые люди. – Дебрен остановился, решив, что, отходя дальше, он Ленде не поможет, а себе уж точно навредит. – Куда эта дорога ведет?

– Никакой дороги тут нет, – заметил с легким удивлением задний. На деревенского мудреца он не походил, хотя, несомненно, был сельским жителем. Как и высокий смолокур, он был одет в усеянные множеством латок испачканные штаны, от первоначального слоя которых уже мало что осталось, в мешковатую куртку, тоже обильно залатанную, и огромные лапти вместо башмаков. Дебрен не удивился, видя тупые верхние концы висящих за спинами жердей. За доброе острие копья можно было купить не меньше трех наборов таких убогих лохмотьев.

Радоваться этому или нет – он не знал.

– Неплохой козлик. – Он говорил громко не только потому, что их разделяло несколько шагов. Громкий голос обычно ассоциируется с уверенностью в себе, силой и властью.

– Какой козлик? – гораздо тише спросил смолокур. Дебрен понял, что нет никакой надобности кричать, одеваться в кунью шубу и позвякивать рыцарскими доспехами, чтобы как следует напугать кого надо. – Ты видишь здесь какого-нибудь козлика, Мучек?

– Так мы ж его на жерди тащим, – удивился парень.

– А тяжела же эта жердь, хоть и пуста, – проявил большую сообразительность Дебрен, все еще продолжая тереть топором по боку, правда, не столь энергично. Сейчас, когда он стоял, трудно было объяснить странный танец топорища. – Небось мучаешься, стоя здесь и держа ее без пользы. Так что не смею задерживать. Идите своей дорогой, пока у вас плечи не занемели.

Он старался говорить полуравнодушно-полупредостерегающе. Бывалый человек понял бы, в чем дело, но относительно поведения этих двух имелась масса сомнений.

– Ну, не говорил ли я, чтобы на месте выпотрошить? – задиристо бросил Мучек, тот, что поменьше и потощее, которому, вероятно, труднее было таскать животное по чащобам. – И верно, руки не чувствую.

– Ну так передохнем малость, – буркнул смолокур и ловко освободился от груза, уложив козла на снег. Он уже не рыскал взглядом по округе. Светским человеком его, пожалуй, назвать было нельзя, зато он знал и горные леса, и царящие в них обычаи. Знал, чего опасаться, шатаясь по бездорожью с мертвым, но не окровавленным животным, с шеи которого все еще свисала проволочная петля. Знал тактику лесников и уже, пожалуй, понимал, что такой человек, как Дебрен, совершенно не придерживается их тактики. – Не повредит. И поболтать тоже можно. А вы спешите?

– Я? Нет, не спешу, – ответил, не отклонившись от истины, магун. Он концентрировался, накапливая энергию для колдовства, тер острием узлы и искал аргументы. Игра па затяжку его устраивала больше.

– Нет? Странно. Вы голый под тулупом, вас трясет так, что топорище словно хвост дергается… Даю голову на отсечение, что вы замерзли и домой спешите.

– Видимость обманчива, господин смолокур.

– Ты меня знаешь? – Дылда сощурил и без того узкие глаза.

Дебрен с отчаянием мысленно вздохнул. И этого тоже здешним мудрецом не назовешь. Зато он был по-крестьянски хитер прямой, как дубовая палка, хитростью и, несмотря на эту прямоту, во многих ситуациях так же эффективен, как палка. Скверно. С любителями простых решений обычно трудно бывает договориться.

– Откуда бы? – небрежно пожал он плечами. – Я не здешний. Да и на лица у меня памяти нет. Десять раз человека встречаю, а при одиннадцатом не узнаю. Прямо стыдобища какая-то.

– Но ты назвал меня смолокуром, – упрямо сказал высокий. – А в нашей округе смолокуров мало. Господин князь всюду национальных парков нагородил, так его растак. Природу охраняет, чтобы она княжество от Морвака защищала.

– С экологами одни неприятности для приличного работяги, – согласился с притворным сочувствием Дебрен. Сейчас он не возражал бы, если б на бельницком троне воссел эколог-экстремист, который, защищая леса, поперевешал бы всех смолокуров и приказал перестрелять из арбалетов всех браконьеров еще до того, как они войдут в лес. – Могу поспорить, что вы не очень-то жалуете своего владыку.

– А на что поспоришь? – хитро подхватил смолокур. – Что у тебя там под мышкой?

– Ничего, – холодно бросил Дебрен. – Руки грею.

– А палка? Не от топора ли?

– Может, и от топора.

– Не прочь бы взглянуть. – Дылда, почесывая промежность, медленно направился к нему. – При нашей специальности, соображаешь, человек интересуется всеми инструментами, полезными в лесу.

Второй, придурковатый, по-прежнему стоял около козла. Но не только поэтому Дебрен решил не отступать. Если уж предстоит стычка, то, конечно, лучше, чтобы противники находились в двух разных местах, однако еще лучше было бы до стычки не доводить. А отступая, никто никогда не отбивал у наступающего желания нападать.

Несмотря ни на что, решение было нелегким. Бок под тулупом кровоточил, острие топора, казалось, так и скрипит по ребрам. Болело страшно, несмотря на легкую блокаду. Но все равно рано или поздно ему придется оставить в покое этот чертов шпагат. Отступая, он выиграл бы немного времени, а это могло бы помочь сохранить жизнь.

– Стойте там, где стоите, господин смолокур, – сказал он громко и сухо. – А еще лучше – забирайте свою пустую жердь и отправляйтесь домой. Так всем будет лучше.

Рука дылды уже поднялась выше, к поясу и ножнам. По идее, этим и следовало бы ограничиться, но тут смолокуру подумалось, что острие топора длиннее клинка его ножа, а его владелец не очень наивен. Смолокур остановился, заколебавшись.

– Глянь-кось! – неожиданно закричал возбужденный Мучек. – У него по порткам кровь течет!

Дебрена замутило больше от безнадеги, чем от боли или слабости. Теоретически он все еще мог торговаться. Но в тряпках крестьянина среднего на вид достатка шансы у него были невелики. Богато одетых частенько брали в плен, надеясь на выкуп, хоть и богатые обычно тоже скверно кончали, особенно если вместо профессиональных убийц или мародеров попадали в огрубевшие от сохи и вил мужицкие лапы. Крестьяне были любителями, не могли похвалиться ни воображением, ни навыками, поэтому, как правило, довольствовались тем, что снимали с трупа. Те, что поразумней, могли решить, что купец, дворянин или ремесленник для семьи дороже, чем то, что на нем надето, но даже и эти не строили бы далекоидущих планов, связанных с личностью голодранца без рубахи, пояса и кошеля.

Смолокур оставил нож в покое, потянулся выше и стащил со спины палку длиной в пять стоп. Может, у нее и не было острия, зато тяжестью она не уступала копью, причем хорошо окованному. Она была толще топорища Дебрена и наверняка опасна в сильных руках. Даже не обязательно ловких.

– Ништяк, – радостно заявил смолокур. – Кровь застынет. Гони сюда с палкой, Мучек. Обойдем его с двух сторон.

Мучек был слишком глуп, чтобы не послушаться. Правда, снять палку со спины он не догадался, зато с собачьим рвением подбежал к дружку.

– Я вообще-то мог бы вам отдать кожух, – предложил Дебрен.

– Когда все на землю положишь и отойдешь, тогда мы тебя отпустим, – внес контрпредложение большой.

– Колесом поклянешься? – спросил Дебрен. Только для того, чтобы выиграть время, потому что бородатая морда аж светилась простодушной хитростью и желанием обмануть.

– Я излома не прихватил, а ты, видать, не носишь вобче.

– А у меня есть, – похвалился Мучек. – Я из хибары без святого знака не выхожу после того, как у нас волколак, стерва, младшенькую вместе с люлькой упер. Ежели хочите, могу одолжить. А за это башмаки возьму, ы?

– Тихо, болван! Засунь себе свое колесо в жопу! – разозлился сбитый с панталыку смолокур. – Не станем мы бог знает куды святой знак вмешивать. Тебе должно хватить маво слова, чудак без рубахи, а коли нет, то оно и лучче. Парочку ударов на тебе испробую. Тут людёв мало, и одни свояки, редко оказия случается кого-никого палкой огреть. Вот человек и забывает, как самообороняться.

– Выходить, и защищаться будем? – неприятно удивился Мучек. – Так, может, лучче схватим козла и в кусты? Э?

– Сымай палку, дубина, и заходи ему сбоку. И чего судьба меня таким дурным сватом покарана… Ну как, чудак, раздевайся добровольно?

Дебрен все еще был связан, поэтому выбора у него не было. Кроме того, он сомневался, будет ли польза от объяснений, почему он не хочет воспользоваться предложением. Они все еще держались на расстоянии только потому, что не заметили шпагата на спине и кистях.

– Не хочу тебя пугать, деревенский придурок, – бросил он свысока, – потому что еще не обдумал конца проблемы твоих порток. Не исключено, что возьму их себе, так что лучше, если ты их ничем не обделаешь. Но вижу, пришло время представиться. Я чародей, паря. Пусть тебя не обманывает моя одежда.

– А где у тебя шапка большушшая и балахон до земли с синими звездочками? – заинтересовался Мучек.

– Уж сто лет, как из моды вышли, парень.

– Да? А когда я был в Бельнице на ярмарке, то видел придворного чернокнижника пресветлого нашего господина как раз в такой одёже.

– Не моя вина, что вы в захолустье живете.

– Так в Бельнице ж, не здесь! В городе стольном!

– Все ваше княжество – захолустье, кривыми досками забитое, – наступал Дебрен. Терять ему было уже нечего.

– Ну уж нет! – бросил сквозь зубы смолокур. – Теперь-то ты мне прям в патератизьм угодил. Мой дед не за тем полег, Роду переходя под штандартом старого князя, чтобы сейчас какой-то негодяй морду себе Бельницей вытирал. Считай, ты труп, бродяга.

– Где Рода течет, а где Бельница стоит, хам недоученный? Твой дед рыб собой накормил, потому что агрессору служил, в чужие границы впершемуся. Гляди, как бы ты его судьбы не повторил.

– Чего-чего? – не понял смолокур.

– А то, что забью, – пояснил Дебрен. – Подойди малость ближе, и я так тебя припеку, что родную мать за потерю невинности проклянешь.

Смолокур, выставив перед собой палку, неспешно обходил его слева. Пока что по дуге, не сокращая расстояния. Оказалось, что и не надо было.

– Там что-то лежит! – вдруг заорал Мучек. – Там, откедова он пришел! Не иначе мешок с добром! Эге!!

Гением он, возможно, не был, но иерархию ценностей понимал как надо. Вначале барыш, а уж потом возможные игры, тем более столь сомнительные, как избиение людей жердями. При других обстоятельствах Дебрен только поаплодировал бы ему. Но это был не мешок.

– Вернись, Мучек! – крикнул он властно. Парень, испуганный, замер, пробежав пару саженей. – Убью, если туда кто-то подойдет!

– Он связан? – Смолокур не был уверен, хорошо ли видит, но зло уже свершилось. Дебрен быстро повернулся в его сторону. Если бы не этот разиня сзади… Ха, если бы. Но разиня был там.

– Даю вам последний шанс, ~ бросил Дебрен со смесью ярости и отчаяния. – Забирайте козла, и вон отсюда.

– Мучек? У него веревки? Я правильно увидел?

– Ага.

Смолокур больше ждать не стал. Поднял палку над головой, словно цеп, и помчался прямо на Дебрена.

Уклониться не было возможности. Ну, может, вначале. Но Дебрен даже не подумал об этом. Вольт имеет смысл, когда он предваряет контратаку или бегство. Оттягивать таким манером смерть на один или два удара сердца – не способ спасти Ленду.

Был только один такой способ. Возможно. Уверен Дебрен не был. Топорище не рука, ни тем более – волшебная палочка. Он вообще мог не передать чары. Или рассеять. Либо деформировать неведомо во что. Да и само заклинание могло не получиться.

Что ж. Выбора не было.

Он выждал до последнего момента. Смолокур, искривившись от ярости, был уже рядом. Только тогда Дебрен спустил силу с поводка.

Хотел отскочить, но это трудно было назвать скачком. Что-то – наверняка не обух топора – ударило его в бок и пах, рвануло предплечье, швырнуло в снег, сорвало чрезмерно натянутый шнур. Ему показалось, что какой-то жестокий дракон проделал ему дыру в грудной клетке, а потом полыхнул огнем внутрь. Волна жара добралась до ног, подняла остатки волос на теле, захлопала штанинами.

Но то, что он сделал, себя оправдало. Смолокура охватило пламя. Всего. Начиная от разъеденных смолой лаптей и кончая измазюканной смолой шапкой. Парень выл и горел, горел и выл. Он был сильный, поэтому ухитрился отбежать на несколько шагов, повалиться на облепленные снегом сосенки, перекатиться несколько раз. Однако пламя не сбил – не успел. У него не было шансов. Слишком много смолы, слишком много огня в слишком многих местах сразу, слишком мало снега. Ну и магкя! Пожалуй, все, что Дебрен вогнал в топорище, без потерь превратилось в облачко белого огня. И было этого всего много.

Ему удалось сесть, но этим он и ограничился. Слишком много силы ушло в огонь – практически все, что он накопил. Сердце дико колотилось, голова кружилась. Он плохо отмерил, чума и мор, перебрал, как молокосос. А топор… Чтоб его удар хватил, пса коварного. Большинство палочек дает большее сопротивление – на единицу сечения, разумеется.

Это был самый скверно разыгранный бой в его жизни. И оказался бы последним, будь у Мучека сзади третий глаз и стальные нервы. Будь у него такой глаз, он мог бы заметить, что магун, хоть и освободившийся от уз, переваливается то на левый локоть, то на правый, не в состоянии скоординировать движения. А скоординировать было необходимо, чтобы хотя бы попытаться встать на ноги. Если б у Мучека были стальные нервы, он бы сумел убедить себя: никаких чародейских фокусов больше не будет, достаточно только повернуться – и можно справиться с противником одной рукой.

К счастью, у Мучека в глазах все еще стояла картина пылающего свояка, и он умчался в лес со скоростью, доступной только самым породистым гончим псам.

Дебрен облегченно вдохнул. Повалился лицом в снег и лежал, пережидая, пока сердце перестанет метаться в груди и начнет просто стучать, пусть даже и быстро.

Шаги он не услышал. Сообразил, что не все идет ладно, лишь когда увидел над собой серое небо. Что-то перевернуло его на спину. Нет, не что-то. Кто-то.

– Испортил мне топор, – отметила лишь немногим более хмурая, чем зимнее утро, женщина.

– Ленда, – слабо улыбнулся он.

– С тобой все в порядке, правда? – Кажется, она не была в этом уверена. Если б была, то не бежала бы. А она скорее всего бежала, потому что только теперь с явной поспешностью натягивала на безволосую голову набитый снегом капюшон. – Дебрен?

– Ты жива, – сказал он.

Она поморщилась, сунула руку под капюшон, вытащила снег. Поморщилась еще сильней и опустилась на правое колено. Левую ногу, выпрямленную, отставила вбок. Возможно, поэтому уперлась рукой в грудь Дебрену. Трудно удерживаться в таком положении, пользуясь только ногами.

– Что, собственно, произошло? – процедила она сквозь зубы.

– Начал не я. Браконьеры. Они бы нас убили. За браконьерство вешают, а я их видел в лицо.

– Я не о них говорю. Спрашиваю, что ты со мной сделал. Нуда. Он успел забыть, но Ленде могло казаться, будто они всего несколько мгновений назад пытались убить друг друга.

– Не знаю, – бросил он по возможности небрежно. – Я хотел послать гангарин, получилось черт знает что. Не хочешь признать, что ты мутантка? Не надо. Изволь. Вопросами я тебя мучить не стану. Только прошу: не делай из меня дурака. Черт с ними, с видимостями. Ты такая же нормальная девка, как я трехглавый дракон.

– Я не об этом, – сказала она тихо.

– А о чем?

– Ты что-нибудь делал с моей головой?

Дебрен сел. Он был еще слаб, но в этой слабости ощущалась какая-то странная легкость. Они выжили. Оба. Наверное, поэтому. Еще никогда облегчение не было таким сладким. Интересно.

– Я боялся за тебя, – пояснил он. – Глядел, не сломалось ли у тебя что.

– Зубы проверял? – Она провела большим пальцем по губам.

Он понял. Немного удивился, но страха у него в запасе оставалось не больше, чем сил. Поэтому сделал то, чего не отважился бы сделать еще пару бусинок назад. Ответил:

– Ах. это. Я тебя только поцеловал.

Значит, тогда она не полностью сознание потеряла, коли что-то запомнила. Но и до полного сознания ей тоже было еще далеко. Иначе бы ее голубые глаза не расширились сейчас настолько.

– Что сделал?! – Она отдернула руку с его груди и тут же покачнулась. – Ты сдурел?

– Именно.

– Ты не иначе как извращенец. – Она недоверчиво вглядывалась в него.

– Так уж сразу и извращенец… Сусвок, вот он занимался запретной любовью.

– Дебрен… – Она замялась, но только на мгновение. – Я выгляжу чудовищно.

– Так уж сразу и чудовищно… Что-то чудовищное в тебе есть, не возражаю, но не во внешности. Впрочем, не стану обманывать: когда мы познакомились, ты была покрасивее. Но так всегда было, есть и, вероятно, будет. Женщина с возрастом не хорошеет, а дурнеет. Ну и что? Некоторым мужьям старые жены красавицами кажутся.

– А я уже начинала тебе верить, – сказала она с упреком. – Во что ты играешь, врун паршивый? То, что убивать меня не собираешься, это видно. – Она глянула на все еще пылающий труп смолокура. – Ну так что? Платят только за живую? Или ты только как кошка с мышкой играешь?

– Ленда, подумай хоть немного, прежде чем говорить. Я на полпути к креслу заместителя главного телепортовика. Знаешь, сколько такой заместитель ежегодно получает? А за тебя, ты не обижайся, больше пары талеров никто не даст. Подумай: кто ты такая? Наемница, вышибала в третьеразрядном борделе, пусть даже и заместительница мамы Дюннэ. Ну и что с того? Даже если б ты крепко кому-нибудь досадила, серьезной награды за тебя б все равно не дали, потому что ты примитивная баба, а закон запрещает за простых изгнанников золотом платить. И вообще завышенные награды назначать.

– За разбойника обещают столько серебра отвалить, сколько сам Енощик весит.

– Потому что Енощик скорее диверсант, чем приличный разбойник, и больше против феодальной системы горланит.

Так что он – политический преступник, а к таким относятся совершенно иначе. Я уж не говорю, что он мужчина, а то ты совсем комплексовать начнешь.

– А иди ты, – буркнула она и встала.

Дебрен еще немного посидел, наблюдая, как Ленда, хромая сильнее, чем раньше, осматривает поле боя, поднимает топор, весь черный, закопченный, с настолько обглоданным огнем топорищем, что металл ездит по нему от конца к концу. Смотрел, как она, помогая себе острием, ловко сдирает шкуру с козла и вырезает кусок мяса из обнаженного бедра. Она сознательно не глядела на него, к тому же еще и спешила. Облепленная снегом рубаха то и дело прилипала к телу, ей должно было быть очень холодно, но она ухитрялась не обращать внимания на нехватку одежды. Пока не потеряла портянки.

Села, чтобы намотать их, и только тогда зло глянула на Дебрена. В ее лице что-то дрогнуло.

– Господи. " Да у тебя весь бок в крови. – Она начала подниматься.

– Ерунда. – Он удержал ее жестом и сам встал на ноги. – Немного поцарапался, пока узлы резал. Теперь уже не кровоточит.

– Я развязала бы, – сказала она с легким укором. – Там, в землянке, когда ты меня заклинанием ударил, я как раз собиралась… Ты небось думал, что я тебя по башке топором хватану? Поэтому и наколодовал?

Он криво улыбнулся, кивнул:

– Сплошные несчастья из-за недоверия. Мы чуть было не пришибли друг друга. А у тебя, – он указал на следы башмаков Мучека, – и одежка сбежала. Если б ты меня не связывала, то мне и сжигать никого живьем не пришлось бы, и одежды у нас было бы в три раза больше, чем сейчас.

– В два, – поправила она, затягивая узел на грязной, а теперь и совершенно размокшей от снега тряпке. – Ты Ганусовой одежды не учел.

Она встала, помогая себе обгоревшим топорищем. Подошла к догорающему, шипящему собственным жиром трупу смолокура. И немного ошарашила Дебрена, бросив кусок козлятины в самый большой огонь.

– Что? – сверкнула она волчьей улыбкой. – Обалдел? Что тебя задело? Поварское искусство мэтрессы Брангго или подсчеты?

– Подсчеты, – сказал он, подумав. – Как бы там ни было, мы убьем Гануса, забрав его одежду. А он – пожилой человек.

– Ты не видел, что этот пожилой человек сделал с молодыми, которые на веретене летели. Хоть нас и рассыпало, но я успела наглядеться. У девочки, которая сидела передо мной, глаза выгорели. Вот так. – Она щелкнула пальцами. – Гляжу, а она летит, воет, и по щекам течет какой-то шипящий студень.

– Думаю, он ни о чем не знал, – проворчал Дебрен. – Это Бамбош вступил с бельничанами в какие-то закулисные переговоры. Ганус – мастер магии, а не какой-то задрипанный заклинатель. Он не врезал бы веретеном в крышу собственного дома, если б собирался вас убить. Его не случайно назначили станционным.

Ленда, пользуясь топорищем, вытянула из огня нож смолокура. Сунула в снег, чтобы остудить.

