Бедовый мальчишка

Баныкин Виктор Иванович

В предлагаемый сборник писателя-волгаря Виктора Ивановича Баныкина вошли произведения, получившие широкое признание читателей и критики — повести «Костик», «Бедовый мальчишка», «Отец». Их объединяют и место действия — среднее Поволжье, и смелые и отважные ребята — Ромка Мирошкин, выдумщик и заводила из волжского городка Красноборска (повесть «Бедовый мальчишка»), и справедливый горячий крепыш Родион, переживающий за отца, которого он так любит («Отец»), и братья Костик и Димка (повесть «Костик»). На долю братьев выпало столько увлекательных приключений во время летних каникул, когда они самостоятельно жили целый месяц у бабушки на даче на берегу привольной голубоокой Волги.

В сборник включены и «Рассказы о Чапаеве», переведенные на многие иностранные языки и языки народов СССР.

 

 

БЕДОВЫЙ МАЛЬЧИШКА

 

 

Глава первая

На дне морском родился“

«Сибиряк. В тайге вырос», — говорит иной человек про себя. Другой: «На Арбате в Москве, конечно, бывали? Серебряный переулок, дом номер один, квартира четырнадцать. Здесь я и на свет появился». А третий так скажет: «Моя родина — Белое море. Наша хибара на самом берегу стояла. В штормище, бывало, студеные брызги хлещут и хлещут прямо в окно, что тебе дождь».

Но вот Ромка, он, пожалуй, может всех удивить:

— На дне морском родился! Думаешь, брешу? Ничуть даже. Спроси хоть кого!

И это сущая правда. Тут-то Ромка не хвастает, хотя в другой раз он и соврет — недорого возьмет.

Спросите в Красноборске любого горожанина, и каждый ответит:

— Как есть половину города, что под горой, в низинке притулилась, будто корова языком слизнула… Сюда, на гору, перенесли дома. А на том месте — вон оно! — море наше Жигулевское плещется.

На одной из тех улиц старого волжского городка — деды говаривали, будто когда-то в незапамятные времена весь город под горой стоял, — на одной вот из тех улиц и появился на свет Роман Сергеевич Мирошкин. Только его так пока еще никто не величает. Все больше Ромкой да Ромашкой зовут. А Ромкина мать, когда сын набедокурит, строго кричит: «Ну-ка, поди сюда, Роман, для серьезного разговора!» Но Ромка ее не очень-то боится. И вообще он никого не боится. Как-то на прошлой неделе он даже Пузикову за косичку с красным бантом дернул. А Пузикова — ого! — вы еще не знаете, кто она такая? Несносная и въедливая девчонка — другой такой во всем классе не сыщешь. К тому же она председатель совета отряда. Вот кто такая Пузикова! Когда Ромка дернул Пузикову за косичку, она обернулась и пропищала:

«Тронь еще, полевая Ромашка, я тебя всего исцарапаю!»

Ромка показал Пузиковой язык и убежал, на ходу выделывая ногами замысловатые крендели.

Мать говорит, что Ромке пора поумнеть и посерьезнеть, как-никак двенадцать стукнуло. И Ромка на самом деле уж не раз пытался держаться степенно и серьезно, как молчун Аркашка Сундуков, но у него из этого решительно ничего не выходило. Просидит спокойно минут пять, а потом и забудет, что он человек серьезный. Вскочит из-за парты и на весь класс ка-ак гаркнет, перебивая учительницу:

«Анна Абрамовна, а когда, скажите, будут записывать… ну, тех, которые на Луну хотят первыми полететь?»

Девчонки хихикают, учительница выходит из себя и выпроваживает Ромку из класса. А он, стоя за дверью и краем уха прислушиваясь к глуховатому, скучному голосу Анны Абрамовны, объясняющей очередное правило вконец запутанной, по мнению Ромки, грамматики, с недоумением спрашивает себя: «Ну за что, за что меня выставили из класса? Я ведь, правда, хотел узнать, когда можно будет записаться, чтобы другие не опередили, и первым попасть на Луну?»

А на следующий день мать вызывают к директору. Из школы она приходит с припухшими глазами. Видно, шла дорогой и роняла скупые слезинки. Собирает на стол обедать, а сама все молчит, все вздыхает. Ромке ее вздохи — все равно что нож в сердце. Уж лучше бы скорее принялась за свою проработку, чем так вот терзать.

И мать наконец начинает, ставя перед сыном дымящуюся тарелку с борщом:

«В кого, неслух, хулиганом растешь? Отец, вспомни-ка, майором с войны вернулся. Вся грудь в наградах…»

Ее светлые, лучистые глаза — такие всегда веселые — тускнеют.

Тут Ромкины нервы не выдерживают, и хотя ему до смерти хочется есть, он вскакивает, пулей летит к двери. Зачем, ну зачем она еще отца приплела?.. Когда мать корит Ромку отцом, он не выносит, бежит в дровяной сарай и, спрятавшись там за поленницей, плачет. Плачет зло, без слез, до крови закусив нижнюю губу.

Подняв грязную, в малиновых ссадинах пятерню, Ромка поворошил белые, как степной ковыль, волосы на макушке. Жиденькие эти волосы, вечно торчавшие дыбом и доставлявшие Ромке столько огорчений, сейчас под жарким солнцем излучали сияние.

— Ох и чудик же я! — вздохнул Ромка. — И к чему все это было вспоминать?

И правда, к чему? Школьные занятия давным-давно позади, в шестой класс, хоть и с натяжкой, а все же перевели. Чего ему еще надо? Может, — Ромка просто заскучал от безделья? Ведь с ранней зари следил он неотрывно за поплавками. И хоть бы одна захудаленькая рыбешка клюнула! Ну и ладно, в другой раз отбоя не будет. Поймал же он в пятницу трех щурят и двух подлещиков на удивление всем мальчишкам с их улицы. А сегодня никакая рыба не идет на крючок, наверно, потому, что непогоду учуяла. Вон какой ветрище начинает задувать с Жигулей. И по морю нет-нет да и пробежит темная зыбь.

Заядлые рыбаки знают — удачи каждый раз с неба не сваливаются. Зато какой жар охватывает тебя, когда вдруг дернется поплавок, до того мертвым якорем стоявший на одном месте!

Но разве понять это щемящее, захватывающее дух волнение не рыбаку? Такому, скажем, человеку, как Серафим Кириллыч? Никогда в жизни! Ромкино увлечение рыбалкой Серафим Кириллыч называет просто-напросто пустым баловством.

«Нынче ты леща поймал, а завтра — фигу, — говорит он. — Разве на этом, прости господи, наживешься?»

И почему этот старик всегда только и думает о наживе? Да ну его! Как хорошо, что Ромке не надо сегодня идти к Серафиму Кириллычу.

Ромка вскинул голову и посмотрел вокруг из-под рыжих, словно обожженных июльским солнцем, ресниц. Посмотрел и ухмыльнулся.

Что там ни думай, что ни говори, а все же хорошо жить на белом свете!

Прямо перед ним плескалось Жигулевское море. А ведь совсем-совсем недавно, всего несколько лет назад — Ромка хорошо помнит то время — тут никакого моря и в помине не было. Вдоль всего этого обрыва шумел сосновый лес, он тянулся сплошной стеной до самого Красноборска. А внизу, под обрывом, где сейчас бухают о глинистый берег волны, сверкали слюдяной белизной жаркие сыпучие пески. И лишь за песками с ленцой текла Воложка — одна из сестриц матушки Волги. Коренную же Волгу от левого берега заслонял Телячий остров — длинный-предлинный, весь гривастый от березняка и осинника. Кончался же остров далеко за Красноборском.

В межень Воложка у Красноборска чуть ли не вся пересыхала (ее вброд переходили телята), и пароходы останавливались уже «на крутике» — километрах в пяти от города.

Теперь же от Телячьего острова осталось всего-навсего три крошечных пятачка. Эти острова-малютки жались к левому берегу. Приветливо помахивали зелеными метелками тонюсенькие топольки. На островах частенько разбивают походные станы рыбаки-любители. Была бы у Ромки лодка, и он бы махнул во-он на тот — самый дальний островок. Говорят, там ловятся здоровенные сазаны-пузаны.

Прямо перед Ромкой — до громоздящихся к небу Жигулевских гор — широкое-широкое море. Если же глянуть вправо, в ту сторону, куда уходили зеленовато-лиловые отроги гор… Там, где горы блекло голубели, удаляясь цепочка за цепочкой, пока совсем не растаят в зыбком мареве необъятной дали, там морю не было ни конца ни края. И как на большом, настоящем море прежде видишь дымок, потом трубу, а уж только затем покажется из-за прозрачной стеклянной черты горизонта и сам пароход.

Косые утренние лучи ласкали водную гладь, и она, точь-в-точь как в настоящем море, то и дело капризно меняла свои цвета: под самым берегом тянулась зеленовато-серая полоса, а вот чуть подальше — лиловая, а там — на середине — серебристо-синяя, а еще дальше — до самых гор — разлилась нежная, манящая бирюза в золотых крапинах.

Вдруг по морю пробежала зыбь, и оно вмиг стало совершенно неузнаваемым — все скучно забурело.

«Пора, пожалуй, удочки сматывать, — сказал себе Ромка. — Теперь уж и плотичка не клюнет: вся рыба на дно попряталась. Зря только в такую рань поднимался. А все из-за того, чтобы этот мысок раньше других захватить. В погоду тут куда как знатно хватают подлещики».

Мысок, на котором сидел Ромка, уже давно отделяла от берега глубокая змеевидная трещина. В этом месте, особенно в шторм, берег нередко обваливался. В кипящую, клокочущую воду ухались и ухались глыба за глыбой. Случалось, в море рушились со всего маха Вековые красавицы сосны. Ждал своего часа и мысок.

Ромка, устраиваясь на зорьке у самого обрыва, нависшего над водой, потыкал пяткой в литую, как чугун, утрамбованную землю. Но от мыска не отвалился даже маленький комок. И, успокоенный, Ромка принялся разматывать свои удочки.

Уходить ни с чем не хотелось, и Ромка все еще сидел над обрывом, обхватив руками острые голые колени, и прищур глядел на солнечных зайчиков, плясавших волнах рядом с поплавками.

В это время на тропке, вьющейся от города вдоль крутого берега, и показался долговязый Аркашка Сундуков.

Ромка с насмешкой покосился на своего одноклассника. Его хитрые, быстрые, зеленовато-желтые рысьи глаза как бы вопрошали: «Проспал, Сундук с мыслями? То-то же мне! Теперь другого такого мыска днем с огнем по всему берегу не сыщешь!»

Одной рукой Аркашка придерживал перекинутые через плечо удилища — длинные, тонкие, как и сам их хозяин, в другой держал ржавую консервную банку с проволочной дужкой. Рассеянный его взгляд скользил по сторонам, ни на чем не задерживаясь. У мыска Аркашка умерил свой скорый, сбивчивый шаг и тут только заметил какого-то мальца, успевшего захватить приглянувшееся ему местечко. Через секунду Аркашка узнал Ромку и тотчас отвернулся. Отвернулся и прошагал мимо.

Ромка тоже отвернулся. Пусть себе топает дальше, раз он такой гордый!

На удивление нелюдимый малый этот Аркашка. Появился он в пятом классе на исходе зимы. Как сел на заднюю парту в углу, так до конца учебного года там и проторчал в одиночестве. Говорил редко, по необходимости, когда учителя спрашивали. Вот тогда-то Ромка и прозвал Аркашку Сундуком с мыслями. Это прозвище в классе многим понравилось, и ребята стали посмеиваться над новичком.

Аркашка же относился ко всем выходкам с обидным равнодушием. Будто не к нему подкрадывались на переменах мальчишки и шепотом окликали то справа, то слева: «Продай мыслишку, Сундук с мыслями!» Оглянется Аркашка, а рядом уж никого нет.

Но когда самый драчливый и самый сильный из всего класса Стаська Рылов как-то после занятий попытался в тесном переулочке подставить Аркашке ножку, чтобы потом грохнуться на растянувшегося новичка, дурашливо горланя: «Э-эй, братцы, куча мала!» — произошло вдруг чудо. На глазах у всех мальчишек из пятого, прилепившихся к забору в ожидании веселой свалки, Аркашка проворно поднял кулак да так ударил Стаську по широкому приплюснутому носу, что того будто с маху косой скосили. А Сундук с мыслями зашагал дальше, чуть сутулясь.

После этого случая, потрясшего весь класс, многие ребята пытались завязать с Аркашкой дружбу, но тот так ни с кем из них и не сошелся. По-прежнему новичок оставался для всего класса прямо-таки загадочной фигурой. Пронырливый Ромка тоже ничего любопытного не сумел разузнать об Аркашке. Аркашка с отцом поселились на Садовой улице в домике пенсионерки тети Паши, года три назад разводившей кроликов. Сейчас же тетя Паша нянчила внука у дочери в Ярославле. «А по соседству с нашим Сундуком моя двоюродная сестра Татьяна живет», — понижая голос, говорил взахлеб Ромка, будто последние его слова содержали в себе какую-то жгучую тайну. Но и об этом мальчишки тоже знали. Все также знали и о том, что отец Аркашки работает обжигальщиком на кирпичном заводе. А приехали они в Красноборск из Уральска. Вот и все.

Ромка еще раз украдкой глянул на Аркашку. Тот остановился неподалеку от мыска, за покосившейся сосной с длинными, перекрученными корнями, свисавшими с обрыва к воде. Аркашка разматывал удочку.

«Да там в жизни малявку не подцепишь, даже в самый жор, — подумал Ромка. — Поди, около десяти часов, а он, сердечный, только-только рыбалить собрался. Сразу видно — не рыбак».

Вдруг Ромке захотелось окликнуть Аркашку: «Пойдем-ка, Аркашка, домой. Сегодня день невезучий!» Но почему-то промолчал.

И только привстал на колено, чтобы заняться сборами в обратный путь, как позади что-то глухо, предостерегающе заурчало. И тотчас мысок, на котором сидел Ромка, накренился. А еще через секунду стремительно рухнул в плескавшиеся под ним волны. Насмерть перепуганный Ромка не успел даже крикнуть: «Караул, помогите!»

 

Глава вторая,

из которой читатель узнает о щеголеватом штурмане и о загадочном старике

«Ого, попался… не иначе, сом!» — задыхаясь от возбуждения, думал Ромка, цепко сжимая в руках согнувшееся дугой удилище.

И вдруг вместо лобастой морды сома из воды показалась… показалась чернявая голова молчуна Аркашки Сундукова.

«Ну и ну! — удивился Ромка, ошалело глядя на барахтавшегося у берега Аркашку. — Когда это он успел… так незаметно?» Но раздумывать было некогда, и Ромка гневно закричал:

— Ты… ты зачем, сундук, мой крючок проглотил?

Закричал и проснулся. На стуле — рядом с диваном — дребезжаще звенел старый будильник.

«И надо ж такой нелепице присниться!» — всласть зевая, Ромка потянулся.

А перед глазами промелькнуло все, что случилось вчера утром после того, как он вместе с мыском бухнулся в воду. Припомнилось все: и как расторопный Аркашка, бросившись в море, выволок на берег одуревшего от страха Ромку, и как они возвращались потом в Красноборск. Дорогой Аркашка или молчал, или ловко передразнивал порхавших поблизости птиц.

Ромка опять сладко зевнул. Не хотелось вставать — подумать только: такая рань! Глаза уже снова слипались, а рука сама пряталась под теплое байковое одеяло, но Ромка все же приневолил себя подняться. Рывком отбросив к стене одеяло, он сразу вскочил на ноги и, осторожно шлепая по крашеным половицам босыми ногами, зашагал, чуть покачиваясь, на кухню.

Зимой Ромку всегда будит мать. И он встает ко всему готовому: на столе курится аппетитным парком чай с молоком, на спинке стула висят отутюженные штаны и рубашка. Даже портфель с учебниками терпеливо дожидается своего хозяина в прихожей у вешалки.

Но вот летом — он сам себе хозяин. Еще в мае Ромкина мать, агроном пригородного совхоза, перебралась на жительство до осени в Лощинино — на одну из дальних ферм. Правда, в субботу или в воскресенье она наведывалась домой, да и двоюродная сестра Таня изредка заглядывала к Ромке. И тут ничего не поделаешь: приходилось мириться с такими незначительными неудобствами. Зато все остальные дни недели Ромка чувствовал себя вольной птицей.

И в мае, после отъезда матери, он решил непременно этим летом начать закалять волю. Кто знает, не случится ли так, что в самом недалеком будущем не кто-нибудь, а он, Роман Мирошкин, и будет первым астронавтом, открывателем новых звездных миров? А почему бы и нет?

Ромка включил электроплитку, поставил на нее чайник и вышел на крыльцо.

Удивительное дело: всего лишь начало седьмого, а веселое, жадное до работы солнце уже поднялось. Неоглядное небо, за ночь словно старательно промытое, пока еще было скучающе пустынно: ни бездумного облачка, ни парящего над головой орла. Зато на земле — в полном разгаре хлопотливая жизнь.

У невысокого заборчика, в зарослях «дедовой бороды», затаился рыжий полосатый кот — Ромка хорошо видел его расстелившийся по земле тонкий веревочный хвост. Кот караулил стайку воробьев, гомонивших, как первоклассники, рядом с дровяным сараем.

А на соседнем дворе, у Пузиковых, раскудахталась курица. «Ка-ак кудах! Ка-ак кудах!» — оповещала мир хлопотливая несушка о появившемся в гнезде розовато-белом, совсем еще теплом яичке.

Но больше курицы был взволнован этим событием голенастый черный петух с кроваво-алым стоячим гребнем. Вспрыгнув на березовую жердинку заборчика, он пыжился, вытягивал шею и хрипло горланил, стремясь перекричать свою подружку:

«К-к-ко! К-к-ко!»

Казалось, у петуха испортился в горле заводной механизм и он никак не может остановиться.

Ромка еще раз глянул из-под руки на солнышко, на расходившегося петуха и улыбнулся широко, простодушно.

Теперь, когда он окончательно очнулся ото сна, можно приступить к зарядке. Но даже во время наклона туловища, приседаний, прыжков и всяких других хитроумных упражнений Ромка не переставал думать о своих чертежах, о загадочно темной туманности «Лошадиная голова», схему которой он собирался сегодня скопировать из библиотечной книги по астрономии.

«Раз, два! Раз, два! — отстукивал Ромка по крыльцу пятками. — Раз, два! Раз, два! Голова, голова, для чего ты мне дана? Голова, голова, для чего ты мне дана?»

Он спрыгнул на землю и целых десять раз пробежал по тропинке от калитки до погреба и обратно, распугав всех воробьев, а заодно с ними и полосатого кота с веревочным хвостом.

Наконец упражнения закончены. Глубокий вздох, глубокий выдох. Еще раз. И еще раз. Теперь все, точка!

Схватив полное ведро воды, ночевавшее на скамейке у сеней, Ромка приподнял его над головой и, не раздумывая, опрокинул. Холодная вода обожгла тело огнем. На долю секунды обмерло сердце. Но вот проворные светлые ручейки сбежали к ногам, и Ромка, тараща глаза, блаженно ухнул. А потом льняным полотенцем с остервенением растирал покрывшуюся пупырышками фиолетово-черную, как у негра, кожу, растирал до красноты.

Заявится зима, он и зимой не прекратит эти свои утренние обливания холодной водой. Так закалит организм, так закалит, что все болезни будут отскакивать от него, точно футбольный мяч от забора.

Тут Ромка вспомнил про чайник. Вспомнил и опрометью помчался на кухню, размахивая над головой мокрым полотенцем. А чайник уже не на шутку разбушевался. Из его длинного носика, задорно приподнятого кверху, вырывались, сердито пофыркивая, горячие струйки пара. Но особенно бойко вела себя эмалированная крышка: она так плясала, так плясала, что вот-вот, казалось, подпрыгнет до потолка.

— Ну хватит, хватит кипятиться, — сказал успокаивающе Ромка и выключил плитку.

И чайник его послушался. Он сразу умерил пыл, а через минутку-другую, пока Ромка размешивал в миске с молоком крутую, комковатую кашу, и совсем затих.

Вдруг Ромка весь насторожился. У Пузиковых кто-то громко насвистывал веселую песенку. Может, это квартирант?

Миг — и Ромка снова на крыльцо. Так и есть. На веранде стоял, застегивая белый китель, штурман с пассажирского катера «Москвич». На парне все сверкало: и лакированный козырек фуражки, и золоченая кокарда, и пуговицы, и ботинки. Можно было подумать, что даже упругий, гладко отутюженный китель тоже излучал необыкновенное праздничное сияние.

Хотя молодой речник и насвистывал беззаботно веселую песенку, точно готовился отправиться на парад, Ромка все же заметил, что он чем-то озабочен. Поправляя на голове фуражку, снимая с локтя какую-то соринку, он все смотрел и смотрел через забор на дорогу, на проходящих по улице людей.

Везет же этой Пузиковой: ни к кому-нибудь, а вот к ним стал на квартиру штурман. Ромка с досады хмыкнул и задумался. Как бы ему познакомиться со штурманом? Правда, как?

Немного погодя Ромка тоже стал насвистывать: отчаянно и громко — изо всех сил. Возможно, сейчас штурман повернет к нему свое обветренное, огненно-бронзовое от загара лицо и скажет: «А у тебя, браток, недурно получается. Давай знакомиться. Меня Сашей, а тебя как зовут?» Но штурман даже не оглянулся. Будто Ромки и не существовало. Будто это не Ромка с непринужденной веселостью насвистывал простенький мотивчик бестолковой, но так полюбившейся многим в последнее время песенки.

Неожиданно штурман сорвался с места и ретиво, чуть ли не бегом, помчался к воротам.

Что с ним такое случилось? Ромка привстал на цыпочки, вытягивая шею. По асфальтовому тротуару, постукивая каблучками, шла Таня — Ромкина двоюродная сестра. Она спешила к автобусной остановке, задумчиво глядя себе под ноги.

Иногда Ромка видел Таню с Аркашкиным отцом — они работали на одном заводе.

И Ромка приметил: если рядом с Таней шагал Аркашкин отец — высокий, длиннорукий мужчина, то девушка всегда весело тараторила, хотя спутник ее только слушал и слушал, чуть улыбаясь кончиками по-мальчишески пунцовых губ.

Штурман появился на улице в тот самый момент, когда стройная, легкая на ногу Таня поравнялась с домом Пузиковых.

— Доброе утро! — храбро выпалил Саша, весь вытянувшись в струнку. Могло показаться, что он повстречал не девушку, а по меньшей мере адмирала.

Таня кивнула, кивнула рассеянно и пронеслась, точно на парусах, мимо франтоватого штурмана.