– Не случайно, – согласилась она, сплюнув, – такой станционный большие деньги берет. Зато, чтобы у пассажиров волос с головы не упал. А у меня упали все, и не только с головы. Четверть сотни талеров уплатила, мой двухлетний заработок у Дюннэ. А что за это купила, видишь сам. Люди, увидев меня, блевать начнут и детей уродиной пугать. Так что не жди, чтобы я ради этого деда одежду оставила и в одной рубашке бегать начала. Тем более не ожидай ты. Потому что этот свободный от снега склон, – она указала на тянущиеся до самой землянки следы, – твоя работа. Я хотела переждать в укрытии. Под землей, даже втроем, мы б как-нибудь перетерпели. А теперь я вынуждена идти, потому что этой тропы и слепой не проморгает. Так что выбор у меня простой: либо замерзну по дороге, либо у Гануса одежду заберу. Мстить я не собираюсь, но из нас двоих он больше виноват. Если б как следует занимался тем, чем ему положено…

– А что с Ганусом?

Она перевернула кусок мяса другой стороной. Из-за черноты и огня начинали проступать желтоватые ребра трупа. Дебрен старался не смотреть на то, что еще недавно было лицом смолокура.

– Разум велел прихватить его с собой. Голый – не голый, на несколько клепсидр заменил бы мне больную ногу. А будучи чудовищем, я могла бы еще и теплой крови напиться, когда он уже совсем окочерыжится.

– Еще можно кожу содрать и сварганить себе нижнее белье, – подсказал Дебрен. – Знаю я эти солдафонские сказки. Но я спрашиваю тебя не о теории искусства выживания, а лишь о практике. Что ты собираешься делать?

Она ответила не сразу.

– Ты дошел бы голым до станции? – спросила она, передвигая бифштекс с живота смолокура к бедрам. Сгоревшие кишки лопались, а то, что из них выделялось – в основном в виде пара, – могло здорово подпортить аппетит. Несмотря на это, ни он, ни она не отодвинулись от трупа ни на палец. Ленда даже встала, расставив ноги, над менее жирной грудью, впуская под рубашку столько тепла, сколько удавалось. Вся она посинела, промокла и даже стала шершавой из-за гусиной кожи. Дебрен грел руки и не думал ее осуждать.

– С Ганусом? – Она кивнула. – Без проблем. Это близко. Если б ты не петляла, запутывая следы… Хочешь, чтобы я его проводил? Отпустишь нас живыми?

– Если дашь слово, что больше за мной ходить не будешь.

– Ты по-женски непоследовательна. – Он расстегнул тулуп. – Ты же нисколько мне не веришь. Я же паршивый лгун.

– Замолкни.

Он скинул тулуп, глянул под мышку на исцарапанный бок, а потом как бы невзначай накрыл кожушком спину Ленды. Она не возразила. В лице у нее была неуверенность, немного злости, немного насмешки и – где-то очень глубоко в глазах – печаль.

– Вместо слова, – буркнул он, вдруг смутившись.

– Что значит: вместо слова? – Она старалась говорить резко, но это не очень получалось. – Ты, кажется, не понял.

– Понял, княжна. Без похвальбы – я человек разумный. А поскольку ценю простоту, то объясню простыми словами. Так вот я не могу поклясться, что отстану от тебя раз и навсегда. Во всяком случае, не сейчас. Потому что пришлось бы солгать. Возможно, когда-нибудь. Я знаю… думаю, ты мутирована, знаю, что чужого ребенка носишь. Но мужа рядом с тобой не вижу. А если увижу, то дам ему по морде за то, что он велел тебе под юбкой носить. – Ленда вся покраснела, но ей удалось не изменить выражения лица. – За железяки, ржавчиной тронутые, за бедра исцарапанные, пролежни и постоянно гноящиеся раны. Я понимаю, сердце не камень, и ты можешь бескорыстно любить скота, который так обращается с женщинами. Может, даже именно за такое обращение. По принципу: "Коли бьет, значит, любит". Бывает, с этим я ничего поделать не могу. Но пока я этой любви тысячу раз собственными глазами не увижу, ничего обещать не буду.

– Любви? Тысячу раз? О чем ты болтаешь? Может, собираешься у меня под периной сидеть и подглядывать, как я трахаюсь? После ста раз тебе надоело бы.

– Не будь вульгарной, Ленда.

– Вульгарность у меня в натуре, – криво усмехнулась она. – Видишь: на трупе себе бифштекс поджариваю. Согласись, это верх невежественности. Так что одевайся, пока я добрая, и убирайся отсюда. Не по пути заместителю главного телепортовика с такой грубиянкой.

– В том-то и дело, что по пути. Одна ты и мили не пройдешь.

– Какое тебе дело до чужой бабы?

– Если ты рыцаря Бошко собой осчастливила, то уже не чужая.

– Трудно наше знакомство назвать счастливым, – сухо заметила она. – Он из-за меня погиб.

– Но… это он? Ты его ребенка носишь? – Ленда стиснула губы. – Не хочешь, не говори. Я и так знаю. Я видел, сколько ты его тащила, хотя он уже трупом был. Да и любовь к странствиям в железяках тоже у меня кое с чем сильно ассоциируется. Он хотел солидарность с тобой продемонстрировать, а? Жаль только, что на голое тело панцирь не надел, умник.

– Дебрен, – проговорила она сквозь зубы. – Те, кто, меня не спросив, мне под юбку заглядывает, чертовски скверно кончают. Некоторые землю грызут, другие только хорошо вымоченный хлеб, потому что грызть нечем. Менее мерзопакостные, чем ты, такте или просто нагло подглядывали, или, когда я купалась, зыркали… А ты…

– Я пальцем тебя не тронул, когда ты там лежала. Я не виноват, что рубашка у тебя такая короткая.

– Я на тебя не глазела, когда ты голышом отлеживался. Хоть я и необразованная баба, а не такая, как ты, не благородный рыцарь. Я весь потолок в той чертовой землянке на память знаю.

– Я заметил, – признал он, – и благодарю. Но я не рыцарь, солдатского рефлекса у меня нет, да и к виду жен, с которыми так жутко обращаются, не привык, потому что среди господ баронов не вращаюсь. Поэтому невольно на мгновение задержал взгляд. – Он какое-то время помолчал. Молчали оба, не глядя друг на друга. – Убью подлеца, который тебе это выковал. Я никогда никого не искал, чтобы убить, ты знаешь, я мечом брезгаю… Но для него сделаю исключение. – Он сплюнул. – А Бошко… Он хотя бы женился?

– Ничего ты не понимаешь.

– Понимаю, княжна, очень даже хорошо понимаю. Красавчик был этот твой Бошко, такой ни жениться не хочет, ни платить, ни даже много обещать. Неудивительно, что он тебе голову заморочил. Это его работа, а, Ленда?

Она наклонилась, подняла нож. Пошла за козьей шкурой, вернулась к огню, остановилась, широко расставив ноги, чтобы не повреждать позвоночник. Быстро, ловко и малоизысканно начала кроить шкуру на большие полотнища и на узкие, зато длинные ремни.

– На обувку? – уточнил Дебрен. – Значит… я могу с тобой идти?

– Я ничего такого не сказала. С чего ты взял?

– А с того, что, если б ты в одиночку решила идти через горы, то взяла бы эти. – Он поднял ногу.

– Они слишком тесные, – сказала она гораздо тише.

– Шутишь… Нисколько не жмут.

– Дебрен, я сама знаю, что женственности во мне не больше, чем в том пне. Не нужно мне дополнительно добавлять ступней размером с лодку. Иначе я тебя действительно приму за какого-то извращенца. Нормальный мужик уже давно б с перепугу от меня сбежал.

– Погоди, ты слишком узкие режешь. – Он присел на шкуре, взял у нее нож. Она не сопротивлялась. – Родил тебя наверняка не портной. Встань прямо. До колен выкрою, хорошо?

– Я сама бы справилась.

– Но кусая губы от боли. А такие губы – жаль терять. Береги остатки красоты.

– Свинья.

– Не скажешь, от кого и почему ты так убегаешь? Учти, что я предатель и обманщик. Я и без того знаю, только прикидываюсь, будто сюда по заданию Телепортганзы прилетел. Так ситуация лучше выглядит.

– Допускаю, что ты можешь говорить правду. В Виеке ты показался мне добродушным глупцом. И если ты не предательская змеюка, то лучше бы тебе не знать. Меньше знаешь – дольше живешь.

– Некий адмирал мне то же самое совсем недавно говорил.

– Мудрый человек. Неудивительно, что его адмиралом назначили.

– Через несколько клепсидр он уже адмиралом не был. Из-за отсутствия подчиненных. И знаешь, что их поубивало? Нехватка знаний. Давай вторую ногу.

– Ну, недурно. Если б твоя мать не была такой приятной женщиной, я б сказала, что по ночам ее какой-то сапожник навещал. Ой…

– Я не нарочно, – отозвался он, опуская руку пониже огромного синяка на левом колене Ленды. – Смотрю, где подвязать, чтобы было не так больно.

– Не цацкайся со мной, я и не с такими ранами в бой ходила. А что касается знания, Дебрен, то не совсем так. Ты говорил, что какой-то Герсель… в брюках, что ли, обещал тебе повышение, если ты сделаешь все, что в твоих силах. Ты мог решить, что сил тебе хватит, чтобы пойти в кабак и надираться за счет фирмы три дня и три ночи. А вместо этого, хоть и было тебе не в радость, ты Бошку лицо камнем изувечил, а потом чуть не замерз, отыскивая нас ночью. Почему? Потому что знаешь: из человека всегда правду можно вытянуть. И вовсе не пытками. Достаточно обратиться к проявителю лжи.

– Это одна сторона медали. А другая такова, что зная, кто враг, можно его либо победить, либо обойти. Что же касается проявителей лжи, то они дорого берут и не дают никаких гарантий. Ни один суд их экспертизы в качестве доказательства не примет. Показания палача принимают без звука. Да и обычные люди консервативны, предпочитают для разрешения сомнений нанять палача вместо такого читателя мыслей. Так что если у тебя есть враги, а ко мне испытываешь хоть какую-то симпатию, то скажи. А то, глядишь, поймают меня, прикончат на пытках, а я так и не узнаю, за что. Это можно завязать?

– А не соскользнет? Учти – ведь бельничане…

– Не соскользнет. Лодыжка, как вижу, гладкая, сдержит. Все бельничане?

– Ты хочешь сказать, толстая лодыжка-то. Ремни накручивай как следует, а не слова. Да, все. Княжество людьми небогато, да и ездят они отсюда в мир редко. Если сюда не будешь возвращаться, то ничего с тобой не случится. Только отцепись от меня.

– О тебе можно сказать все что угодно, но не то, что у тебя что-то слишком грубое или толстое. Ну, возможно, словарь. В смысле – лексикон. Чем ты так туземцев обидела?

– А вот этого я тебе не скажу. Благодарю за… хм-м… башмаки. Может, тебя на прощание жарким попотчевать, хочешь?

– Засунь себе это жаркое знаешь куда. Я иду с тобой.

– Об одном ты забыл, мудрила. Твоя карьера, так радужно начавшаяся, лежит в землянке и просыпаться не желает. Если хочешь добиться чего-то, займись Ганусом. Я тебя официально от обязательств перед пассажирами освобождаю. Хлопот твоей фирме доставлять не собираюсь, черт с вами. Возвращайся на станцию, убери трупы и делай что положено, чтобы престиж Ганзы спасти. Если хорошо покажешь себя, большое будущее у тебя впереди.

Он поднялся, посмотрел ей в глаза:

– Ты без помощи не сможешь идти.

– Может – да, может – нет. Всякое может быть. А с тобой никаких может не может. Если ты в дурного рыцаренка поиграть захочешь и со мной попрешься, то тебя из Телепортганзы попрут. А второй такой оказии тебе уже в жизни не дождаться. Подумай о своих будущих детях и не подкладывай им такую свинью.

Он не мог ничего ответить. Она была совершенно права.

Ленда стащила мясо с догорающих останков; раздирая зубами полусырые волокна, начала собирать имущество. Палку смолокура, остатки козьей шкуры, нож, лезвие топора. Не прекращая жевать, указала Дебрену на штаны. Потом отвернулась, чтобы не смотреть. Знала, что под ними у него нет ничего, распоротые рукава служили ему и шарфом, и платком на голову.

– Провожу Гануса и догоню тебя, – сказал он не слишком убедительно. Снял башмаки, стащил брюки. Ленда кивнула капюшоном: мол, да, конечно. Она наверняка была голодна, но он вдруг сообразил, что, возможно, не только поэтому так жадно набросилась на жаркое.

Он сорвал шарф и платок, засунул в башмак. Положил все вместе на снег. Потом повернулся и побежал к откосу. Что было сил. Холода он не чувствовал. Хотел бы чувствовать, но не чувствовал.

За голым пологим склоном откос резко изламывался, обрывался вниз. Откос был невысок, однако выглядел отвратительно, был почти отвесным и обледенелым, а у подножия усыпан щебнем. У Дебрена сильно билось сердце, когда он сбегал по краю, рискованно перепрыгивая с камня на камень. Рассудок подсказывал, что он совершает ту же ошибку, за которую с дюжину раз обругал по дороге Ленду. Переоценивает собственные силы и недооценивает опасность, поджидающую за каждым камнем. Склон мог сползти вместе с ним, превратить его в кашу миллионом цетнаров раздробленной скалы. Или, что гораздо вероятней, не выдержать веса ноги. Свалить, швырнуть на ужасающе твердую, холодную массу ледяных и каменных осколков, поломать кости.

Не надо было вообще заходить на эту осыпь. Любой неверный шаг – вывих. Беда. Смерть. Может, не его – в конце концов, он чародей и уже хоть как-то одет. Но Ленду ему было бы не догнать. А надо! Не требовалось быть умным следопытом, чтобы прочесть неизбежный приговор по тем следам, которые она оставила. Она явно срезала, шла прямо на обрыв. У нее уже не было сил кружить.

Он был почти уверен, что второй раз за этот день увидит ее далеко внизу, неподвижную и окровавленную. Те участки обрыва, когда он смотрел на них еще с другой стороны рощицы, казались совершенно недоступными. У здорового и отдохнувшего мужчины был бы один шанс к двум спуститься, не сломав шею. А Ленда, считая от рощицы, упала четыре раза. Еще до голого откоса. Глупая, упрямая девка!

Перед самым краем он пропорол себе ступню. Ленда, пожалуй, не лгала относительно тесных башмаков и не из жалости к нему сменила их на козлиную шкуру, но у нее хватило ума забрать их с собой. Для ходьбы они не годились, но во время передышки давали ногам гораздо больше тепла. В результате Дебрен шагал в туфлях Гануса. Их подошвы уже давно прохудились, а теперь протерлись вкладки из козлиной кожи, которые он засунул внутрь. Он почти не обратил внимания на боль. Остановился и с радостным недоверием поглядел на тянущиеся вдоль края углубления в снегу.

Она не рискнула спускаться. Махрусе, благодарю тебя за эту каплю разума. Пошла к западу, хоть до того упорно стремилась на северо-восток. Кратчайшим путем к границе. Благодарю тебя, Махрусе. Это наверняка было нелегко, даже для тебя. Ленда – это Ленда, а тот лес, что за взгорьем, уже наверняка Морвак, судя по ряду пограничных холмов. До спасения, казалось, было рукой подать, но Дебрен прекрасно понимал, что всему виной то, что, во-первых, смотрит он сверху, а во-вторых, обилие снега сокращает перспективу. Карты Юхамма Клейхунса говорили, что от подножия Чернухи до границы еще две мили, а ведь Чернуха пока не кончилась. К тем двум надо добавить по крайней мере еще милю. Клепсидра пути, если двигаться строго вперед, к тому же на здоровых ногах. Летом – меньше, но сейчас, при таком снеге, надо еще клепсидру набавить. По прямой и для здорового.

Он осторожно двинулся по следам двух ступней и одной палки. Вернее, правой ступни и палки. Левую ногу она уже просто волочила за собой. За искривленной ветром сосенкой она, вероятно, упала. Не первый раз – но Дебрен почувствовал, как сердце подскочило к горлу, потому что она впервые локтей двадцать ползла, вместо того, чтобы подняться. Правда, потом кое-как взяла себя в руки, однако знак был не из приятных.

Обрыв справа все время выглядел так же паршиво. Кое-где чернела свежая яма, доказывающая, что и летом, когда скалы не обледенелые и не мокрые, спуск по ним лучше упредить основательной молитвой. Дебрен мысленно умолял Ленду не менять решения и не ставить все на одну карту. А теперь, когда оказалось, что она идет из последних сил, это было бы не столько рискованно, сколько, увы, разумно. Холодный расчет времени, сил и расстояния давал однозначный результат. К счастью, Ленда уже была не способна холодно все обдумывать.

Дебрен взобрался на небольшое возвышение и облегченно вздохнул. Дальше местность понижалась, обрыв кончался, а следы вели к лесу. Она добралась до деревьев. Склон уходил вниз под острым углом, а идти наверняка было гораздо труднее, но по крайней мере неоткуда свалиться.

Он пошел быстрее, потом побежал. Но до деревьев не добрался. На полпути заметил что-то, что заставило его остановиться, а потом присесть под защитой какого-то камня.

Под обрывом на обширном пространстве лежал девственно гладкий снег, зато дальше поросшую кустарником поляну пересекала человеческая тропа. Дебрен за этот день кое-что узнал о следах, так что, не колеблясь, решил, что их оставил бегущий человек. Бегущий быстро и ловко и самое позднее – утром.

Наверняка не Ленда. Ленда не в состоянии бежать, а если б даже и побежала, то в другую сторону. Там, куда направлялся бегун, на севере, находился обрабатываемый участок и – что еще важнее – дорога. Слепая, зимой практически не используемая, но очень существенная с точки зрения организатора облавы в массиве Чернухи. Двигаясь здесь, Дебрен видел вдалеке катящиеся по дороге сани, следы других саней и конских копыт – все свежие, резко обозначившиеся на снегу.

Он задумался: что означает ведущая в ту сторону тропа? Курьера. Важно, что курьера. Ни один человек без важной причины не бегает зимой по горам. Поиски тоже не ведут бегом.

Чума и мор! Бегают курьеры. Курьеры переносят известия. Если дурные – то особенно не спешат, тем более в дальних провинциальных и отсталых районах мира, где за недобрые вести первым получает подвернувшийся под руку курьер. А этот мчался, как заяц. Чума и мор!

Экономная судьба урезала ему дальнейшие рассуждения и все более мрачные предчувствия. Не прошло и двух бусинок, как на опушке леса появились люди.

Двое мужчин в зеленых накидках, темно-синих брюках, капюшонах, с мечами на боку и арбалетами за спиной выглядели слишком одинаково, чтобы хотя бы на мгновение принять их за гражданских. Двое других, серо-бурые, хоть тоже выглядели одинаково, ни к какому воинскому формированию приписаны не были. Армия бедняков, которые не в состоянии купить себе цветного сукна и кожи, далеко не то же самое, что вооруженные формирования. Хотя все же и у них какое-то оружие на поясах висело.

Но главное – все четверо тащили плохо очищенную от ветвей сосенку. На сосенке, привязанная за руки и за ноги, висела Ленда Брангго.

Дебрен, неправдоподобно спокойный, принялся ощупывать снег, выкапывать из него примерзшие к другим не очень большие камни. Нашел четыре. Больше искать не стал. Пришлось бы вылезти из-за валуна, а кроме того, больше двух камней в карманах штанов не умещалось.

Потом он встал и не спеша, не думая о незакрытой, совершенно беззащитной спине, начал спускаться с обрыва. Оставаясь уже не более двадцати стоп, но даже если б было и двести, он все равно не сделал бы ни одного лишнего движения. Он не хотел упасть: падение с высоты даже всего трех стоп означало вывих или перелом и крах всех надежд. Только поэтому сама разница в высоте нисколько его не волновала. Главное – выжить.

Возможно, спасло его то, что он не торопился, а может – балахон Гануса, старомодный и покрытый крупными звездами, а по краям окаймленный цветами Телепортганзы. Но вероятнее всего, сыграло роль то, что он был совершенно один. В спину одинокого безоружного человека не стреляют издалека без серьезной причины.

У подножия откоса он обернулся и увидел, что все четверо стоят. Прежде чем они опустили шест с жертвой, он успел заметить огромное пятно крови, протянувшееся вдоль всей Лендиной правой штанины. Неудивительно, что они тебя догнали, княжна.

– Эй, ты кто таков? – закричал один из солдат, невысокий, единственный, кто еще не заработал на латы. Он вышел на несколько шагов вперед, но пока что не доставал висевшего за спиной арбалета.

Дебрен изобразил грустную улыбку и направился к нему, держа правую руку в кармане. Шестьдесят шагов. Ужасно далеко. Было б сорок – он остался бы наверху.

Но шестьдесят – слишком много.

Ленда была жива и в сознании. Голова, с которой сполз капюшон, висела низко, когда он ее еще видел, но если б не шейные мышцы, она покачивалась бы еще ниже. Сейчас он ее не видел. Слишком много покрытого инеем вереска, слишком много мужчин. Это несправедливо. Ему необходимо набраться сил, чтобы еще раз заглянуть ей в глаза.

– Небось со станции, что по другую сторону, – подсказал командиру самый оборванный из солдат. А точнее, из пограничных кордонеров. На груди у обоих, кроме княжеских гербов, были вышиты небольшие полосатые шлагбаумы, символы их профессии. – По цветам видно. Телепортганзовый.

– Сам вижу, – сплюнул низкий. – Опять спецслужбы все испоганили, пес их побери. Никаких верленцев больше не должно было быть. Если окажется, что и с девкой они так же хорошо сработали, то не видать нам выпивки, да и очередное повышение мимо пройдет. Не говоря уж о том, что тяжесть эту задарма таскаем.

– А наше серебро? – заволновался один из помощников-крестьян, тот, что с никудышными усиками. – Обещано было!

– Чихать я хотел на ваше серебро. Доставай арбалет, Боле к. Перепился телепортганзист иль сглупел, с голой башкой в такой мороз шляясь, но вдруг да к нему разум возвернется. А у меня уже ноги в зад вросли, гоняться ни за кем охоты нет. Ежели сбежать задумает, так ты его болтом угости.

Дебрен шел, храня на губах улыбку, держа руку в кармане. Шел не спеша, не глядя никому в лицо.

– По ногам целить, как в девку? – уточнил Болек, так же не спеша снимая оружие со спины, прижимая ступней стремя на конце ложа и голыми руками натягивая тетиву. Арбалет был легкий, чуть-чуть посильнее лука.

– Сдурел? Еще и этого хочешь на хребте тащить? Мало тебе? – Командир оглянулся и злобно плюнул, целясь в Ленду. – От этой клячи у меня уже шея болит, а ты мне еще и колдуна довешиваешь. Нет, парень. Если убегать начнет, значит, преступник, и неча определять, в каком пункте он закон нарушил. За счет чертовых следствий и процессов только разбойники-юристы живут, а я напоминаю тебе, что мы в одном управлении внутренних дел с этой бандой бездельников числимся. Из одной шкатулки нам платят. Так что сукиным сынам работы не прибавляй, потому как тем самым от своего жалованья отымешь. В случае чего в горло целься.

– А нам что делать? – напомнил о себе тот крестьянин, что повыше. – Господин десятник?

– А вы его свяжите, – указал на Дебрена командир. – Может, хорошая премия за этого сверхчисленного выпадет.

Безусый крестьянин, еще молодой, но с одутловатым, ничем на детское не похожим лицом, направился к магуну. Окованную палку из-за пояса не вынул.

Дебрен шел все так же спокойно. До солдат ему было еще двадцать шагов.

– Не лучше ли пришибить и одну токмо голову для идне… индю… э-э-э… фиксации понести? – проявил смекалку усатый. – Ну, для распознавательства, значит.

– Я, выходит, голову потащу ученую, значитца наверняка тяжелую от ума, да и из-за отсутствия волос несподручную, а ты, паря, одежку евонную возьмешь? А это видел? – согнул руку в локте десятник. – Он сам свою башку специальным службистам как на блюдечке понесет, а при случае меня при энтой жерди заменит. Не иначе, мне его Бог послал, потому как у меня что-то в затылке колотится.

Дебрен был уже настолько близко, что увидел часть лба и ухо Ленды. Он не мог сказать, подняла она голову или нет. Смотрит ли в его сторону, а если даже смотрит, то видит и понимает ли, что происходит? Не важно. Она была наградой в этой игре, но не ее участником.

Лучше было бы, чтобы она висела без сознания. Потому что в замешательстве кто-нибудь мог ткнуть ее острием, заметив опасность в движении или даже взгляде.

Пятнадцать шагов. До безусого было всего пять. Когда он оказался между арбалетчиком и Дебреном, магун вытащил руку из кармана, запустил камень, не целясь. Важнее было сработать телом, уловить момент и вытащить палочку.

Парень остановился, слегка присел, чисто символически и сильно запоздав. Таким маневром он от камня не увернулся бы. Однако Дебрен и не собирался в него попадать. Выбирая из двух зол, он предпочел бы угодить в Ленду. А этот человек был ему больше нужен в качестве живого щита.

– Осторожней, Болек! – Десятник не был прикрыт, увидел, что происходит, и пытался предостеречь дружка.

Дебрен счел, что настал нужный момент, отпрыгнул влево и поднял палочку. Он не был уверен в ее возможностях, поэтому старался целиться как можно ближе к вращающемуся в полете камню. И ошибся.

Телекинез не подтолкнул снаряд, добавив ему скорости и боевой силы; а лишь подправил траекторию. Вдобавок слишком поздно. Подправлять поправку уже было некогда. Булыжник размером с яблоко ударил Болека по левому локтю вместо того, чтобы попасть в голову. Арбалет упал в снег, но солдат, хоть его и отбросило на два шага, на ногах удержался.

– Взять его! – выхватил меч десятник.

Усатый раззявил рот, но пока все еще не выхватывал заткнутый за пояс тесак. Безусый тоже не пытался ухватить оружие. Вместо этого он заорал и попробовал схватить Дебрена.

Это было бы неглупо, потому что стоял он близко. И почти удалось. Магун выхватил камень и запустил его изо всей силы. Воспользоваться палочкой уже не успел. Пролетев три шага, камень, вообще не направляемый магией, шарахнул парня по лбу и срикошетил в сторону.

Безусый тут же повалился, ударив Дебрена головой по бедру. Дебрену удалось удержать равновесие, но при этом он потерял немного ценного времени. Болек, побагровевший от ярости и боли, уже мчался на него, сражаясь на бегу с болтающимися между ногами ножнами.

Дебрен схватил палочку зубами, освободившейся рукой полез в левый карман. Усатый за спиной наступающего кордонера быстро прыгнул к брошенному арбалету. Десятник с мечом в руке стоял там же, где и раньше. Возможно, он все еще недооценивал противника и не хотел лишать подчиненных сладости мести, а может, наоборот – начал понимать, что творится что-то неладное.

Болек был уже близко, поэтому Дебрен тут же метнул камень левой рукой. Правой выхватил изо рта волшебную палочку, успел даже поправить траекторию снаряда. Несмотря на то что солдат ловко увернулся, камень так и не отскочил влево и хватанул Болека между бровей. Прекрасный бросок. Одна беда – слабый.

Солдат упал на колени. И почти тут же воткнул меч в землю, чтобы, оперевшись на него, как можно скорее подняться.

Последний, четвертый камень запутался в складках кармана. Дебрен отчаянно дергал его, уже зная, что не успеет. Крестьянин добрался до арбалета, поднял, стряхивая снег с ложа, а десятник, выбросив вперед руку с мечом, трусцой бросился в атаку. Трое одновременно! И вдобавок ко всему каждый мог быть самой грозной целью, наиболее стоящей камня. Болек – потому что был ближе других и казался неуничтожимым. Крестьянин – потому что у него арбалет. Ну и десятник. Самый опытный и, кажется, единственный, кто имеет понятие о фехтовании.

Усатый поднес арбалет к плечу. Не спеша, как и всякий новичок, он предпочитал как следует прицелиться и, возможно, промахнулся бы, как большинство любителей, по нескольку бусинок готовящихся к выстрелу. Дебрену не было дано проверить его умения. Вначале плохо очищенная от ветвей сосенка саданула парня под колено, а потом, когда он упал, что-то большое, все залепленное снегом придавило к земле.

Болек, полуослепший от крови, увидел-таки Дебрена, кинулся щукой с выставленным вперед мечом и шлепнулся животом о землю.

Выбор свершился сам собой. Внезапно все стало не только ясно, но и просто. Десятник, несмотря на то что находился далеко, так еще подзадержался, оглянулся, остановился. Было достаточно времени, чтобы переложить камень в правую руку, прицелиться палочкой и сильно размахнуться. Детски простой бросок – если ребенок родился с магическими способностями, конечно, и "лизнул" телекинеза.

Другое дело, что и без магической помощи камень помчался прямиком к цели. Дебрен лишь подбил его на лету чуточку выше, для уверенности, что тот угодит в середину головы. Походило на то, что десятнику вмажет по правой скуле: он как раз оглядывался назад, на дрыгающего ногами крестьянина, и, кажется, решил, что основная угроза тут – чародей, потому что начал поворачивать голову. Но уклоняться было уже поздно.

Дебрена слегка парализовало, когда камень, словно брошенный ветром шарик из смятой бумаги, неожиданно свернул влево и мягкой, но все более изгибающейся дугой миновал цель в добрых двух стопах.

– У меня амулет, – торжествующе засмеялся десятник. И пошел еще медленнее, радостно скалясь и раздуваясь от чувства собственного превосходства. – И стрелы не пропустит, не то что камень.

Болек уже поднялся на колени. Левая рука у него бессильно свисала. Правую же, ту, что с мечом, он поднес к лицу, отер кровь с глаз, прозрел. Успел увидеть башмак Дебрена. Магун, снова взяв в зубы палочку, саданул его сверху пяткой по носу и обеими руками вцепился в сжимающую рукоять ладонь. Ему удалось вырвать оружие у обескураженного кордонера, но Болек оказался крепким орешком. Он не только не упал, но и повис всем телом на левой руке Дебрена.

– Отпусти его! – крикнул отнюдь не опешивший десятник. – Он мой. Я ему разбойничьи лапы обрублю, тогда ты его достанешь.

Болек, ослепленный жаждой мести, а возможно, чувством долга, не послушался. Начал подниматься, карабкаясь вверх по руке Дебрена. Дебрен хватанул его по капюшону оголовком меча. Капюшон упал. Магун повернул меч острием вниз. И заколебался. На мгновение. Но мгновение – это одна двадцатая бусинки. Масса времени при борьбе не на жизнь, а на смерть. Болек воспользовался неспособностью магуна карать раненых и безоружных. И доказал, что безоружность – понятие относительное, вцепившись зубами в левую руку противника.

Боль почти ослепила Дебрена. До такой степени, что он промахнулся и вместо того места, где шея сходится с плечом, угодил солдату выше лопатки. Меч пробил накидку и рассек спину, проехав по ребрам. Прежде чем магуну удалось его вытащить, Болек почти откусил ему мизинец и безымянный. А десятник, наконец-то почувствовавший солидарность, кинулся бежать.

Но не успел. Дебрен, направив всю магическую силу на противоболевую блокаду, сумел перехватить контроль над ситуацией и очистить поле зрения от черно-пурпурных пятен. Ударил головкой меча по тому месту, где челюсть сходится со скулой, а когда солдат раскрыл рот, добавил, отскакивая, ударом клинка. Из-за отсутствия времени, места и размаха он больше резал, чем рубил, но попал удачно спереди в боковую часть шеи. Обильно хлынула кровь. Возможно, не из артерии – но обильно. Наконец-то Болек показал свою человеческую натуру и повалился спиной в снег.

Сразу после этого Дебрен чудом отразил тычок десятника. Отскочил, парировал два легких удара и благодаря второму чуду увернулся от удара, который должен был бы разрубить ему череп на два симметричных получерепа.

Потом ударил гангарином. Вернее – попытался.

Импульс не пробил блокаду. Левая рука от плеча и ниже была бесполезным балластом. Не годилась даже на то, чтобы удержать равновесие, просто висела, болтаясь туда-сюда в ритме, навязанном состязанием прыжков.

Дебрен начал пятиться. Быстро. Трудно задеть мечом быстро отступающего противника, даже обладая серьезным техническим превосходством. Меч десятника вдруг оказался поразительно коротким для решительных тычков и слишком легким, чтобы преодолеть парад. Но у каждой тактики свои слабые стороны. Пятясь, Дебрен не отслеживал того, что за спиной. Рано или поздно он должен был на что-нибудь наткнуться и споткнуться или по крайней мере сбиться с шага, учитывая неровности почвы. Он не знал, когда наступит этот момент. Его противник получит бесценную информацию гораздо раньше. И воспользуется ею. Несомненно.

Спасти его могла только магия. Он понимал, что как фехтовальщик десятник как минимум на уровень выше его. Надо было снять блокаду. И как можно быстрее.

Но он не сумел. Ни быстро, ни даже постепенно. Что-то клинило в мозгах, и ему пришлось бы крепко сконцентрироваться, чтобы снять заклинание. Вдобавок сейчас это было все равно что попытаться ударить выбитой из сустава рукой. Мешали оглушающая боль и темнота, колени – словно ватные. С таким же успехом он мог на мгновение просто отбросить меч.

Дебрену стало ясно, что этот бой ему не выиграть. Как у чародея у него были большие шансы, но в том-то и дело, что он перестал быть чародеем. Оставался только меч. А значит – все, конец. Никогда в жизни он не побеждал никого с помощью меча.

И все же он отбил, отпрыгнул назад, снова отбил, увернулся, парад, неудачно попытался кольнуть, и еще один прыжок, в последний момент вынесший его из-под острия. Боль и слабость в правой руке. Отражение, прыжок, длинный шаг, отражение… Сколько еще?..

Что-то пошевелилось сзади, за спиной десятника. Тот – с арбалетом? Увидеть он не мог.

– Дебрен! – Это Ленда? – Ложись!

Он прикрылся от удара в правый бок. И упал, воспользовавшись инерцией. Только ударившись плечом о землю, почувствовал страх. Это была смерть. Стоя, он еще мог худо-бедно обороняться. Лежа – не имел никаких шансов. Что она?..

Он замахнулся мечом. Не попал. Меч десятника разошелся с его оружием. Медленно, почти пренебрежительно солдат наступил ногой ему на живот, наклонился, сверкнул зубами.

И рухнул. Беззвучно, мягко. Колени под ним подломились.

Только когда он замер, Дебрен увидел торчащий из его спины болт.

– Ты размахиваешь мечом, как корова хвостом, – сказала Ленда, как-то странно скривив губы. Скорее всего это была улыбка, но уверенности у Дебрена не было. От кончика носа и вниз все лицо Ленды блестело свежей кровью.

Она сидела около арбалета, опершись о труп усатого мужика и вытянув ноги далеко вперед. Правая нога, простреленная в бедре, тоже кровоточила, хоть выше раны был наложен жгут. Разрытый на большом расстоянии снег, разорванная рубашка и процарапанные ногтями полосы почти на всей голове свидетельствовали о том, что усатый дорого продал свою жизнь.

Дебрен опустился на колени, здоровой рукой коснулся ее щеки. Чувствовал, что это глупо, но ему необходимо было прикоснуться, удостовериться.

– Жива.

– Угу, жива. – При такой потере крови голос у нее был удивительно сильный. – Ты что здесь делаешь? Ты должен был идти на станцию.

Он начал вытирать кровь у нее с лица. Очень осторожно. Все еще не будучи уверенным, ее ли это кровь.

– Я не пошел туда. Ганус умер. Это его вещи. Палочка была у него под рубахой. Жаль, мы раньше не проверили.

– Вижу, что его, -спокойно сказала она. – Говоришь, умер?

– Это из носа? – Он вытер ладонь о снег, потом о штаны. – Ляг поудобнее.

– Не из носа. – Она немного наклонилась, чтобы он смог увидеть усатого. – Я ему горло перегрызла. По-мутантски. Надеюсь, ты потрясен?

Только теперь он сообразил, как мало было у нее времени, чтобы привести себя в порядок. Капюшон висел на спине, достаточно протянуть руку. До лица было еще ближе.

– Чего ты надеешься этим добиться? – спросил он, не убирая руки.

– Не понимаю, о чем ты.

– Хочешь от меня отделаться, – ответил он сам себе. – Отталкивающая внешность, отталкивающие манеры. Метод столь же простой, сколь и эффективный. Ленда некрасива и зла, поэтому Дебрен бросит Ленду и уйдет.

– Ленда бьет по морде за то, что читают в мыслях.

– Я тебе уже объяснял, что не читаю мыслей. Но если ты так говоришь, значит, я угадал.

– Отвянь. И слушай внимательнее. Если б угадал, получил бы в харю. И убери лапу. Я не сосунок, как-нибудь сама лицо вытру, если захочу.

– А что будет, если не уберу? – Он улыбнулся и начал вытирать другую щеку Ленды. – Перегрызешь мне кисть? По-мутантски?

– Зачем ты сюда приперся? – Голос у нее был холодный и как бы обиженный, но она не отводила лицо. – Чего ты от меня хочешь, Дебрен? Чего ради прицепился, как репей к собачьему хвосту? Не видишь, что у меня даже клочка шерсти нет?

Он покончил с лицом, начал поправлять жгут на ноге. Понемногу снимал блокаду с левой руки. Для того чтобы усилить нажим, рука ему не была нужна, но жгут надо как можно скорее заменить корпией, наложенной прямо на рану. А этого одной рукой не сделать.

– А какой выбор у репейника, если уж по воле судьбы он хвоста коснулся? – Нога – лучше, чем лицо. Можно не смотреть ей в глаза. – Ты веришь в предназначение?

– Репьевое? Нет, не верю. Репей имеет право избегать собачьих зубов. Ныть о предназначении, мутить глупой собаке голову, расхваливая мех, который якобы шикарнее соболиного, – таким манером ты не отцепишься. Собаки падки на комплименты, многие готовы поверить. Но мне повезло. Я свою шерсть потеряла всю до волоска. И мне нет нужды ломать голову, правду репей говорит или врет.

Дебрен отхватил мечом кусок обмотки, поддерживавшей лапоть усатого. Полотно было не сказать чтобы очень уж чистое, но на всем поле боя он, пожалуй, не нашел бы ничего лучше. А нога Ленды все еще немного кровоточила.

– Коли уж о собаках разговор, – буркнул он, не поднимая головы, – то вроде бы самыми верными бывают те, которых в беде приголубят. Голодные, больные, с переломанными лапами, живьем пожираемые червями. Прояви к такой сердечность, и она тебе отплатит тем же. Тебе не пришло в голову, что…

– Пришло, – спокойно прервала она. – И сразу же ушло. Потому что то, о чем ты толкуешь, не твой случай, Дебрен. Ты чародей. Будешь богатым. Не знаю, каким чудом ты все еще им не стал, но это не имеет значения. Бродяжничаешь – наверное, поэтому. Но что богатства и почестей добьешься – это точно. У тебя есть ум, талант, ты вызываешь доверие. Что до внешности, то до Бошко, да будет земля ему пухом, тебе далеко, однако верь, в портках гораздо больше некрасивых ходят, чем красивых. Так что ты – лучший кандидат в мужья, известно ведь, что к слишком красивому бабы льнут и искушают парня. Если все это добавить, то что у нас получается? – Дебрен сменил меч на нож и осторожно разрезал ей штанину. – Точь-в-точь сказочный принц. А одень такого в приличный кафтан, на белую кобылку посади, и все девки описаются. Мечтая попасть на место белой кобылки.

– Если надумаю жениться, то тебя в свахи возьму, – буркнул он, не поднимая глаз. – Начинаю верить в то, что злословы о женщинах говорят: весь разум у них в волос ушел. Это объяснило бы, почему ты такие глупости плетешь.

– Денег у меня нет, – начала она перечислять на пальцах. – Красота, если даже ее вначале малость и было, вместе с волосами ушла. Профессия, если вообще есть, яйца выеденного не стоит. Хлопоты и неприятности тянутся за мной, как вонь за войском. Необразованная баба. – Пальцев не хватило, и она перешла на другую руку. – На все способная мутантка. А теперь еще и дура без надежды поумнеть. Может, ты мне растолкуешь…

Дебрен поднял глаза.

– Что ты несешь?

– Что ты выше меня по всем статьям, и я никогда не поверю…

– Без надежды? – продолжил он. – Это ты о… о волосах? – Она была слишком горда, чтобы ответить, но недостаточно решительна. Отвернулась, сделав вид, будто ее заинтересовало что-то вдалеке. – О Боже, прости… Мне в голову не пришло…

– Не будем терять времени на глупости, – проворчала она, поглядывая вдаль. – Ты должен…

– Волосы отрастут. – Он покончил с ногой, пододвинулся ближе и сделал самое невероятное с того момента, когда позволил Пекмуту посадить себя в веретено одноразового использования: взял обеими руками лицо Ленды. – Все отрастут. Я думал, ты знаешь. Ну и дурак же я! Прости, княжна.

Он несколько мгновений заглядывал в самые большие, самые голубые – пусть и с золотистыми крапинками – глаза на свете. Потом голубизна дрогнула, расплылась в чем-то влажном. И исчезла.

Из-под век больше не скатилось ни одной, даже крохотной слезинки. Но оба они понимали, как много их там, под веками.

– Нога болит, – сказала она глухо и шмыгнула носом. Громко, отчаянно, по-детски. – Чертовски болит и немного… Это поэтому. Не думай…

Он не хотел, чтобы она лгала. Поэтому начал с губ. Вообще-то трудно было назвать это поцелуем: невозможно как следует поцеловать девушку, которая в этот момент говорит и не знает, чего ожидать. Но успокоил он ее нормально. Она даже не пискнула, когда он перенес губы выше, на холодный и влажный, словно у щенка, нос. Не оттолкнула и когда целовал дрожащие веки. Может, потому, что длилось это недолго.

Ровно столько, сколько было нужно, чтобы перенестись в иной мир, не очень далекий и поразительно похожий. В этом новом мире тоже была гора Чернуха, серое небо и трупы на истоптанном снегу. Кровь и запах грязных тряпок. Холод и боль. Но этот мир…

Он не успел додумать. Стоял на коленях около Ленды Брангго, прижимая лицо к ее рукам, и чувствовал ее лоб на своей руке, обнимал ее обеими руками и не хотел думать, почему все делается так, а не иначе. Хотел только, чтобы так все оставалось.

– Дебрен… прошу тебя…

Он отстранился, заглянул в ее мокрые от слез глаза. И не мог назвать то, что в них нашел.

– Не проси репья, – сказал он тихо. – Репей не выбирает.

– Чего ты от меня хочешь? – спросила она жалобно. – Зачем ты это делаешь?

– Ленда, почти все, что ты о себе говорила, правда. Не очень-то уж ты прекрасна, небогата, а уж чудачка такая, что аж мозги набекрень. Но ты не глупая. – Он осторожно тронул пальцами ее висок, скулу, подбородок. – Не задавай глупых вопросов.

– Ничего из этого не выйдет. Оставь меня. – Она собралась и оттолкнула от лица его руку. – Я даже не знаю, верю ли тебе. Ты слышишь? Я тебе не доверяю!