От такого неожиданного оборота дела парень даже опешил. С минуту он смотрел вслед удалявшейся Тане. В голубоватом выгоревшем комбинезоне она больше походила на мальчишку-подростка, просто так, от нечего делать, повязавшего голову алой косынкой.

Ромка опять засвистел. Теперь насмешливо, с вызовом. Придя в себя, штурман бросил в сторону Ромки недобрый взгляд и тоже, как на парусах, полетел догонять Таню.

Когда белый китель скрылся за углом, Ромка собрался было войти в сени, но тут его окликнула Пузикова.

Она появилась внезапно — не то из сарая, не то из старой бани, превращенной хитрой, непоседливой девчонкой в образцовый курятник. Обеими руками Пузикова придерживала подол платьица. Платье на ней было грязно-пепельного цвета. Точь-в-точь такие же были у нее и гладко расчесанные на прямой пробор волосы, заплетенные в жиденькую крючковатую косичку.

— Жив, утопленник? — спросила Пузикова, сверкая синеватыми стеклами очков в тусклой железной оправе.

— Какой же я тебе… утопленник? — обиделся Ромка, насупив брови.

— А то не знаешь? — Пузикова насмешливо фыркнула, показывая мелкие, острые зубки. — Не на такую напал: я всегда в курсе. Мне все-е известно!

— А чего это — все?

— А вот все… и все! — Пузикова так притопнула ногой, что крючковатая косичка у нее на затылке даже подпрыгнула. — Мне Катя Блинова рассказывала. А Кате Мишка Моченый. А Мишке, — тут Пузикова передохнула, — а Мишке все-то расписал, понимаешь, персонально, сам…

И она, не закончив, захихикала.

«Разболтал? — закипело внутри у Ромки. — Аль и правду Аркашка разболтал всему городу про вчерашнее?»

Два прыжка — и Ромка у забора. Еще прыжок — и он у Пузиковой на дворе.

— Ну-ка скажи, что вам Сундук с мыслями набрехал? — не моргнув глазом, потребовал Ромка.

Пузикова разинула рот: уж не на крыльях ли этот сумасшедший перелетел на их двор?

— Ну? — Ромка еще ближе подошел к девчонке.

Теперь настал черед ему смеяться: Пузикову словно столбняк поразил — она все еще никак не могла прийти в себя. Ромка повернулся к ней спиной и зашагал прочь.

— Закрой рот, а то ворона залетит! — бросил он через плечо.

Но Пузикова догнала его, схватила за руку.

— Ты чего взъерепенился? Разве я… разве я виновата, что ты в море свалился? Я тут… я тут ни при чем.

Ромка оглянулся. Пузикова всхлипывала.

— Еще этого не хватало! — возмутился Ромка: он ненавидел слезы. — Сейчас же утрись!

— Я… я сейчас, — покорно пробормотала Пузикова, маленьким кулачком сдвигая на прыщеватый лоб очки.

Когда она подняла руку, из края подола на землю посыпались к ее ногам лимонно-желтые шарики.

— Цыплята! — вскричал изумленный Ромка и засмеялся.

Присев на корточки, он принялся подбирать потешных, пушистых птенцов с черными бусинками глаз.

— А знаешь сколько их вывелось? — заражаясь Ромкиным весельем, сказала Пузикова, уже позабыв про слезы. — Знаешь сколько? Двенадцать!

Она тоже присела на корточки и с умилением смотала на увертливого, совсем беленького цыпленка с желтыми подпалинами на крошечных крылышках, усердно, со знанием дела уже клевавшего зеленую травинку.

— Одни девочки… одни только девочки возятся с цыплятами, — вдруг озабоченно, со вздохом проговорила Пузикова, морща лоб. — А вы, мальчишки, даже и не подумаете. А ведь взяли отрядом обязательство — вырастить к осени сто пятьдесят кур!

— А ну? — отмахнулся Ромка. — Не мальчишеское это дело!

— А еще пионер, — назидательно заметила Пузикова и опять вздохнула. — Посмотри на отряд пятого «В». Ну такие, такие сознательные там ребята! Все рука об руку с девочками делают. Не то что у нас… Если хочешь знать, хуже нашего отряда во всей школе нет… До чего дожили — третья вожатая от нас сбежала!

— Ну и пусть! — усмехнулся Ромка. — Кому она такая была нужна? Ей бы только с детсадовскими младенцами нянчиться! Да речи произносить. Одними разговорами на сборах кормила, а дела — никакого!

Пузикова с минуту смотрела поверх Ромкиного плеча. Потом спросила:

— Ты не знаешь, зачем этот… этот гражданин с Садовой навещает нашу улицу? А?

— Какой гражданин? — переспросил, запинаясь, Ромка.

— А ты оглянись.

Ромка бережно положил Пузиковой в подол подобранных с земли цыплят. А потом уж медленно поверился назад.

Забор у Пузиковых был из тонких, узких планок. Между этими планками видно решительно все, что делается и на улице, и во дворе. Поэтому Ромке не стоило большого труда разглядеть появившегося на их улице бородатого старика в коричневой шляпе и парусиновом засаленном пиджаке. Старик шагал не спеша, улыбался, поглядывал на глазастый уютный домик под шиферной крышей. В этот самый домик и переехали Ромка с матерью из старого города.

— Не знаешь коричневую шляпу? — снова спросила Пузикова.

В ее голосе Ромке померещилось скрытое ехидство. Неужели она что-то уже пронюхала про Серафима Кириллыча?

— Мало ли ходит по улице всяких стариков, — ответил Ромка не сразу, сбитый с толку. — Откуда мне знать!

— Ты что, думаешь, я с Луны на ракете сюда прилетела? Или за дурочку меня принимаешь? — возмутилась Пузикова.

Вдруг из дома, из раскрытого окна, занятутого марлей, послышался протяжный голос — по-детски капризный, плаксивый:

— Вера, ну где ты там пропала?

Пузикову звала хворая бабка. Схватив беленького цыпленка, Пузикова убежала. Убежала, даже не взглянула на Ромку.

 

Глава третья

Серафим Кириллыч

Ромка опустил на землю пустую корзину. Вытер рукавом ситцевой обветшалой рубашонки лицо — мокрое, горячее, с розовеющими яблоками на щеках.

«И быстренько же я нынче управился!» — похвалил он себя и застучал кулаком в тяжелые высокие ворота с железной табличкой. По белому фону таблички четко значились слова: «Во дворе злая собака». В правом углу таблички была нарисована свирепая морда волкодава с устрашающе разинутой пастью.

«Прямо художественная картина!» — глядя на табличку, подумал с восхищением Ромка и забарабанил кулаком еще сильнее.

― Кто так бóтает? — сердито спросили по ту сторону ворот.

― Да открывайте же, Серафим Кириллыч, это я! — сказал Ромка.

Но его впустили во двор не сразу. Сначала в воротах слегка приотворилась, гремя цепью, узенькая калитка, и на Ромку уставились из-под коричневой шляпы сторожкие свинцовые глаза, глаза старика с клочковатой бородой.

— Ты, Роман?

— Ну я, я, кто же еще! — раздраженно сказал Ромка. ― День, солнышко, а вы вечно на запоре!

— Потому и на запоре, что у меня много разных досаждений, — вразумляюще проговорил старик, наконец-то пропуская Ромку в калитку. Дом и сад у Серафима Кириллыча были обнесены глухим двухметровым забором. А по верху забора тянулась колючая проволока. Через такой заборище ни один шкет-ловкач не перелезет. Ромка же не раз и не два вертелся возле этого неприступного забора, выискивая удобную лазейку.

Шагая позади старика к обшитому тесом особняку, Ромка завистливо косился по сторонам. Прямо над его головой висели тугие яблоки, зреющие в щедрых розовато-золотистых лучах благодатного июльского солнца.

Когда они вошли на застекленную веранду, Серафим Кириллыч коротко приказал:

― Выкладывай!

И Ромка торопливо сунул в карман руку. На стол посыпались скомканные, засаленные трешницы, рублевки, десятки… Старик суетливо подбирал и разглаживал их плоскими, точно доски, ладонями. Губы его беспрестанно шевелились.

— Все до одной! — вздохнул Ромка, кидая на стол последнюю пятерку с надорванным уголком.

Серафим Кириллыч так долго и пристально смотрел Ромке в глаза, что у того по спине побежали мушки.

— А сколько себе, отрок, отчислил?

Ромка отчаянно затряс головой.

— Не ворочай бельмами-то! Перекрестись!

— Тоже скажете! Я же пионер, Серафим Кириллыч!

Сжимая в узловатых, землистых пальцах стопку денег, старик скрылся в глубине полутемной столовой, прокричав из дверей:

— Разожги самовар. Чайком позабавимся!

Схватив со стола оставленную ему пятерку, Ромка побежал на кухню.

«А я-то, дуралей, размечтался! Считал — самое меньшее — десятку даст. А он… — Ромка обиженно вздохнул. — Эх, скорее бы сотню накопить! Тогда уж… Тогда калачом меня сюда не заманишь. Ни-ни! А как только куплю в комиссионке старый морской бинокль, как только принесу его домой, сразу же без всякого промедления сажусь за работу! Посмотрим потом, как все заахают: и Пузикова со своими цыплятами, и Анна Абрамовна. Пусть потом говорят: «А ведь наш Ромашка исключительный талант! Такое придумал!»

За чаем, прислушиваясь к ласковому мурлыканью полуведерного самовара с мутными, позеленевшими боками, подобревший Серафим Кириллыч пустился в «приятные для ума рассуждения».

— Жизнь человеческая, брат мой Роман, куда какая мудреная. Возьмем для примерного сравнения мою особь, — мечтательно заворковал старик, откидываясь на спинку скрипучего стула. — Чего, спроси, достиг я в нашей социалистической жизни? Не хвалясь скажу: полного материального и продовольственного обеспечения. И не каким-нибудь тунеядством, а собственным горбом. Тридцать годков трудился на поприще охраны лесонасаждений. И в настоящее время получаю от государства пенсионное содержание.

Серафим Кириллыч отпил из стакана крутого кипятку, погладил ладонью серебристый ежик на большой лобастой голове.

— Сам видишь, брат Роман, хозяйство мое — полная чаша, — продолжал он изливать душу сидевшему перед ним «брату», в награду за смертельную скуку усердно уплетавшему вишневое варенье — густое, засахарившееся и провонявшее нафталином. — Если бы не померла в одночасье в прошлом году моя супруга, что бы, спрашивается, мне еще требовалось? Прямо скажу — ничего особенного. А теперь я одинок, как перст. Управься-ка и с огородом, и с садом, попробуй! Сам видишь — претяжело. И встает на повестке дня вопрос: неминуемо мне обзаводиться сподручной спутницей жизни.

Тут жадный до сластей Ромка чуть не поперхнулся. О настойчивых и пока еще безрезультатных поисках Серафима Кириллыча «сподручной спутницы жизни» знал весь Красноборск. Но престарелый жених оказался на диво разборчивым и привередливым. Одни невесты не устраивали его «по причине преклонных лет», другие оказывались строптивыми или нерасторопными, третьи «не рачительны к хозяйству и легкодумны».

— Признаюсь, брат Роман, от всей души: я даже собираюсь ремонтишком кое-каким заняться. — Серафим Кириллыч искоса, с опаской поглядел на Ромку, выскребавшего из вазочки чайной ложкой остатки варенья. — Надумал печь перекладывать. Пироги чтобы можно было печь, когда хозяйка появится.

Свинцовые глаза старика налились живительной теплотой, скрипучий голос слегка поотмяк.

— Печь надумал перекладывать. Да вот вопрос: где кирпичей достать? И надо-то всего сотню.

— А вы… вы с Татьяной поговорите. Она же на кирпичном! — нашелся Ромка. Про себя усмехнулся, представляя, что бы из этого вышло.

— Тоже мне… насоветовал! — махнул рукой Серафим Кириллыч. — У твоей двоюродной сестрицы, поди, на уме ха-ха да хи-хи! И молодые шалопаи… прости господи!

— Что вы, Серафим Кириллыч! Видели б, как Татьянка нынче поутру одного молодца отшила! — выпалил Ромка, еле удержавшись от хохота. — Честное пионерское! — прибавил он, шаря глазами по столу: нет ли тут еще какого-нибудь лакомства?

— И справедливо, справедливо! — воодушевляясь, закивал старик. — В наше атомное время не часто встречаются серьезные девушки. Таких теперь днем с огнем самой милиции не сыскать! Не подложить ли вареньица, Роман? У меня его предостаточно, не сумлевайся.

Ромка вздохнул.

— Спасибочко. Вот если б вы мне еще… еще пятерку подкинули. — И он снова вздохнул. — Такого другого дурака, как я, вам вовек не найти.

Крякнув, старик пошарил в кармане и положил перед Ромкой рублевку.

Мальчишка тотчас встал.

— Ну, я домой.

— Печь хочу перекладывать, — затвердил Серафим Кириллыч, провожая Ромку до ворот. — Только, брат Роман, ты мне несуразную глупость насоветовал насчет кирпичиков… Можно ли докучать Татьяне Семеновне, сестрице твоей, эдакой невозвышенной действительностью? Насчет кирпичей самое надежное — с мужским полом дело иметь. Любой на поллитровочку согревательного клюнет. — Старик захихикал. — Глянь, какие зреют у меня яблоки. А ранет примечаешь? Редкий, замечу, сорт!

Останавливаясь у ворот, Ромка облизал губы.

— Когда яблоки у вас поспеют, вы того… не забудьте.

— Ну, ну! Не забуду, — все так же препротивно хихикая, Серафим Кириллыч приоткрыл перед Ромкой калитку.

 

Глава четвертая

В ней повествуется о Ромкиных проделках

Проходя мимо домика тети Паши, в котором жили Сундуковы, Ромка как-то вдруг решил завернуть на минутку к Аркашке.

«Надо ж в конце-то концов выяснить — кто назвонил Пузиковой… ну, про то, как я в море вчера бултыхнулся», — думал Ромка, толкая ногой висевшую на одной петле калитку.

Ему все еще не верилось, да не верилось… Аркашка не казался Ромке двоедушным и болтливым. В его взгляде такая прямота и твердость. Но если не Аркашка, тогда кто же еще чесал языком? Ведь на берегу моря они были только вдвоем!

Легко взбежав на невысокое крылечко, Ромка внезапно оробел. Он еще ни разу не переступал этого порога. Как встретит его молчун Аркашка? А может, он и не один, может, и отец дома?

«Была не была!» — подбодрил себя Ромка и порывисто схватился за железную скобу. Но дверь оказалась запертой. Запертой на крючок.

— Аркашка!

Никакого ответа.

— Аркашка! — еще раз крикнул Ромка. И опять тишина.

Ромка сошел с крыльца. Остановился на углу перед распахнутым настежь окном. Подумал. И вот он уже на завалинке. Взобрался бесшумно, будто кошка. Чуть приподнял свою белесую голову и воровато заглянул в окно.

Эх ты! Такого погрома даже он, Ромка, у себя дома не устраивал. И за что только мать его пилит, когда приезжает из совхоза?

Аркашка пластом растянулся на кровати, зарывшись носом в подушку. Рядом с койкой — колченогий стол. А на нем — всякая всячина: сковородка с объедками жареной головастей чухони и какой-то другой рыбьей мелочи, помятая жестянка с червями, горбушка ситника, моток бечевы…

Видно, спозаранку вскочил нынче упрямый Аркашка, чтобы вернуться домой не с пустыми руками! Набил брюхо и завалился отсыпаться. Даже удилища не убрал — валяются посреди комнаты. И тут же ботинки, скомканное одеяло, закопченный котелок.

Острым цепким взглядом Ромка окинул комнату, словно только что пострадавшую от опустошительного набега азиатской орды.

Что бы ему такое позанятнее выдумать, как подшутить над Аркашкой? А ведь на выдумку он всегда был горазд… Миг, другой, и Ромка уже знал, что ему делать!

С прежней кошачьей сноровкой он легко и бесшумно перемахнул через подоконник. Постоял, чутко прислушиваясь. Аркашка даже не шевельнулся. Тогда Ромка на цыпочках приблизился к его постели.

И, уж совсем не робея — на свою беду, Аркашка спал без задних ног, — проворно сдернул со спинки кровати полотенце. Одним концом полотенца обвязал поцарапанную Аркашкину щиколотку, чугунно-бронзовую, вымазанную в глине, а другой конец узлом затянул вокруг железной ножки кровати.

«Порядочек! — ухмыльнулся про себя Ромка. — Сейчас проделаем еще один номер и смываемся подобру-поздорову!»

Нацепив на крючок жареную сорожку с провалившимися глазами, Ромка поставил удилище в голове у Аркашки. Бесхвостая рыбешка болталась над самым носом храпуна.

С теми же предосторожностями, с какими Ромка крался к постели Аркашки, он заторопился обратно к окну. По дороге Ромка прихватил кусочек сосновой коры, валявшийся на углу стола. Из такой коры все мальчишки Красноборска делали себе поплавки.

Снова очутившись на завалинке, Ромка поднял руку и метко запустил кусочком коры в Аркашку. Запустил, спрыгнул на землю и дал деру.

Проснется сию минуту Аркашка и ахнет. И ни за что в жизни не угадает, кто над ним так здорово подшутил!

Ромка бежал и все ухмылялся. Бежал чуть ли не до самого дома. А дома — новость: мать приехала.

У двора стояла новенькая совхозная пятитонка. Мать уже два раза на ней приезжала.

Поводив ладонью по теплой, нагретой солнцем лакированной дверке кабины, Ромка стремглав влетел в калитку. Так же стремглав через ступеньку поднялся на крыльцо. Еще в сенях услышал он частый, веселый задорный говорок. С кем это мать так рассудачилась?

У кухонной двери Ромка замедлил шаг.

— Ничего себе, ладный домишко, — сказал в это время в столовой кто-то сильным мужским голосом — веско и чуть снисходительно. — С хозяйским доглядом его можно конфеткой сделать. Перво-наперво — крышу краской покрасить. А во дворе сад развести: вишенника насажать, яблонь… Земли-то вон сколько зря пропадает. А то какую-то акацию натыкали, а пользы от нее? Ни на грош.

Ромка плотно сжал губы. Кто это хозяйничает у них в доме? То бы он сделал, другое бы сделал… Акация, видишь ли, не по нраву пришлась. А эту акацию они вместе с отцом сажали. И радовались каждому принявшемуся кустику.

Переступив порог, Ромка приблизился к распахнутой двери в столовую. Так вот это кто — шофер. Плечистый парень с круглым смазливым лицом. Новичок недавно появился в совхозе. Раньше мать домой завозил степенный, отяжелевший от чрезмерной полноты дядя Митя. Дядя Митя никогда даже в сени к ним не заглядывал. А этот расхаживает себе по комнате гоголем, засунув руки в карманы пузыристых солдатских брюк, ко всему присматривается и присматривается, будто жить здесь собирается.

Ромкины губы сами собой стиснулись еще плотнее. А на побледневших щеках заходили желваки. Таким Ромку и увидела мать, зачем-то направляясь в кухню.

— Роман! — всплеснула она руками. — Ты же на бродягу похож.

Ромка растерянно глянул на свою линялую рубашонку, на заношенные, в заплатах штаны. Только бы она не догадалась, для чего он так нарядился!

— На рыбалку собрался, — сказал он негромко, потупясь. — Ты сама всегда ругаешься… если вымажусь…

Но мать не дала ему договорить. Обращаясь к остановившемуся посреди столовой шоферу, она с горестным вздохом промолвила:

— Полюбуйтесь на моего сорванца! Сладу с ним нет. Никакого сладу!

И тотчас повернулась к Ромке:

— Познакомься. Дядя Вася… И надо бы сказать «Здравствуйте!» Ведь ты, Роман, не маленький!

Шофер улыбнулся и сделал шаг к Ромке. Он собирался пропахшей бензином смуглой рукой с лиловатым змеевидным шрамом у запястья ласково потрепать мальчишеские непослушные вихры.

Но Ромка весь съежился и отстранился.

— Зачем же так нападать на хлопца? — дружелюбно сказал гость, опуская руку, и заговорщицки подмигнул Ромке. — Не обижайся на маму: женщины никогда не понимают мужчин.

Ромка насквозь видел этого парня с такими нахальными глазами. Ему явно хотелось понравиться Ромке. Пусть не примазывается, ничего не добьется.

— Иди и переоденься! — строго приказала Ромке мать. Она была недовольна необщительным сыном. Чуть помешкав, она прибавила: — Обедать будешь?

Помотав головой, Ромка торопливо зашагал в сени. Из сеней он выбежал на крыльцо. Взгляд сразу остановился на грузовике. В глазах туманилось, и грузовик двоился и троился.

Но вот Ромка с оясесточением потер кулаком глаза.

Туман исчез. Теперь Ромка отчетливо видел стоявшую за оградой новенькую, сверкающую машину. Он смотрел на нее с озлоблением, смотрел и думал. Невеселые в этот миг были Ромкины думы. А ведь всего полчаса назад, когда он летел домой, у него соловьи пели в груди.

 

Глава пятая

„Эй, живая душа!..“

Ну до чего же хороши в нашем Красноборске июльские вечера! Еще совсем-совсем недавно негде было укрыться от зноя. Казалось, кто-то просто перестарался, раскалив солнце до белого накала. Не верите? Честное слово! Жара пронимала всюду: не только на улицах города с раскисшим под ногами, словно сливочное масло, асфальтом, но и на берегу Жигулевского моря. В полуденный час здесь были скованы дремой и теплая вода — парное молоко, да и только, — и обжигающе горячий воздух, пропахший пресным просвирником и ракушками. Эта безжалостная жара пронимала даже в парке. Да, да, даже в большом старом парке с тополиными аллеями — коридорами, напоминавшими горные ущелья, даже в тихом старом парке негде было спрятаться от палящего солнца.

Но зато вечером, стоит лишь схлынуть духоте, вот тогда-то на Красноборск и падет прохлада. Она прилетит из-за моря, с Жигулевских гор, сея над городом медвяный аромат цветущих лип. А вот уже и ветерок подул… Пронесется проказник по верхушкам деревьев — садов в Красноборске не счесть — и сгинет куда-то. А потом снова налетит, и снова дружно залопочет темная, густущая листва.

Тут и там начнут вспыхивать веселые, слепящие глаза огоньки — в окнах домов, на чугунных уличных столбах. По тротуарам не спеша зашагают в сторону пляжа горожане, зазвенят ребячьи голоса.

В этот вечер Ромка поздно возвращался с моря: на сине-черном небе уже перемигивались звездочки-слезинки, пока еще редкие, редкие.

«Попробуй-ка без телескопа угадать, какие там планеты подмигивают, — думал Ромка, задрав вверх голову. — Так без ничего… за здорово живешь самым зорким глазом не разглядишь!»

И тут, ну совершенно неожиданно для себя, Ромка свернул на Садовую, потуже затягивая на штанах ремень.