– Ну, значит – счастливая. Потому что я тебе и верю, и доверяю, хотя чувствую, что ты о себе не сказала ни крохи правды. Но у меня нет выбора.

– Лжешь. Думаешь, если ты за меня с ними дрался, – она обвела рукой усеянное трупами поле боя, – так я тебе уже во всем верю? Это пешки. В шахматах не бьют собственных пешек, но в жизни – очень даже часто.

– Нет, Ленда. Не в жизни. В политике. – Она зло сжала губы, но смолчала. – Я знаю, ведь не за то, что ты прикончила кого-то местного, тебя так по этим горам гоняют. Никто не стал бы вязаться с Телепортганзой ради того, чтобы схватить обыкновенного преступника, и уж наверняка не спецслужбы такого дерьмового княжества, как Бельница. Поэтому я понимаю, почему ты мне не доверяешь. Ты чем-то досадила властям, а власти способны на любую интригу, пусть даже самую коварную. Но одного власть не сумеет: толком инсценировать такую бойню, как эта. Здесь не играли, княжна. Эти люди мертвы. Если б ты вовремя не перегрызла горло крестьянину, который, несомненно, искренне и нисколько не притворяясь, боролся за жизнь, то десятник зарубил бы меня. Конечно, этого я доказать не могу. Теоретически я могу быть мастером фехтования; мог прикидываться недотепой, размахивающим мечом, как корова хвостом. Но ты в мечах разбираешься. Скажи: сколько ударов отразит супермастер, сражаясь лежа? А я упал при первом же твоем крике. Если б ты промахнулась или попросту переждала мгновение, то увидела бы, на что в действительности способен этот пройдоха Дебрен…

– Возможно, и следовало бы, – согласилась она.

– Нет. Он убил бы меня, а ты его. И осталась бы одна. На верную смерть. – Он затянул последний узелок на повязке, прикрыл ей бедро штаниной, перевязал оставшимся клочком обмотки. – На таких ногах ты и трех шагов не сделаешь.

– Ну вот, мы и добрались до сути. – Только теперь она накинула капюшон на голую, исцарапанную голову. – Если ты шахматист, то сам себе устроил пат слишком хитроумной игрой. Видишь следы? Когда они меня схватили, то тут же послали гонца к своим. Он должен был привести сани или коня. Скоро сюда явятся люди. И испортят тебе игру.

Дебрен знал об этом с самого начала, с того момента, когда, глядя с обрыва, заметил следы курьера. Потом у него не было возможности обеспокоиться столь далекой во времени опасностью. Теперь появилась. Но это по-прежнему была не самая большая проблема. Самая большая сидела перед ним, примеряя стянутые с трупа рукавицы.

– А если я не лгу? – спокойно спросил он, присаживаясь на более теплое, чем снег, бедро убитого и манипулируя палочкой у поврежденной зубами руки. Местное обезболивание требовало большего искусства и сосредоточенности, нежели блокада, зато действовало гораздо лучше. Рука поболит немного, но по крайней мере снова станет рукой, а не никчемным обрубком.

– Лжешь или нет, но уйти ты должен. Потому что я, как ты справедливо заметил, и трех шагов не пройду. Коня нет, саней тоже. Я вынуждена здесь остаться, и люди князя меня найдут. Если тебя найдут со мной, то или убьют, если ты человек порядочный, или стыда натерпишься, если на моих глазах откажешься от всего, что мне наплел. Это, конечно, было бы малоприятно, пусть даже они лишь жалкие слуги, а я – живой труп. Так что иди. Если поторопишься, то, возможно, я решу, что ты человек порядочный. И немного задержу погоню. Арбалеты есть, болтов много. У тебя неплохие возможности сбежать за кордон. Для здоровых ног это довольно близко, а я, без похвальбы, стреляю недурно.

– Что они с тобой сделают, если ты попадешь к ним в руки? – спросил он, не глядя ни на нее, ни на северо-восток, откуда должна была на санях приехать смерть.

– Не попаду, – спокойно ответила она. – Они получат труп, а не меня. Постреляю, пока удастся, а когда подойдут ближе, воспользуюсь ножом. Так что будь добр – убирайся отсюда. Вера в то, что я помогаю возвратиться другу, очень облегчит мне кончину. Придаст ей глубокий смысл. И на небо, возможно, легче попаду, потому что это будет благородный поступок.

– Живой труп… – Он задумчиво покачал головой. – Ну что ж, очень хорошо, что ты смотришь на это так. Живым трупам терять нечего. – Он поднялся, засунул палочку за пояс. – Собирайся, Ленда. Надо идти.

– Похоже, твои чары все у тебя в голове перебаламутили. Я и трех шагов…

– Коня у нас нет, саней тоже, но у меня есть хребет. Я тебя понесу.

Она бросила на него почти враждебный взгляд. Он понимал ее. Надежда приносит боль. И когда уходит, и когда возвращается.

– Обделаешься, а не понесешь, – буркнула она. – Я баба нехилая, а ты даже захудалого меча не утащишь.

– Тебя утащу.

Он повернулся и направился к трупам. Стянул колчан с пояса Болека и пополнил его взятыми у десятника болтами. Торчащий в спине – не тронул. Вернулся к Ленде, бросил ей футляр на колени.

– Можешь забрать. Это и один арбалет. В случае чего успеешь выстрелить.

– Никуда я с тобой не пойду. – Ее губы превратились в бледную полоску.

– Не пойдешь, – согласился он и вынул палочку. – Я тебя понесу. Или буду волочить задницей по снегу. В сознании или нет. Обессиленную чарами или нет. Не знаю, как это будет выглядеть. Но отсюда я тебя заберу, коза дурная, нравится тебе это или нет.

– А пошел ты! – Дебрен попятился, нацелился палочкой. – Погоди, дурень. Неужто не понимаешь, что они не отпустят? Слишком далеко зашли, чтобы теперь отступать только потому, что я им из-за граничных холмов задницу покажу?

– Ну так не показывай. В твоем исполнении это должна быть отвратная картинка. Я и сам бы не выдержал и суверенность сопредельного государства нарушил.

– Тебя это тешит?!

– Разговор с тобой? – Он засунул палочку за пояс. – А ты как думаешь? Что меня рядом с тобой удерживает? Изумительный вид обгоревшей головы в таких синяках, что в портовой таверне все бы на тебя пальцами показывали? Одежда, пропитанная женским обаянием? Благовония? Сто сундуков приданого? – Ленда побледнела от обиды. – Нет, чума и мор! Я тебя даже представить себе в облике дамы не могу. Так что не делай большие глаза и не удивляйся, что разговор с тобой доставляет мне удовольствие. Должен же я из чего-то, черт побери, силу черпать.

– Видала я таких. – Она шмыгнула носом. – Заявлялись в "Розовый кролик" – и по голому заду велели себя бичом хлестать или на дыбе подвешивать. Не знала, что ты мазохист извращенный.

– Ну так теперь знаешь. А я не дыбу и бичи, а больших девок обожаю, которые меня навроде коня объезжают, так что заткнись и лезь мне на спину. Тебе известно, как опасно раззадоривать распалившегося извращенца. Вспомни Сусвоков.

Он повесил ей на спину арбалет, засунул колчан под тулуп. Она смолчала. Возможно, почувствовала, что без возни не обошлось бы.

– За тобой в Морвак они не полезут, – попыталась она еще раз. – Если пойдешь один – есть шанс. Со мной – никаких. За мной будут гнаться и на той стороне. Здесь никаких стражников нет, а до ближайшей деревни от границы миль шесть будет. Не донесешь. Сердце разорвется.

– Ну и славно. – Он поправил ей шарф из споротого рукава. – Ну и хорошо. Всю жизнь мечтал именно так концы отдать. Поддевкой, которая меня насмерть заездит.

– В любовных объятиях, – тихо договорила она с горечью. – А то…

– Именно, – мягко прервал он. – В любовных объятиях.

Они отвели взгляды. Не хватило храбрости закончить. Дебрен подхватил Ленду под мышки, помог подняться. Потом повернулся, опустился на одно колено, попятился, подставляя спину, – и выругался.

– Кажется, мы кое-что забыли.

Она присела рядом с ним на снег. Лицо у нее слегка зарумянилось. Ничего больше.

– Прости, – бросила она с хорошо разыгранным безразличием. – Никогда на неоседланного коня не садилась, а теперь еще и ты все у меня в голове поперемешал… Может, оно и к лучшему. Все равно ничего из этого не выйдет. Во мне весу не меньше, чем в тебе, а то и больше. А с этой пакостью, – она коснулась промежности, – так уж больше наверняка. Уж чего-чего, а железяк он на меня не пожалел.

Дебрен вынул нож и, не глядя на девушку, начал сдирать с ближайшего трупа суконный балахон.

– Знаю, что не вправе спрашивать, – буркнул он. – Но при нашей ситуации… Пояс на замке или только опечатан? Прости, что…

– Нечего прощать. – В ее голосе было немного горечи, но говорила она, пожалуй, искренне. – Эта дрянь обдерет тебе шею до кости. Вопрос законный и уместный. Я отвечу. Ты что, и правда думаешь, что я позволила бы себе опечатать задницу и покорно таскала бы пятнадцать фунтов какой-то засра… – Она на мгновение осеклась, но почти тут же, слегка лишь покраснев, закончила: -…засраной железяки?

У Дебрена даже веко не дрогнуло.

– Если бы хранить верность просил человек, которого ты крепко… – Он не договорил. – Нет, черт побери, ты права. Это не в моем стиле. Глупый вопрос. Прости. Конечно, замок.

– Хуже, – спокойно бросила она. – Заклинание.

– Любой в меру приличный замок дополняют заклинанием. А уж пояса верности – обязательно. Не обижайся, княжна, но каким-нибудь пустяком бабу в узде не удержишь. Располагая временем, а порой еще больше – желанием, ну и всяческими шпильками под рукой…

– У моего пояса нет замка, Дебрей. Кстати, зачем тебе эти тряпки?

– Для седла. – Он обмотал полосами полотна свернутый роликом балахон, примерил, проверил, как лежит на шее. – Ерунду порешь, княжна. Без какого-нибудь замка невозможно заковать пояс верности девицы. Прости, я хотел сказать, женщины.

– Но ты сказал правду, – буркнула она. – Не пойми меня неверно, я говорю не для того, чтобы перед глазами у тебя гордо невинностью размахивать.

Он на несколько бусинок оторвался от самодельного седла. Оно, конечно, было важным и могло решить вопрос жизни. Но и другие проблемы, хоть и не столь важные, могли тоже.

– Ленда, я знаю, что на Западе процветают ханжество и мракобесие, – сказал он, внимательно глядя на нее. – Но, вероятно, твоей матери каким-то чудом удалось вдолбить тебе, что невозможно забеременеть и одновременно сохранить девственность, ту, что позволяет "гордо размахивать невиностью". Так что я не совсем понимаю, о чем ты.

– Видишь ли, я так же беременна, как и ты.

– То есть… Не… не беременна?

– Я солгала твоей матери, – упредила она очередной вопрос. – Матери будущего внука она скорее серебра одолжит, чем взявшейся неведомо откуда бабе, задурившей сыну мозги. Разлюбить легко, а ребенок это ребенок. Ну и госпожа Занута всем рассказала. Хоть, по правде говоря, не без моей воли.

– Я думаю, – просопел Дебрен.

– Думаешь, да не о том, что надо. Перед полетом насели на нас портодромные медики, исследовать начали, заставляли натираться паракатом. Я не хотела себе пальцы калечить, по лапам их колошматя, а главное – объяснять, что за железяки у меня на заднице, вот и сказала, что дитя ношу и никому под юбкой копаться не дам, потому как мне еще моя беременность дорога.

Дебрен укрепил скатку сукна на плечах, помог Ленде встать и присел, чтобы всунуться между ее ног. Она схватила его за руку, придержала.

– Погоди, Дебрен, главного ты еще не слышал.

– У нас впереди девять миль для разговоров. – Он улыбнулся. – Не стискивай мне уши ногами, вот и успеем еще до чертиков наговориться.

– Меня и десять-то шагов нет смысла тащить. – Хоть ей и было больно, она убрала руки, опирающиеся о его плечи, и встала на поврежденные ноги. – От меня ни одному мужчине никакого проку. Этот пояс… История долгая, но пересказать ее можно кратко. Его невозможно снять.

Он глядел ей в глаза, поэтому ничего не сказал. Не рассмеялся, не спрашивал, не пытался спорить и втолковывать, что она плетет глупости. Может, и плела, но верила в то, что говорит.

– Идем, – буркнул он. – Держись прямо.

– Ты не понял, что…

– Понял. Пошли, Ленда.

Он свалился на полпути до ближайшего пограничного холмика, хоть вначале прикинул расстояние – до холма было не больше, чем полторы мили. Несмотря на это – свалился. После столетий муки и боли. И тишины. За все время они не обменялись ни словом.

Он лежал, тяжело дыша от усилий, и не чувствовал холода, не ощущал сыплющегося под одежду снега. У него не было сил протестовать, когда она положила его голову себе на колени. Он боролся с тошнотой.

– Уж лучше б ты был лгуном, – прошептала она.

– Я передохну нем… немного, – прохрипел он. – Сей… сейчас пойдем.

– Когда-то мы втроем несли одного раненого. Он был поменьше меня, а нас было трое солдат. Один к одному, что мужики, что баба. Не такие, как ты, хлюпики. И трое нас было. – Она осторожно стерла пот с его лица. – Через две клепсидры мы бросили ношу. Куммонский отряд вслед за нами шел, почти наверняка беднягу нашли и хорошо, если сразу, без мук прикончили. Мы знали, что так будет, и он тоже знал. Но ни о чем не просил. Потому что отличный был парень и понимал, что пусть уж лучше один в муках умрет, чем все четверо. А мы бы издохли, как загнанные лошади.

– Я тебя не брошу. – Он прикрыл глаза, повернул голову, чтобы чувствовать щекой тепло, исходящее от скрытого полотном бедра. – Теряешь время.

– Во мне от женщины осталось столько же, сколько в евнухе от мужчины. Время теряешь ты. Я уже десять лет каждый кусок золота на чародеев трачу. А на войне случались такие трофеи, что у тебя бы глаз побелел. Ты б удивился, как легко языческого рыцаря в труп превратить, когда он в нападающем девку распознает, глупеет и не знает, что с саблей делать. Так что мне было чем за консультации платить. И не каким-нибудь хапугам или бродягам вроде тебя без твердой репутации. К самым лучшим ездила. От Тимбурка до Хангельскара в Совро. Мэтры с бородами по пояс только руками беспомощно разводили. Говорили: мол, слишком низкая частота. Множество ученостей я наслушалась, и из всех только одно следовало: пояс заколдован как незнамо что, и никто железяку добром не снимет, кроме того, который его на меня надевал. Да и у него тоже еще неизвестно, получится или нет. Каждый второй маг болтал что-то о многоступенчатой неубираемости. А силой – невозможно. Я бы не выжила.

– Низкая частота? – Дебрен вспомнил ночное сканирование. И его затошнило немного сильнее. – Они говорили – низкая частота?

– Я баба-евнух, вот так правда выглядит. От меня тебе никакого проку.

Дебрен лежал, прикрыв глаза. Отдыхал. И радовался тому, что так сильно жаждет отдыха, что так громко вопят все мышцы, жилы и кости. Человек может принять лишь определенное количество боли. А тело ухитряется терпеть больше, чем душа. Врут и треплются все, кто утверждает обратное.

– А есть кто-нибудь, которому от тебя будет прок? – спросил он тихо.

– Это ты о родных?

– Ты знаешь, о ком.

Она не колебалась. Это было другое. Просто не во всем легко признаться.

– Нет никого. – Ее голос немного охладел. – И родных тоже нет. Никто обо мне рыдать не станет. Нет смысла тащить.

Нога у нее болела. Однако она не шевелилась, терпела боль.

– Ленда… зачем ты летела во Фрицфурд?

– Именно за этим, – усмехнулась она.

– Подержать мою голову на коленях? – Он тоже усмехнулся. – Сладенькая моя.

– Сказать тебе, что ничего из этого не получится. О низкой частоте и прочих проблемах.

– Ты и верно сладенькая. Другая бы попросту написала. Короткое дешевое сообщение: "Отвянь-ка, Дебрен".

– Дебрен… скажи, но только честно: ты трезвым был, когда письмо писал?

– Более или менее. А что?

– И ты считаешь, что не от всего сердца писал? Так ты в землянке сказал.

– Помню, – прервал он. – Не знаю, чем у вас в армейских кругах измеряется недостаток сердечности. Вероятно, только количеством плевков в общий котел. При таком подходе письмо действительно можно считать многословным и близким к эмоциональности. Но когда пишут женщине, гражданский гражданскому…

– Кажется, я и впрямь в никудышного солдата превратилась. Слишком дословно понимаю то, что написано. Прости.

Дебрен раскрыл глаза. Глянул вверх.

– О чем, собственно, речь? – удивленно спросил он.

– Пытаюсь понять, почему я здесь.

– А какое отношение к этому имеет мое письмо?

– То есть что значит какое? Не задавай глупых вопросов. Или хотя бы пользуйся простыми и однозначными словами, когда простой девахе пишешь.

– А я, значит, не пользовался? – Он слегка смешался. – Чего ты не поняла?

– Уж и сама не знаю, – процедила она. – Мне казалось, что понимаю. Но может, в твоих дружеских кругах те же самые слова и выражения означают не то, что в моих?

– Можем проанализировать то, что я вымучил, – вздохнул он. – В то время я учился верленскому, помогая памяти эликсирами и магией, так попутно и это в мозгу закодировал. Погоди, начиналось оно так…

– Обойдемся. – Она сунула руку за пазуху и еще глубже, кажется – за рубашку. – Твое письмо со мной.

– Что? Невероятно… – Он хотел встать, но этому воспротивились и спина, и Ленда, придержавшая его за руки. – Каким чудом оно не сгорело? Ну понимаю – пояс. То есть железо, напичканное магией. Но бумага? Все, что выступает над кожей…

– Письмо не выступало, – сухо бросила она.

– Нет? – Он наморщил лоб. – Даже боюсь спросить, куда ты его… запихала.

– Не туда, куда ты думаешь, – проворчала она. – Хотя теперь вижу, что стоило. В руке держала.

– Летя на веретене?

– А ты во время путешествий чтением не занимаешься? Захотелось что-нибудь почитать, вот я и вынула эту твою лажу. А мы как раз падать начали. Пришлось в кулаке зажать, вот оно и уцелело, со всех сторон телом заслоненное. Что, не веришь?

– Н-нет. То есть верю. Раз ты так говоришь… Только немного удивляюсь. С научной точки зрения, это исключительный случай. Надо было чертовски крепко кулак сжимать. Я об этом тоже думал, но эксперты считают, что такой фокус получиться не мог.

– А позволь спросить, что ты хотел так в руке сжимать? Может, складную палочку? Или магическое кольцо?

– Кое-что, полученное на память, – буркнул он.

– Интересно, что же?

– Серебряный шарик, – сказал он еще тише. – Немного сплюснутый.

– Ты его еще не пропил? – Она смутилась.

– Проел.

– Не поняла?

– Не считай меня сентиментальным кретином, – предупредил он. – Просто… кажется, он приносит мне счастье. Вот я и… ну… взял. Откуда мне было знать, что тебя встречу?

– Взял, – повторила она. – А позволь спросить…

– Не там, где ты думаешь. – Он попытался улыбнуться. – То есть… ну, пока еще не там. В общем…

– Господи, Махрусе сладчайший… ты хочешь сказать… Проглотил железяку?

– Серебро, – поправил он поспешно. – Нет, ты точно кретином меня считаешь. Чего бы ради мне железо глотать?

Она фыркнула в нос. Умеренно, потому что насморк явно не проходил.

– Любопытный способ добиваться доверия, – заметила она. – Либо ты прям агент агентов и только впустую здесь свой талант губишь, пытаясь обвести вокруг пальца такую жалкую жертву, либо…

– Оставим в покое шарик, ладно? – бросил он немного нервозно. – По крайней мере пока.

– С моей стороны ему ничто не угрожает, – заверила она очень серьезно. – По крайней мере пока. Все в твоих… хм-м… скажем так: руках.

– Прекрати.

Она хохотала добрую бусинку. Под конец они уже смеялись вместе.

Потом некоторое время молчали. Дебрен отдыхал, а Ленда осторожно поправляла его и свое положение, не забыв и о служащих седлом тряпках, стараясь не допустить, чтобы он замерз. Правда, делала она это аккуратно, и с таким же успехом ее действия можно было просто назвать попыткой устроиться поудобнее. Дебрен уверен не был.

– Полежу еще малость, и пойдем, – буркнул он. – А пока прочитай письмо и скажи, что тебе показалось неоднозначным.

– В самом письме, может, и ничего. – Она раскрыла небольшой листок и положила ему на грудь. – Только когда я на тебя и на это письмо гляжу, то у меня как-то одно с другим не стыкуется. Так, может, сам глянешь и развеешь мои – вероятно, вызванные простодушием, – сомнения.

Дебрен подул для разогрева на пальцы и взял письмо. Оно было гораздо меньше того, которое он оставил на курьерской станции, там, где Минна впадает в Ниргу. Кстати, и текст был переписан более мелкими буковками. Короче, он не сразу сообразил, что здесь что-то не так. Тем более что авторский текст дополнили фирменные комментарии.

Не трать времени и денег, – объявляла почта. – Посылай сообщения безстолбовым телеграфом. Быстро, дешево, безопасно. Только у нас двойное телепатическое кодирование. Метод интерполяции и эмпатической экстраполяции гарантирует максимальную верность текста, независимо от расстояния и помех. Внимание! Интер– и экстраполяция бесплатно! Внимание! В случае возникновения помех (воля Божия, вмешательство язычников, неблагоприятное взаиморасположение планет, ветер и т.п.) затерявшиеся знаки приводятся в скобках () с девяностопятипроцентной математической вероятностью соответствия. Более низкая вероятность помечена знаками (?).

– Ну вот, извольте. – Он одобрительно покрутил головой. – Отпечатано, а не вписано от руки. И в конце концов текст до Виеки дошел. До этого места все ясно?

– До этого – да. Это можешь оставить. Читай то, что накарябано пером.

– "Моей любви Ленде Бран…" – Дебрен споткнулся. Потом от изумления сел. – Что это, черт побери, должно значить?

– Вот и я подумала, – ответила Ленда с горьким удовлетворением. – После пьянки за перо взялся. У всех у вас после нескольких четвертинок мед из сердца и морды сочится. Дьявольщина! Я столько этого в "Кролике" насмотрелась, а словно дура, сомневалась.

– После пьянки?! Я?! Так ты мне не веришь, а этим разбойникам с почты – всей душой, да?! Благодарю покорно!

– Прочитай до конца, – предложила она, грустно улыбнувшись. – Может, вспомнишь.

Дебрен, все еще не веря собственным глазам, пробегал строчку за строчкой.

Моей любви Ленде Брангго. Желаю тебя жарко. Мечтаю о (том, чтобы?) быть голым (близ) тебя, спать и видеть твой (Закон о запрете интер– и экстраполяции неприличных выражений). Сожалею, что раньше не (под)ал (при)знак(ов) (жизни?). Наконечник стрелы (в моей) душе (сидит, торчит?), сердце (мое) разорвано. Я не могу жить без тебя. Невозможно (сдержать) чувства, правда? Я вспоминаю (твои) прекрасные черные волосы. Жду (тебя?), моя дорогая. Я больше уже не могу (без) тебя. Заболею, если не увижу (тебя). Найдешь – прости за бесцеремонность – хладные, мерзские, вонючие останки(?). Я оплатил переводом на Банк(?) в Виеке полную стоимость поездки моей Ленды Брангго. Жду в городе Фрицфурде, на телепортодроме. Люблю. Цел(ую). Будут большие деньги. Твой Дебрен.

– Наверное, думаешь, что из-за этих последних слов я сломя голову помчалась к тебе через ваш зачуханный телепорт, вместо того чтобы взять лошадь, как всякий ведомый Богом человек…

– Из-за "Твоего Дебрена"? – удостоверился Дебрен.

– Нет, дражайший Дебрен, – сладко и одновременно ядовито усмехнулась она. – Из-за "больших денег". И немного ты прав, потому что эта фраза действительно меня малость по мозгам шарахнула. Задумалась я, по какой такой причине ты меня за шлюху принимаешь. И по какой стороне морды тебе за это вначале приложить.

– А я задумываться не стану! – пообещал он. – Я просто каждому безстолбовому телеграфисту так между буркалами врежу, что он ногами накроется! А потом Вендерку про Гремку напишу! Уж этот-то их всех с сумой пустит, всю их засраную фирму! Коз им пасти, а не сообщения пересылать! Чума и мор! Уж не думаешь ли ты, что эту чушь написал я?!

– Нет, Дебрен, – сказала она со странной мягкой улыбкой. – Конечно, не думаю.

Дебрен почувствовал себя глупо. С некоторым запозданием понял, до какой степени он не соответствует тому фиктивному Дебрену, который подписался под письмом.

Потом принялся размышлять. На сей раз трезво, холодно и логично. При таком подходе хватило нескольких мгновений, чтобы докопаться до истины.

– Беру свои слова назад, – заявил он.

– То есть… Перехериваешь все письмо? – уточнила она. – Или, может, только врезание безстолбовцам между буркалами?

– Я эти слова писал, во всяком случае, все, что в скобки не попало. Но…

– Ты был пьян, – подсказала она тихо. В глазах у нее застыла печаль, хоть она всеми силами старалась этого не показывать.

– Нет, княжна. Ну, может, совсем малость. Совершенно трезвым я не взялся бы за письмо. Сколько ты там насчитала? Тринадцать клепсидр знакомства с перерывами на сон. А после – ничего, тишина в течение десяти месяцев. Я не мог так вот запросто…

– Шестнадцать.

– Что?

– Я говорю, шестнадцать месяцев прошло. Декабрь на исходе. А из Виеки ты уплывал в сентябре.

Он некоторое время смотрел на нее, ничего не понимая.

– Подожди… подожди-ка…

– Подожду, – улыбнулась она одними уголками губ. – Шестнадцать месяцев ждала, так и еще могу. Но, пожалуй, не стоит. Я понимаю, Дебрен. Немного лишку пива, человек становится сентиментальным и городит глупости. Я и сама однажды так упилась, что нищему талер в шапку кинула. Соображаешь? Талер! Так что уж говорить о нескольких накарябанных на бумаге словах…

– Ты когда письмо получила? – резко прервал он.

– Во вторник. Под вечер, – добавила она, видя, насколько мало удовлетворили Дебрена голые сведения о вторнике. – Ворота еще не закрывали, могло быть примерно…

– Ленда, – бросил он сквозь зубы, – я о месяце спрашиваю.

– Издеваешься? Какой месяц был в Думайке два дня назад? Слышала я, что те, кто наш мир пытается представить в виде большого шара, будучи последовательными, придумали, что в разных местах этого шара в один и тот же момент различные клепсидры бывают, но, насколько я помню, разница в клепсидрах насчитывается, а не в месяцах.

– Я это письмо в июне писал.

Она надолго замолчала, тупо глядя на него и пытаясь сообразить, что, собственно, следует из сказанного. Дебрен тоже крепко задумался.

– Во вторник, под вечер, – буркнул он. – Не понимаю, каким чудом ты добралась сюда за два дня. В Виеке нет телепортодрома. Чтобы доехать до Жбикова, тебе надо было…

– Меня письмо в Думайке нашло, – проговорила она чуть побелевшими губами.

– Девяносто миль, – наморщил лоб Дебрен. – Ну, это, значит, теоретически… Нет, погоди… Из Жбикова вас трансферовали в полдень. Успеть ты никак не могла.

– Как видишь, успела.

– Надо было гнать всю ночь сломя голову… Коня загнать.

– Почти загнала, – призналась она.

Дебрен помнил тракт из Думайки в Жбиков. Для Лелонии это был вполне приличный тракт, но лелонские дороги вообще не имели себе равных, если судить по количеству ям, болотистых ловушек, камней, ни с того ни с сего ломающих колеса, ошибочно помеченных развилок, бродов, в которых утонул бы жираф, и прочих подобных неожиданностей, подстерегающих путешественника. Зимой даже главные дороги становились почти непроходимыми. Он никогда бы не поверил, что кому бы то ни было удастся выехать вечером из Думайки и попасть в Жбиков на полуденный трансфер. Но Ленде он поверил. Потому что хотел.

– Не таращься, – пожала она плечами, явно смутившись. – В твой Фрицфурд веретена ходят раз в неделю. Если б я не успела, пришлось бы к твоей родне возвращаться и у них остановиться, потому что у меня ни гроша за душой не было, а в декабре под голым небом… Наверное, за такой срок стало бы ясно, какая из меня мать твоих детей,

– Но зачем ты вообще?..

– Не хотела, чтобы ты закончил земную жизнь в виде холодных, вонючих и мерзких останков. – Она слегка усмехнулась. – Не думай, что во все это… Но лучше уж перестраховаться… Правда?

– Правда, – согласился он. – Слушай… А в Думайку ты попала не в связи с?..

– Проезжала мимо, вот и завернула. Просто так, как к старому… знакомому. Подумала, в корчму заглянем, пива горячего хлебнем, поболтаем о старых делах. Что мне мешает? Ну а когда начала о чародее Дебрене расспрашивать, то меня сразу же в кастелянскую башню упрятали. Неделю, язви ее, в яме гнила, потому что кастелян где-то на охоте застрял, и никто не знал, что со мной делать. Бардак там у вас, не обижайся, почище "Розового кролика". Но по крайней мере драбы ко мне вежливо относились, в кашу ни один стражник плевать не пытался, а когда я сказала, кто я и откуда, так даже запрос в Виеку направили, чтобы проверить, не вру ли я и можно ли меня выпустить. Потом кастелян с охоты возвратился, драбов отсобачил и меня из ямы выудил. Я вышла, а в корчме, где конь стоял, уже почтовик ждет. Похвалился, что за три бусинки письмо ко мне из Виеки попало, отдал, взял чаевые и ушел. Я прочитала, ну и… Праздники близко, – добавила она тихо. – А ты один в далеком мире, о болезни пишешь, о кончине… Я немного испугалась. Доводилось мне уже видывать старых вояк, в таком настрое вешавшихся, и одну девку бордельную, которая вены себе перерезала… тяжко одному за праздничным столом сидеть. Да еще мне госпожа Занута такого о тебе порассказала…

– Могу себе представить, – буркнул Дебрен. – Слушай, Ленда, что-то не то с виекской почтой случилось. Ведь мало того что не в июне…

– Пожалуй, я знаю, – сказала она совершенно спокойно. – Летом совройские войска осаждали город. Не иначе, чародеи что-то со связью накуролесили. Теперь каждая осада с этого начинается. Это называется "информационная война".

– Была война? – забеспокоился он. – А ты… ты тоже?..

– Я уже в Виеке не живу. Бросила работу в "Розовом кролике". С Сусвоками не смогла сойтись, а когда еще прыщавый щенок подрос и начал матери в делах помогать, то наши позиции окончательно разошлись. Жаль, ты его тогда до конца не уделал. Скольких девок они с тех пор своей политикой погубили, страх подумать. Ну, я и сказала им, что о них думаю, вскочила в седло, ну и…

– На что же ты теперь живешь?

Ленда не ответила. Вместо этого, избегая его взгляда, высморкалась в свободный конец шарфа. Дебрен подумал, не закончить ли разговор и не двинуться ли дальше. Но годы изучения своего организма не прошли даром. Он сумел достаточно точно оценить, на что способен, так или иначе распоряжаясь естественной силой мускулов, чароподдержкой и адреналином. Знал, какие пропорции между усилиями и отдыхом наиболее эффективны. Сейчас еще было время отдыха.

– Я к тебе не за золотом летела, – наконец сказала она, по-прежнему не глядя на Дебрена.

– Это я знаю.

Он отколупнул короткую щепочку от лежащей рядом ветки, заострил ножом. Потом пододвинулся к ближайшей, правой ноге Ленды, плюнул на пальцы и осторожно растер слюну на все еще красном пятне крови, пропитавшей разрезанную штанину.

– Порчу снимать будешь? – неуверенно спросила она. Однако ногу не отвела.

– В определенном смысле. – Он осторожно коснулся концом щепки розовой капли на ее бедре, затем положил расправленное письмо исписанной стороной вниз себе на колени. – Думаю, пора тебе ознакомиться с первоначальным вариантом.

Он писал быстро, дважды пополняя порциями слюны запас приготовленных из крови чернил. Некоторые слова подчеркивал, заглядывая на другую сторону и сравнивая соответствующие куски. Ленда, чтобы не нарушать правил приличия и не заглядывать пишущему через плечо, рассматривала болты, проверяя у каждого форму древка и оперение.

– Ну, готово, – сказал наконец Дебрен. – Прости за бестактный вопрос, но я должен его задать. Как у тебя с чтением?

Она молча взяла листок у него из руки и принялась быстро водить глазами по бумаге. Дебрен, немного удивленный, подумал, что она накинулась на письмо, как голодный нищий на кусок свежеподжаренной колбасы.

Розовый Кролик, дом платной любви. В руки Ленде Боангго.

Вначале желаю Тебе здоровья. Мы плывем по Нирге к югу, сейчас июнь, жарко, как в мойне. Мечтаю о кубке холодного пива и о том, чтобы уже быть на месте. Экипаж барки ходит полуголым. хоть и не так, как девки у Тебя на работе. Я тоже часто снимаю рубашку не только в темноте, отправляясь спать, и поэтому пользуюсь возможностью видеть твой серебряный шарик. Сожалею, что раньше не замечал выцарапанного на нем знака. Он похож на наконечник стрелы, но один душист утверждает, что это может быть сердце, к тому же разорванное. Я не могу уважить его несомненно безосновательные инсинуации, касающиеся Тебя. А он сказал мне, что это женские возможности завоевать чувства вопреки воли мужчины. Смешно, правда? Я упоминаю об этом только потому, что случайно нашел в известной тебе подушке в прекрасной оборке черные женские волосы. Вероятно, твои. Я не жду от тебя объяснений, это не мое дело. Однако дорога утомила меня так, что больше уже не могу, поэтому от скуки пишу тебе о всяких глупостях. Яне заболею, если не ответишь, в конце концов, кто я тебе, но с радостью увижу твое письмо, если ты найдешь свободное время и – прости за бесцеремонность – того, кто тебе поможет написать. Такая простая девушка из народа, которая прохладно простилась со мной, босой ногой вляпываясь в каждую мерзкую вонючую грязь и куриный помет, наверное, сама писать не умеет.

Чтобы избежать волокиты с доставкой, посылаю это письмо по безстолбовому телеграфу. На тот случай, если ты захочешь ответить, я оплатил переводом на Банк Лусенблюков в Виеке полную стоимость обратного ответа. Берут они дешево, поэтому не страшно. В поездке я заработал немного грошей, так что могу позволить себе послать пару слов и получить их тоже от моей старой знакомой Ленды Брангго. Ответ, если он будет, жду в городе Фрицфурде. где мне предложена работа на телепортодроме. Не очень люблю целый день работать в толпе, но по крайней мере от этого будут большие деньги. Будь здорова. Твой знакомый магун Дебрен.

– Я подчеркнул почти все, что до тебя дошло, – пояснил он – кажется, без нужды. – Много, надо признать, они от себя не добавили. Но убрали достаточно. Кто бы подумал, что можно так крепко исказить смысл сказанного?

Ленда медленно сложила письмо.

– Ты прав, – сказала она, пряча бумагу. – Я сваляла дурака, как никогда в жизни. Прости. Если буду жива, верну твоим родителям то…

– Погоди. – Он легко, немного неуверенно взял ее за руку. – То, что я написал, ты видела красным по белому. Но на другой стороне то, что через совройские помехи дошло… Недаром безстолбовцы при интер– и экстраполяции себе эмпатией помогают. Это не только самореклама, они действительно из чувств пишущего много…

Она прикрыла ему рот рукой. Вернее, рукавицей, которую добыла у усатого, но Дебрену все равно стало теплей.

– Помолчи. Не хочу этого слышать. Откуда шарик взялся, тебе известно, а знак, на нем выцарапанный, должен был облегчить попадание в сердце чудовища. Никогда не знаешь, где у такого чудища сердце и куда надо метить. Так что тут я ни при чем. А вот подушка… ты прав, между перьями были засунуты мои волосы. Не знаю, что на меня нашло. Никогда и никому я такого свинства не… а тебе, именно тебе…

– Ленда, это было никакое не…

– Было, Дебрен, было. Наиподлейшее, о каком мне доводилось слышать. Ты встретил меня в борделе, и меня потом несколько месяцев аж корежило от злости, что именно там, что я у тебя до конца жизни буду ассоциироваться с продажными девками. Но теперь я уже знаю, что самая последняя курва из самых что ни на есть подлых курв не сделала бы мужчине того, что пыталась сделать тебе я. Если бы еще по пьянке… Но я совершенно трезвой была, сука дурная. И натолкала в эту чертову подушку все, что под бритву попало.

– Это не имеет никакого значения, – произнес Дебрен почти убежденно. – Не верь в слухи о локонах на сердце и всякое такое… Сердце – это насос и ничего больше. Только трубадуры, струнодерги пустоголовые, хрен их знает почему сердце с любовью связали, чтобы людей дурачить. От чересчур мучительной любви сердце может разорваться. Вот и вся связь. От валки леса тоже.

– Дебрен, – сказала она тихо, – ты не сердце должен был на ту подушку класть. И не только голову, которая как-никак все же с любовью связана. Вспомни, в какое место ты был ранен…

Долгое время магуну недоставало слов. Не иначе, как из-за отсутствия мыслей.

– Нет никакой магии в горсти срезанных с головы вихров, – заявил он наконец. – Никто никогда об этом не…

– А… если они не с головы срезаны? – Она смущенно отвела взгляд.

Дебрен снова онемел. И молчал еще дольше, чем в прошлый раз.

Помогло ему, вероятно, то, что он все еще держал ее за руку. И что Ленда напрягла все мышцы, чтобы эта рука не дрогнула и не дала ему повод убрать пальцы. Но возможно также, что все решил ее быстрый взгляд.

В глазах, тут же скрывшихся за завесой век, было все, о чем она говорила: и отчаяние, и укоры совести, и отвращение к самой себе. Но не только. Где-то очень глубоко, тщательно погребенная на самом дне, все еще тлела почти незаметная, слабая искорка надежды.

– Ленда, – сказал он очень тихо, – я уже тогда не хотел уезжать из Виеки. Ни подушка, ни волосы тут ни при чем.

– Не говори так.

– Впрочем, теперь уже это не имеет никакого значения. Ни малейшего. Произошло, а почему произошло, мне наплевать. Главное, что письмо, доставленное почтой, было ближе к правде, чем то, что она должна была доставить.

– Дебрен, прошу…

– Значит, мне действительно следовало выпить, перестать крутить и написать то, что думаю. А думаю я так, что по ночам спать не могу. От самой Виеки. Эти мысли то сильнее, то слабее. Исчезают ненадолго и тут же возвращаются. Когда мне на почте сказали, что письмо дошло, а отвечать никто не собирается…

– Прошу тебя…

– Знаешь, что я почувствовал? Облегчение. Так как думал, что мучает меня необходимость выбора. Что есть шанс, а я боюсь рискнуть, не решаюсь за этот шанс ухватиться. А тут, извольте: вполне однозначный ответ. То есть – отсутствие ответа. Все ясно. Шарик исцарапали, чтобы он сработал против чудищ, а волосы девушка Ленда напихала в подушку, потому что пера и пуха у нее было маловато, и доски давили девушке Ленде затылок. До меня ей никакого дела нет, она давно обо мне забыла, так что если мне вообще о бабах думать хочется, то – пожалуйста, но только о других. Лучше всего о тех, что под рукой. И я сразу же пошел в ближайший дом утех – так, для начала, чтобы тело чем-нибудь занять, пока не нападу на бабешку, которая сердце заполонит.

– Ты не обязан мне исповедоваться.

– Ты работала в борделе и знаешь, сколько времени уходит на такую утеху. Больше занимает ползание по лестницам, пересчет сдачи, раздевание, одевание и упрашивание девки, чтобы она перед тем, как утеху доставить, хоть немного подмылась.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – спросила Ленда, изо всех сил стараясь казаться равнодушной.

– Потому что уже слышу, как ты говоришь, что болезни тела эффективно вылечивают кровопусканиями, а такие, как моя, лечат очень похоже, только выпускать надо другую органическую жидкость. Я и сам так думал, но, понимаешь, проверил и теперь знаю, что ничего подобного. Мужик – это мужик и под перину полезет с кем угодно. Но вылежать с этим "кем угодно" под периной… Я пробовал, можешь поверить. Это мучение.

– И очень хорошо, что пробовал, – сказала она, умоляя взглядом, чтобы он поверил в ее искренность. – Я только потому не пробую, что мне нечем. Слышишь, Дебрен? Только поэтому. Если ты считаешь меня приличной и добродетельной девушкой, к ногам которой надо положить сердце, пробитое стрелой, то знай: ты попал как болтом в забор. Моя добродетель на броневом поясе держится и ни на чем больше. Вредная я, людей убиваю, вру и сквернословлю. Так что лучше будет, если ты еще немного поищешь. В конце концов попадешь под перину, которая тебя душить не будет.

– Я говорю с тобой об этом, – слабо усмехнулся Дебрен, – потому что у нас гораздо больше шансов умереть уже сегодня, чем выкарабкаться из этого болота. Нас ждет бой, а в бою надобно знать, каков план, за что человек бьется, когда можно капитулировать, а когда – только умереть. Стоит ли пожертвовать собой ради друга, или же своей жертвой ты ему только навредишь. Ты не хлипкая девица, выдержишь побольше какого-нибудь среднего размера вола, поэтому я ничего не скрываю. Нас наверняка догонят, а когда догонят, то мы наверняка с ними не справимся, потому что я задница, а не фехтовальщик. Так что сейчас, пожалуй, самое время сказать друг другу все, что необходимо.

– Самое время оставить меня в покое и вернуться в Морвак одному.

– Вот это-то и неверно. Я дам тебе все, что в моих силах, княжна, но только не покой.

– Глупый ты. И перестань называть меня княжной.

– Око за око, Ленда, ты мне покоя шестнадцать месяцев не даешь. Знаешь, сколько раз за эти четыреста с лишком ночей я просыпался счастливым, радуясь тому, что было ночью? Один! Чума и мор! Сегодня, в той землянке.

Ленда какое-то время молчала. Голову она держала низко – так, что он не мог заглянуть под капюшон. Наконец пробормотала:

– Я тебе дать не могу ничего, кроме забот, огорчений и смерти. Не надо, Дебрен. Не заставляй меня огорчать единственного… единственного друга. Дьявольщина, ты чародей, человек умный, ученый, нешаблонный! Не надо мне этого. Как я, по-твоему, буду себя чувствовать, когда тебя дырявить болтами или рубить начнут? Если ты вообразил, что мне так будет надежней, то ты ничего, курва, в женщинах не понимаешь! Ничего, слышишь!