Правда, а почему бы ему не проведать Татьяну? Мать всегда наказывает Ромке почаще навещать двоюродную сестру. Если Таня дома, глядишь, и угостит Ромку ужином. А готовит она не хуже матери. Не плохо бы сейчас съесть сковородку жареной шипящей картошки или, на худой конец, тарелку вермишели с томатным соусом. Но тут Ромка удержал свои мысли. А то у него и так подводит живот.

Прибавляя шаг, Ромка миновал сумрачные ворота, за которыми притаился в немом молчании особняк Серафима Кириллыча (лишь откуда-то с задворок доносилось глухое тявканье бегающего на цепи злющего-презлющего кобеля). И только поровнялся Ромка с новым двухэтажным домом, в котором Татьяна занимала чистенькую комнатку-светелку, как его кто-то окликнул из темноты:

— Эй, живая душа… помоги!

Почему-то на чугунном столбе, возвышавшемся как раз напротив соседней калитки, от которой его и звали, не горел электрический фонарь, и Ромка, подбежав, не сразу сообразил, что тут происходит.

— Калитку… калитку, парнище, открывай! — попросил тот же голос — хриплый, с придыханием.

Ромка распахнул калитку. Двое — плотный парень и мальчишка — втащили во двор большого, грузного человека, который совсем не стоял на ногах.

«А пацану одному не управиться», — мелькнуло в голове у Ромки, и он поспешил на помощь мальчишке.

И лишь только внесли мертвецки пьяного человека в дом, лишь только положили на железную кроватенку, протяжно застонавшую под ним, как Ромку внезапно осенила догадка. Еще никто не успел щелкнуть выключателем, чтобы разогнать царившую в комнате полутьму, а он уже все знал. Знал, что очутился нежданно-негаданно в квартире Сундуковых, знал, что пьяный человек, которого они тащили, — отец Аркашки.

А когда под самым потолком вспыхнула засиженная мухами лампочка, Ромка чуть не ахнул. Перед ним стоял квартирант Пузиковых, старательно вытирая платком багровое, в горошинках пота лицо.

Как не похож был сейчас штурман на того разнаряженного в пух и прах молодца, который с нетерпением поджидал вчера утром Татьяну!

Сейчас на штурмане все было будничное, рабочее: и синий поношенный китель, и черные помятые брюки, и фуражка в белом захватанном чехле. По всему было видно, что парень только-только вернулся с катера.

А в стороне переминался с ноги на ногу Аркашка. Он как-то весь сбычился, уставясь на свои стоптанные ботинки. Видимо, ему было очень и очень неловко за пьяного отца.

В это время лежавший на койке заметался, заметался так беспокойно и мучительно, точно его принялись пытать невидимыми раскаленными клещами. Надорванный рукав суровой косоворотки съехал до локтя, обнажая мускулистую руку с голубоватыми жгутами вен.

Ромке бросились в глаза слова татуировки на тыльной стороне кисти: «Умру за горячую любовь». Ниже был какой-то рисунок, но Ромка не успел его разглядеть: к железной покосившейся койке кинулся Аркашка. Он бережно приподнял отцу голову, взбил повыше подушку… Отошел Аркашка от койки на цыпочках.

— И частенько он у тебя так? — спросил штурман, комкая в руке платок.

На долю секунды Аркашка вскинул голову и глянул на штурмана ничего не видящими глазами. Продолговатое, худущее лицо его с черными вразлет бровями всегда, казалось, выражало настороженное удивление. Но сейчас это бледное, не по летам замкнутое лицо было искажено безмерным страданием.

— Про отца родного… как-то не с руки говорить, — с трудом выдавил из себя Аркашка, снова опуская голову.

— Согласен — не совсем приятно. Ну, да ты носа не вешай — проспится твой отец и в люди годится. — Штурман улыбнулся.

— А теперь, орлы, давайте знакомиться.

Но Аркашка не развеселился даже после знакомства со штурманом. Тогда тот бросил на табурет фуражку.

— А что ты на это скажешь, Роман: не угостит ли нас хозяин чаем? Не знаю, как ты, а я волжский водохлеб. По мне уха да чай… и тут уж не мешай!

Эта присказка пришлась по душе не только Ромке. Растянулись в ухмылке кончиками вверх и Аркашкины губы.

— А у нас… я… — начал он и беспомощно развел худыми, словно плети, руками.

На помощь пришел штурман.

— Распределяем обязанности: ты, Роман, пулей лети в гастроном. Держи, на… ну, побольше хлеба, колбасы возьми, сахару не забудь. А мы с Аркадием чай поставим. Можно бы и картох в мундире сварить. Знатная еда. Картошка-то есть, хозяин?

Ромка был уже в дверях, сжимая в кулаке деньги, когда Аркашка потерянно вздохнул:

— Картошка… тоже кончилась.

Ромке особенно отчетливо врезалось в память все то, что было значительно позже, после того как они все трое сытно поужинали на кухне, за обе щеки уплетая ливерную колбасу и обжигающую, рассыпчатую картошку, обжигавшую самую душеньку. (Оказывается, в погребе, в углу, Аркашка обнаружил целую горку картошки, как-то случайно раньше им не замеченную.)

Когда они с Сашей вышли от Аркашки на улицу, Ромка незамедлительно попрощался:

— Вы идите, а я к сестре на полчасика заверну.

Но стоило штурману кануть в темноту, как Ромка снова нырнул во двор Сундуковых. Аркашка забыл накинуть на сенную дверь крючок, и Ромка отворил ее легко, без шума.

Зачем он возвращался назад? Возможно, хотел выведать у Аркашки — один на один, — кто же все-таки разболтал о его, Ромкином, столь смешном и нелепом падении в море? Или, быть может, собирался рассказать о своих веселых, как он думал, проделках над спящим Аркашкой? Он и сам толком не знал.

На кухне было темно, зато в комнате, в той, где лежал Аркашкин отец, горел свет. Ромка в нерешительности остановился в дверях.

Аркашка, видно, лишь перед ним вошел сюда.

Он стоял под лампочкой, чутко прислушиваясь к безмолвной, словно бы стыдящейся чего-то, тишине. Посмотрел в окно: не следит ли кто за ним? — и только после этого направился к постели отца.

Опустившись на краешек кровати у изголовья, Аркашка долго-долго, не мигая, вглядывался в лицо отца. И взгляд его был строг и суров.

Ромка тоже видел это лицо — носатое, спокойное, с широкими дугастыми бровями. Отец Аркашки спал крепко, его, видно, уже не мучили кошмары, спал, запрокинув назад голову. На толстой короткой шее колом выпирал из-под щетинистой кожи большой острый кадык. Ромка невольно залюбовался Аркашкиным отцом, еле уместившимся на односпальной хозяйской койке.

Вдруг Аркашка, наклонившись к отцу, медленно и осторожно провел кончиком мизинца по его тугим вразлет бровям.

В ту же самую секунду Ромку угораздило — будто на грех — наступить ногой на соседнюю половицу. И половица как бы нарочно по-старушечьи охнула.

Ромка взвидеть не успел, как Аркашка уже стоял перед ним. Стоял насупленный, грозный.

— Ты… ты зачем подглядываешь? — прошипел он, готовый в любой миг схватить Ромку за шиворот и вытолкать за дверь.

— А я и не собирался… чтобы подглядывать… Мне бы одному… мне бы одному страшно было. — Ромка кивнул на кровать. — Ну, я и подумал: может, тебе тоже страшно?

Аркашка жестоко в упор посмотрел Ромке в побледневшее лицо. Потом, опуская глаза, вздохнул.

— Привык я, — немного погодя сказал он. Помолчал. — Он совсем-совсем не страшный. Когда он… такой, как все люди, он знаешь какой у меня? Добрый и сильный. — И сказал Аркашка это так, как он еще никогда и никому не говорил в школе.

— Не всякий человек с одного взмаха развалит топором напополам сучкастый чурбак… большущий, в два обхвата. А ему, моему отцу, ничего не стоит целый день крушить и крушить эти чурбаки. — Аркашка схватил Ромку за руку. — Или ты не веришь?.. А как-то раз отец усмирил взбесившегося жеребца. Тогда мне лет семь было, а я все, все помню. Жеребец летел по улице… он летел прямо как на крыльях. А за ним волочились опрокинутые санки. Отец бросился ему наперерез и повис на уздечке. И жеребец — огромный, гривастый… вот с такой пастью… жеребец сразу встал как вкопанный. — Точно боясь, как бы Ромка не перебил, Аркашка продолжал без передышки, наскоро облизав запекшиеся губы: —А другой раз… другой раз зимой на речке он вытащил из полыньи чужую тетеньку. Вот он какой у меня! Может, ты и этому тоже не веришь?.. Ты не смотри, какой он сейчас. Отец недавно стал прикладываться… раньше он и в рот ее не брал, эту «злодейку с наклейкой». Он мне уж обещал больше в рот ее не брать. А вот опять… И денег не было у него… ну прямо ни копейки… И знаешь, кто напоил? Этот… Кириллыч. Старик хапуга — через дом от нас живет. И чего только к отцу привязался, сам не знаю. Затащил его к себе, когда он с работы возвращался, и напоил.

Аркашка замолчал, отвернулся.

— А мать… где у тебя мать? — спросил Ромка. Спросил и в тот же миг пожалел об этом.

Как-то весь вздрогнув, Аркашка испуганно глянул на Ромку. Он что-то хотел ответить, но рот перекосился, а из глаз брызнули слезы. Локтем оттолкнув с дороги Ромку, Аркашка опрометью бросился мимо него в темную кухню.

 

Глава шестая

Жигулевское море

Широкогрудый двухпалубный «Москвич» уже стоял у причальной стенки. Ромка увидел его издали, едва только выбежал из-за угла на пристанскую площадь — пеструю от цветочных клумб.

Можно было подумать, что катер всего лишь в это утро спустили со стапелей «Красного Сормова», — так на нем все сверкало и блестело, блестело и сверкало: и штурвальная рубка, и медные поручни, и даже окна салонов.

Давным-давно мечтал Ромка покататься по морю, но у него то не было за душой ни гроша, то, когда деньги заводились, жалко было тратить их на билет. То ли дело сейчас: предстояла бесплатная прогулка на «Москвиче». Штурман Саша вчера за ужином у Аркашки так раздобрился, что пообещал нынче утром прокатить их на своем катере, прокатить с ветерком до самого дальнего правобережного села Усолья.

Внезапно Ромка насупился. Все бы ничего, да вот Аркашку жалко. И угораздило же его, Ромку, спросить вчера Аркашку про мать. Но откуда он мог знать, что с матерью Аркашки случилась какая-то беда?.. Аркашка как забился в темную кухню, так оттуда и не вышел. А вдруг он не придет сейчас и на катер? Эх, Ромка, Ромка, недогадливая твоя головушка! Надо было бы забежать за Аркашкой, прежде чем отправляться на пристань. Может, сбегать? Нет, уже поздно. Катер ждать их не будет.

И тут — откуда ни возьмись — перед самым Ромкиным носом появился легкий на помине Аркашка. На голове дыбом стояли жесткие, как конская грива, волосы, расстегнутый ворот давно не стиранной ковбойки съехал к плечу, обнажая обтянутую смуглой кожей острую ключицу, одна штанина почему-то короче другой… Уж не подрался ли он с кем?

— Растрезвонил, успел? — хрипло бросил Аркашка в лицо Ромке, вынимая из карманов крепкие кулаки.

— Ты это о чем? — Ромка так и опешил.

Аркашка еще шагнул, впиваясь в Ромку серыми диковатыми глазами, серыми, как грозовая туча.

— Если узнаю… Если только пикнешь про моего отца… и про то, о чем я тебе говорил…

Горькая обида захлестнула Ромку, и он забыл про увесистые Аркашкины кулаки.

— Сам, сам не трезвонь… Весь город надо мною смеется… все знают, как я в море свалился… А себя ты героем…

— Бе-безмозглая Ромашка! — Аркашкины щеки совсем побелели. — Может, кто и сболтнул, да только не я… Похоже, твой дружок Стаська… он-то все видел… и как я в воду за тобой нырнул, и как…

— Ври себе — ври! — перебил его Ромка, распаляясь. — Еще сочини, как ты жареную сорожку на удочку из моря таскаешь!

— Ах, во-он оно что! Значит, это ты… ты и за ногу меня привязал, ты и…

Неизвестно, что было бы дальше, не появись возле ребят в эту опасную минуту штурман Саша.

— Вы чего тут… петушитесь? — весело сказал он. Сказал, обнял мальчишек за плечи и повел к трапу.

Ромка попытался вырваться и убежать (пусть Аркашка, пусть один наслаждается морским путешествием), но Саша вовремя цепко схватил его за руку и благополучно втолкнул на катер.

А катер уж готовился к отплытию. Весь его прочный железной корпус мелко дрожал будто в лихорадке от гудевшей под ногами сильной машины.

— Пройдем город, поднимайтесь ко мне в рубку, — сказал Саша. — Дверь с левого борта с табличкой: «Посторонним вход воспрещен». Таблички не пугайтесь — дверь открывайте смело. — Саша улыбнулся, показывая белые со щербинкой зубы. — А сейчас пока сами ориентируйтесь.

И он нырнул в какой-то люк, горбя широкую спину.

На «Москвиче» Ромку ждала еще одна неприятность. Стоило катеру отойти от причала, как он увидел Пузикову.

Она торчала на самом носу, неизвестно как пробравшись туда между сидевшими вплотную — и на лавочках, и в проходах — колхозницами с того берега, странно похожими друг на друга в своих черных стеганках и белых платках. Тут же громоздились перепачканные липким ягодным соком порожние плетенки. Над плетенками увивались полосатые осы. Расторопные женщины уже успели по холодку распродать на рынке щедрые дары колхозных садов: клубнику, смородину, вишню-скороспелку, и сейчас возвращались домой.

Ромка опять перевел взгляд на Пузикову в новом канареечного цвета ситцевом платье.

Зеленый Красноборск все уплывал и уплывал назад, чертя бирюзовое, еще не выгоревшее от жары небо остроконечной сахарной башней кинотеатра. И, казалось, Пузикова не спускала глаз с этой башни, почему-то вся тая в улыбке. Улыбались у Пузиковой не только очки, острый носик, губы, но и крючковатая косичка с необыкновенно пышным изумрудно-зеленым бантом.

«Тоже… вырядилась, попугаиха, — пробурчал про себя Ромка. — И зачем Саша ее-то пригласил на катер?»

Остерегаясь этой надоедливой лисы — Ромке не хотелось, чтобы Пузикова его заметила, — он юркнул в какой-то коридорчик. Здесь пахло горелым машинным маслом. А от люка с высветленными железными поручнями поднимался голубоватый едкий дымок.

Присев перед люком на корточки, Ромка заглянул вниз. И тут он увидел серую тушу дизеля. Это от его неустанной работы ходуном ходила под ногами палуба, а само судно с быстротой сорвавшейся с тетивы стрелы неслось, разрезая воду, по морю.

Т-та-та-та-та! — дробно и часто приговаривала машина, напоминая своим неумолчным шумом трескотню пулемета.

Около дизеля возился щуплый парнишка. Парнишка пел. Пел во весь голос:

Наш зеленый океан Очень, очень, очень пьян. Он качается, шумит, Что-то под нос все бубнит…

Ромка уже не мог больше выносить ни дробного, оглушительного татаканья, ни едкого дымка, бьющего прямо в нос. Чихая и кашляя, он побрел на палубу левого борта.

Но стоило ему вынырнуть из коридорчика на свежий воздух, как в глаза ударил нестерпимый свет. Казалось, перед ним распласталось свалившееся с неба солнце. Ромка закрылся ладонью. Он не сразу отважился глянуть в щелочку между прозрачно горящими малиновыми пальцами. Так оно и есть: за поручнями катера — до самых Жигулей — вразвалку колыхалась густая, расплавленная солнечная масса.

— Ослеп, малый, эге? — добродушно осклабился стоявший неподалеку усатый дед, совсем-совсем древний. Во рту у деда торчала трубка — похоже, не менее древняя, чем ее хозяин. — Времечко выпало доброе, ведреное — ко всему урожайное. Эге! — И, обращаясь к своему собеседнику, перевесившемуся через поручни к самой воде, бурлившей вдоль борта пенными струями, продолжал, видимо, ранее начавшийся разговор: — Бывало, кум, все так сказывали: «Хвали погоду вечером, а сына, когда борода вырастет!»

Все еще щурясь, Ромка шагнул в сторону, подальше от общительного деда, и чуть не стукнулся лбом в какую-то дверь. Поднял глаза, а над дверью строгая надпись: «Посторонним вход воспрещен».

«Ого, а ведь эта дверь… та самая, про которую говорил Саша, — подумал Ромка и с замиранием сердца нажал на приятно холодящую ладонь никелированную ручку. — Пусть Пузикова и Аркашка… пусть глазеют по сторонам, а я вот их опережу!»

И он отворил податливую дверь. Переступив порог, Ромка глянул на деда. Тот все что-то говорил и говорил, взмахивая рукой. Эх, какая жалость! А Ромке хотелось, чтобы все, все видели его в эту минуту. Подумать только, он переступает запрещенный пассажирам катера порог, в том числе и этому древнему дедку!

По узкому крутому трапу Ромка поднялся в залитую солнцем, совсем прямо-таки воздушную кабину — главный боевой пост, откуда управляли судном.

За небольшим деревянным штурвалом, точно шофер за баранкой автомобиля, сидел Саша. Сидел на мягкой пружинной подушке — опять же почти такой, как в кабине грузовика.

Позади штурвала — морской компас и глянцевито-черные щитки с разными чуткими приборами. А за щитками — во всю переднюю стенку рубки — окно. В него-то зорко-зорко и вглядывался Саша на убегающие назад берега и пронзительно синюю морскую даль.

Если смотреть прямо, в эту синеющую даль, то можно было подумать, что катер не летит, подобно быстрокрылой чайке, вперед и только вперед, а стоит, загорая, на якоре. Вот какое было большое Жигулевское море, благодушное в этот утренний час.

Вдруг штурман оглянулся, услышав, видимо, Ромкино сопение. Когда Ромка волновался, он начинал сопеть, по словам матери, будто бегемот.

Ромку поразили Сашины глаза. Они у него были пронзительно синие — точь-в-точь такие же, как расстилавшаяся впереди морская даль, пронзительно синие и озорные.

— Уже сориентировался? — кивнул он Ромке и снова — как полчаса назад — показал свои белые со щербинкой зубы. — А где твой приятель?

— Какой же он мне приятель? — обиделся Ромка. — Мы просто… в одном классе учимся.

— А я думал… ну, после того, вчерашнего, вы друзьями станете… Чего не поладили?

Ромку внезапно заинтересовал покоробившийся под ногами линолеум. Потому-то он и ответил не сразу:

— Это нынче утром? Мы просто… просто уточняли одно дело.

— Понятно, — протянул Саша и весело подмигнул. — Я тоже… когда в твоем возрасте был… тоже частенько уточнял с ребятами разные дела.

— А вы думаете… думаете, я его забоялся? Ничуть даже. Видел я таковских! Если я захочу — р-раз, два, и Аркашка носом землю пашет!

За спиной что-то скрипнуло. Глянул Ромка вниз, а в дверях у трапа — крючковатая косичка с изумрудно-зеленым бантом. Этого еще не хватало! Ну и Пузикова, ну и пролаза! Неужели все-таки осмелится подняться сюда?.. А она уже — шлеп, шлеп по ступенькам. И пропищала над самым Ромкиным ухом:

— Доброе утро!

Пропищала и толкнула Ромку, чтобы поближе к Саше встать.

— Не лезь! — Ромка толкнул Пузикову острым локтем. — Чего тут мешаешься?

— Так уж и помешала? Учти, пожалуйста, я не к тебе пришла. Понятно?

Ромка промолчал, а Саша миролюбиво сказал, не отрывая взгляда от смотрового окна:

— Вера, а ты не видела Аркадия?.. На корме, говоришь, он? Ну-ка сбегай за ним. Чего это он отрывается от масс?

 

Глава седьмая

„Атаманова трубка“

«Москвич» шел вдоль правого Жигулевского берега. Здесь, позади плотины, перегородившей Волгу, вода поднялась особенно высоко. Долговязые осокори, раньше лепившиеся у подножия гор, теперь купались в море. Из воды торчали их непомерно огромные, лохматые головы — будто уродливые головы карликов.

А вот уютный заливчик. Здесь когда-то веселила глаз полянка, поражавшая своей изумрудной былинной травушкой-муравушкой.

Чуть подальше в море клином врезался скалистый замшелый уступ. Но что это? Откуда на скале появился снег? Да, да, большой пласт свежего и такого искристого снега! Вот катер приблизился к скале. Где же снег? Видимо, как-то весной в шторм гору подмыло, и от нее отвалилась многопудовая глыба, обнажив скрываемую веками пористую известняковую породу. И стоило «Москвичу» удалиться от этой скалы, как ее первозданная стыдливая нагота снова замерещилась знобящим снежным пятном.

Немного погодя взору открылся просторный овраг, до того таившийся за нависшим под морской бездной неприступным утесом.

По оврагу змеилась проселочная дорога, еще не успевшая заглохнуть в кустистом пырее. Глубокие ее колеи сбегали с пригорка к морю и скрывались под водой. Совсем-совсем недавно, всего несколько годков назад, эта дорога тянулась к заливным пойменным лугам, и по ней в росные гулкие сумерки скакали в ночное на колхозных лошадках шустрые мальцы. А по осени по той же торной дороге в деревни степенно тянулись, тяжко поскрипывая, ребристые фуры с возами душистого сена, чуть ли не щекотавшими луну своими колючими камилавками. Но и здесь уже ничего не осталось от похороненных под водой тучных лугов, разве что вот эта так внезапно обрывавшаяся дорога.

По-прежнему голубела тишина. Великаны Жигули в островерхих, заломленных набекрень мохнатых шапках, тесно вставши в ряд, богатырское плечо к богатырскому плечу, точно удалые молодцы-разбойнички, засмотрелись в светлое, без изъяна, морское необъятное зеркало.

Катер проходил над бездонными омутами, и это как-то непередаваемо ощущала настороженная и в то же время замирающая от восторга душа. А по морю нет-нет да и пробежит упругая зыбь, словно смутная тень от парящей в поднебесье невидимой птицы. И судно вдруг так и тряхнет, так и вздыбит. Это новое море дает о себе знать: в штормовую погоду с ним шутки плохи.

Пузикова, Ромка и Аркашка толпились у левого борта, рядом со штурвальной рубкой. Тут же стоял Саша, на время передавший управление катером щуплому парнишке, которого Ромка видел в машинном отделении. Оказывается, на «Москвиче» так уж заведено — знать хорошо не одно свое дело, но и работу своего товарища. Саша был не только штурманом, но и механиком, а моторист в любую минуту мог встать к штурвалу.