Дебрен поднялся, отряхнул снег со штанов. Глянул на восток, откуда они пришли, потом в сторону границы и лишь тогда на Ленду.

– Идет мать с ребенком по полю, – сказал он тоном сказителя, протягивая руки и помогая встать удивленной девушке. – Глядит: волки за ними гонятся. Рядом дерево. Мать, женщина еще молодая, но не очень. Сама на дерево забраться сможет, но ребенка ей не затащить. Может, следующего родит, а может, и не родит. Допустим, что она умная, ученая и нешаблонная, а рыцарские добродетели ей до свечки, как и большинству людей. Как ты думаешь, что сделает такая мать?

Он легким движением развел ей ноги, залез между бедрами. С трудом, постанывая, поднялся. С Лендой на спине. В крестце не стреляло. Потом было уже легче: надо было просто идти.

– Мне никогда такой выбор делать не придется, – зло бросила она. Но в ее движениях злости не было. Была оплаченная усилием и болью борьба за сохранение идеального равновесия. Дебрен придерживал руками ее ноги, седло из скрученного валиком балахона тоже здорово помогало, однако без постоянной помощи девушки, балансирующей, как канатоходец, он не прошел бы и полпути. Она была такая тяжелая, а склон такой скользкий и засыпанный глубоким снегом, что любое неосторожное, непродуманное или хотя бы просто несвоевременное движение Ленды могло их опрокинуть.

Они прошли сто шагов, двести, полтысячи. Местность поднималась, идти было все труднее.

– Дебрен, – вдруг забеспокоилась Ленда. – А что, если из-за меня у тебя на работе неприятности будут? Станцию вам веретено уничтожило, я сожгла все оставшееся, а команда перебита. Не следует ли тебе?..

– Чхал я на фирму.

– Тебе могут задержать повышение.

– Ничего они не могут, – простонал он, продираясь сквозь полосу кустарника, низкого, но зловредно спутанного. – Ты не понимаешь? Фирма – как армия, а порой хуже армии. Если ты свои интересы хоть раз поставил выше фирменных – тебе каюк. А уж за прыжок в сторону с девкой – с ходу на брусчатку выгонят. У меня работы уже нет.

Некоторое время стояла тишина. Он радовался, что не видит ее лица.

– Ты мог быть богатым. Но ты – законченный идиот… Я никогда бы за тебя не вышла. И никому не желаю.

– Я тоже.

– У мужчины может не быть руки, гордости, яиц, наконец. Но если у него нет денег и по нему видно, что не будет…

– Ну так теперь ты уже знаешь, что меня так к тебе тянет.

– Э?..

– Я такой же мужик, как ты баба. Нормальная женщина на меня даже не взглянет. Вот я и подыскал себе чудило сиреноподобное.

– Ты можешь немного голову поднять? Хочу тебе в морду плюнуть. – Дебрен покрутил головой, ни на что большее у него уже не хватало сил. – Нет? Ну так наплюй себе сам. Похоже, за эти шестнадцать месяцев ты никуда не пришел. Такой же голый, как и тогда, когда колотушка тебя по лбу саданула. Из-за меня. Солидный кус жизни тебе испортила.

– Неправда.

– Правда. Что ты за это время приобрел такого, чего не было тогда? Золото в солидном банке? Сокровища, зарытые в лесу? Доходную должность? Поместье? Хотя бы славу?

Дебрен тащился вверх по склону, пытаясь не думать о мучительной боли, и размышлял.

– Нескольких друзей, – буркнул он наконец.

– Друзей! – фыркнула она. – Наверняка по пивному жбану. Знаю я таких друзей. Много тебе пользы от твоих пивных дружков?

– У меня есть ты.

– Я говорю серьезно, – сурово заметила она. – О серьезных делах, которые приносят ощутимую пользу. Ты уже не мальчишка, не имеешь права пустить на ветер еще шестнадцать месяцев. Чего ты добился за это время? Ничего.

– Поумнел немного. – Ленда, о диво, не отметила его замечания фырканьем. – Взять, к примеру, меч. Теперь я уже знаю, что лучше уметь им пользоваться, чем не уметь. Несколько человек погибли, потому что я не умел. Подучишь? – спросил он как бы невзначай. – Работы у тебя нет, а я давно инструктора подыскиваю. Мы бы оба на этом выгадали. А, Ленда? Пока у тебя ноги не заживут и ты занятия не подыщешь, можешь меня для начала теории обучать. И фехтованию, и вообще воинскому искусству. Меня армия всегда интересовала.

– Пожалуй, нет… – проговорила она как-то на удивление мягко,

– Слушай, это тебя ни к чему не обя…

– Дебрен. – Она сняла рукавицу, погладила его по щеке. – Не успеем. Они уже здесь.

Словно в насмешку после хмурого утра как раз сейчас покрытая снегом земля засияла солнечными бликами. Видимость была прекрасная. Дебрен заметил погоню сразу же, как только повернулся. Потому что бельничане и не думали пользоваться какой-то особой охотничьей тактикой. Ехали прямо по следу, и, оглянувшись, их невозможно было не заметить.

– Видать, они никогда с куммонами не сталкивались. – Мягкости и тепла как не бывало. Голос Ленды стал сдержанным, деловитым, немного шершавым. – Те только полумесяцем ходят, чтобы с флангов добычу охватить, дорогу отрезать.

Солнце, как всегда в декабре, висело низко, и Дебрен, глядя вбок на странную, длинную тень, видел, что девушка стаскивает арбалет со спины. А если б и не увидел, то почувствовал бы. Несмотря на больные ноги, она удерживала равновесие почти с кошачьей ловкостью.

– До холмов не успеем, – оценил он расстояние. – Еще с тысячу шагов. А до них – пятьсот. И едут они быстро.

Кордонеров и завербованных в помощь крестьян было порядка десятка. Двое саней с парой небольших коняшек и четверо наездников в княжеских цветах. Хоть они и спешили и вовсю размахивали кнутами, группа не мчалась во весь опор, а держала походный строй. Ни вторые сани, ни первые не пытались выдвинуться перед украшенной прапорцем передовой группой. Это означало, что командир бельничан уже занят мыслями о грядущих почестях и наградах. Личное задержание важного беглеца – прекрасный повод сделать карьеру, и ни один честолюбивый офицер так вот запросто не откажется от возможности жирно подчеркнуть это обстоятельство в рапорте начальству.

– Если тебя интересует военное искусство, – сплюнула Ленда, – то я покажу тебе, что именуется тактическим отступлением. Ты проследишь за этим маневром с точки зрения клячи конного стрелка. А ну, кругом, коняга! Идем к границе, а когда скажу – остановишься, повернешься мордой к северу и не дрогнешь. Ясно?

Дебрен молча развернулся и двинулся кверху. Старался идти быстро, но его усилия особого успеха не имели. Ноги были ватные, а Ленда становилась все тяжелее. Однако если б он перешел на трусцу, то, несомненно, свалился бы уже после первого десятка шагов. И неизвестно, смог ли подняться бы с девушкой на спине.

– За что они так тебя гоняют? Растлила им наследника престола?

Кажется, она вздрогнула. Вернее, вздрогнула бы, если б не покачивалась в ритме его шагов, все время следя за тем, чтобы центр тяжести обоих находился там, где положено.

– Что ты обо мне знаешь, Дебрен?

– То, что ты знаешь, что я знаю. И, собственно, ничего больше. А что, я слишком близко попал?

Она ответила не сразу.

– Совсем недалеко… в определенном смысле.

Еще двадцать шагов. Каждый – болезненный, каждый – полный тихой мольбы прекратить, сдаться.

– Так за что ж тебя в железяки-то заковали? В наказание? – Она смолчала. – Такой пояс, скрепленный чарами и неснимаемый, обошелся в целое состояние. Ты какого-то важняка против себя восстановила.

– Слишком много болтаешь. Для клячи.

– Сейчас в нас стрелять начнут. Я думал…

– А я думала, что их больше навалится, – беззлобно прервала она, – и что луков и арбалетов у них будет побольше. Но за нами следует всего-то дюжина, из них лишь каждый второй – военный, а из этой половины опять же половина – с холодным оружием. Знаешь, что это значит?

– Что они нас не болтами, а копьями издырявят?

– Что ты еще живым можешь выйти. Если они нападут, не слезая с седел, то, может, седока удастся убить, а лошадь поймать. А если не на конях, то у тебя, коли побежишь, будут такие же шансы, как у преследователей.

– Я тебя не оставлю.

– Это я уже слышала. Но я все еще надеюсь, что у твоей глупости есть какие-то границы. Что декларативность, так и пышущая благородством и позерством, совершенно не приличествующими магуну, касается исключительно живых существ. Ибо если ты упорно собираешься с собачьей преданностью высиживать у моего трупа, то лучше уж остановись сразу и позволь мне слезть. Я не хочу, чтобы потом народ болтал: мол, в последний бой Ленда Брангго на псине отправилась. Упрямого осла я еще кое-как вытерплю, но собаку…

– Если погибнешь, так я тебя брошу, – буркнул он. – Ты это хотела услышать? Изволь. Твой труп меня нисколько не интересует.

– Распространи свое обещание на тяжелую и безнадежную рану.

– А ты распространишь? Учти, в клячу попадают чаще, чем в наездника. Возможно, именно я со стрелами в заднице свалюсь. Тогда побежишь?

– Я -другое дело, – возразила она. – С такими ногами…

– Я – тоже другое. Так что отстань.

– Бык тупой!

– А ты глупая гусыня.

Какое-то время они шли молча. Потом тень Ленды сунула руку за пазуху, уложила тень болта в тень арбалетного ложа.

– Ну что, начнем, пожалуй? Остановись, ладно?

Он остановился и повернулся лицом больше к северу, чем к погоне. Так, чтобы Ленда могла целиться свободно, не разворачивая туловища и не напрягая попусту мышцы. Он даже дышать старался медленнее. До первых саней было еще шагов триста. Правда, с такого расстояния хороший стрелок попадал в идущих несколькими рядами пехотинцев, но не каждым болтом. А сани, хоть они и были сравнительно высокой целью, двигались быстрее и были значительно уже.

Собачка металлически щелкнула, и красноперый охотничий болт помчался по дуге вверх. Дебрен быстро подсчитал, что, принимая стандартную для таких арбалетов силу и соответствующую скорость, болт достигнет цели за три момента. Просчитал мысленно до трех и рывком обострил зрение.

– На полмужика выше, – сообщил он Ленде. – И на две стопы правее. Если ты целилась в возницу. Прекрасный выстрел.

– Ты видел, куда попал болт? – удивилась она. – Или просто ехидничаешь?

– По-твоему, сейчас время для шуток? Я на мгновение при помощи магии деформировал глазные яблоки. У командира под накидкой кольчуга, если тебя интересует. И прыщ слева от носа. Он молодой.

– И глупый, – буркнула она. – Видишь? Нисколько не придержал. Ну, посмотрим.

Дебрен, недоверчиво наблюдая за тенью, увидел, как она прижимает приклад к плечу, целясь почти прямо в небо, обеими руками хватается за тетиву и одним решительным движением изгибает массивный, склеенный из нескольких слоев дерева лук. Правда, это не было какое-то сверхчеловеческое действие, если его измерять силой – может, под конец что-нибудь около ста двадцати верленских фунтов, – но Дебрен однажды исправлял сломанный нос некоему конному стрелку, которого при подобном манипулировании оружием задел другой стрелок, разумеется, не желая того. Куммоны не случайно – хоть им все чаще доводилось биться с тяжеловооруженными рыцарями – упорно пренебрегали арбалетом и предпочитали свой короткий быстродействующий лук. Чтобы натягивать тетиву, не спускаясь с лошади, требовалось большое умение, даже если лошадь в это время стоит.

– Полмужика, говоришь, – буркнула Ленда. Она не дала арбалету соскользнуть с плеча, преодолела сопротивление тетивы и теперь укладывала в канавку вытянутый из-за пазухи тулупа болт. – Ну посмотрим.

Сани уже передвинулись, ехали под несколько иным углом, лавируя, чтобы обойти камни и кусты. Арбалет, как всякий самострел, давал большой разброс; дул легкий ветерок. Ленда же, стреляя с такого большого расстояния, держала оружие не у плеча, а под мышкой. Иначе говоря, уже предыдущий выстрел следовало считать поразительно точным. Один раз удалось, а как известно, чудеса повторяться не любят. Даже хорошо укрепленный тяжеленный онагер или другая баллиста, направляемые с помощью прицельника, никак не желают дважды попадать в одно и то же место. При таком расстоянии любые поправки малоэффективны.

Гнедой коняшка слева от дышла дернулся и упал. Так вот, запросто. Дебрен не поверил собственным глазам.

– Поехали, – спокойно бросила Ленда. – Ну, двигайся.

– Ты попала!

– Не ржи, жеребец! Убираемся отсюда. Сейчас они начнут пытать счастья.

Она была права, хотя подтверждения ее правоты пришлось немного подождать. Только несколько шагов спустя мимо них пролетел первый болт. Просвистел, но летел очень высоко, с солидным шансом попасть в Морвак.

Ленде удалось натянуть арбалет, хотя, учитывая колыхание, она бралась за это трижды.

– Слишком быстро, – сообщила она Дебрену, то и дело оглядываясь. – И твоих соколиных глаз у них нет. Если не будут делать серьезных поправок…

– Они едут за нами следом?

– Нет. Тот, что в кольчуге, мечется – кажется, хочет коня отстегнуть и скакать дальше. Придурок. Я б его в шею со службы выгнала. И сам не может, и другим не дает. Истинный поп.

– Заткнись! – простонал Дебрен. – Нам еще только Господнего гнева не хватает.

– Я его не с Богом равняю, а с попом. Если не видишь разницы, так лучше уж помолчи, а то еще нас тут кто-нибудь если не стрелой, так молнией пришпарит.

Они были в полумиле от пограничного холмика, когда Ленда потянулась за следующим болтом.

– Лучше б ты присел. Потом встанешь? Только честно, без бахвальства?

– Думаю, нет.

Стрела – на этот раз длинная, выпущенная из лука, – пролетела пятью стопами правее и выше головы Ленды.

– Они сажают стрелков на другие сани. Вероятно, подъедут ближе и так нам всыплют… Присев, ты станешь целью помельче. Но если не получится, что ж делать. Благодарю за откровенность.

– Далеко они?

– Жаль еще один болт тратить. Когда на двести шагов подъедут, я попробую им коня прикончить. За двести шагов один раз из трех я в человека попадаю.

– Ну, значит, ты не Бобин Чапа. Тот вроде бы стрелу стрелой расщепляет.

– В гномиков ты тоже наверняка веришь, а? Да, впрочем, на турнире дел о другое. Щит в плевке от тела, расстояние известное, лук пристрелянный, ветер слабый. Мне уже доводилось видывать таких, которые на тренировке, стреляя в рыцарский шлем, половину стрел в глазную щель всаживали. А потом, когда до боя доходило, за сто шагов ни разу попасть не могли в конную хоругвь.

Бельничане были либо исключительно тупые, либо не очень боевые, либо ими хуже командовали, чем предполагал Дебрен, потому что лишь в четверти мили от границы Ленда слегка тронула его по плечу, дав знак, чтобы он остановился.

Он повернулся и, задрав голову, начал коситься из-за бедра девушки. Кажется, у них было одинаково развито чувство расстояния. Он считал, что идущая рысью погоня была как раз в двухстах шагах, когда собачка освободила тетиву.

На сей раз ему не пришлось наводить чары, чтобы отследить полет болта. Может, он и прозевал бы конечный этап, но трудно было не связать полет болта с кувырком через голову, который неожиданно проделал сосед возницы.

– Дьявольщина! – выругалась Ленда. Кажется, не этого она хотела. Получивший в грудь крестьянин свалился на сидевшего позади него арбалетчика, его оружие вылетело с саней, но сами сани ничуть не притормозили.

Из-за спины возницы поднялся бородатый кордонер. В руках у него был украшенный кроличьими хвостами лук.

Первая же стрела прошла в двух стопах от головы магуна.

– Давай стремя! – крикнул Дебрен, вытягивая вперед выпрямленные, насколько возможно, руки, сложив ладони. – Быстрее будет!

– Не удержишь! – Она, вероятно, даже верила в это, но заканчивающееся стальной петлей ложе уже опускалось.

– Тяни!

Приклад уперся где-то высоко, кажется, в грудь. Незачем было забивать себе этим голову. Ленда дернула так, что у Дебрена аж в локтях отдалось. Но он не отпустил. Это удалось потому, что она на мгновение сжала бедра, отвела вперед щиколотки и позволила ему почти полностью выпрямить руки, но в основном из-за того, что другого выхода у них просто не было. Чтобы выжить, надо было стрелять как можно быстрее.

Вторая стрела прошла выше, но, к счастью – стороной.

Болт не промазал. Попал в сани. Они были на тридцать шагов ближе, поэтому Дебрен сразу увидел торчащее в лавке древко.

– Следующий, – буркнул он, сожалея, что не видит лица Ленды. Возможно, он тратил бесценные мгновения, может быть, совершил ужасную ошибку, доверив свою жизнь отчаявшейся девушке. Победа, бывшая на расстоянии вытянутой руки, неожиданно рассеялась, смерть заглянула в глаза. Ленда имела все основания растеряться. Она держалась стойко, но наступает такой момент, когда даже самые стойкие…

Стремя упало сверху, чуть не выломив ему большой палец. Он схватил. Крепкие, врезавшиеся в вонючие штаны ляжки сдавили шею, лишили дыхания. Совсем рядом, почти задев ребра, пронеслась двухлоктевая стрела. Рывок. Он выдержал. Щелчок собачки, потом второй, сопровождающий укладку болта в канавку. Она не отпускала, ляжки по-прежнему тисками сдавливали его. Это страх. Она трусила. Все трусили – те, что в санях, тоже. В страхе нет ничего позорного. Пока он не парализует, не одурманит, не заставит тело дрожать. Ленда не дрожала. Но ее натянутые, как мокрые вожжи, мускулы…

Видя мчащуюся ему прямо меж глаз стрелу, он подумал, что надо было упасть и отнять у Ленды арбалет. Возможно, он успел бы. Но она не успела.

Стрела – так он это воспринял – в последний момент свернула и, задев его левое бедро, угодила всей силой в бедро Ленде.

Рядом со щекой промелькнула искра, вторая ошпарила шею. Он услышал щелчок собачки. Древко искривилось, ударило его по кончику носа и застыло в таком положении, наклонившись слева направо. Болт мелькнул красным оперением, пронесся сквозь развевающуюся гриву одной из лошадей и пригвоздил к козлам ногу возницы. Мужчина упал на локоть, натянул вожжи. Сани резко повернули, покачнулись, сверкнули оковкой полозьев и уже вот-вот должны были потерять равновесие, когда неожиданно перед падающим полозом выросла небольшая горка. Кто-то взвизгнул, громко треснула солидная балка, и сани, лениво перевернувшись, показали Дебрену брюхо.

– Бежим! – крикнула Ленда. Громко и сильно. Выходит, что кованый пояс верности повел себя как и полагается кованому панцирю и не уступил наконечнику стрелы. Стрела торчала не в тазу и кишечнике, а просто между металлом и штанами.

Дебрен побежал. Тяжело, все время балансируя на грани падения, но все-таки – бежал. Из-за всех этих стрелоконных маневров выполняющий роль седла балахон то ли раскрутился, то ли сполз, и укрытый тонкими штанами наборный чешуйчатый панцирь начал натирать ему шею.

Было больно, к тому же все сильнее, потому что Ленда, инстинктивно оберегая раненые ноги, не могла так же хорошо, как при обычном движении, приноровиться к ритму прыжков, если вообще пробовала. Скорее всего нет: слишком много неудобств доставлял ей арбалет, тетиву которого она все время пыталась натянуть.

У бородатого таких проблем не было. Понадобилось совсем немного времени, чтобы подготовиться, зато когда он уже начал стрелять, то тетива ни мгновения не оставалась в неподвижности. Видимо, он в самом начале высыпал стрелы из колчана и уложил на дне перевернутых саней, потому что физически невозможно было так быстро доставать их из-за спины, натягивать лук и хотя бы грубо прицеливаться. Кордонер набрал темп по меньшей мере в четыре стрелы за бусинку, но ближе, пожалуй, к пяти, чем к четырем. Под конец, когда расстояние увеличилось, очередная стрела взлетала в воздух раньше, чем предыдущая заканчивала полет. Это был истинный град снарядов.

Не попала ни одна. Если б Дебрен и Ленда были целью, шириною равной хотя бы дверям конюшни, то несколько стрел – возможно, три, – попали бы в них, вместо того чтобы врезаться в сугроб выше, ниже и по сторонам. К счастью, они были гораздо меньше размерами, и единственным источником разлившейся крови была шея магуна.

Несмотря ни на что, боль докучала значительно меньше, чем усталость. Порой он почти хотел, чтобы лучник наконец попал, раз и навсегда покончив с этими мучениями.

– Стой!

Он тут же послушался. И, о чудо, выполнил приказ Ленды буквально, хотя еще только что дал бы отсечь себе руку, зная, что если только перестанет бежать, то сразу повалится ничком. Меж тем он не только стоял на совершенно ватных ногах, но даже, несмотря на частое, как у перебегавшейся собаки, дыхание, слышал.

– Что… что это… было? – выдавил он. Ленда не успела ответить.

Разносящийся по всему склону звук рога не оставлял ни тени сомнений. Кроме одной. Дебрен не мог сказать, откуда он долетал. Он подумал, что у владельца рога должны быть легкие размером в солидный бочонок. Басовитый гул наполнил все вокруг.

– С дороги, – буркнула Ленда. Немного, кажется, удивленная, она не спеша закладывала болт в канавку арбалета.

– Что?

– Сигнал! – Она начала крутить головой, неизвестно зачем оглядываться, потому что сани, освободившиеся от конского трупа, и четверо наездников были прямо перед ними. Широко разбросанная и с каждым мгновением все более растягивающаяся цепь галопом мчалась в гору, посверкивая остриями копий и обнаженных мечей.

– Когда так трубят, это означает: "С дороги". Если два рыцаря встречаются на узком тракте, то обычно с этого начинается стычка.

Дебрен пробежал взглядом по цепочке бельничан. Чуть подольше задержался на перевернутых санях, но и там не нашел никого, кто мог бы трубить в рог.

– Кто это? – растерянно спросил он. – Из-за этого эха…

– Никто, – сказала она тихо. – Это конец, Дебрен. Мы окружены.

Он глянул направо, на север, и согласился с ней. От соседнего холма, расположенного еще на бельницкой стороне, приближались два всадника. Они не спешили, и эта медлительность была гораздо подозрительнее галопировавшей группы, двигающейся с востока. Эти двое сверкали латами и выглядели профессионалами.

– Ссади меня, – потребовала девушка. Голос у нее немного дрожал.

Дебрен опустился на колени, потом наклонился, коснувшись лбом земли. Она спустилась и тут же села. Быстро вытянула несколько болтов и натыкала их в снег. Будут под рукой: одно движение – и снаряд ляжет на тетиву. Но оба знали, что из этих семи коротких стрел половина может остаться там, где они лежат сейчас. Стрелять издалека нет смысла, а если цепь, поравнявшись с разбитыми санями, помчится дальше, перейдя в атаку, то девушка в лучшем случае успеет зарядить арбалет раза четыре.

– Если я сделаю вид, что ты мой заложник… есть надежда, что выживешь? – Она уже овладела голосом, и руки не дрожали – ни сейчас, ни перед этим. Глядя в ее потемневшие глаза, Дебрен понял: что бы здесь ни случилось, никто не назовет это казнью. Ленда умрет, но на этом любые ассоциации с эшафотом обрываются. Потому что палачей падет больше, чем жертв. Бежать она уже не могла, однако убивать еще была способна. Сейчас, когда смирилась с судьбой, даже больше, чем раньше.

Едущие с севералюди придержали коней. Передний, лишь чуточку потоньше в обхвате в животе и груди, чем его конь, запрокинул прикрытую капалином голову, поднял рог и затрубил с силой стада разъяренных зубров. Только теперь Дебрен пригляделся получше и обратил внимание на наличие третьего коня. Спутник трубача заслонял его огромным, перевешенным через спину щитом, однако все равно было видно, что на животном нет седока. Лошадь несла вьюки и, кажется, бочонок.

– Нет, – буркнул магун, не отводя взгляда от поблескивающей металлом пары. – Если выяснится, что бельницкие спецслужбы причастны к падению веретена, трон здорово пошатнется под задницей у князя. Не знаю, оставит ли он в живых этих, – он указал на наступающих, – но нас – наверняка нет.

– Жаль.

– Я не бросил бы тебя, – легко улыбнулся он.

Сани, везущие командира кордонеров, как раз миновали вторые, разбитые. И, не задерживаясь, помчались дальше.

– Пользы тебе от этого не будет ни на грош, – повернулась она, усевшись лицом к нападающим и правым ухом к Дебрену. – Но думаю, тебе следует знать. Если б не этот засраный пояс, то ты б от меня не избавился. Еще тогда, в Виеке.

Кроме плоских шлемов и лат, сверкающих из-под шуб, у пары с тремя лошадьми были еще и арбалеты. Большие, боевые, из тех, что натягиваются воротом. Стрелки держали их поперек седел, поэтому они не бросались в глаза. Но сейчас, когда оба спрыгнули с лошадей, Дебрену показалось, что боя может и не быть. Опытный арбалетчик, пользующийся такой машиной, стреляет хоть и редко, зато с ужасающей точностью. А эти двое – чувствовалось издалека – были старыми вояками.

– Я тогда уехал из Виеки, – сказал он глухо, – потому что бедняк не может рассчитывать на любовь. Только поэтому.

Он не видел ее лица, не был даже уверен, услышала ли она и поняла ли. Потому что она тут же подняла арбалет и послала в небо первый болт.

Промахнулась на несколько локтей. Немного – принимая во внимание, что снаряду надо было попасть в цель, находящуюся почти в трехстах шагах. Все цели мчались что было сил в конях. Арбалет она натянула тоже очень ловко, хоть для служащей зацепом левой ноги это было наверняка гораздо болезненней, чем хождение.

Дебрен опустился между девушкой и закованными в латы стрелками, подъехавшими с севера. Если бы речь шла о луках, он встал бы за ней и, поколдовав с глазными яблоками, попытался бы отследить полет стрелы. Даже при таком небольшом расстоянии имелся солидный шанс заблаговременно определить, пройдет ли снаряд мимо цели, и успеть уклониться, если окажется, что нет. Но в случае противолатных болтов ни глаза, ни мышцы просто не успели бы ничего сделать, и все, что ему оставалось, это встать рядом с Лендой, выполняя роль живого щита.

Щелчок. Второму болту надо было преодолеть почти на сто шагов меньше, он мог лететь более полого, короче. Но он тоже прошел мимо цели. Чуть-чуть – настолько чуть-чуть, что всадник инстинктивно натянул поводья, свернул, отстранился влево. Походило на то, что командир кордонеров по-прежнему мыслит категориями красивого рапорта, и только он один мчится на санях прямо к цели. Четверо галопирующих по бокам всадников, хоть и начинали опережать сани, отнюдь не сужали строй. Скорее наоборот, увеличили интервалы, пропустив вперед фланговых и явно готовясь к маневру окружения. Учитывая, что атаковали они стрелка не из худших, это была самая удачная тактика из всех возможных. Конечно, если отбросить совершенно самоубийственную, то есть встать на пути честолюбивого и жаждущего повышения командира.

– Стреляй в сани, – буркнул Дебрен. – В коня. Четверо отвалятся.

Сто с небольшим шагов. Тут уже не было нужды в цирковой ловкости Бобина Чапы. Он аж ахнул, когда болт нырнул в сугроб в нескольких саженях перед копытами единственного тянущего сани коня.

– Дурная девка! – закричала полуплача-полуяростно Ленда. – Так промазать.

– Натягивай.

Дебрен выхватил палочку, но было еще слишком далеко, поэтому он быстро глянул направо, чтобы проверить, почему латники не стреляют.

Не успел. Толстый, в желтой шубе, так внушительно трубивший в рог, именно в этот момент спустил собачку. Арбалет подбросило. Толстый, не тратя ни мгновения, сунул руку за спину, не глядя схватил второй арбалет, быстро протянутый ему спутником. Щитоносец, освободившись от оружия, сразу же прижал ногой взятый у желтого арбалет, накинул вороток на конец ложа, зацепил тетиву, начал натягивать. Все это выглядело как на показной демонстрации какой-то годами муштруемой пешей гвардии, причем скорее королевской или императорской, нежели княжеской, поэтому Дебрен сильно удивился, не почувствовав боли в продырявленной сталью груди или по крайней мере порыва воздуха на лице.

Потом глянул влево и перестал удивляться. Во всяком случае, этому.

Первый болт смел возницу с козел, кинул его на скорчившегося позади парня с копьем, а потом обоих выкинул за борт мчащихся саней в снег. Однако поскольку на сей раз никто не дергал вожжи, и конь, хоть его и не погоняли, мчался дальше, второй снаряд угодил животному прямо в грудь. И теперь тоже эффект был получше того, которым судьба одарила Ленду. Конь просто пал двумя шагами дальше, а сани остановились, заехав издыхающему животному на хребет. Командира кордонеров выбросило из саней.

Мгновение спустя Ленда попала во второго, считая слева, наездника. Пограничник свалился головой вперед под задние ноги своего коня, получил подкованным копытом и больше уже не шевелился.

Первый слева, распаленный тем, что случилось с его дружком, решился быстро. Дебрен тоже. Он не был уверен ни в своих силах, ни в свойствах волшебной палочки мэтра Гануса и вначале хотел было подпустить нападающего по возможности ближе, однако сейчас у него выбора не оставалось. Он мог испытать заклинание на солдате либо на его копье, но не на обоих одновременно. А Ленда, даже если бы и не натягивала в этот момент арбалет, на вольты совершенно была не способна.

Он послал молнию. Получилась слабая – возможно, из-за недостатка силы, может быть, из-за того, что рука плохо сработалась с чужой палочкой. Но попал он хорошо, в конский лоб. Как всегда, когда мечешь молнии, больше было гула, искр и дыма, чем реальных повреждений, тем более что он не сопроводил заклинание элементом телекинеза. В лихорадке боя ни один поглощенный азартом воин даже не заметил бы, что его ударили чем-то настолько нежным. Но кони – не люди, и такого типа чары всегда на них воздействовали.

Изумленное животное вначале подскочило на сажень, а потом, взбрыкивая каждые несколько шагов, ржа и мечась из стороны в сторону, помчалось галопом к покрывающему Чернуху лесу. Ездок – видимо, не из худших, судя по тому, что не дал себя сбросить, – был достаточно разумен и ограничился тем, что ухватился обеими руками за конскую шею. Копье он, конечно,упустил.

Сотней шагов дальше левый фланг бельничан достиг закованных в латы арбалетчиков. Наездник справа, вооруженный только мечом, рубанул брюхатого, попал в парад из стального лука и проехал дальше, натягивая поводья и пытаясь задержать лошадь. Наездник слева на полном ходу ткнул лошадь щитоносца. Щитоносец, в этот момент закончивший натягивать арбалет, просто повернулся спиной и принял удар на солидно окованный осадный щит. Он немного недооценил противника, и его бросило на четвереньки, но пострадал он не очень. И прежде чем подняться, кинул напарнику уже готовый арбалет.

– Помоги им, – буркнула Ленда. – Остальных троих я задержу сама.

Трое бежали через заснеженный луг. До командира и какого-то крестьянина с топориком было еще шагов сто, до бородатого лучника, гнавшегося за Лендой от самых разломанных саней, – наполовину меньше. Дебрен заколебался. Лучник в расчет не шел, тем более что, истратив все стрелы, он освободился от лука и бежал, размахивая мечом. Но, кроме него, были еще двое. И пожалуй, не больше двух шансов послать в них болт. Если Ленда хотя бы раз промажет или неверно учтет время…

– Ну давай! Я справлюсь сама!

Он побежал. Не очень быстро. Решил, что если приблизится к арбалетчикам шагов на пятьдесят, может, чуть ближе, то сумеет достать молнией коня и вовремя вернуться, если у Ленды не получится.

Он обернулся на полпути, и, конечно, аккурат тогда у него под ногами должен был вырасти какой-то заваленный снегом ствол. Сквозь свечки в глазах, ныряя щукой на землю, он успел увидеть, что у Ленды все получилось. Командир кордонеров – возможно, не так резко, как он, зато с болтом в ключице, – как раз в этот момент валился на спину.

– Вон, хамы, с морвацкой земли! – неожиданно забухал гулкий, ассоциирующийся с пустой бочкой голос. – А ты не трогай арбалет, обосранец!

Дебрен приподнялся, встал на четвереньки. Он не верил своим ушам. Причем вовсе не потому, что оба всадника сумели удержать коней и ловко развернуться в добрых двух бросках камня от пограничного холмика.

– Ты труп! – рявкнул вооруженный мечом бельничанин, все еще не выпуская из рук выщербленное неудачным ударом оружие. Но поражение, пожалуй, не на шутку разъярило его, потому что острие оказалось под бедром, а освободившиеся руки уже укладывали болт в сорванный со спины арбалет. Дебрен сначала подумал, что солдат сдурел, и лишь спустя мгновение сообразил, что повернувшийся спиной наездник прошляпил один из важнейших по всей стычке моментов.

– У него арбалет натянут! – закричал магун. Он был уже пресыщен видом крови и смерти. – Брось это, дурень!

– Я? – закричали почти в один голос оба обладателя натянутых арбалетов: и конный, и пеший. Но только из-под надвинутого на глаза капалина дыхнуло паром и гораздо более громким криком: – Дерьмо и вонь! Дебрен, ты?!

Дебрен ответить не успел. Наездник, игнорируя добрый совет и воспользовавшись тем, что одетый в желтое человек на мгновение потерял его из виду, молниеносно изготовился к выстрелу.

– Збрхл!! – предостерегающе выкрикнул щитоносец. Второй наездник, заорав во весь голос, чтобы придать себе храбрости, выставил далеко вперед копье, кинулся в нападение. Что-то засвистело.

Дебрен взмахнул палочкой и остолбенел, наполовину от недоверия, наполовину от ощущения неотвратимого поражения. Голубая шаровая молния, несущаяся со скоростью стрелы, пролетела между левым локтем бельничанина и гривой его коня, мягко свернула и саданула второго пограничника по крестцу так, что из наконечника копья сыпанули искры. Мгновенно рухнули и наездник, и конь. Но было уже поздно.

Збрхл повернул голову, подхватил арбалет – и тоже поздно. Бельничанин опередил его на одно мгновение. И с такого расстояния промахнуться не мог. Если бы, конечно, выстрелил.

Болт Ленды опередил его на два мгновения. Солдат освободил спуск. Но кусок стали и древка, торчащий между ребрами, уже застрял глубоко в желудке. Болт, выпущенный в последний момент, ударил в капалин Збрхла, сорвал его с головы ротмистра, высек сноп искр. Збрхл покачнулся, закружился. Щитоносец подскочил, втиснулся между товарищем и бельничанами и тут же медленно опустил обнаженный меч. Оба пограничника лежали неподвижно.

– Збрхл?! Как ты?! – Дебрен пробежал несколько шагов, потом резко остановился, испугавшись за Ленду.

– Как я?! Что значит как я?! – возмутился ротмистр, ощупывая лоб и слизывая кровь с пальцев. – На три шва меня саданул! После трех прибавка за раны причитается!

– Збрхл, – пробормотал щитоносец. – Мы ж не на службе! Ты по личному делу по башке получил.

Дебрен проверил, что с Лендой. Походило на то, что все в порядке. Нападение задохлось, потеряв командира, все оставшиеся на ногах бельничане разбежались кто куда, не заботясь ни о раненых, ни о брошенном оружии.

– На службе – не на службе! – неожиданно зарычал Збрхл. – Наклал я на это! Если на мою родную страну нападают, так я последний болт от себя отниму, а скотам в задницу влеплю! Натягивай арбалет, Генза! Перестреляю вонючек! Перебью в патриотическом порыве! Да здравствует Морвак! Бей бельницких кобелей!

Ленда поднялась и собрала оставшиеся болты.

– Не хочу вмешиваться, – закричал Дебрен, все еще крутясь на месте и не в силах решиться, в какую сторону идти, – но это противолатные болты, чертовски дорогие! Пожалей бедолаг, ротмистр. Им и собственный князь зады похлещет…

– Они на мою родину нападают. – Збрхл обвиняюще махнул рукой. – Знаю я их, разбойников, племя плюгавое и предательское! В деревню ворвутся, кур и овец наворуют, девок и овец перепортят. Не к лицу солдату арбалет при ноге держать, ежели гражданское население от варварских нападений страдает.

– А по-пьяному в людей стрелять к лицу?

Повернулись оба – и Збрхл, и Дебрен, одинаково удивленные тоном вопроса. Только что чудом спасенная Ленда отнюдь не выглядела разомлевшей от благодарности, теряющей сознание от внезапного облегчения или хотя бы удовлетворенная.

– Это девка? – удивился Збрхл. – Вы баба, госпожа девка?

– Хороший вопрос, – вызывающе взглянула она на Дебрена. – Для нужд этого разговора примем, что да. Думаю, вам будет приятнее, благородный воин, принять слова благодарности из женских уст. А слова критики – легче.

– Э?.. – еще больше удивился Збрхл. – Критики?

– Погодите… – попытался спасти положение Дебрен.

– Благодарю за жизнь, – продолжала Ленда. – Хоть многого она у бельницкой разбойницы и не стоит, а пивом от вас аж досюда несет, и можно предположить, что пострелять вам больше из-за пьяной фантазии захотелось, чем ради…

– Ленда! – Девушка замолчала, но Дебрен на всякий случай воспользовался тем, что она проходила рядом, и ухватил ее за локоть. – Заткнись! А ты, Збрхл, не обижайся и скоропалительных выводов не делай. Мы много за последнее время пережили, она особенно. Так что прости ее. Она только что врагам глотки перегрызала, и ей трудно так вот сразу разворот на шестнадцать румбов сделать и на твоей шее повиснуть, сладко щебеча, осыпая поцелуями и проявляя благодарность.

Ленда фыркнула, но поскольку Дебрен все еще держал ее руку, предостерегающе сжимая, не пошла дальше и не вырвала ее. А Збрхл, который, слегка покачиваясь, направлялся к ним, был еще слишком далеко, чтобы услышать.

– Дама многое пережила, – он понимающе кивнул, – знаю, знаю. Убивать – дело паршивое, я и сам терпеть это не могу, разве что работу выполняя. А извиняться не за что, потому как вы сказали правду. Выпили мы, верно. Четверть бочоночка в бельницком граде, еще малость в пути. Те, что с нами при первой половине пробовали тягаться, полегли все до единого, и еще сейчас наверняка куры их топчут, так что, и верно, можно сказать, что мы не шибко трезвы. Но, не хвалясь, болты как по ниточке шли, а, Дебрен? Пьян – не пьян, попадаю, куда целюсь. И из арбалета, и даже мочой.

– Болтом, возможно, и попадаете, – согласилась Ленда, – но телом-то, пожалуй, не совсем. Ваш Морвак, который вы своими силами защищать собираетесь, по ту сторону холма лежит, а не по эту.

– Неужто? В самом деле? – в третий раз удивился Збрхл.

– Что правда, то правда, – поддержал девушку Дебрен. – Не иначе, как заблудились вы на каком-нибудь развилке. За что мы должны возблагодарить Господа Бога, потому что коли б не вы, то нас здесь прикончили бы.

– Ну, не говорил я? – спросил полуторжествующе-полугорько щитоносец Генза. – Влево надо было нам от той деревушки податься. А ты уперся, как козел!

– Тихо, дурень! Слышал, что мэтр Дебрен сказал? Бог нас в эту сторону направил. Не дерзи Богу, а то, глядишь, с тобой несчастье какое случится. Лучше коней собери. Если это действительно бельницкие земли, то умнее будет убраться отсюда побыстрее да подальше.

Дебрен ослабил пальцы, убрал руку. Они все еще стояли по щиколотку в снегу, покрывающем бельницкую землю, кровь еще текла у них из ран, они дышали с усилием и двигались с трудом. Но что-то изменилось. Здесь, на этом мягком, безлесном склоне, не только умирали люди. Больше не было повода держать Ленду за руку, прикасаться к ней, постанывать от боли под ее тяжестью.

Збрхл был уже близко. Трудно было не заметить его поднимающиеся кверху брови, легкое смущение в глазах. Дебрен хотел что-то сказать, смягчить впечатление. Но не нашел нужных слов.

– Это новая мода, или с тобой что-то случилось? – проявил тонкость души ротмистр.

– Збрхл! – прошипел магун, уничтожая его взглядом.

– Хотела быть поглаже, – немного вызывающе, но не злобно бросила Ленда. – Чего баба не сделает ради пущей красоты.

– Волосы у нее отрастут, – быстро заверил Дебрен. – Не успеем обернуться, и…

– Ты, что ли, осматривать будешь? – прервал его Збрхл.

– А… что?

– Потому что если не ты, – ротмистр поклонился с грацией медведя, – то сердечно приглашаю дамочку к себе. Она так ловко того пограничника с седла сдула, что у меня аж челюсть отвисла. Избавили ли мы вас от смерти – вопрос спорный. Тебя-то я уже в бою видел и знаю, что прикончить тебя нелегко, а вот то, что я жизнью мадамочке Ленде обязан, так это уж как пить, прошу пардону, дать. Вот я и подумал, что ежели она одинока, может, сирота, без гроша и видов на будущее за душой, ежели боится показать миру изуродованное лицо и слезы под горделивой улыбкой скрывает…

– Збрхл!

– Что, слишком близко попал? – Ротмистра не смутили ни пурпур на лице Дебрена, ни бледность девушки. – Это все ерунда. Ты мне друг, а она тебе, наверное, тоже, коли ты ее на хребте под обстрелом таскал. Вот и я ее в круг друзей заношу. И искренне, как с другом, разговариваю. Не думай, Ленда, что я чушь несу, потому что мы с Гензой вдвоем тот бочонок осушили. Не обижайся, но жидковато у вас варят, хоть Морвак через межу и есть откуда пример брать. Я совершенно сознательно делаю тебе предложение: если некуда, то поедем ко мне, под Правель.

– Зачем? – тихо спросила она. Дебрен пододвинулся чуть ближе. Боялся, что ее бледность – прелюдия к обмороку. Обе штанины заскорузли от крови.

– У меня там дом. Большой, теплый, светлый, с полными кладовыми и мойней… Есть все, что женщине потребно, чтобы она чувствовала себя в безопасности и как у себя. Даже осталось немного цветов под окнами, которые еще моя Здренка сажала.

– Збрхл, – проговорил очень холодно Дебрен. – Возможно, ты не отдаешь себе в этом отчета, но такое предложение для приличной женщины – очень тяжелое оскорбление.

– Лучше тебя отдаю, – вывел его из заблуждения ротмистр, – ибо я старше тебя, да и не чародей. Дамочка Ленда мне жизнь спасла, вот и я для нее ни жизни своей, ни серебра не пожалею. Конкретно, – он откашлялся, – конкретно я хотел сказать, что если она приглашение примет, то я либо женюсь на ней, либо компаньонку найму. Что делать, дерьмо и вонь.