— А вон та гора… на каравай похожая… Она как называется? — спросил штурмана Аркашка, разглядывая невысокий голый курган-остров, и вправду чем-то похожий на каравай хлеба с отхваченной ножом горбушкой.

Аркашке все здесь было в новинку. Глядя большими изумленными глазами то на сверкающую морскую гладь, то на лесистые горы, Аркашка жался и жался к штурману. Вдруг Саша скажет что-то интересное, а он прослушает?

— Это ты про Лепешку? — переспросил Саша. — До строительства гидростанции мимо Лепешки речка Уса бежала. В межень она чуть ли не вся пересыхала. А теперь, как видишь, и здесь море разлилось. — Штурман повел рукой вправо. — А вон те горы — за Лепешкой — Усольскими зовутся.

На самой вершине Лепешки стояли две металлические опоры высоковольтной линии, похожие на великаньи ноги. Такие же ноги-опоры высились и на Жигулевских, и на Усольских горах. А между ними — через проливы — протянулись провода. По этим слегка провисшим проводам бежал электрический ток Волжской ГЭС.

Глянув на часы, Саша сказал:

— Скоро Березовка. Мне в рубку пора. Ну, а если вам не надоело… если хотите и про Усольские горы кое-что узнать, и про то, как тут раньше жили, могу познакомить вас с одним своим земляком. Оба мы из Усолья. Человек этот многое знает. Прямо скажу — ходячая история.

— А он где? ― оживилась Пузикова и завертела головой туда-сюда. И крючковатая косичка ее тоже запрыгала туда-сюда.

— Он в салоне отдыхает. — Грубоватое огненно-бронзовое лицо штурмана чему-то улыбнулось. — Из Красноборска домой возвращается. С комсомольским активом города вчера встречался… Постойте тут, я сейчас.

Саша ушел. Вернулся он с юрким усатым стариком, сосавшим коротенькую трубку.

— Знакомьтесь — Павел Лукич. Такого другого на всем свете не сыщете!

У Ромки от удивления чуть глаза на лоб не вылезли. Это был тот самый древний дед… ну да, тот самый, который сказал Ромке: «Ослеп, малый, эге?»

Саша снова куда-то на минутку отлучился.

— Присаживайтесь, Павел Лукич, — сказал штурман, появляясь в дверях коридорчика с раскладным стулом. — Если не слишком утомились, потолкуйте с подрастающим поколением. Интерес у них большой к нашим местам.

— А ты, Сашок, не топочи ногами, как козел, — усмехнулся дед в прозеленевшие усы. — И без стула твоего пресвободно могу обойтись, даром что за сто перевалило. — Поймав на себе недоверчивый взгляд Пузиковой, он потрепал ее рукой по голове. — Сто третий годок пошел, синичка-невеличка. Эге!

Немного погодя Саша поднялся к себе в рубку, и теперь уже никто не заметил его ухода.

Павел Лукич как-то сразу расположил к себе ребят. А тут еще после короткой остановки в Березовке потянулись Усольские горы, и что ни скала, что ни утес — то целая легенда. Бывалый волгарь знал нескончаемое множество разных преданий и про курган «Семь братьев», и про неприступный «Белый камень» с нависшей над морем пещерой, и про гору Светелку.

На вершине Светелки, в седую старину прозванной Караульным бугром, еще задолго до революции по желанию графа Орлова-Давыдова, владевшего тогда всеми этими землями вокруг, была выстроена башня-светелка. С этой горы из светелки, приезжая на лето в Усольское имение, граф-помещик любовался и Волгой, и заволжскими лесами. О том, как взбунтовавшиеся мужики весной тысяча девятьсот шестого года подожгли ту графскую светелку на горе, Павел Лукич тоже рассказал ребятам.

— В ночь на пасху случилось. Эге! Как толечко окончилась заутреня, как толечко народ повалил из церкви, она, светелка-то, и вспыхнула свечкой. Огненный столб до самого что ни есть черного небушка взмыл. И сказывали, тот огненный столб видели люди не толечко в нашей округе, видели его и в заволжских деревнях. А на рассвете по этому сигналу и потянулись мужики с сохами, и потянулись в поля графские земли пахать. — Дед помолчал, щуря свои светлые, на удивление светлые, ясные глаза. — Да толечко не осилили по ту пору графа. Царь графу подмогу прислал — казаков… Кого до смерти засекли прямо тут же на сырой борозде, а кого в кандалы да в Сибирь погнали.

Пузикова сидела на корточках в ногах Павла Лукича, расположившегося на стульчике, и не спускала с него глаз. Аркашка стоял сбоку, опершись рукой о борт. А Ромка, забыв обо всем на свете, и о размолвке с Аркашкой, и о своей неприязни к Пузиковой, пристроился между дедом и Аркашкой. Одним плечом он касался плеча старика, другим — Аркашкиной руки.

Павел Лукич долго набивал табаком трубку.

— Она у вас… о-ой какая старая, — почему-то шепотом вдруг протянула Пузикова. — Прямо… неизвестно даже какая старая!

— Трубка? — Павел Лукич обвел ребят быстрым взглядом. — Вижу — все вы на трубку мою поглядываете. Старая она, это верно. Такую трубку теперь, пожалуй, ни у кого не сыщешь. Эге! После покойного родителя осталась. А ему дед Никанор ее завещал.

Славная трубка, курить ее легко и память к тому же. Станешь табаком набивать, а самому то один, то другой какой жизненный случай припомнится… Взять, к примеру, эту черную трещинку на мундштуке. Вам она так — трещина, и все тут, а я погляжу, и мне сразу картина целая на ум придет. Эге! И как графскую землю делили, и как в поле казаки прискакали, и все прочее, что потом было.

Само собой, трубка она и трубка. Старая, ну и все тут. А помню вот, как дед Никанор сказывал… Семья-то у нас была — девять ртов. Ребятишек толечко шестеро — мал мала меньше. Добытчиков же всего двое — отец да дед. А у матери своих хлопот по хозяйству не оберешься. Ну и, понятное дело, жили веселенько — за нуждой в люди не хаживали, своей хоть отбавляй. Эге!

Нередко случалось и так. Особливо в неурожайные годы. Зачнем это мы, ребятенки, хныкать да хлебушка просить — побудь-ка цельный день голодным. А мать, бывало, напоит нас кваском жиденьким свекольным и на печку загонит.

«Спите, скажет, неуемные!»

Заберется к нам на печку и дед Никанор косточки старые погреть. Отдыхать бы деду давненько пора, а где там!

Заберется, бывало, к нам на печку дедок, ну и пошел разные сказки да бывальщины сказывать. Это чтобы не хныкали и про голодуху забыли.

Раз и говорит так:

«Потерпите, ребятенки, потерпите. Придет и наше времечко светлое. Послушайте-ка, о чем вот сказывать стану. Про трубку Степана свет Тимофеича, атамана Разина.

Когда удалых-то молодцов атамана царские слуги осилили да самого Степана Тимофеевича схватили, он взял да неприметно так от стражи и бросил в траву свою трубку. Смекнули? Не хотел атаман, чтобы трубка его недругам злым досталась».

И лежит будто эта трубка теперь на Синей горе при самой что ни есть дороге. Кто ту трубку атамана покурит, станет как бы заговоренный, и все клады в Жигулях ему откроются, и все богатства, какие земля в себе хоронит, как на ладони объявятся.

Зачнем, бывало, мы деда тут тормошить да выспрашивать про трубку эту самую и про Синюю гору. Где та гора находится и почему трубку никто не сыщет. Эге!

А дедок сощурится, глянет на каждого из нас весело да с хитрецой, попыхает трубкой своей и скажет:

«Да вот в чем беда, ребятенки, забыли люди, где Синяя гора, в каком месте находится. Гор-то в Жигулях — вон их сколько, а которая из них Синей прозывалась раньше, попробуй угадай.

Лежит атаманова трубка и по наше время на Синей Горе, и кто знает, сколько еще годов пролежит, пока человек такой сыщется — упорственный да храбрый, чтобы отыскал ее. Да я так себе разумею — ждать надо. Сыщется такой человек, это как есть. Я чую, помру скоро, а вы непременно доживете до той поры. Найдется атаманова трубка. Быть ей в надежных руках».

Вот чего сказывал когда-то дед Никанор про трубку атамана Разина. Сказка — она будто и есть сказка. Для утехи ребятишек. А когда подрос да смышленым стал, глубоко в душу запала мне дедова сказка. Эге!

Случится, бывало, так — из сил выбьешься, ну хоть падай, и свет весь не мил, а она, дедова бывальщина, на ум и придет. И раздумаешься тут. А ведь должна прийти, скажешь себе, другая жизнь. Когда простому человеку легче бы дышалось… Ну и сердце вроде как отойдет чуток. А когда в семнадцатом царя Николашку свергли да богатеям конец пришел, говорю себе: нашелся, значит, храбрый да настойчивый человек. Разыскал-таки атаманову трубку. Эге! Оно так и вышло. Все богатства земные открылись теперь народу — хозяину.

Возьмем для примера наши горы. Про богатства эти, кои в горах лежали, много всякого сказывали. И охотников разных до них много находилось. Да не давались они в чужие руки. А теперь открылись. И у Быхиловой горы, и в других местах нефть большую нашли. А море это наше, а станция-светелка? Вот оно что! Потому как настоящие хозяева в свои руки все взяли… Эге! Им и доступ ко всем богатствам открылся.

Когда Павел Лукич кончил свой сказ про атаманову трубку, катер уже разворачивался в Усольской бухточке, чтобы пристать к дебаркадеру, приткнувшемуся к обрывистому берегу. А по берегу вразброс, на несколько километров, протянулось большое село, утопая в зеленой дымке садов.

На берег Павла Лукича провожали не только ребята, но и Саша.

Усолье — последняя остановка. Отсюда через пятнадцать минут катер тронется в обратный путь.

Оказалось, что Павел Лукич живет неподалеку от пристани— «в двух воробьиных шажках». Ну и по его настоянию все зашагали на дедов «медяной квасок». Надо же было уважить такого славного деда!

 

Глава восьмая

О чем они шептались?

Обратный путь до Красноборска был уже не таким интересным. Саша ни разу не вышел из своей стеклянной кабины. Не было и Павла Лукича — доброго, древнего старика с почерневшей трубкой.

И горы сейчас не казались Ромке сказочно-таинственными, как утром. А самое главное — не с кем было даже словечком переброситься. Пузикова и Аркашка куда-то улизнули, и он торчал в пролете один.

Ромка смотрел вниз на бегущую мимо борта катера гладкую воду с нефтяными радужными разводами и частенько во весь рот зевал. От полуденного зноя его так разморило, что веки сами собой слипались, будто их медом намазали.

Но куда все же спрятались Аркашка с Пузиковой? И что они сейчас делают? Об этом надо непременно пронюхать!

И Ромка, чуть оживляясь, оторвался от борта и вразвалку, с ленцой побрел по катеру.

На верхней палубе сидело всего несколько пассажиров: полная женщина с крохотной девчуркой на коленях, неопределенных лет сумрачный гражданин в соломенной шляпе и дымчатых очках на длинном-предлинном носу и еще молодой розовощекий поп в черной рясе и черной камилавке, поп на удивление легкомысленного вида, несмотря на свою строгую одежду. (Вот дуралей — неужели не мог выбрать себе профессию поинтересней?)

Заглянув в узкий коридорчик, где по-прежнему пахло горелым маслом, Ромка спустился в салон номер один, расположенный на самом носу катера. Здесь все сияло строгой чистотой: и дерматиновые шоколадного цвета диваны, и узкие зеркала в простенках, и блестящий вощеный пол. И не было ни единой живой души. Лишь крупные, откормленные мухи нудно жужжали, с разлету ударяясь о толстые стекла окон.

Ромка зевнул и полез по трапу вверх на палубу. Теперь ему оставалось заглянуть во второй салон. Этот салон находился на корме и тоже внизу.

На одном из диванов уютно устроились две говорливые тетки. На той и на другой — белые ситцевые платки.

Кумушки сидели рядком и, ничего не замечая вокруг, перемывали косточки снохам, зятьям, племянникам и племянницам и всем другим родственникам до десятого колена.

Кроме них — в салоне ни души… И куда только могли деться Аркашка и Пузикова? Не утонули же в конце-то концов в море?

Уныло вздыхая, Ромка уже собрался лезть по трапу вверх, как вдруг в задней стенке салона заметил дверь. Куда она вела? На корму?

Подойдя к двери, Ромка слегка коснулся пальцами никелированной ручки. Она была точь-в-точь такой же, как у двери, ведущей в штурвальную рубку. Перевел дух и с невероятными предосторожностями, на какие способен был один лишь Шерлок Холмс, чуть-чуть нажал на ручку. Дверь без скрипа подалась вперед. С теми же предосторожностями Ромка еле-еле приоткрыл ее и одним глазом посмотрел на корму.

«А-а, вот вы где, голубчики!» — едва не заорал во все горло Ромка, на миг — всего лишь на миг — забыв о своих прирожденных способностях, которым позавидовал бы Шерлок Холмс, если бы он был сейчас жив.

Аркашка и Пузикова сидели на самой корме у невысокой мачты с обвисшим флагом и о чем-то, как показалось Ромке, шептались.

Оба они сидели к нему спиной, и Ромка, уже менее остерегаясь, пошире отворил дверь. Но даже когда он высунул голову, даже тогда ничего не услышал. За кормой пенными бурунами клокотала вода и нельзя было разобрать ни единого слова. А ведь они и на самом деле о чем-то шептались.

То Пузикова, чуть наклонясь к Аркашке, что-то быстро-быстро говорила, то молчун Аркашка, подняв голову, бурчал словцо-другое.

Всего лишь раз до Ромкиных ушей долетел обрывок фразы: «Сашу будем просить… я знаю, он согласится.» Это сказала Пузикова, прихлопывая ладошкой по колену. Ее крючковатая косичка в этот миг дернулась вверх.

Но о чем они хотели просить Сашу, Ромка так и не узнал. По салону, направляясь к Ромке, кто-то шел, громыхая тяжелыми ботинками. Ромка прикрыл дверь и отбежал в сторону.

Подошел матрос. Ему зачем-то надо было на корму. Сейчас он спугнет шептунов. И Ромка, боясь, как бы Аркашка и Пузикова не догадались о его подслушивании, бегом помчался к трапу.

Оказывается, вот и конец путешествию по Жигулевскому морю: катер подваливал к пристани Красноборска… Но о чем же они все-таки шептались?

 

Глава девятая

„Торговое дитя“

Раным-ранехонько. Красноборск еще не очнулся от ночной дремы. Сонная тишь, робеющая предутренняя прохлада. В эти минуты трепетного рассвета спится на удивление сладко. Но вы все-таки переборите сон и встаньте. Это же чертовски интересно — посмотреть, как просыпается город!

Пустынны улицы. Лишь кое-где на заборах да на воротах притаились коты-полуночники с горящими зелеными глазами. Но вот где-то в соседнем переулке раздались шаркающие шаги. Шаги первого прохожего. А на той стороне распахнулось окно в домике с голубыми наличниками, и на простор улицы вырвалась бодрая музыка.

Вдруг за углом затарахтела машина. И вот уже на улице — фургон-трехтонка. Она вся в росных слезинках. Уж не ночевала ли машина в соседнем с городом сосновом бору, в чащобе молодых елок? Нет, она только что приняла холодный душ. Приняла освежающий душ, побывала на хлебозаводе и неслась теперь в продовольственные магазины, булочные, оставляя за собой щекочущий ноздри аппетитный запах еще не остывших поджаристых калачей.

И уж все больше и больше появлялось на улицах города пешеходов, грузовиков, автобусов, легковых машин. Спешили на рынок хозяйки с тощими сумками.

А рынок уже гудел, гудел как улей. В томительно жаркий полдень он опустеет, скованный спячкой, зато сейчас тут шум, гам, толчея, самая бойкая, самая азартная торговля. И чего только не встретишь на этом пестром, многоликом приволжском рынке!

Позади светлых, чистых павильонов — барахолка. Тут высились мрачные, гробоподобные бабушкины гардеробы, пузатые купеческие горки. Здесь же — прямо на земле — глиняные крынки, горшочки, плошки.

Но как ни бойко шла торговля на барахолке, в овощных рядах — ни пройти, ни проехать. На деревянных прилавках — горки светло-зеленых пупырчатых огурчиков, охапки сизого лука, лотки с ноздреватой алой клубникой, вишней, черной и красной смородиной.

А машины все подкатывали и подкатывали, пронзительно сигналя. Это из далеких деревень колхозы подвозили овощи и фрукты. Уже не было на прилавках свободных мест, и колхозники открыли бойкую торговлю прямо на грузовиках. Не прошло и часа, как порожние грузовики отправились в обратный путь.

Расходились постепенно и покупатели — пожилые и непожилые хозяйки, полные, раздобревшие и еще не успевшие раздобреть, расходились по домам готовить обед. Разбегались и молоденькие, прыткие девчата, пряча в сумочки огурцы вперемешку с палочками губной помады и пудреницами. Разбегались кто куда: на заводы, на строительные площадки, в конторы (у нас в Красноборске, как и в каждом городе, много разных контор).

Теперь у овощных лотков народу поубавилось. И все чаще и чаще слышны зазывные голоса:

— Атбо-орная… атбо-орная!

— Клу-убнички, ка-аму клубнички? Сахарная! Утрошная.

Около бойкой, голосистой девицы, на все лады расхваливающей свои отборные огурцы, устроились и молодые «барышники» — так здесь в шутку окрестили появляющихся на рынке каждое утро ребят. Появляются «барышники» не с пустыми руками: кто с узелком, кто с лукошком, а кто и с берестяным туесочком.

Все ребятишки еще мелкота мелкотой. Иного мальца еле видно из-за прилавка: торчит над плетушкой одна лишь круглая, точно тыква-костянка, голова с пунцовой пуговкой. Но покупателей зазывать все уж научились.

— Тетенька, земляничка! Духовитая, лесная! — тоненько выкрикивала чернобровая, прехорошенькая девочка с чистыми, точно лесное озерцо, глазами.

Перед ней блюдце с ягодками-огоньками и в самом деле душистыми: закрой глаза, и тебе покажется, ты не на базаре, а в сосновном бору на ягодной полянке.

— Сама собирала?

— Сама, тетенька. Рубль стакан.

— А не дорого?

— А вы поплутайтесь по лесу… поди, ноженьки-то гудят!

Рядом с девицей, торговавшей перекупными огурцами, расположился Ромка. На нем ситцевая дырявая рубашонка и старые штаны. На голове клетчатая кепка с большим надорванным козырьком. Кепка надвинута на черные очки. Очки Ромка раскопал у матери в комоде — она привезла их в прошлом году с курорта.

Не кто-нибудь другой, а соседка по прилавку — пронырливая девица — присоветовала Ромке «надевать на рынок соответствующую одежду». Она же пыталась приучить Ромку «наживать личный доходец», но он наотрез отказался.

Перед Ромкой пучочки укропа, петрушки, морковки, кучка огурцов и решето с черной смородиной.

— Зе-елень! Зелень! — выкрикивал нараспев Ромка. — Для супа и щей нет вкуснее вещей!

Запоздалые хозяйки то и дело останавливались возле Ромки и брали: кто — пучок укропа, кто — бледные худосочные морковки с хвостиками.

Тиская в карман мятые бумажки, он снова кричал:

— Зе-елень! Зе-елень! Для супа и щей нет вкуснее вещей!

Вот к Ромке наклонилась тощая девица с одутловатым лицом. Захихикала:

— А тебя, купец, и не узнать. Чтой-то ты нынче вырядился? И очки, значит, и кепка?

— Врач приказал… от воспаления глаз, — буркнул Ромка и наклонился над прилавком.

Ромка все больше и больше начинал ненавидеть Серафима Кириллыча. Скупущий старик совсем перестал доверять Ромке, ему стало казаться, что тот его «объегоривает», и теперь на рынок одного не отпускал.

«И зачем меня угораздило с ним связаться? — невесело думал Ромка, перебирая грязными пальцами огурцы. — Если бы не морской бинокль… ну, разве я бы стал помогать этому хапуге? И не хватает-то теперь всего-навсего двадцать девять рублей. Попросить у матери? Не даст, ни за что не дает! На днях сказала: «У нас и так два расхода… Мне не до твоих причуд. Я ведь деньги не кую, сам знаешь!»

Ромка провел рукой по шероховатому прилавку. И так еще хорошо, что мать до сих пор ничего-то не знает! А вот Пузикова… эта проныра, похоже, о чем-то догадывается. С ней надо ухо держать востро.

Но лучше обо всем этом не думать. Еще не долго остается мучиться. Как только Ромка заработает недостающие до сотни деньги, так сразу отсалютует Серафиму Кириллычу: «Баста! Поищите-ка себе другого дурня!»

Но Ромка еще не знал — хватит ли у него силы воли развязаться с Серафимом Кириллычем. Попытался было на днях намекнуть старику о своем намерении бросить «торговую деятельность», а тот так припугнул Ромку, так припугнул.

— Попробуй только, Роман, попробуй! — сказал Серафим Кириллыч. — Я матушке твоей пожалуюсь. Вот, скажу, рассудите: кто из нас прав, кто виноват. Дал вашему сыночку по весне три сотенных билета. Плакал, просил: будто хулиганы какие-то с ножом к нему пристали. «Не дашь денег, говорили, к папеньке на тот свет отправим!» Выручил отрока, дал денежек. Обещался за это помогать мне, хилому старцу: на рынок иной раз сходить, на грядках покопаться. А теперь, знаете ли, в кусты. Обман, полный обман! Верните мои денежки!

Ромка как ошпаренный вскочил со стула;

— Да вы… Да вам что… приснилось? Я эти ваши сотенные билеты и видеть не видел!

Весело посмеиваясь, Серафим Кириллыч погладил бородку — белые клочья, похожие на мыльную пену.

— Матушка мне поверит, а не тебе!.. Посмотрим, как отрок Роман будет выглядеть, когда родительница в полоску и в клеточку разлинует его ремешком!

Задумчиво перекладывая с места на место пучочки укропа, Ромка и не заметил остановившейся перед ним Пузиковой.

— Здравствуй, торговое дитя!

Вздрогнув, Ромка поднял голову. На Пузиковой то же нарядное канареечное платье, в котором она была на катере. А на шее — пионерский галстук. Такой чистый, такой гладкий, наверно, все утро гладила.

— Почем петрушечка? А смородина — дорогая? Попробовать можно?

Ромка — ни слова. Только сопел — тяжело, натужно, будто в гору воз тащил.

— Ты оглох? — издевалась Пузикова, не спуская с Ромки ехидного взгляда. — А очки-то бы снял, я тебя и в них узнала.

— Улепетывай немедля! — пригрозил Ромка. — А то…

И задохнулся.