Некоторое время было слышно только тихое фырканье лошадей, которых собирал Генза. Дебрен боялся повернуть голову и глянуть девушке в лицо. Еще больше боялся догадываться, почему ему не хватает храбрости.

– Для меня это большая честь, – услышал он абсолютно бесцветный голос Ленды, – даже если сделать скидку на то, что после бочонка пива некрасивых женщин не бывает. Благодарю, господин Збрхл, вы добрый человек, хоть и морванец. Но вынуждена вам отказать. Моя рука тоже ничего не стоит. Дебрен вам это разъяснит.

– Не вижу повода кому-либо когда-либо…

– Повод есть, – прервала она тихо, отходя к стоящему ближе других коню. – Господин Збрхл заслужил объяснения. Он не должен подумать, будто им пренебрегла какая-то уродина. Глядишь, он еще, не зная причин, закомплексует. – Она взяла узду, похлопала гнедого по шее и чуть не свалилась ему под брюхо, когда простреленная нога отказалась слушаться ее. Однако успела ухватиться за седло и жестом удержать кинувшегося на помощь Дебрена. – Обойдется, справлюсь сама. Ну, оставайтесь с Богом.

Дебрен еще надеялся, что она просчитается с силами, крепко ударится о землю и от этого малость поумнеет. Но его ждало разочарование. Ленде удалось не упасть, засовывая левую ногу в стремя, а дальше, учитывая сильные и здоровые руки, пошло легко.

– Это походит на прощание, – бросил он чуть суховато. – Не только с господином Збрхлом и Гензой, но и со мной.

– А мы и прощаемся, – буркнула она, поправляя что-то в узде и избегая его взгляда. Конь беспокойно кружился, крутил головой и неуверенно обнюхивал ногу новой хозяйки. Кажется, ему не нравился запах окровавленной штанины.

– Так вот просто?

– Я – баба прямая, простая и бесхитростная, вот и прощаюсь…

– Ленда, – проговорил он сквозь зубы, – не надо со мной так. Ты такая же бесхитростная баба, как я поп, и такая же прямая, как я горбун. – Он глубоко вздохнул, но не использовал набранного воздуха, чтобы заметно повысить голос. Продолжал говорить так же тихо, как только что. – После всего, что мы друг другу сказали…

– Ты, кажется, не понял. – Она успокаивающе почесывала конскую шею, не глядя ни на кого. – Я не могу дать тебе того, на что… чего бы ты…

– Поэтому вскакиваешь на коня и уезжаешь в голубые дали. – Он направился к ней. – Невероятно мудро. Невероятно зрело. Вместо того чтобы терять время, устанавливая "на что я" и "чего бы я", ты просто – прыг в седло и айда в степь.

– В степь? – удивился Генза. – Где ты видишь степь?

– Не хлопай пастью, – одернул его Збрхл, – лучше собери трофеи. Вон хотя бы те башмаки. Похоже, они в сам раз для барышниных, Лендиных, значит, нож… э-э-э… ног, стало быть, – поправился он, сообразив.

– Благодарю, господин Збрхл! – бросила Ленда не сказать, чтобы очень уж благодарным голосом. – Но если можно попросить, не называйте меня барышней.

– Ты вдова? – не понял ротмистр. – Ну, это многое объясняет. Девице не подобает по безлюдью на мужской шее гарцевать, но…

– Збрхл, – беззлобно буркнул Дебрен, – ты тоже не хлопай пастью. За дверь я тебя не выгоню, и не только из-за отсутствия таковой, но нам с барышней… э-э-э… Лендой надо кое-что сказать друг другу.

– Ты тоже не называй меня барышней. – Он был уже слишком близко, чтобы Ленда могла избегать его взглядом. Поэтому она посмотрела на магуна немного вызывающе и чуточку насмешливо. Возможно, он и попался б на крючок, если б она сумела лучше согласовать выражение лица и слова. – Папа здорово потратился на то, чтобы у него родился сын. На всех этапах магией помогал, молитвой и другими методами, о которых барышне говорить не следует. И хоть желаемого результата не добился, совсем-то уж впустую это золото не истратил. Так вот я…

– Золота? – подхватил неисправимый Збрхл. – Дозвольте спросить, а кто он такой, барышнин уважаемый отец? Потому, как мне думается…

– Не дозволю, – почти проворчала она. Но не в сторону ротмистра бросила злой, немного, кажется, смущенный взгляд. – И кончайте с вашей "барышней", черт побери! Я пытаюсь втолковать вам, что этим обделанным шарлатанам, которые ради меня молились и колдовали, прежде чем я на свет родилась, кое-чего достичь все же удалось. Я не только всегда парня ростом напоминала. Но и… – Она замялась, но тут же, как и полагается несостоявшемуся мужчине, храбро докончила: – Склонностями. – Она откашлялась, изобразила кривую ухмылку. – Вы понимаете, о чем я говорю.

– Ты хочешь сказать, – холодно проговорил магун, – что ты извращенка и распускаешь слюни при виде девок. Это на научном жаргоне именуется бабофильством.

Збрхл осклабился. Не совсем, правда, уверенно. Ленда осклабилась тоже. И это не обещало ничего хорошего тому, кто решился бы держать горло слишком близко к ее челюстям. Дебрей с гордостью подумал, что ему удалось ее разъярить.

– Чтоб тебя! – крикнула она. – Ты… ты…

– Вот-вот, – спокойно сказал Дебрен. – Прикрой мысли словами. И чувствами. Потому что я не намерен следующий год мучиться по ночам, мытарить себя вопросами и так далее. И очередное повышение втаптывать из-за тебя в грязь. Я должен знать что к чему. Что нас разделяет: кусок железа или что-то похуже…

– Прочь с дороги, – процедила она.

Конь, словно почувствовал, что его могут заставить затоптать чародея, чего рассудительные кони не любят как огня, предостерегающе заржал, заплясал на месте. Ленда покачнулась в седле, но до падения ей было далеко. Дебрен мысленно обругал себя за то, что прыгнул и поспешно ухватился за узду. Может, для того, чтобы смягчить впечатление, он быстро перенес руку на дужку стремени. Но, возможно, и не для этого. Во всяком случае, ступни Ленды не коснулся.

– Я не стою у тебя на дороге, – заметил он. – Если ты, конечно, не в бельницкий замок собираешься. Что в данной ситуации меня не очень бы удивило. Кто-то здесь, чума и мор, явно смерти ищет. Ты знаешь, куда уедешь с такими ранами? Одна, без помощи? Сколько дней проживешь, если тебе каким-то чудом удастся достаточно далеко заехать? На что собираешься жить, идиотка? Мечом станешь размахивать? С твоими-то ногами? – Ленда яростно зыркнула на него. – Телом торговать, пожалуй, не сможешь, на жизнь за счет вышивания и прочих женских занятий тоже, сдается, рассчитывать глупо. Значит, я имею право спросить, чем ты питаться до весны намерена? Я уж не говорю о крыше над головой. Только не ляпни, что коня продашь.

– И продам, – процедила она сквозь зубы. – А что касается твоих прав… Нет у тебя никаких. В том числе и права удерживать стремя. Это мой конь, доставшийся по законам военной добычи и…

– Збрхл, – чароходец, не оборачиваясь, повысил голос, – сколько такой конь может стоить? Учитывая его происхождение и тот факт, что продавать его будет оборванная девка с такой, как она, внешностью?

– Ну… честно говоря…

– Как ни считай, – сжалился над ним Дебрен, – гораздо меньше двадцати пяти талеров. Значит, конь мой. Этот и еще два следующих, которых барышня Ленда добудет. Долги – паршивая штука.

Ленда стиснула зубы, но смолчала. Збрхл, вроде бы растерявшись, откашлялся.

– Может, лучше… э-э-э… я помогу Гензе. Вижу, речь тут идет о серьезных суммах, наверное, вам неловко при…

– Господин Збрхл, -проговорила девушка неестественно ровным голосом, – пожалуй, я приму ваше благородное предложение. Потому что пешком я действительно далеко не уйду, а мэтр Дебрен, как это свойственно чароходцам, ни одного ломаного гроша не упустит.

Дебрен стиснул стремя так, что побелели костяшки.

– Можно поговорить о серебре, – процедил он, – но можно и о волосах, втихаря засунутых в подушку.

– Ты сам сказал, что в волосах никакой магии нет, – неуверенно возразила она.

– В тех, что с головы, – не задумываясь, парировал он. Ленда покраснела. Збрхл, к счастью, сдержал слово и отправился обирать трупы.

– Глупая я была, не надо мне об этом напоминать. – Она с трудом сдерживалась. – А долг я выплачу, не бойся. Ту четверть сотни…

Ее легко было успокоить. Достаточно перенести руку на обернутую козлиной шкурой ступню.

– Княжна, – сказал он совершенно другим голосом, звучания которого не знал, потому что ему никогда раньше не доводилось так с кем-либо разговаривать. – Ленда, девочка… Как мы, чума и мор, разговариваем? И о чем? О деньгах? Меня не интересуют деньги. Мне важна ты. О тебе я беспокоюсь, о тебе думаю, о тебе… – он набрал воздуха, как перед прыжком в воду, – о тебе мечтаю. Согласен, так, как ты подозреваешь. Но не только так. Серьезно. Не только в ложе тебя вижу, когда меня благие мысли навещают. Сейчас у меня болит все, что может болеть, мне чертовски холодно, я боюсь завтрашнего дня, и меня начинает тошнить, когда я думаю, что мне придется бояться за нас обоих. Но выбора у меня уже нет. Не важно, как это получилось, кто виноват и можно ли вообще говорить о виновности. Так случилось. Иногда девушка забудется, не подумает вовремя, и у нее живот вырастет. Бывает. Тогда не остается ничего другого, как только примириться с тем, что случилось, и научиться жить с этим.

– Если уж ты воспользовался этим примером, – она не глядела ему в лицо, – то пойми, есть еще другие… пути. Не каждый живот должен вырасти до конца. Я знаю, что есть способы…

– Нет, – сказал он беззлобно. – Нет, Ленда…

– Наверно, это смешно звучит, – вежливо согласилась она, – ну, что во мне уже давно мало чего от бабы осталось… Я провинилась и тебе забот наделала, значит, и процедуру оплачу я.

– Ты не знаешь, о чем говоришь! – Она не ударила его, хотя он перенес руку выше, на колено. Конь отвернул голову, глянул неуверенно, но, по примеру Ленды, сдержался.

– Знаю. Я говорила тебе, что успела познакомиться не с одним чародеем. Современная магия и не такие чудеса…

– Против волос в подушке и разбитых сердец – действительно современные заклинания могут оказаться эффективными. Но чувств естественного происхождения таким методом не тронешь. И не за деньги, которые ты можешь добыть. Причем это только первая из причин, из-за которых мы сейчас не распрощаемся легко и согласно.

– Естественного происхождения? – Похоже, она пропустила солидные фрагменты его речи. – Ты хочешь убедить меня в том, что?..

– Ни в чем я тебя не убеждаю. Потому что не знаю, в чем и как. Может быть, не подкладывая подушку под заживающие ягодицы, я забыл бы о тебе прежде, чем мы доплыли б до устья Пренда, не исключено. И это вторая из причин. Если мы имеем дело просто с колдовством на магической основе и ты всерьез утверждаешь, что не желаешь меня знать, то, пожалуйста, сделаем это как делают любовники, попавшие в неприятное положение. Веди себя как положено порядочному человеку, возьми меня за руку, проводи куда следует, будь любезной, чуткой, нежной, поддержи меня, ну и, прежде всего, плати. Так решаются подобного рода проблемы, если исполнитель не подлец и хотя бы немного приличен. Уезжать в голубые дали с ранами и кошелем, не обеспечивающим выживание, – довольно трусливый способ. Бегство. Возможно, и к смерти, но бегство. Подлость. Предательство.

– Издеваешься, – сказала она вполне уверенно. – Шутишь, правда?

– Третий повод – те двадцать пять талеров, – проигнорировал он вопрос. – Я обязан присмотреть, чтобы ты возвратила их моим родителям. Мама быстро и легко дала тебе эти деньги, и ты можешь подумать, что для нее это мелочишка, что родители сидят на мешках с серебром. Но это не так. То, что они не трясутся над деньгами, доказывает чрезмерную заботу о сыне, а не изобилие денег. Мы обязаны вернуть им все до денария. Ты и я, вместе. Четвертый повод таков, что, отмахнувшись от причин, возможно, в связи с магией, я люблю тебя в данный момент и не намерен спокойно смотреть, как ты сама себе причиняешь зло.

– Ты что-то сказал? – спросила она нечетко, как человек, которого не слушается ни горло, ни губы, не говоря о резком изменении пульса.

– В-пятых, ты впутала меня во что-то настолько серьезное, что оно может тянуться за мной и по ту сторону холмов, – указал он на границу. – Пока я не узнаю, почему за нами охотились, не опасаясь даже конфликта с Телепортганзой, я не намерен вот так, запросто, забыть обо всем и продолжать заниматься своим делом, чувствуя, что у меня на шее висят секретные службы. Нашелся кто-то настолько сильный либо отчаянный, что решился и сумел сбить тебя вместе с веретеном. Возможно, ты не знаешь, но это прецедент, потому что до сих пор не слышно было о том, чтобы целенаправленно и эффективно сбили веретено. Одни только хроникеры готовы будут разорвать нас в клочья ради того, чтобы узнать обстоятельства, не говоря уж об ученых. Держась вместе, мы легче из этого выкарабкаемся. В… до какого по счету повода я дошел?

– До шестого, – раздался сзади голос Збрхла.

О чудо, Ленда, хотя в ее случае это было и легко, и ожидаемо, не подняла головы и не испепелила ротмистра взглядом. Широко раскрытые серо-голубые глаза смотрели только на Дебрена.

– В-шестых, я магун и немного лучше тебя умею договариваться с чародеями. Отличить тех, которые пытаются со смыслом и шансами на успех снимать заклинания с известных тебе кузнечных изделий, от тех, которые со смыслом и шансами на успех будут опустошать твой кошель. Знаю я также нескольких неглупых магунов, которые в противоположность мне занялись исследованиями и работой в тиши хорошо оборудованных лабораторий. Узкоспециализированных специалистов, которые, однако же, в своих узких специальностях добились многого. Знаю о нескольких, которые, возможно, смогли бы нам помочь, вдобавок ни гроша не взяв, достаточно серьезных мастеров магии, способных выслушать жалобы и мольбы спятивших девок, у которых жизнь не складывается по причинам, ты должна это признать, достаточно забавным для посторонних лиц. – Ни один мускул не дрогнул на ее лице, но и в лишенных ресниц глазах не было обиды. – Я могу представить им это как научную проблему, вызов, шанс на любопытный эксперимент. И в крайнем случае взяться за это сам, если не удастся найти специалистов получше. Иначе говоря: со мной у тебя гораздо больше шансов выжить и жить, чем без меня. Даже если окажется, что, кроме дружбы, нас ничто не связывает и никогда не связывало. Потому что подруге я тоже помогу.

Ленда глянула вниз, на бедро. Только тут он заметил, что его рука забралась настолько высоко. Однако руки не убрал. Во взгляде девушки не было предупреждения.

– Это все? – спросила она почти шепотом. Похоже, она не подумала о том, как прозвучал ее голос.

– Нет, еще один вопрос, который я должен упомянуть, если быть честными по отношению друг к другу. Как сейчас, с этой любовью… – Он замялся. – Ну, короче говоря… с ней лучше, чем без нее. Так что не удивляйся, если я буду больше чувств вкладывать в снятие чар с тебя, чем в стирку собственной души. Хотя, не скрываю, это очень больно.

Она долго молчала. Искала слова.

– Мне тоже больно, – наконец проговорила она. – Именно поэтому мы должны расстаться. Мы только раним друг друга. Это зашло слишком далеко. Ты ступил на дорогу, которая ведет к пропасти, и прошел по ней уже немало, признаюсь. Но еще можешь вернуться. А я не собираюсь глядеть, как безрассудно ты лезешь дальше. Надо сворачивать с плохой дороги, даже если уже прошел и половину, пусть и более трудную, оплаченную кровью, слезами и серебром. Ты на полпути. Можно сказать "уже", но умный человек скажет "лишь". И повернет. Безопасно. Потому что оттуда, где ты стоишь, вопреки видимости повернуть еще можно. Ты исполнял свои обязанности, искал пропавшую пассажирку. Может, слишком усердно, но это фирма тебе простит, когда афера на косточки развалится. А она развалится, вот увидишь. Никто не заинтересован в ее раздувании. Бельничане – по очевидным причинам, Ганза – из опасения за свое доброе имя. А я… – Выражение ее лица показало Дебрену, что она немного перебрала и охотно взяла бы назад последнее слово.

– Вот именно, – буркнул он. – Ты.

– Что ты собирался этим сказать? – нахмурила она то, что осталось от бровей.

– Ничего.

– Не лги. Я тебя уже знаю настолько, что могу понять, когда ты лжешь.

– Потому что не сдерживаюсь при тебе. – Он чуть-чуть улыбнулся, глядя на нее снизу вверх. – Ну ладно. Меня удивляет, как легко тебе удается согласовать Бельницкое княжество, фрицфурдскую Телепортганзу и Ленду Брангго. Но я решил, что это эффект неудачной конструкции твоего высказывания и, честное слово, не собирался его комментировать.

– Знаешь что, Дебрен? – сказала она, подумав. – Кончай.

Подушечки его пальцев уже нащупали края металла. Он подумал, что рука забралась поразительно далеко для бездумной, лишенной разума и чувств конечности. Ну и для той, по телу которой она устроила себе эту никем не контролируемую прогулку.

– Так, как я бы хотел, – не могу, – сказал он, смягчая внешне небрежной улыбкой значение слов. – А так, как могу, – не хочу.

– Полпути – неприятное место. – Она не пыталась ничего делать с мужской рукой, согревающей то место, где сходились ляжки и бедро. Дебрен знал, что это случилось впервые за долгое-долгое время. Он был верен, что руки всех предыдущих претендентов она ломала или отсекала мечом. Он сознавал, что это может быть ложная, вызванная чарами уверенность, но все равно ему было приятно. – Когда вернешься, тебе с каждым шагом идти будет все легче и легче. Увидишь.

– Может, увижу. – Ему уже недоставало сил сохранять улыбку. – Все зависит только от тебя. Потому что, несмотря ни на что, силой я тебя удерживать не стану. Не так представлял я себе связь с женщиной. Начатую волосами в подушке или силами природы. Если не можешь терпеть меня рядом с собой, то поезжай. – Рука понемногу спустилась на бедра, потом к колену. – Вольному воля, княжна. Путь свободен. Такие, как ты, созданы не для неволи, им клетка не нужна. Даже комфортная. А ведь я тебе удобств не дам. Забавно все сложилось, – проворчал он без всяких признаков веселья. – Во Фрицфурде у меня солидные шансы получить теплый, светлый дом с цветами под окном. Мне казалось, этого достаточно, чтобы…

Она дала ему время договорить. Но он не договорил. Рука дошла до колена, пальцы один за другим отрывались от грязных штанов. Очень медленно, с явным усилием. Ну что ж, к штанине нетрудно было приклеиться.

– Достаточно, – сказала она тихо. – Даже слишком. Любая девушка, стоит тебе только кивнуть… Любая.

– Возможно, – согласился он. Последний, средний палец повис в пустоте. И бессильно упал вместе со всей рукой. – Один мудрый человек совсем недавно разъяснил мне это. Он сказал, за что женщины одаряют мужчину любовью.

– Вот видишь. – Она смогла приветливо улыбнуться. – Мудрых людей стоит слушать.

Чья-то тень слилась с тенью Дебрена. Генза. Он молча перекинул через луку Лендиного седла связанные вместе башмаки и отступил, скрежеща доспехами. Только теперь магун заметил, что и Збрхл незаметно удалился.

– Почему ты не хочешь попытаться? – спросил он, пряча под мышки замерзшие ладони. Ему вдруг сделалось ужасно холодно. Наверное, потому, что выступивший во время бегства пот начинал замерзать. Да, наверное, поэтому.

Ей хватило храбрости ответить почти сразу:

– Я боюсь. – Медленно, движением, свойственным скорее старику, нежели молодой сильной женщине, она повернула коня. – Прощай, Дебрен.

Гнедой пошел шагом, осторожно. Он был здешний и наверняка знал, что по горам рысью не ходят. К тому же никто не пытался его погонять. Старые, измученные жизнью люди уже никуда не спешат.

Дебрен трижды повторил себе, что так будет лучше. Только потом крикнул:

– Я перечислил тебе семь поводов! – Она отъехала еще не слишком далеко, и вообще-то ему не было нужды так надрываться. – Клянусь, не спрошу, который заставил тебя остаться! Слышишь, Ленда? Честное слово! Всегда сможешь сказать, что просто выплачиваешь долг! Или пользуешься выпавшей возможностью освободиться от железяк! Семь поводов, чума и мор! Тебя действительно ни один не тронул?

Гнедой спокойно шел через девственную белизну заснеженного луга. К кривобокому пограничному холмику, отмечающему место, где кончалась Бельница. И надежда.

Дебрен не знал, что породило его уверенность в том, что эти несколько десятков склеенных глиной камней отмечают сегодня нечто большее, чем граница между Бельницей и Морваком. Но это была очень четкая уверенность.

Он подумал о чарах, но не знал ни одной подходящей к такому случаю, поэтому просто стоял, дрожал от холода и смотрел, как гнедой неумолимо движется к пограничному холму.

А потом возвращается. С полпути.