— А я не подумаю уходить! А я милиционера сейчас позову! Пионер, а сам спекулянту помогает… И не стыдно?

Около Пузиковой останавливались любопытные. Из-за прилавка напротив шаром выкатился тучный Серафим Кириллыч в своей неразлучной коричневой шляпе.

— Ты чего тут, девочка, бушуешь? — заволновался старик. — Это мой племянник. И продаем мы не краденое, а свое, с участка.

— Такой старый, а… а неправду говорите! — Теперь Пузикова раскричалась не на шутку. — Он никакой вам не племянник… вы его просто… просто эксплуатируете!

— Безобразие! — возмутился желчного вида лысый гражданин в полосатой пижамной куртке. — Безобразие! И куда, скажите, милиция смотрит?

— Разрешите, разрешите! — послышался властный голос. — В чем дело? Разрешите!

Расталкивая плечами любопытных, к прилавку протиснулся сержант милиции — коренастый, подтянутый молодец.

— Обижают, товарищ начальник, — слезливо замямлил Серафим Кириллыч. — Какая-то пигалица, прости господи, к племяннику моему чисто репей прицепилась. А у меня справочка есть, вы же сами знаете! И племянник — вот он. Тихий и послушный отрок.

Старик повел плоской, как доска, рукой в сторону прилавка. Но «тихий и послушный отрок» уже исчез. Тощая девица заглянула под прилавок. Но и там его не оказалось.

— Безобразие! — снова завозмущался лысый гражданин в пижаме. — Детей в спекулянтов превращают! И никому дела до этого нет!

— Поаккуратнее, поаккуратнее! — Бравый сержант кашлянул для солидности в кулак. — Данные дети не ворованное продают, а продукты природы. И прошу всех разойтись! Порядок нарушаете!

— Испужался… испужался племянник, — мямлил Серафим Кириллыч, собирая с прилавка зелень, чтобы все эти «продукты природы» перетащить на противоположный прилавок, где он торговал клубникой и вишней.

В стороне стояла Пузикова. Толстые стекла очков ее нестерпимо блестели. Зло глядела она сквозь эти синеватые стекла на суетившегося старика.

 

Глава десятая,

в которой Ромка чувствует себя не в своей тарелке

Подушка шлепнулась на пол. Но Ромка даже ухом не повел. Вот уже полдня лежал он на диване, подперев толстые щеки кулаком и вздыхал.

«Скажите на милость, ну что этой Пузиковой надо? — сердито думал Ромка, не зная про то, какой он смешной с растянутыми до ушей губами. — Зачем она вмешивается в мою личную жизнь?»

Под самым носом у Ромки — раскрытая книга. Но сейчас не хотелось читать даже эту захватывающую книгу о рождении миров.

«Эх, улететь бы куда-нибудь от такой жизни… К марсианам бы, что ли!»— вздохнул Ромка, шмыгая носом.

И тотчас, схватив карандаш, графитным острием коловший ему бок, Ромка придвинул к себе книгу… Он и сам не заметил, как подрисовал луне уши, глаза, очки, нос, крючковатую косичку с бантом. А когда глянул на рисунок — на него смотрела Пузикова. Вылитая Пузикова, да и только!

И, вконец разозлившись, Ромка захлопнул книгу. Пузикова и Серафим Кириллыч не выходили у него из головы весь день.

Странно устроена человеческая жизнь! До весны этого года Ромка и знать не знал Серафима Кириллыча. Может, и встречал когда на улице, да внимания никакого не обращал.

Но с чего же все началось? Ромка поморщил нос. Да, с чего? Как-то в марте Ромка попросил у матери двадцатку. Ему до зарезу нужен был пластилин. В то время он еще не увлекался астрономией.

Мать денег не дала. Тогда Ромка захныкал. Нет, он не девчонка, чтобы хныкать, просто Ромка надул губы и отказался от чая с горячими ватрушками. Тут уж мать не выдержала и милостиво проговорила:

«В погребе полно картошки. А завтра выходной. Насыпь в мешок ведра два и отнеси на базар. Сколько выручишь — все твои».

Ромка поежился. Что он — торговец, что ли? Никогда в жизни ничего не продавал! Стыдливо поднял на мать глаза, но та уже отвернулась от сына. Она уже крутила ручку приемника, ловя в эфире, ошалевшем от диких завываний и невероятного треска, музыку. Мать могла целый вечер смеяться, пичкать Ромку разными сладостями, с увлечением рассказывать о совхозных теплицах, в которых зрели сочные зеленые огурчики и краснобокие помидоры, — это сейчас-то, в пору мартовских вьюг, когда ночами трещат от нестерпимых морозов даже великаны осокори. А наутро, точно встав не с той ноги, мать рвала и метала. И тут уж не попадайся ей под руку!

На другой день Ромка все же отправился на рынок. Он собирался лепить Чапаева на вздыбленном коне, а пластилин весь кончился. И денег не было. А где еще взять денег, если мать родная не дает?

На рынке Ромка увидел таких же, как и он, мальчишек. У одного — картошка, у другого — морковь, у третьего — квашеная капуста. А какой-то угрястый лоботряс притащил даже синиц. Бедные синички метались по железной клетке, пищали, но вырваться на волю никак не могли.

«Не я один… и другие тоже», — подумал Ромка и чуть-чуть приободрился.

За картошку просили по два рубля за килограмм. Но Ромка — ему не терпелось поскорее удрать с рынка — уступил свою за полтора какой-то тетке в мужском полушубке. Спрятав деньги в карман пиджака, а мешок свернув трубкой, он облегченно вздохнул и понесся сломя голову в магазин культтоваров.

А через месяц Ромке снова зачем-то понадобились деньги. Какая-то там пятерка. Теперь, уже не спрашивая эту пятерку у матери, Ромка сам решил наведаться на рынок. Потом он еще ходил раз. И все с картошкой. В этот третий раз Ромка и познакомился с Серафимом Кириллычем. Случилось как-то так, что Ромка остановился возле старика, продававшего моченые яблоки. Яблоки были белые, наливные. У Ромки слюнки текли, когда он косился на ведро с яблоками.

«На-ка, милой, скушай за мое здоровье, — сказал вдруг старик и протянул Ромке самое крупное яблоко. — Бери, бери, коли угощают!»

И Ромка взял. Ел холодное сочное яблоко и слушал, как ворковал Серафим Кириллыч, зазывая его, Ромку, к себе в гости. С этого вот все и началось.

Ромка повздыхал-повздыхал, а потом свернулся калачиком и задремал. Очнулся под вечер. Оглядел комнату ничего не понимающим взглядом, увидел подушку на полу и тотчас припомнил все, что с ним было в это утро. Поморщился, встал, пнул ногой валявшуюся на дороге подзорную трубу, точнее, пока еще всего-навсего картонную трубку без стекол.

Но унывать подолгу Ромка не умел. Стоило ему увидеть в окно несущиеся по небу пухлые, снеговой белизны облака, растрепанные ветром кусты акации у забора, как сразу потянуло на улицу. И зачем это он, дуралей, провалялся весь день на диване? Зачем, когда вокруг так много разных развлечений?

Жуя на ходу пеклеванную горбушку, Ромка вприпрыжку поскакал в сени: ему во что бы то ни стало хотелось наверстать упущенное время.

У двери, прежде чем отодвинуть засов, он насторожился. Осторожность никогда не мешает.

На соседнем дворе кудахтали куры, и пищала Пузикова. Перед кем она так заливается? Ромка заглянул в щелку между разошедшимися тесинами. Вот оно что: совсем спелась с молчуном Аркашкой. Даже к себе затащила. А вот Ромке никак не удается сдружиться с Аркашкой. А так хотелось, так хотелось!

В узенькую щелку Ромка видел лишь Аркашку, и то одну его спину. Тот сидел за столом на веранде и, не разгибаясь, что-то писал. Пузикова, видимо, примостилась где-то сбоку. Слышно было, как она тараторила, то и дело заливаясь смешком.

Ну и пусть, пусть молчун Аркашка наслаждается хихиканьем Пузиковой, она хоть кого заговорит! Ему, Ромке, какое дело до этого? Только бы она про него не сболтнула. А сболтнет — плакала тогда ее косичка. Ромка вот сейчас забежит за Стаськой. Со Стаськой они придумают какое-нибудь интересное дельце.

Ромка уже взялся за тяжелый засов, когда на улице, гукая, остановилась машина. Метнулся к окошку, выходящему на улицу, и замер. У калитки стоял совхозный грузовик. А из кабины вылезала веселая, развеселая мать.

— Смотри, Вась, не забудь заехать! — говорила она, опуская на землю загорелую без чулка ногу.

Мать не заметила, как крепдешиновая с вишневыми разводами косынка, съехав с плеча, зацепилась за дверку машины. Зато шофер заметил. Поймав на лету легкую, словно пушиночку, косынку, он высунулся из кабины и ловко накинул ее на шею матери.

Ромке вдруг стало неприятно смотреть на мать и шофера, и он опустил глаза. Но чем, скажите, пожалуйста, чем так понравился матери этот толстощекий нахальный парень? В это мгновение он жалел и ненавидел свою мать.

Но вот дверка грузовика захлопнулась, басовито взвыл мотор, и машина, пыля, понеслась по улице. А мать уже шагала по двору, беззаботно размахивая хозяйственной сумкой.

— Верочка, мой-то дома? Не знаешь? — заметив на веранде соседнего дома Пузикову, спросила мать.

Теперь в окошечко-сердечко Ромка не видел мать, но ему было слышно, как она замедлила шаг, дожидаясь ответа. Что-то сейчас скажет Пузикова? Ну конечно, насплетничает, да к тому же еще и приукрасит. Под ложечкой у Ромки заныло.

— Здрасте, тетя Ася! — пропищала Пузикова. — С приездом!.. Вы о Ромашке спрашиваете?

Ромка в этот миг совсем похолодел. Ну чего она тянет? Можно ли так выматывать из человека душу?

— Я, тетя Ася, — помолчав, снова затараторила Пузикова, — ранехонько ходила на базар за овощами. И знаете, столько там видела мальчишек, столько мальчишек! Стоят и торгуют. Кто чем. Прямо настоящие купцы! И как только родители такое позволяют! А вернулась домой, обед стала готовить. Может, Ромашка, тетя Ася, к вам в совхоз укатил? Я его нынче совсем не видела.

— Не видела, говоришь? — переспросила мать.

— Нет, тетя Ася, не видела. Ни разочка не видела!

Ромка облегченно вздохнул, подкрался к двери и отодвинул засов. Когда мать появилась в комнате, Ромка лежал на диване, притворившись спящим.

— Роман, ты дома? — удивилась мать. — А почему не встречаешь?

Ромка потянулся, зевнул.

— Спишь? Неужели тебе мало ночи?

Мать лишь вскользь взглянула на сына. И не заметила на его лице ни тревоги, ни мучительных переживаний. Она равнодушно прошла мимо Ромки. А он молчал, затаившись, весь сжавшись в комок. Тогда мать опять со смехом сказала:

— Да очнись ты, сонуля!.. Боже мой, какая духота в комнате! Разве трудно открыть окно? А мусор у тебя откуда на полу?

— Это я трубу клеил… подзорную. — И Ромка не сразу поднял голову, не сразу встал. — А ты чего-то привезла?

Он присел перед сумкой на корточках. Ого, помидоры, огурчики. И даже пакет с вишней.

— Подожди есть, помыть надо, — наставительно проговорила мать, распахивая окно. — А вишню оставь к чаю. Знаменитая Владимирка. Восемь лет ее выхаживала!

— Так вкуснее, мам, — с жадностью кусая то огурец, то помидор, сказал Ромка.

Через два часа мать опять уехала к себе в совхоз.

И Ромка был рад этому. Только зачем она увезла особой новый шерстяной костюм отца, совсем-совсем новый, купленный им за полгода до смерти?

 

Глава одиннадцатая

Новые Ромкины проделки

Он бежал к морю и напевал:

Трам-там, там-трам, Тра-та-та-та-та!

Напевал негромко, напевал так, чтобы самому только было слышно. И вдруг чей-то голос:

— Тихий! Стоп!

Поднял Ромка голову, а перед ним штурман Саша. Поздоровались.

— Как она жизнь, Роман? — спросил Саша, доставая из потертого кожаного портсигара папиросу.

Ромка насторожился. А что, если Пузикова растрезвонила Саше о вчерашней встрече с ним, Ромкой, на рынке? Пожимая плечами, он выжидающе протянул:

— Жизнь?.. Ничего… Нормально.

А сам искоса нет-нет да в лицо Саше взглянет. Ну что, скажите, творится в последнее время со штурманом? Хмурое, совсем почерневшее от загара лицо заросло редкой жесткой щетиной, синяя фланелька помята, ботинки не чищены.

— Значит, нормально? — Саша затянулся. — Это хорошо… когда нормально. Хуже вот… если ненормально.

У Ромки округлились глаза. Уж не посадил ли штурман где-нибудь на мель катер?

А Саша все дымил и дымил. Ромка уж стал подумывать о том, как ему улизнуть, пусть штурман сам выпутывается из своих неприятностей, как вдруг Саша, затоптав каблуком папиросу, потащил его на противоположную сторону улицы.

— Мороженым сейчас угощу, — говорил Саша, держа Ромку за руку, будто боялся, как бы тот не вырвался и не убежал. — Знаешь… в жару мороженое полезно.

На углу в круглой будке, похожей на милицейскую — такие будки Ромка в Горьком видел, — клевала носом мороженщица.

— Какое у вас — эскимо, пломбир? — спросил Саша, заглядывая в узенькое окошечко.

— Ты что, разбойник, пугаешь? — всполошилась спросонок пожилая продавщица с бородавкой на носу. — Прямо труба, труба ерехонтова.

Саша через силу улыбнулся.

— Я не пугаю, а спрашиваю: какое у вас мороженое?

— «Какое, какое»! Чай, у нас не столица… всегда один сорт — лед с молоком. Сколько?

Себе мороженого Саша не взял. А Ромка, развернув гремящую бумажку, принялся посасывать льдистый брикет, обжигающий губы нестерпимым холодом.

— Скажи, Роман, выхожу вчера вечером во двор… а у тебя на крыльце девушка стоит, — снова закуривая, сказал, как бы между прочим, Саша.

Он хотел добавить что-то еще, но Ромка опередил:

— Так это ж Татьяна была… сестра двоюродная!

Ромка откусил от брикета большой кусок и чуть не поперхнулся.

— А вы ее разве не знаете? Татьяну нашу? Ах, не узнали… Мать говорит, отчаянная головушка. Это про Таню. Она ведь горьковчанка. Отец у нее знаете кто? О-го-го! Знаменитый на всю Волгу крановщик. На самом видном месте в порту вот такой его портретище висит! Мы с матерью прошлым летом в гостях у дяди Миши были. Живут они с теткой Кирой в отдельной квартире на берегу Волги. А Татьяна, когда кончила десятилетку, не захотела ни в институте учиться, ни в Горьком оставаться. Прикатила к нам сюда и на завод пошла. Работницей. Такая бедовая, никакого сладу с ней! Я вот тоже… тоже весь в нее!

Ромка перевел дух и с недоумением глянул на свои липкие пальцы. Странно, куда же делось мороженое? Ведь он раза три — не больше — откусывал от брикета. А брикет… брикет с Сашину ладонь был!

— Еще хочешь? — спросил Саша.

Сказать «да» вроде как-то неловко, сказать «нет» — будет неправда, а его всю жизнь только и учат говорить правду. Лучше совсем ничего не говорить. Авось Саша сам догадается, что Ромка не прочь полакомиться еще одной порцией мороженого.

И Саша догадался.

Развертывая новый брикет, Ромка глубокомысленно заявил:

— Я так думаю: напрасно они все ахают — и дядя с тетей, и моя мать. Из Татьяны что-нибудь да выйдет. Ее уж бригадиром назначили. Разве это плохо?

— Очень даже неплохо, — согласился Саша и достал из нагрудного кармана вдвое сложенный конверт. Повертел его в руке, повертел и прибавил: — Тут поручение одно… нам вместе с Таней. А я нынче не смогу ее увидеть. Ты не передашь этот пакет Тане?

— Почему же не передам? Я мигом… хоть сейчас!

— Тогда — полный вперед!

Ромка взял из рук Саши конверт и бегом помчался на Садовую самым кратчайшим путем. Бежал он не только потому, что спешил поскорее выполнить Сашину просьбу, была и другая причина: от этих двух льдистых брикетов у Ромки все внутренности закоченели.

На углу Садовой Ромка внезапно остановился. А не обманул ли его Саша? Вдруг в этом письме разговор не о каком-то там поручении, а о нем, Ромке? Вдруг в этом письме Саша рассказывает Тане о Ромкиной торговле на рынке? У Пузиковой втайне разве что удержится! Ромкиной матери она побоялась наябедничать— знала, наверно, что Ромка в это время был дома. А Саша — ого, ему за милую душу обо всем растрезвонила!

Ромка со всех сторон оглядел зеленоватый конверт.

Конверт оказался заклеенным. Теперь уж Ромка не сомневался: письмо, конечно, о нем! Тут и гадать нечего!

Что делать? Не отдавать Тане письмо? А вдруг Саша завтра же повстречает Таню и спросит: «Вам Роман передавал мое письмецо?.. Как, нет?»

Спрятавшись за чей-то палисадник, Ромка снова принялся обнюхивать конверт. Ну как заглянуть в него хоть краешком глаза?

И тут — Ромка вначале даже не поверил — уголок конверта как-то сам собой оторвался. Ромка легонько просунул в дырочку мизинец, и конверт — эдакая удача — тотчас расклеился.

Не сразу вынул Ромка из конверта письмо, не сразу отважился его прочесть.

«Мне надо вам многое сказать о себе. Приходите сегодня в парк к девяти часам вечера. Очень и очень прошу. Буду ждать у фонтана».

Вместо подписи — одна буква «Т». (Это значит — Татаринцев. Александр Татаринцев.)

Ромка протяжно свистнул. Эх ты, ну зачем, зачем он прочитал чужое письмо? И что ему теперь делать? Отдать Тане письмо в незаклеенном конверте и с оторванным углом?

Нет, нет, ни в коем случае! А если… если сказать Саше: потерял, когда во весь дух бежал на Садовую?

Ведь может Саша написать Тане другое письмо? А почему бы и нет? А захочет, так и без письма обойдется. Встретит Таню на улице и скажет ей все, что ему вздумается сказать. Не к спеху же, наверно, это?

Ромка посмотрел на коротенькое, очень коротенькое Сашино письмо. Разорвать на мелкие клочки и бросить?

Покусывая нижнюю губу, Ромка задумался. Щурил свои быстрые, зеленовато-желтые рысьи глаза и о чем-то думал. Но вот на лбу разгладилась морщинка, вот в глазах забегали бесенята. Нет, письмо он не уничтожит. Оно сейчас пригодится для другого дела.

Кинув в палисадник скомканный конверт, Ромка завернул за угол и опять побежал. А поравнявшись с высокими, наглухо закрытыми воротами, сунул записку в щелку для газет. И громко забарабанил в калитку.

Нечаянно Ромка поднял взгляд, и кулаки его на какой-то миг замерли над головой. Чуть выше железной таблички с собачьей мордой протянулась узкая полоска бумаги. Кто-то в спешке приклеил ее косо. Через всю полоску броские слова: «Позор спекулянту-эксплуататору!»

«Ведь это… это Пузикова… ее работа!» — пронеслось в голове у Ромки, и кулаки снова барабанили по калитке — теперь уже весело-весело.

А когда по ту сторону забора послышались шаркающие шаги, Ромка дал стрекача.

* * *

В квартиру, где жила Таня, Ромка ворвался вихрем. Интересно ж было посмотреть, что делает девушка, когда в парке ее с нетерпением поджидает молодой штурман.

Таня стирала на кухне белье. Отжимала в корыте какую-то рубашку и пела:

Приходи, мой милый, Милый, ненаглядный…

Ромка перевел дух и тоже загорланил:

Приходи, моя милая, На свиданье вечерком!

Таня выронила из рук рубашку. Оглянулась.

— Господи, напугал-то как! — сказала она и загородила спиной корыто. — Ты чего примчался?

— Здрасте! Что ж, и в гости прийти нельзя?

— Ах, ты в гости. — Таня грустно как-то улыбнулась. — Ну, если в гости, то иди в комнату. На столе ягоды. Сама в лесу собирала. Садись и ешь.

Там в парке, вокруг огромной сухой чаши фонтана с нагой чугунной купальщицей, вышагивал штурман Саша в парадной белой форме. В руках у него букет цветов. Вышагивает, поджидая Татьяну. А она об этом и знать ничего не знает!

— Не хочу твоих ягод! — угрюмо сказал Ромка. Ему почему-то не хотелось смеяться. Он только там, в парке, глядя на Сашу из-за кустов сирени, наконец-то понял, какое это было письмо. Помолчав, Ромка спросил: — А зачем ты затеяла стирку? В такой вечер.

— А какой нынче вечер? — спросила Таня и чуть подвинулась влево. В левом углу корыта высилась горка нестиранного белья. — Какой же нынче вечер?

— Тихий… и… и приятный. — Ромка переступил с ноги на ногу и тоже подвинулся влево.

«Откуда у нее появились мужские майки и трусы? — подумал Ромка. — А вон та рубаха… прямо точь-в-точь Аркашкиного отца рубаха».

Таня почему-то вдруг вся вспыхнула. Вспыхнула до слез.

— Ну чего ты, Роман, уставился? Чего суешь нос не в свое дело? Соседка заболела… заболела и попросила меня постирать.

Вдруг Таня закрыла влажными руками лицо. Ромка на всю жизнь запомнит эти дрожащие, белые, разопревшие от горячей воды руки. Они дрожали.

— Что с тобой, Таня? — не на шутку перепугался Ромка.

А у нее уже дрожали не только руки, но и плечи. И вся она как-то постепенно оседала и оседала, пока совсем не опустилась на забрызганные мыльной пеной половицы.

— Он меня… он меня ни капельки не любит, — сказала, запинаясь, Таня. Сказала и зарыдала.

Ромка присел перед сестрой. И она доверчиво уткнулась к нему в колени мокрым лицом. От Тани пахло не мылом, не корытом с грязным бельем, от нее пахло июльским зноем. И еще цветами.

Расстроенный Ромка только что вернулся от Тани. Он собирался ложиться спать, когда в дверь постучали.

— Роман, открой! — услышал он мужской голос, едва лишь вышел в сени.

Уже в тот миг, когда раздался этот осторожный стук, он сразу догадался: штурман. И все же, прежде чем подойти к двери, спросил:

— Кто там?

— Я, Саша.

Все в той же парадной форме, только теперь без цветов (куда он их дел, выбросил?), штурман устало опустился на стул. И китель, и брюки почему-то помяты, будто Саша весь длинный этот вечер валялся на кровати. У него даже лицо казалось измятым, как тряпка.

Ромка изо всех сил старался не глядеть штурману в его грустные, вопрошающие глаза. А тот все чего-то медлил, не спрашивал. И так они оба молчали и молчали. Наконец Саша не выдержал:

— Ты… передал?

Еще ниже клоня голову, Ромка ничего не сказал. У него на части разрывалось сердце. Было жалко и Сашу, которого не любила Таня, было жалко и Таню; такая она несчастная…

— Ну? — повторил Саша. — У тебя язык отнялся?

— Я… я потерял письмо… когда бежал… потерял по дороге.

Саша больно схватил Ромку за руку. Схватил и подтащил к себе.

— Подними голову. Смотри мне в глаза… Я кому говорю?

…Ромка во всем чистосердечно признался Саше. Он лишь об одном не сказал: о Тане, о том, как она плакала, уткнувшись ему, Ромке, в колени. Но Саша и без этого как будто о чем-то уже догадывался.

 

Глава двенадцатая

Таинственное приглашение

Заглянул утром Ромка в почтовый ящик, а там газета и письмо.

«Наверно, маме из Горького. Тетя Кира, наверно, пишет», — подумал Ромка.

Глянул на адрес, а письмо-то, оказывается, ему! Да! Так и написано: «Пионеру Роману Мирошкину». А внизу две жирные черты. Чтобы, значит, никто не спутал.

Никогда и ни от кого не получал Ромка писем. И вдруг — нате вам, письмо! Он даже не помнил, как распечатал конверт, как вынул из него плотный квадратик ватмана.

«С тобой говорит отряд «Отважных», — читал Ромка, затаив дыхание. — Приходи сегодня в 10 часов вечера на Лысый бугор (карта маршрута на обороте). Никому ни слова! Пропуском будет этот билет».

Под четким текстом, написанным тушью печатными буквами, стояла голубая печать: скрещенные стрела и молоток. Наверху — между острием стрелы и молотком— буква «О». Внизу — тоже буква «О». Видимо, эти буквы означали отряд «Отважных».

Словно гром поразил Ромку. Долго стоял не шелохнувшись у косяка двери. Стоял и терялся в догадках: кто прислал ему такое таинственное, такое загадочное письмо? Отряд «Отважных»! Откуда он взялся этот отряд? И какое ведь слово— «отважные»!

А потом весь день не находил себе места. Побежал к Стаське Рылову, но того не было дома. Оказывается, Стаська еще вчера уехал в соседнюю деревню Борковку к деду на пасеку.

«Когда Ромашка нужен — всегда находит… Я ему это припомню! Будет другой раз знать, будет знать, как без товарища уезжать», — думал Ромка, возвращаясь домой.

Но стоило Ромке вспомнить о таинственном письме, как он сразу же забыл про неверного Стаську. Пусть себе Стаська объедается медом. Подумаешь, невидаль какая — мед! Зато он потом еще позавидует Ромке.

Возвращаясь от Стаськи, Ромка свернул на улицу Волгарей. У дома, где жил Мишка Моченый, верхом на скамейке сидел Толик — братишка Михаила. В руках у Толика старый противогаз. А между колен — щенок в мохнатых колечках. Щенок вертел смешной мордой, визжал и вырывался.

— Толь, ты чего делаешь? — спросил Ромка, присаживаясь на другой конец скамейки, подальше от щенка.

— А ты не видишь? — пробурчал Толик, даже не взглянув на Ромку. По лобастому лицу мальчишки градом катился пот.

— Видеть-то я вижу, а вот скажи, зачем ты пса мучаешь?

— А кто его мучает? Он сам меня мучает! — опять пробурчал, не поднимая головы, Толик.

Растянув противогаз, он попытался — в который уже раз — надеть его на голову щенка. Но тот не хотел смириться: изловчился и цапнул мучителя за руку.

Толик мужественно переносил боль. Поднес руку к губам, полизал ее.

— Здорово хватает! — сказал он Ромке. И со вздохом добавил: — На это он мастер — царапаться да кусаться! Но я не отступлюсь… Полетит мой Полкашка на Луну.

— Куда, куда?

— На Луну. Как ракета. Ты что — газет не читаешь?

— А на чем же ты его отправишь?

Толик еще раз приложил к губам руку с красными точечками.

— Полетит Полкашка на воздушных шарах. Все свои сбережения на шары убухал. Двадцать штук купил. А посажу его в корзину… сестра по грибы с этой корзиной ходит. Легкая такая и прочная. Ловко придумано?

— Ловко! — Ромка почесал ногу. — А когда, Толь, ты своего Полкашку запустишь?

— Завтра утром. А сейчас мы тренировкой занимаемся.

— Тебе не жаль щенка? А вдруг он разобьется?

— А почему он, по-твоему, разобьется? Я к плетушке шпагатину привяжу. За шпагатину и стащу его с Луны. А если… а если… так ведь Полкашка пострадает за науку! Верно?

— Верно. — Ромка встал. — Скажи, Толь, Мишка дома?

— Ушел куда-то.

— Везет же мне! Один — уехал, другой — ушел! А знаешь, Толь, какое я нынче письмо получил?

Сказал Ромка это и язык прикусил. Будто кто-то предостерегающе прошептал над ухом: «Никому ни слова!»

Толик был занят своим делом и не поинтересовался, какое же получил Ромка письмо. Он даже не заметил, когда Ромка ушел, наконец-то оставив его в покое!

Своим двором Ромка вышагивал медленно-медленно, стараясь обратить на себя внимание Пузиковой. Но Пузикова возилась с цыплятами и решительно не хотела замечать Ромку. Ну и пусть! Если бы Пузикова узнала о полученном Ромкой загадочном письме, то, наверно, лопнула бы от зависти! Но ей никогда не узнать! Такие, как Пузикова, не нужны отряду «Отважных»! А вот Ромка… без Ромки, видно, «Отважным» не обойтись. Потому-то и приглашают его.

В поход на Лысый бугор Ромка отправился в начале девятого. Ему не надо было изучать карту, нарисованную на обратной стороне письма. На Лысом бугре Ромка бывал много раз.

Прямо за мельницей, стоявшей на западной окраине Красноборска, начинался старый сосновый бор. Высокой зубчатой стеной тянулся он на много километров вдоль берега моря. Невдалеке от мельницы над этой колючей зеленой стеной дыбилась отвесная белая скала. Вершина скалы была гладкой и голой, как стол. Лишь курчавый низкорослый полынок серебристым ковром стлался на вершине плоской горы.

Ромка шел не торопясь, потому что времени у него было предостаточно. И хоть не любил Ромка наряжаться, он все же на этот раз — такой необыкновенный случай — потрудился надеть чистую тенниску и серые школьные брюки. Он даже галстук повязал на шею и долго с мылом отмывал руки. Обычно Ромка не утруждал себя такими пустяками.

Солнце уже опустилось за море, когда Ромка подходил к Лысому бугру. И небо, и спокойная морская гладь, и отвесный утес, нависший над соснами, — все, все вокруг еще пылало багряно-оранжевыми отсветами медленно глохнувшего где-то за чертой горизонта пожарища.

Перед тем как свернуть к лесу, куда убегала узенькая тропка, единственная тропка, упрямо взбиравшаяся на Лысый бугор, Ромка постоял у берега минуту-другую, любуясь закатом.

Неожиданно неподалеку от него опустился на полусгнивший пень остроносый куличок с розовеющей в отблесках заката грудкой. Куличок почистил клювом лапки, дернул хвостиком. Кончив прихорашиваться, он выпрямился и проворно закланялся в сторону ушедшего на покой солнца, словно говорил: «До свиданья, до свиданья, до свиданья!»

В лесу было сумеречно, когда Ромка вошел под надежную защиту прямоствольных великанов с широкими колючими лапами над головой. Вокруг — глушь, вокруг — ни души. Все живое, казалось, затаилось в предчувствии чего-то недоброго.

И Ромке на миг стало страшно. На миг он замедлил шаг. Все тело охватил лихорадочный озноб. Возможно, вам смешно? Тогда попробуйте, сходите вечером в наш лес сами. И узнаете! До крови закусив нижнюю губу, Ромка рванулся вперед. Разве он мог отступить, если его ждали на вершине горы «Отважные»?

Тропинка круто поднималась в гору. И только Ромка поставил ногу на отлогий камень-порожек, лежавший поперек тропинки, как из-за дегтярно-черного, в три обхвата ствола старого дерева раздался строгий голос:

— Пропуск!

В ту же секунду всего Ромку — с головы до ног — осветил призрачный золотистый лучик. Осветил и тотчас погас. Ромка достал из кармана упругий квадратик ватмана и протянул его дежурному. Снова вспыхнул лучик. Теперь он не показался Ромке призрачным: в туманно-золотистой полоске света мельтешили мошки и комары. И все тем же негромким и строгим голосом дежурный приказал, гася фонарик:

— Проходи!

Когда Ромка поднялся на каменную ступеньку-порожек и оглянулся назад, ему показалось, будто он узнал в неприступно-строгом дежурном Мишку Моченого. Окликнуть? А если не он? Конечно, не Мишка. У Мишки Моченого еще нос не дорос до отряда «Отважных». В прошлом году весной забрался Мишка как-то на чку-льдину, прибитую ветром к берегу. Ходил, ходил Мишка по чке, дурачился, дурачился, похваляясь своим геройством, и не заметил, как она соскользнула с мели и в море подалась. И Мишка Моченый такой тогда рев поднял. Кричат ему ребята с берега:

— Прыгай на соседнюю чку! А с нее на берег! Рукой же подать!

Куда там, Мишка знай себе орет. Если бы не подоспел вовремя какой-то парень с багром да не подтянул обратно к берегу чку, уплыл бы Мишка в море! Поминай бы тогда, как мальца звали!

Много раз бывал Ромка на Лысом бугре днем, но вот в сумерках или ночью бывать ему не доводилось. Как показалось Ромке, он пришел самый первый. Подошел он к обрыву, глянул вдаль. Можно было подумать, что ты паришь, как орел в поднебесье, а под тобой расстилается родимая мать-земля — раздольная, без конца и края. И хотя сумерки все густели и густели, тьма была прозрачная, мягкая, и виделось все до самого горизонта.

Влево от скалы мигали огни города — низко и скученно. За этими играющими в жмурки розоватыми огоньками протянулась, убегая за Волгу, зыбко-дрожащая гирлянда фонарей. Фонари горели на плотине, перегородившей Волгу, но самой плотины отсюда не было видно. Казалось, гирлянда фонарей повисла над бездной.

Хребты Жигулей в причудливых изломах вырисовывались четко на блекло-зеленом — подсвеченном откуда-то снизу — небе. Лишь море огромной чернеющей чашей уходило в надвигавшуюся с запада ночь.

Ромка не знал, как долго оставался он наедине с природой, только когда повернулся назад, на горе уже было людно.

Все сгрудились возле какого-то холмика. Пригляделся Ромка, а это вовсем не холмик, а кучка хвороста.

— Прошу в круг, — сказал в это время кто-то глуховатым, чуть прерывающимся от волнения голосом. — Садитесь, садитесь!

Ромка тоже придвинулся к центру поляны. И тут затылок обдало горячим шепотом:

— Ромашка, тебе не страшно?

Оглянулся Ромка, а рядом с ним — толстушка Катя Блинова.

— Так уж и нисколечко не страшно? — опять с удивлением повторила Катя. Она всегда чему-нибудь удивлялась.

— Ты, Катя, как сюда попала? — тоже шепотом спросил Ромка.

— Так же, как и ты… своими ногами притопала. Садись давай, а то из-за тебя ничего не видно.

Опустился Ромка на холодную траву, и в нос ударило горьковатой полынно-мятной настойкой.

— Уселись? — спросил тот же голос, приглашавший всех в круг, и Ромке в этом голосе показалось что-то знакомое. — Наш отряд, ребята, теперь будет называться отрядом «Отважных». Совет отряда вас и позвал сюда.

Ромка вытянул шею, вглядываясь в поднимавшуюся над головой сидевших худенькую фигурку.

— Да ведь это же… Пузикова. Ну да, она!

А Пузикова, помолчав, объявила (как это Ромка сразу не узнал ее голоса?):

— Сейчас… будет говорить вожатый отряда «Отважных». Пожалуйста, Александр Прокофьич.

И Пузикова присела, а вместо нее поднялся высокий-высокий человек. Может быть, он только таким казался? Человек постоял, постоял, что-то комкая в руках, и вдруг сказал окающим баском:

— Здорово, ребята!

— Здравствуйте! — недружно, вразнобой раздалось в ответ. Ромка обернулся к Кате Блиновой.

— Знаешь, кто это?

— Кто? — спросила Катя.

Но на них зашикали, и Ромка больше ничего не сказал.

— Давайте знакомиться, — снова заговорил высокий человек, когда голоса стихли. — Наверно, многие из вас не раз катались по морю на пассажирском катере «Москвич». Катались? Ну, я так и знал. А я на этом катере штурманом.

«Почему Саша кажется тут таким высоким? — думал Ромка. — На самом же деле он и не высокий. И у Пузиковой тоже… совсем другой какой-то голос… не как всегда. Почему?»

Саша кашлянул в кулак, вытер платком лицо. Неужели ему жарко?

— Откроюсь, ребята, я долго не соглашался… долго не соглашался стать вожаком отряда «Отважных». Думаю, вы меня понимаете — почему? Какое это непростое дело командовать отважными, смелыми и честными ребятами! А теперь, пожалуй, вы меня спросите: а какими должны быть пионеры отряда «Отважных»? Да, какими?

Ромке почудилось, что все, кто сидел на поляне, еще ближе придвинулись к Саше. Ну, что же он замолк? А Саша снова вытирал платком лицо. Теперь уж и Ромке почему-то стало жарко.

— При отряде организуются разные интересные кружки. В них примем всех ребят, которые не боятся трудностей. Примем каждого, кто не устрашится пойти на штурм неприступной пещеры утеса «Белый камень». Каждого, кто готов вступиться за правду, помочь попавшему в беду человеку. Каждого, кто в любую минуту не погнушается засучить рукава и взяться за лопату, за молоток, за кирку.

И уж не терпелось вот сейчас же, прямо отсюда, отправиться и на штурм неприступного утеса в Усольских горах, и на кирпичный завод, где, оказывается, в разгаре самая горячая пора и где до зарезу нужны рабочие руки. Хотелось сейчас же записаться и в кружок «Юного речника». Не кто-нибудь, а сам Саша станет обучать ребят и судовождению и машинному делу.

— А я запишусь в кружок… который предания и старинные песни будет собирать, — наклоняясь к Ромке, зашептала Катя Блинова. — Мне Вера Пузикова давала читать сказку про атаманову трубку. Она ее записала от деда. Интересная. А этого… былинника, ну который сказку рассказал, мы обязательно к себе на сбор пригласим.

Но Ромка отмахнулся от Кати. Чего только надоедает?

— Подумайте, ребята. Крепко подумайте!.. Насильно мы никого не собираемся тянуть в наши кружки, — сказал напоследок Саша и сел.

И только он сел, как в тот же миг вспыхнул веселый огонек. Он пробежал по корявой хворостинке, отчетливо, до последнего сучочка, обозначившейся в темноте, озорно перепрыгнул на другую, позолотил ее и перемахнул на третью. А вот уже к черному небу взвились огненные языки. Никогда, никогда еще не полыхал на этой продуваемой всеми ветрами вершине такой яркий стоязыкий кострище!

Взвейтесь кострами, синие ночи, —

тоненько затянула Пузикова. Ромке внезапно стало страшно: вот сейчас, сию минуту, оборвется эта тоненькая ниточка. Но в тот самый миг, когда, казалось, песня вот-вот оборвется, ее подхватил десяток надежных голосов:

Мы пионеры, дети рабочих!

Смотрел Ромка на освещенные огненными дрожащими бликами лица мальчишек и девчонок, своих одноклассников, и узнавал и не узнавал их.

Неподалеку от Ромки сверкал белками Мишка Моченый. Таким Мишку Ромке никогда еще не доводилось видеть: взгляд смелый и решительный. Прикажи Мишке прыгнуть с обрыва Лысого бугра, и он, не задумываясь, прыгнет!

А по ту сторону костра, прямо напротив Ромки, то показывалось, то пропадало за жаркими слепящими языками очкастое лицо Пузиковой. Пузикову прямо-таки не узнать. Она ничуть не была похожа на Лису Патрикеевну. Думалось, счастливее Пузиковой нет на свете человека!

А ведь кто-кто, а Ромка знал достовернее других, как тяжело живется Пузиковой: на ее руках разбитая параличом бабка и все хозяйство по дому.

Но сейчас Пузикова забыла и о больной бабке, и о своих непослушных цыплятах, и нескончаемых кухонных делах. Она пела самозабвенно, страстно, вся отдавшись песне. Даже ее торчащая крючковатая косичка уже не казалась Ромке такой вызывающе нахальной.

А кто этот чернявый парнишка с широкими, вразлет бровями? Неужели Сундук с мыслями? Ну да, он — Аркашка! Как и Пузикова, этот вечно молчаливый, нелюдимый мальчишка нынче просто-таки преобразился: пел громче всех и никого не стеснялся.

Пели и слева, пели и справа, пели и позади Ромки. Слегка выпрямившись, Ромка набрал полные легкие воздуха и тоже запел вместе со всеми:

Взвейтесь кострами, синие ночи, Мы пионеры, дети рабочих!

Поднимаясь к ночному звездному небу, дружная сильная песня, так сплотившая всех этих разных ребят, кружила над землей свободной вольной птицей. Ее слышал и объездчик на глухом лесном кордоне в сердце могучего дремлющего бора, и рыбаки на море, и парни с девчатами у колхозного клуба в соседней деревне. А возможно, ее слышали и на той Жигулевской стороне!

 

Глава тринадцатая,

рассказывающая о том, как тяжко жить в одиночестве

В сосновом бору было светло и сухо. Необыкновенной силы свет лился с неба отвесными золотисто-дымчатыми столбами. Весь бор купался в этом мягком ласковом свете.

Странно, почему Ромка не замечал раньше этого чуда? Он пластом лежал на ржавых сосновых иголках, словно на упругом матраце. Иголок было много — они толстым слоем покрывали землю. Лопатки, спина, поясница ощущали приятную сухость прогретой солнцем хвои.

Изредка откуда-то сверху падали тяжелые с кулак шишки. Всюду вокруг — сосны, сосны, сосны. Прямые, гладкие, медно-розовеющие.

Ромку поразило одно дерево. Оно стояло неподалеку. За стволом этой сосны могли спрятаться двое. Снизу чугунно-черная кора потрескалась, и на стволе образовались рубцы. Можно было подумать: уж не сказочный ли Илья Муромец исхлестал в ярости ременными вожжами ствол сосны-богатырши? Чем выше поднималось дерево, тем тоньше, нежнее становилась его кора. Цвет ее тоже менялся. Метрах в трех от земли она уже была буро-коричневой. Еще выше — красновато-бронзовой. А гибкая вершина казалась отлитой из чистого золота.

Тут, внизу, было тихо-тихо. А там, на головокружительной высоте, упругий легкий ветерок, дувший с моря, трепал колючую хвою атаманши старого бора, и над лесом разносился шум — гудящий, неспокойный, на одной ноте.

У Ромки заломило глаза. Смахнув слезу, он повернулся на бок. Скучающе зевнул. На какие уловки он не шел, чтобы убить время! Два раза купался, строил из песка на берегу моря запруду, собирал в лесу клубнику, гонялся за юркими ящерицами. А конца длинному дню все нет и нет.

Но как случилось, что Ромка, один из первых записавшийся в бригаду «Даешь кирпич!», валялся вот в лесу от нечего делать? Валялся, умирал от скуки, когда товарищи его уже третий день работали на кирпичном заводе?

«И во всем-то виноват Стаська, — подумал Ромка и сорвал качавшийся над головой хрупкий лиловый колокольчик. — Все из-за него… Приехал от деда с пасеки и уманил меня на рыбалку на острова. «Тоже, говорит, придумал: кирпичики нянчить! Успеем еще, наработаемся, когда подрастем».

А вчера Ромка поругался со Стаськой. Даже не устрашился его увесистых кулаков. Поругался из-за мальца, у которого Стаська, похваляясь своей силой, отнял кукан с мелкой плотичкой.

Собирался Ромка нынче вместе со всеми пойти на завод, да не хватило духу. Как в глаза товарищам смотреть?

Вдруг почему-то вспомнился Серафим Кириллыч. Утром он повстречался Ромке на улице. Шагал на рынок, сгибаясь под тяжестью большой корзины.

У Ромки даже поджилки задрожали, когда он увидел бредущего навстречу старика. Но Ромка не перебежал на другую сторону улицы, нет. Пересилил себя и гордо и вызывающе прошел мимо Серафима Кириллыча. Старик и головы не повернул в его сторону. Не заметил? Или сделал вид, что не заметил?

Лежать было невмоготу, и Ромка встал. Встал и поплелся вверх по изволоку в сторону «Грибного бекета», приютившегося на опушке, по ту сторону лесистого холма.

Гудящий шум над головой усиливался. Чудилось, будто морские волны бьются о гранитные скалы. Здесь и солнечные блики были в движении: перебегали с места на место, точно играли в догонялки.

На крошечной, уютной прогалинке, окруженной кустиками орешника и высоким папоротником, Ромка снова напал (уж который раз в этот день) на клубнику.

Спелые светящиеся ягодки прятались под тонкими листочками. Казалось, эти угольки из только что разбросанного по поляне костра. Ромка был сыт по горло и не стал нагибаться и собирать ягоды. Лишь постарался запомнить эту солнечную полянку, чтобы прибежать сюда в другой раз, как-нибудь на днях.

Вдруг Ромка шарахнулся назад. Из-под широкого узорчатого папоротника, в двух шагах от него, со свистом выпорхнула горлинка. Ромка проводил птицу взглядом. Она летала по лесу, плавно ныряя в голубые окна между спутанными ветвями.

Шагая все дальше и дальше, Ромка в одном месте споткнулся о шишковатый корень вяза и чуть носом не ткнулся в глазеющую на него клубнику. Наливная, она прямо-таки сама просилась в рот. Соблазнился Ромка и сорвал ягодку. Клубника до того была спела, что сама растаяла на языке.

У приземистой сосны, похожей на ухват, Ромка увидел нору. Она уходила под изогнутый, перекрученный корень, далеко протянувшийся по земле. Вокруг норы высилась горка чистого — ну прямо-таки речного — песочка.

«Недавно кто-то выкопал», — присаживаясь перед норой на корточки, подумал Ромка.

По белой искристой россыпи песка уже шныряли взад-вперед дотошные муравьи.

Из глубокой, сумрачно темнеющей пасти норы никто не выглядывал, и Ромка опять поплелся дальше. Он все взбирался и взбирался в гору, а дышалось на удивление легко. Такой уж в этом вековом бору воздух: чистоты хрустальной. Летит над головой птица, а он, этот прозрачный воздух, настоенный на хвое, ягодах и грибах, звенит, звенит от взмаха упругих крыльев.

На опушку редеющего бора Ромка вышел ничуть не уставшим. Косые лучи золотыми стрелами вонзались в светлую, рыжеющую траву. Минуя мрачные, свинцово-серые, допотопные постройки полузаброшенного «бекета», Ромка направился в степь.

Прямо перед ним — в низинке — лениво дымились высокие трубы кирпичного завода. Всю дорогу Ромка не признавался себе в том, куда он идет. А теперь, когда завод замаячил перед Ромкой своими сургучными трубами, такими высокими, что за них задевали проплывающие с запада кучевые облака, он притворно пожал плечами: и зачем меня сюда принесло? Пожал плечами и продолжал шагать к заводу.

Шагал напрямик, через заросли колючего кустарника. А когда подошел к братьям дубкам, стоявшим возле дощатого забора, окружающего завод, глянул на свои штаны и протянул:

— Эх, ты!

Все штаны были облеплены беловатыми, как фасолины, репьями.

Но Ромка не стал обирать их. Поплевал на ладони и полез на самый кряжистый дубок. Его молодые зеленые ветки висели над самым забором.

Усевшись поудобнее на теплый, нагретый солнцем сук, Ромка посмотрел вниз.

Только что кончила свою работу первая смена. И отовсюду: и от глубокого карьера с покатыми краями цвета спелой брусники, и от длинных сушильных сараев, и от глиномешалки под шатровым навесом — отовсюду валом валил народ.

Рабочие шли степенно, не торопясь, девчурки, еще вчерашние школьницы, держались веселыми, говорливыми стайками, обособленно от всех. Зато мальчишки из бригады «Даешь кирпич!» бежали сломя голову. Они бежали, обгоняя друг друга, к водоразборной колонке.

Колонка стояла на бугорке неподалеку от забора, как раз напротив дубка, на котором устроился Ромка. От колонки к забору тянулись голубые ниточки-ручейки. Видимо, дубкам перепадало немало влаги от этих ручейков-ниточек. Потому-то они и росли такими кряжистыми, густолистыми.

Первым к колонке подбежал Мишка Моченый, весь вымазанный в глине. За ним Аркашка в ковбойке с засученными до локтя рукавами и длинных трусах.

И вот из железного раструба колонки хлынула такая прозрачная, такая сверкающая вода, что Ромку неудержимо потянуло спрыгнуть с дерева прямо во двор завода и тоже сунуть голову под шумный, обжигающий холодом водопад.

Скоро у колонки собралась целая толпа. Умывались, ахая и визжа, заводские девчонки, фыркали плечистые рабочие, подставляя под напористую стеклянную струю обветренные шеи.

В стороне, пережидая толкучку, стоял голый до пояса штурман Саша. Наверно, у Саши сегодня был свободный от вахты день, и он вместе с ребятами явился на завод слегка поразмяться. И в холодке он, похоже, не сидел: плечи, спина, грудь еще лоснились от жаркого пота.

Ромка слышал, как Саша сказал, обращаясь к усатому пожилому мужчине, сосавшему козью ножку:

— А плоховато без душа… разве это мытье?

Усач кивнул:

— Сейчас рабочему человеку помыться — все едино, что заново родиться. Не раз и не два гуторили про то начальству. Все обещает… второй год сулит душевые кабины соорудить.

И усач, посмеиваясь, махнул заскорузлой, черной от копоти рукой.

Вдруг позади толпы как-то несмело пиликнула гармошка. Пиликнула раз, пиликнула два… Помолчала, да ка-ак рассыпала по всему двору плясовую! Не только люди приумолкли, притихли и гуси на лужайке, вытянув длинные свои шеи.

Тут и гармонист показался: малого росточка чубатый паренек в оранжевой косоворотке. Он не вышел, а выплыл из-за толпы. Блестя горящим перламутром, в руках извивалась цветастыми мехами забавница двухрядка.

— А ну, девки, где вы? — гаркнул парень, и еще проворнее, и еще нетерпеливее забегали по ладам веселые пальцы.

К удивлению Ромки, на приглашение гармониста первой отозвалась Таня. Она уже успела и умыться, и сбросить с себя линючий комбинезон.

В легкой белой кофточке и черной, в мелкую сборочку юбке, она не спеша вошла в образовавшийся круг, не спеша глянула вправо, не спеша глянула влево. А потом задорно притопнула каблучками босоножек и понеслась, понеслась по кругу!

Во все глаза следил за Таней Саша, крутя в руках майку. И не устоял. Ворвался в круг и пошел рядышком с Таней вприсядку.

— Вот так пионерский начальник! — одобрительно закричала молоденькая работница.

— Александр Прокофьич, Александр Прокофьич! — восторженно загорланил кто-то из мальчишек. — Сюда, ребята, наш Александр Прокофьич пляшет!

В азарт входили не одни плясуны, но и зрители. Кто хлопал в ладоши, кто гикал. А иные подбадривали Сашу и Таню забористым словцом.

Но вот Саша внезапно споткнулся, сбился с ритма и под общий хохот, вытирая мокрое лицо майкой, скрылся в расступившейся толпе.

С минуту неутомимая Таня плыла по кругу, точно лебедка, одна.

— Шире, шире круг! — вдруг сказал кто-то сильным властным голосом.

Ромка наклонился ниже, тараща глаза, и тут лишь увидел Аркашкиного отца.

Он стоял на краю круга — высокий, плечистый, заложив за спину руки. Спокойное носатое лицо его не улыбалось. Только глаза, глубоко запрятанные под широкие дугастые брови, только они, серые с поволокой, светились веселым, мальчишеским озорством.

Ромка даже не уловил того мига, когда этот большой, спокойный с виду человек вдруг взмахнул над головой длинными ручищами и вьюном завертелся под ногами у Тани, все так же гордо — лебедушкой — плывшей по кругу.

— А ну, Николаша! Покажи, Николаша, как надо! — одобрительно прокричал усач, крутя уже вторую козью ножку.

Ничем не выдала Таня своего волнения, лишь жарче запунцовели щеки, да тонкая в кисти рука, отмахивающая алой косынкой, на миг, как неживая, опустилась вдоль тела.

Ромка поискал глазами Аркашку, но его и след простыл. Неужели ему неловко за отца? Почему? А вот ему, Ромке, так хотелось во весь голос закричать: «Не подкачай, Танюша!» Но Ромка и рот боялся разинуть. Закричи он, его тогда сразу заметят. Заметят и засмеют. Первым принялся бы зубоскалить Мишка Моченый. Во-он улыбается Мишка: довольный, счастливый.

Вдруг у Ромки пропал всякий интерес к пляске. Он спустился осторожно на землю и, минуя шоссе, по которому заводские возвращались в город на крытых брезентом грузовиках, поплелся к лесной опушке.

Он шагал медленно, тяжело, понурив белесую свою голову. Весь длинный путь до Красноборска Ромка думал. Шагал и думал.

До позднего вечера поджидал Ромка у калитки Сашу. А Саша где-то задержался: не то в кино, не то на танцевальной площадке.

Ромка уже клевал носом, когда Саша показался в конце улицы. Протерев кулаком глаза, Ромка вскочил с порожка и замер, прижавшись спиной к решетчатой калитке. И не тронь он Сашу за полу кителя, тот прошел бы мимо, так и не заметив Ромки.

— Роман, ты? — спросил озадаченный Саша, когда Ромка прикоснулся к его кителю. — Почему не спишь?

— Пойдемте ко мне… всего на минутку, — еле слышно, с мольбой в голосе проговорил Ромка. — Всего на одну минутку.

Он с замиранием сердца ждал от Саши вопроса: «А где ты, Роман, пропадал эти дни?» Но Саша не спросил.

Вслед за Ромкой Саша молча вошел в калитку, потом так же молча переступил порог тесного сарайчика.

Тут Ромка засветил фонариком и взял Сашу за руку:

— Видите?

— Ничего не вижу.

— А вот… теперь видите?.. Два ситечка. Они как раз для душа. И трубы есть. Видите? Это мой папа собирался… еще там, на Старогородской, душевую собирался делать. Я с матерью говорил — ей не жалко. Говорит, бери, раз нужно, а то все равно заржавеют. Теперь бы еще тесу. А кабины мы сами смастерим. Думаете, я молотком не умею? Ого, как еще умею! А Аркашка — я знаю — тоже умеет! И Мишка тоже!

Ромка говорил и говорил. Говорил быстро, взахлеб, боясь, как бы Саша не остановил его, не сбил с мысли.

Но Саша и не думал останавливать. Он слушал Ромку внимательно-внимательно. А когда тот кончил, сказал:

— Бригадиром тебя назначаю. Составь завтра список. Обдумай как следует, кого из наших парней можно включить в строительную бригаду. И — за работу! Понятно?

— Понятно, — прошептал Ромка.

 

Глава четырнадцатая

„Три, парень, к носу, все пройдет!“

Ох и жаркий же выдался нынче у Ромки денек! Целую неделю проработали мальчишки отряда «Отважных» на строительстве заводской душевой, а такого денька еще не было. Никогда еще Ромке не приходилось разрываться на части, как сегодня. Подумайте только: Саша с утра укатил на своем катере в очередной рейс до Усолья, а заводской плотник дядя Игорь будто на грех заболел. И вдруг самым главным на стройке оказался Ромка. Отовсюду только и слышно:

— Ромашка, а где гвозди?

— Эй, бригадир, у меня рубанка нет!

Но вот наконец-то все ребята принялись за дело: одни строгают, другие пилят, третьи орудуют молотками.

Ромка облегченно вздохнул: он даже ни на кого не накричал, ни с кем не поссорился. Это, наверно, потому так случилось, что он во всем старался подражать Саше. Но хватит рассуждать.

Присев на корточки, Ромка пододвинул к себе молоток и ящик с гвоздями. Половицы лишь вчера настелили, а прошить гвоздями не успели. Чего-чего, а забивать гвозди Ромка страсть как любил!

Через час, когда Ромка только-только вошел в раж, снова раздался крик:

— Роман, а Роман! Ну-ка, покажи планчик. В каком месте будет дверь: в этом или в этом?

Ромка по голосу сразу узнал — Мишка Моченый. И тотчас бросился в соседнее отделение. Под ногами похрустывали смолкие, кремовато-оранжевые стружки, прямо-таки золотые, да и только!

Все круглое Ромкино лицо было в светлых крапинках, белесые волосики на висках потемнели и прилипли к пунцовому лбу, футболка на лопатках побелела от соли. Думалось, еще миг, и мальчишка вконец сомлеет от зноя и усталости. Но если бы ему сказали: «Устал? Иди-ка полежи под дубками в тени», он бы надул губы, обиделся.

Так легко, так весело было на душе у Ромки! И все-то, все вокруг изумляло и радовало его: и прозрачная синева высокого неба с лениво проплывающими над головой редкими, но такими огромными и белыми — точно океанские корабли — облаками, и вольготный степной ветерок тоже изумлял и радовал. А теплая, брызжущая солнцем щепа? Если бы Ромкина воля — целый ворох сосновой щепы набросал бы он себе на диван. Такая постель лучше всяких пуховиков!

— Говори: в чем у тебя загвоздка? — с ходу бросил Ромка товарищу, влетая во вторую душевую комнату.

— Планчик покажи, планчик, — поморщился Мишка, он только что всадил себе под ноготь занозу.

И вот они оба склонились над помятым, захватанным пальцами листиком ватмана. Головы, того и гляди, стукнутся. Но ребята ничего не замечали. Не так-то легко с непривычки разобраться в этих тонких линиях и пунктирах! Пришлось звать на помощь Аркашку.

Аркашка старательно и молча вытер о трусы ладони в темных веснушках от въевшейся в поры смолы, взял из Мишкиных рук план и, чуть посыпавая носом, так же молча принялся изучать его.

А потом втроем они ставили дверные косяки. Мишка и Аркашка держали гладко выструганную плаху, а Ромка вгонял в нее вершковые гвозди. Размахнется молотком и — р-раз! Толстый длинный гвоздь на целый сантиметр так и войдет в податливую древесину. Размахнется и опять метко ударит молотком по сверкающей в клеточку шляпке гвоздя.

Но один гвоздь почему-то заартачился. И ударил-то по нему Ромка для начала легонько, а он все же покривился.

«Надо рукой придержать», — решил Ромка. А когда со всего маха стукнул молотком по железной шляпке, молоток подпрыгнул да как трахнет по пальцу!

Из глаз даже искры посыпались. Честное слово. Всех цветов радуги. Хорошо хоть вовремя нижнюю губу прикусил, а то на весь заводской двор заорал. И приятели, кажется, не заметили его промашки.

Вдруг за спиной кто-то ободряюще сказал:

— Тю-тю, а мастеровитые у нас парни растут!

Ромка сунул в карман руку с посиневшим пальцем и оглянулся.

Перед ребятами стоял высокий, статный обжигальщик Николай Николаевич — Аркашкин отец. Стоял и улыбался: хорошо, по-дружески. Будто это не он, искусный мастер, только что отошел от огнедышащих чадных печей, возле которых простоял семь часов.

Ромка набрался духу и посмотрел Николаю Николаевичу в его смеющиеся глаза. «Три, парень, к носу, все пройдет!» — говорили эти и добрые и в то же время такие отчаянные серые глаза, глядевшие на Ромку из-под густых дугастых бровей.

«А он все, все видел, — ахнул про себя Ромка, — только виду не подал».

И боль в пальце заметно притихла, она словно застыдилась Аркашкиного отца. Тряхнув, головой, Ромка сказал:

— А знаете, у нас что-то здесь не получается… Видите, косяк вплотную не входит?

— Давай посмотрим… — Николай Николаевич шагнул вперед и взялся руками за косяк. Руки у него были прокопченные, все вымазанные в глине. После смены обжигальщик сразу направился сюда, он даже не успел умыться.

А немного погодя к душевой подвалила шумливая ватага парней и девчат.

— Товарищи мастера, вам поденщики нужны? — голосисто закричала Таня, глядя из-под руки на Николая Николаевича.

— Теперь нам веселее будет! — засмеялся Аркашкин отец и тоже прокричал: — Эй, ребятушки, беритесь-ка за это бревно — в самую пору на стропилину пойдет. А девицы… девицы пусть горбылек со склада таскают.

— Вы, девицы! — подхватил насмешник Ромка. — Слушать команду!

Таня показала Ромке язык, нагнулась и подняла из-под ног легкий упругий виток. Миг-другой с детским любопытством разглядывала она гладкую, полупрозрачную стружку с тонким еле заметным рисунком. И, улыбаясь, надела виток на запястье правой руки. И на глазах всех совершилось чудо: на молочно-смуглой Таниной руке засверкал «золотой» браслет, браслет небывалой красоты.

— Танюша, покажи, покажи! — закричали пораженные девчата.

А Таня, перехватив взгляд Николая Николаевича, тоже любовавшегося ее «браслетом», махнула рукой и понеслась во весь дух в сторону склада, будто счастливая школьница, получившая пятерку за трудный предмет.

— За мной, девочки! — кричала она. — Догоняйте!

 

Глава пятнадцатая

„Помогите! Помогите!“

— Тетя, вы слышали? Про наш завод? спросила Таня. И прежде чем поставить перед гостьей рюмку, посмотрела сквозь нее на свет. — Такое происшествие!.. Ни с того ни с сего днем вспыхнул пожар.

У Ромкиной матери скривились в усмешке полные крашеные губы.

— Глядя на тебя, можно подумать, это было даже забавно.

— Вы скажите, тетя!.. Мы так перепугались, так перепугались… В сушильном сарае загорелось. Смотрим, а из дверей дым густой повалил. И такая тут суматоха поднялась. Одни кричат; «Где огнетушители?» Другие: «Воды, воды надо!» И вдруг — откуда ни возьмись — обжигальщик Николай Николаевич. — Таня кивнула Ромке, сидевшему напротив матери. — Твоего товарища отец. Сорвал Николай Николаич с грузовика брезент… сорвал брезент и кинулся прямо…

— А мне? — спросил Ромка. Он все видел своими глазами: и как возник пожар, и как его тушили. Ромку сейчас интересовало одно: когда на столе появится угощение? — Мне и рюмку, и бутылку кваса, — добавил он, боясь, как бы Таня про него не забыла.

А Танюша не слушала Ромку. Глаза ее — большие, слегка подернутые влагой, красивые эти глаза были устремлены куда-то вдаль — поверх Ромкиной головы, в распахнутое окно. Не сразу Таня очнулась от задумчивости, не сразу опять заговорила.

— Он брезентом накрылся. И — к воротам. А из ворот _ огненные языки. Никто и ахнуть не успел… Девчонка одна — из моей бригады — даже зеревела от страха.

Таня смолкла.

— И что же? Он сильно обгорел? — Ромкина мать уставилась в помучневшее лицо племянницы долгим, испытующим взглядом.

Та покачала головой.

— Нет… кажется, нет… Кажется, волосы немного опалил… и руку… и руку еще.

— А пожар? Быстро потушили?

— Пока все бегали, суетились, вызвали из города пожарную команду, Николай Николаич один справился… Такой… необыкновенный человек, скажу вам, тетя! Работа обжигальщика — тяжелая, грязная. А у Николая Николаича все как-то легко и споро получается. И всегда на языке шуточки да прибауточки… Одно плохо — выпивает. А если получка — ну, тогда и совсем… Трагедия у человека — любил жену, а она ушла от него к другому.

Вдруг Таня подняла руку и медленно провела тыльной стороной по лбу. И принужденно засмеялась.

— Что это я? Угощать гостей надо, а я…

И с размаху поставила на самую середину стола бутылку портвейна.

Когда Таня кончила суетиться и присела к столу, мать Ромки сказала, приподнимая рюмку:

— За тебя, Танечка! Будь здорова и счастлива!

Ромка тоже чокнулся с Таней и залпом выпил свой квас.

— А я, тетя, счастлива. — Таня пригубила рюмку и тотчас поставила ее на стол. — Я так счастлива!

— Ой ли, с чего бы это? — поразилась гостья, бросая на племянницу взгляд, полный ожидания и нетерпения. На секунду она даже забыла о большом куске ветчины, густо намазанном горчицей. — Тебе, Танечка, уже двадцать три стукнуло. Многие твои товарки институты закончили, а ты вот…

— Ну и пусть! — Таня упрямо тряхнула головой. — Пусть! Не завидую! Можно ли завидовать… ну, скажем, Яше Иванову? Интересный такой, добродушный парнишка учился со мной. Помню, спрашивают его ребята… это перед выпускными экзаменами: «Куда, Яшка, лыжи навострил?» А Яша улыбается смущенно, руками разводит: «Это уж как родители решат. Папан у меня прокурор, так он в юристы меня метит, а маман врач, она — в эскулапы». Ребята смеются: «А сам-то ты… разве права голоса не имеешь? Куда тебя влечет неведомая сила?» Яшка опять разводит руками: «А мне все равно… я и сам не знаю». И что вы думаете? Верх взяла «маман». И пошел телок наш Яшка в медицинский. Никакого желания не имел, а пошел. Так родительница захотела!.. Мы с Яковом изредка переписывались. Учился он в Первом московском. Последнее письмо прислал по окончании института. Влиятельные родичи на теплое местечко пристроили свое чадо. Пристроили в Москве в какую-то поликлинику творческих работников. Яков писал: «Одним плохим врачом, Танюша, стало больше. Но что поделаешь? Надо же, понимаешь, жить?» Я не ответила. Можно ли отвечать на такое письмо? — Таня подняла голову от своей пустой, чистой тарелки и снова глянула в окно. — Кому нужны плохие врачи или плохие инженеры? Тогда — после десятилетки — я тоже, как и Яшка, не знала… не знала, кем мне быть. Тогда мне хотелось только одно — работать, работать и работать. Где угодно, кем угодно. И еще — приобрести самостоятельность. Чтобы не корили: «Ей что, у нее папаша…» А теперь я твердо встала на ноги. Прекрасно обхожусь и без родительской опеки. На заводе меня уважают. А вот осенью… осенью поступлю в строительный вечерний техникум. Строить красивые клубы, театры, удобные светлые жилые дома — это теперь моя мечта!

— Придется еще выпить — за твою мечту, — сказала Ромкина мать, поправляя на затылке тяжелый узел волос. — И за хорошего жениха.

Заразительно смеясь, Таня взялась за рюмку.

Тут Ромка, усердно расправлявшийся с куском курицы, поперхнулся и закашлялся.

— Роман! — строго сказала мать. — Ну что мне с ним делать? Целыми днями один… Такой неслух растет. Завтра же отправлю в пионерский лагерь.

Ромка отчаянно замотал головой. Казалось, вот-вот лопнут его щеки. Уж не по яблоку ли спрятал он за каждую из них?

— В лагерь… и не уговаривай — не поеду! — отрезал немного погодя Ромка, гладя ладонью живот. — Это я тебе, мам, категорически заявляю! У нас сейчас столько дел на кирпичном заводе! Спроси вон Таню. Она тебе скажет.

— Ну хватит, хватит! Кончай свой пирог и отправляйся гулять. А то при тебе никогда не поговоришь!

Но говорить больше не пришлось. Неожиданно в окно ворвался отчаянный вопль:

— Помогите! Помогите!

Роняя со стола вилку и нож, Ромка бросился к окну.

— Аркашка… это он кричит, — сказал, запинаясь, Ромка и выпрыгнул в окно.

Ромкина мать не успела еще и рта раскрыть, чтобы прикрикнуть на сына, как Таня, вслед за Ромкой, тоже прыгнула в окно.

— Аркашка, у тебя в доме пожар? — закричал Ромка, подбегая к низенькому крылечку. — Или… или у тебя еще чего-то стряслось?

Но Аркашка не отвечал. Он сидел на последней ступеньке, уронив на руки голову. Взлохмаченная голова его мелко тряслась.

Ромка схватил Аркашку за плечи:

— Аркаш, что с тобой? Ну? Ну говори же скорей!.. — Таня, он как немой, — сказал, едва не плача, Ромка, когда во двор влетела Таня. — Он… он, может, гвоздь проглотил? Смотри, как башкой трясет. Трясет, а выплюнуть не может.

Не слушая Ромкину болтовню, Таня бросилась мимо Аркашки в дом. Через какой-то миг Таня снова показалась на крыльце.

Ромка увидел лишь одни ее глаза. Обезумевшие от горя и ужаса глаза.

— В аптеку… что есть духу, Роман. «Скорую помощь»… С его отцом плохо.

И Таня снова метнулась в распахнутую настежь страшную дверь.

 

Глава шестнадцатая

И гроза не помеха

В борта катера бухали тяжелые, черные волны. Казалось, их кто-то исподтишка дразнил, стараясь разъярить до белого каления. И волны на самом деле все чаще и чаще взмывали так высоко, что захлестывали иллюминаторы. Шипя и пенясь, мутная вода лениво сбегала с толстых стекол, чтобы через минуту-другую опять наотмашь хлестануть по железному прочному борту катера.

«Ай-ай, заштормило», — думал Ромка, глядя в иллюминатор на разбушевавшееся море. Если уж тут, в порту за надежной бетонной стеной так ярились волны, то что сейчас творилось в открытом море? Пол под ногами то дыбился, то куда-то проваливался, и, чтобы не упасть, Ромка держался руками за медные «барашки». Вот эти блестящие «барашки» и прижимали раму со стеклом к борту плотно-плотно. «И надо ж так разненаститься! А у нас первое занятие кружка. Того и гляди, еще дождь хлынет!»

Внезапно по крыше катера кто-то изо всей силы грохнул пудовой кувалдой. И в тот же миг в иллюминатор плеснули пронзительно синим пламенем.

Ромка ахнул и присел на пол, пряча лицо в колени. Он не сразу пришел в себя, не сразу почувствовал на плече чью-то спокойную, добрую ладонь.

— Ну, что ты? Гроза это.

Чуть помедлив, Ромка приподнял голову. Потом опять помедлил и глянул в смутно черневшее вблизи лицо Аркашки.

― По-твоему, я испугался? — спросил он, отводя в сторону взгляд. — Мне соринка… в глаз попала. Не веришь?

— Дождь вот-вот забарабанит, — сказал Аркашка, обдавая лицо товарища теплым дыханием, теплым, словно парное молоко. — Не придут, наверно, ребята, — продолжал Аркашка, все еще не снимая своей руки с нервно дергающегося плеча Ромки. — Как, по-твоему?

Ромка поднял выше голову. Прислушался. О гулкую крышу шмякались вразнобой пока еще редкие-редкие капли-дробины. И вдруг голоса… оттуда, с палубы.

Аркашка и Ромка стремительно встали, не спуская глаз с железного трапа. Показались ноги в синих спортивных штанах и белых тапочках.

— Мишка, это ты? — не вытерпев, радостно закричал Ромка.

― Ну я, а ты думал? — баском сказал запыхавшийся Мишка Моченый. — А за мной еще четверо наших… Эх, братцы, мы и бежали! Думали…

Он так и не успел поведать Аркашке и Ромке о том, что они думали, эти отчаянные мальчишки, что есть духу летевшие через весь город на пристань. Три раза — одна за другой — вспыхнули огненные молнии. А вслед за ними тоже три раза трататахнул гром. Даже лампочка на потолке и та три раза мигнула.

Когда последний оглушительный раскат, рыча и громыхая, затих где-то далеко-далеко — наверно, за мглисто-сумеречным горизонтом, — Мишка Моченый сказал, отнимая от ушей руки:

— Не горы ли, братцы, в тартарары провалились?

И оглянулся на стоявших за его спиной присмиревших мальчишек.

— За Жигули не пекись. Они, как всегда, на месте.

Аркашка повел смоляной бровью. Посмотрел на врезанные в переборку круглые часы. — Без десяти девять, а явка на пятьдесят. — Помолчал и вздохнул: — Дождались… как из ведра полил!

Да, вот он — косой и бегучий дождь. Он летел над городом и морем — волна за волной, точно на парусах.

Ребята прильнули к иллюминаторам. Но где там! Разве можно что-нибудь разглядеть за непроницаемой завесой из зеленовато-дымной водяной пыли? Даже причальная стенка, о которую то и дело стукался бортом катер, даже она — осклизлая, в клочьях тины — тоже растворилась в потоках воды.

От иллюминатора Ромку оттащил Аркашка.

— Держи, — сказал он и молниеносно сунул ему в руку швабру.

Ромка вытаращил глаза. Если откровенно признаться, он не узнавал в этот вечер Аркашку: молчун вдруг разговорился! Но скажите еще, пожалуйста, зачем сдалась Ромке неуклюжая швабра?

— Держи, держи! — не отставал Аркашка. — Ты с этого борта начнешь швабрить пол, а Мишка с того. А мы, остальные, фильтры в солярке промоем. Нечего впустую время терять!

— Аркашка, а где же Саша? — спросил Мишка.

— Саша полчаса назад из последнего рейса вернулся. Нынче весь день море волновалось… Не стоит его будить, пусть отдыхает.

Но ровно в девять — в час начала занятия кружка— Саша показался на пороге крошечного кубрика. Его не сразу заметили: дотошный староста кружка «Юный речник» всем нашел работу.

Саша протер кулаком ввалившиеся глаза, застегнул на все пуговицы старенький китель. А потом подошел к Ромке и молча взял из его рук тяжелую швабру.

— Вот так надо держать черен. Смекнул? Гораздо удобнее и легче.

— А когда мы, Саша, заниматься начнем?

— А вы же занимаетесь!

— Как… занимаемся?

— По-настоящему! А ты что думал: сразу дизель запускать начнешь? Или сразу за штурвал сядешь?

Любопытные мальчишки, окружившие Сашу и Ромку плотным кольцом, дружно засмеялись.

— Наш Ромашка на меньшее не согласен, — съязвил кто-то. — Ему немедля подавай фуражку с крабом и белые перчатки.

— Заткнись для ясности! — Ромка за словом в карман не полез. — Я могу и шваброй. Посмотрим, как другие… особенно женского пола. Дождя вот — и то напугались!

Он намекнул на Пузикову. Она одна из всех девчонок отряда — одна-одинешенька — записалась в кружок речников.

— Да-а, — протянул Мишка. — Нашей Верке и носа сюда не стоило совать.

— А почему? — Саша достал из кармана сигарету, помял ее между пальцами. — Мне после службы на флоте довелось годик Белое море бороздить. На рефрижераторе. И знаете, кто у нас был капитаном корабля? Женщина! Да такая, скажу вам. Ростом не вышла — мне по плечо, худощавая, ну прямо с виду совсем неприметная. Зато смелости в ней было на всю команду. Ей-ей! Раз мы попали в шторм… ни до ни после в такую перетурку я не попадал…

Корабль чуть ли не на сорок пять градусов кренит, которых парней наповал свалило, а она, наша морская мама…

Но тут Саша замолчал и медленно оглянулся назад. И все ребята тоже посмотрели в ту сторону.

На последней ступеньке трапа стояла Пузикова. Вся-то, вся до ниточки промокшая. Даже задорная крючковатая косичка ее теперь не топорщилась вверх, а уныло свисала крысиным хвостиком на худое и такое до жалости острое плечо. Стояла и виновато моргала близорукими глазами. В опущенной руке она держала железную оправу от очков.

 

Глава семнадцатая,

и последняя

Они никогда еще не были так дружны! Никогда! Может быть, ребят сплотил отряд «Отважных»? Или кирпичный завод, где они рука об руку с работницами сушильных сараев сгружали с вагонеток сырой, тяжелый кирпич?

А возможно, виной всему на диво тихие августовские дни с перепадающими дождями? Они над этим не задумывались. Просто некогда было задумываться.

Вот, скажем, сегодня. Не успели оглянуться, а уж конец их четырехчасовому рабочему дню. Поплескались в душевой и разлетелись стайками в разные стороны. Одни — в город, другие — на школьную птицеферму, третьи — в лес за яблоками-дичками.

В лес отправилось человек тринадцать. Заводилой был Ромка. Но едва дошли до бора, как все разбрелись кто куда — по двое, по трое.

С Ромкой к Яблонову перелеску зашагали его друзья Мишка Моченый и Аркашка Сундуков. Кому-кому, а Ромке довериться можно. В лесу он знал каждую полянку.

В Красноборск ребята возвращались усталые и счастливые. Туго перетянутые ремнями рубашки топорщились от спрятанных за пазуху кислых, неспелых дичков. Карманы тоже были набиты яблоками.

Приятели проходили по переулку, вблизи школы, когда их окликнули девчонки.

— Мальчики, подождите нас!

Остановились. К ребятам подошли Пузикова и толстушка Катя Блинова.

— Вы почему такие… пузатые? — удивленно спросила Катя.

— А вот… хотите? — и Мишка первый достал из-за пазухи дичков. — Берите, чего вы…

— Спасибо, — сказала Пузикова и кивнула головой. И крючковатая косичка ее тоже кивнула. Она вытерла зеленое яблоко платочком, оглядела внимательно со всех сторон и только после этого осторожно откусила. — Фи, кислятина! И зачем рвать неспелые? Подождали бы!

— Подождать, когда все сорвут? — Ромка засмеялся. — Они и так первый сорт. А если еще сольцой посыпать, как огурцы, — объеденье! Будто моченые!

— Солью? Это правда? — снова удивилась Катя Блинова.

— А ты неужто не знала? Я всегда яблоки с солью ем. — Мишка толкнул локтем Аркашку, молча шагавшего рядом, и добавил — А сейчас… знаете чего захотелось? Мороженого! Брикетов… брикетов сто бы уничтожил. Ей-ей!

— Мороженого? — переспросил Ромка. — Двинулись на Кировскую. Всех угощаю! До отвала!

И он вытащил из кармана трубкой свернутые деньги. Старые, потертые, слипшиеся бумажки.

Ромке давно хотелось отделаться от этих денег. Они ему теперь совсем ни к чему: морской бинокль в комиссионке продали, да и увлечение астрономией как-то поостыло. Сейчас Ромка весь отдался кружку «Юных речников». Этим кружком руководил штурман Саша, вожатый отряда «Отважных».

— Ой! — вскрикнула Катя. — Откуда у тебя столько денег?

Ромка разжал кулак. С минуту молчал.

— Нашел… Что так смотрите? На улице нашел. Гляжу — под ногами сверток. Поднял, а это деньги.

Пузикова бросила в канаву надкусанное яблоко. Поправила очки, съехавшие на закапанный веснушками нос. И решительно заявила — точь-в-точь как учительница русского языка Анна Абрамовна:

— В милицию! Немедленно!

— В милицию? — Мишка даже присвистнул. — А зачем?

— Как — зачем? Деньги сдадим! Они Ромашкины? Не Ромашкины! А кто потерял — ищет. И не раз, может, заходил, в милицию. Теперь тебе понятно, зачем?

— Понятно, — уныло протянул Мишка. Видно, не суждено до отвала наесться мороженым. А такой было подвернулся случай!

Ромка тоже опешил. Неужели и вправду Пузикова потащит их всех в милицию? Уж если суждено пропадать этим ненавистным ему теперь деньгам — так хоть с пользой для людей! Ведь не часто кому из ребят приходится вдоволь есть мороженое. Но Пузикова была неумолима.

Отделение милиции помещалось тоже на Кировской— совсем рядышком с киоском «Мороженое».

Отчаянная Пузикова смело переступила порог. За ней гуськом плелись Аркашка, словечка не сказавший за все это время, потом Мишка и последним — Ромка. Трусиха Катька по дороге в милицию сбежала. Сбежала как-то незаметно. Даже Пузикова не уследила, когда неповоротливая толстушка прямо-таки на глазах испарилась.

В дежурной комнате отделения милиции — просторной, мрачноватой, с массивным дубовым барьером, сооруженным на века, — в этот предвечерний час было тихо и скучно. Лишь нудно жужжали мухи, роем увиваясь вокруг горевшей у потолка лампочки.

Дежурный младший лейтенант сидел за столом, низко склонившись над книгой. Читал.

Но стоило ребятам переступить порог дежурки, как он строго спросил, не поднимая головы:

— Вы к Погореленко?

Тут даже неробкая Пузикова заробела и лишилась голоса.

Дежурный — словно он видел, как Пузикова мотнула крючковатой косичкой, — снова спросил:

— Значит, к Вельскому? Который жену вчера избил?

— Мы… мы сами по себе, — наконец-то нашлась что сказать Пузикова.

Младший лейтенант вздохнул и поднял голову. Это был пожилой и сухощавый человек с усталыми, в морщинках глазами, сначала показавшийся ребятам молодым и бравым.

— По какому делу, огольцы? — спросил он нестрого и улыбнулся.

— А мы вот по какому… — Пузикова споткнулась. — Вот он, Ромашка, деньги нашел. Мы деньги вам принесли. Ромашка, где деньги?

Ромка все еще не без опаски приблизился к широкому барьеру и положил на него смятый комок. Деньги младший лейтенант считал долго. Каждую бумажку бережно расправлял и клал под тяжелую пепельницу.

— Семьдесят один рубль, — сказал наконец дежурный. — А где ты их нашел… Ромашка?

— На улице… где же еще.

— А на какой улице?

Ромка замялся. Ну как это он раньше не подумал — на какой улице нашел деньги?

— Вспомнил? Вспомнил? — торопила шепотком Пузикова.

Ромка глядел себе под ноги. И — ни слова.

— Слушай, Ромка, может, ты на улице Волгарей нашел? — попытался помочь товарищу Мишка. — Нет?.. А не на Береговой?.. Нет? Тогда… тогда на Пушкинской? Тоже нет?

— Не торопите его, он сам вспомнит, — спокойно сказал младший лейтенант и, чиркнув спичкой, закурил папиросу. — Главное — надо точно вспомнить, где и когда нашел.

А Ромка все молчал и молчал. У него уже пламенело не только лицо, но и уши, и шея. Казалось, он горел на медленном огне.

Эту мучительную пытку не выдержал даже Аркашка. Не выдержал и сказал — впервые за весь вечер:

— Как же ты забыл? На Садовой… На Садовой ты их нашел!

Ромка вздрогнул и поднял голову.

— На Садовой? — переспросил он. И тотчас с облегчением закивал: —Да, да, на Садовой! Как же я забыл?

Младший лейтенант не спеша составил протокол, поблагодарил Ромку за благородный поступок и отпустил ребят домой.

Едва они вышли из отделения, как Мишка Моченый, попрощавшись, свернул за угол направо. А еще немного погодя отстала и Пузикова.

— Подожди, — вдруг сказал Ромка Аркашке, когда они прошли вдвоем половину квартала. И припустился бегом вслед за Пузиковой.

— Вера, держи, на… некислое. Самое сладкое, — сказал запыхавшийся Ромка, догнав Пузикову. И вытащил из-за пазухи крупное в красных брызгах яблоко.

Пузикова смутилась и покраснела. Кажется, еще жарче, чем Ромка в отделении милиции. Ну как тут не покраснеть, когда для нее все, все было неожиданным: и это «Вера», впервые сказанное Ромкой, и это красивое яблоко?

Она не успела даже поблагодарить Ромку. Он скрылся так же стремительно, как и появился.

Нелюбопытный Аркашка не пытался узнавать, зачем Ромка останавливал Пузикову. Он молча шагал и шагал, запрятав в карманы штанов свои длинные, худые руки. С ним было легко шагать. Особенно легко шагалось Ромке сейчас.

— Слушай, Аркашка, откуда ты узнал… ну, про то, где я деньги нашел? — чуть забегая вперед товарища, спросил Ромка.

— А что же было делать, если ты сам забыл? — вопросом ответил Аркашка. И, пройдя несколько шагов, добавил: — А не махнуть ли нам на рыбалку? С ночевкой, а?

У Ромки трещала от боли голова. Трещала без перерыва. И ему бы сейчас полезнее было лечь в постель.

Но разве можно отказать Аркашке? Дружбой с Аркаш-ой он теперь так дорожил!

— Махнем! — сказал Ромка. — Только вперед ко мне зайдем за удочками. А потом к тебе. И махнем. На то место… где ты меня из воды вытаскивал.

Когда подошли к Ромкиному дому, Аркашка остался у калитки, а Ромка побежал за удочками.

Дверь в сени оказалась непритворенной.

«Мать приехала из совхоза, — подумал Ромка. Остановился у крыльца, почесал затылок. — Пожалуй, еще, не пустит. А удочки в сенях. Да и еды как-никак взять надо».

Но, была не была! И Ромка вошел в сени. Из столовой доносилась громоподобная музыка.

«Это мне на руку», — ухмыльнулся Ромка, и, взяв из темного угла удилища, вынес их на крыльцо. Червей они по дороге накопают. Ромка знает местечко, где они водятся.

Теперь оставалось самое трудное — прокрасться на кухню. Барабанная музыка все гремела и гремела.

«Наверно, опять Шостаковича передают», — весело думал Ромка. Он уже стоял на кухне перед посудным шкафчиком.

Дверка открылась бесшумно. Вот и буханка хлеба. Еще бы нож найти… Провалился куда-то! Да и нужен ли нож? Гораздо проще взять буханку целиком. Вдвоем… вдвоем на море они за милую душу ее «сомнут».

Пора и отступать. До порога оставалось с десяток шагов, когда вдруг — ни с того, ни с сего — со стола грохнулась пустая миска.

Спрятав за спину буханку, Ромка прижался к стене.

— Роман? — На кухню из столовой выплыла мать в широком шелковом халате. Этот черный халат с кровавыми цветами был совсем незнаком Ромке. — Где ты пропадаешь?

— На кирпичном… а потом в лес ходили, — стараясь казаться как можно послушнее, ответил Ромка. — А сейчас, мам, мы с Аркашкой на рыбалку.

— Никакой рыбалки! Мой руки — и за стол. Ужинать будем. А утром на рынок сбегаешь. Я две корзины ягод привезла. Одну на варенье, а другую продашь. На песок сгодятся деньги.

Возможно, он ослышался? Ромка медленно поднял на мать глаза. Нет, не ослышался.

Она стояла в дверях столовой, точно врезанный в раму портрет. Портрет незнакомой женщины в незнакомом халате.

— Я не пойду продавать, — чуть не плача от обиды, сказал Ромка. Помолчал и тверже добавил: — Пусть… пусть твой Вася продает!

Сказал и метнулся в сени. Мать что-то истерически кричала, но Ромка ее не слушал. Прихватив по дороге удилища, побежал на улицу.

— Аркашка, тикаем!

Бежали до самой Садовой. У домика пенсионерки тети Паши, где жил Аркашка с отцом в ожидании новой, коммунальной квартиры, Ромка сказал:

— Ему скоро на работу? Отцу твоему?

Аркашка кивнул.

— С ним тогда отравление было… от самогона. Старик напоил. Спекулянт Кириллыч. Уговаривал отца украсть на заводе кирпич.

— А отец твой? — спросил Ромка.

— А отец мой как развернулся, как съездил ему по бесстыжей морде.

Помешкав, Аркашка отворил легкую калиточку… отворил и сразу же попятился.

Чего это он испугался? Ромка тоже сунулся в калитку. И увидел у открытого окна Аркашкиного отца и Таню. Они стояли у самого подоконника и целовались. Целовались, никого на свете не замечая.

Когда Ромка опомнился, Аркашки рядом с ним уже не было. Аркашка бежал к морю. Ну и денек! Везет же нам, горемычным!

Подхватив удилища и прижимая к животу мягкую буханку, Ромка тоже потрусил к морю. Да разве Аркашку ему догнать?

«И чего он, шутоломный, скачет? — ворчал про себя Ромка, переходя на шаг. — Подумаешь, целуются! Что он — не видел, как люди целуются? Мне завтра… наверняка лупцовка будет, а я и то ничего. А ему, Аркашке… пусть их целуются, какое ему дело?»

Чем ближе подходил Ромка к морю, тем явственнее слышал нарастающий всплеск бьющихся о берег волн.

На завечеревшем мглисто-пепельном небе еще ни облачка. А налившееся багрянцем неправдоподобно большое солнце катилось к горизонту — чистому, чуть в прозелень. Да и ветерок с Жигулевских гор задувал теплый, несильный, с ленцой. Откуда бы взяться на море волнам?

Но стоило Ромке увидеть море, как он сразу понял — быть непогоде.

Море было рябое от края и до края. Рябое от мелкой, дробящейся волны. И над этими волнами совсем-совсем низко носились «рыбачки» — маленькие суматошные чайки, предвестники бури. Носились над пенными волнами и кричали: «Кэ-эррр! Кэ-эррр!» Резкий, хватающий за душу крик этот стоном разносился по берегу.

Но где же все-таки Аркашка? Ведь Ромка шел по его следам. И вдруг Ромка вздрогнул.

У отлогого мыска ветер трепал Аркашкины штаны и рубашку. Тут же валялись яблоки-дички. А сам Аркашка плыл саженками по морю. Плыл навстречу волнам, то до плеч поднимаясь над ними, то с головой пропадая за пенными брызгами.

«Сумасшедший… он же утонет!» Ромка приложил к губам рупором сложенные руки и закричал, закричал из всех мальчишеских сил:

— Арка-ашка-а!.. Поворачивай на-за-ад!

Но Аркашка не слышал. Он все плыл и плыл. Плыл к видневшимся вдали островкам-малюткам.

Ромка бегал по берегу и не знал, что ему делать. Если даже Аркашка благополучно доберется до одного из островков, ему все равно грозит гибель. Поднимется скоро шторм, и трехметровые волны захлестнут островки-пятачки. И тогда…

В самую тяжелую минуту отчаяния Ромка и увидел под кручей лодку. Старую рыбацкую лодчонку. На дне ее лежали весла и кормовик. И тускло серебрились мелкой монетой рыбьи чешуйки.

Кто-то из рыбаков совсем, видно, недавно вернулся с одного из островков и выволок на отлогий мысок лодку. Через час-другой он вернется и спрячет лодчонку в более безопасное место — вот за этот бугор.

Ромка с трудом стащил лодку на воду. Встал на дыбившуюся скамейку и посмотрел из-под руки на море.

Не было уже ни солнца, ни чаек. Лишь белые ленты пенных волн бороздили фиолетово-чернильную гущу.

И вдруг Ромка увидел Аркашку. Спотыкаясь, еле волоча ноги, он вышел из воды на самый близкий к берегу холмистый островок. Постоял, постоял, глядя на призрачные в сиреневых сумерках Жигули, и упал. Упал вниз лицом в мягкий, все еще блекло желтеющий песок.

Навесив на уключины весла, Ромка сел. Поплевал на ладони. Три недели назад, собираясь лезть на кряжистый дубок у заводского забора, он вот так же по-мужски деловито поплевал на свои ладони.

Пора браться и за весла. И он налег на них. Лодка, ободряюще кивая носом, легко понеслась вперед. Седокудрые барашки заигрывали с ней, лизали просмоленные борта, но она беспощадно подминала их под себя и вольной, гордой птицей летела навстречу морскому простору. Летела к песчаному бугорку с еле приметной человеческой фигуркой.

 

ОТЕЦ

 

Глава первая

«Последние считанные дни… Одиннадцать денечков, а там — школа», — подумал Родька и незаметно для себя вздохнул.

Добряк август пришел как-то незаметно, будто стесняясь. И хотя ты, август, пригож, да только ты последний месяц лета, и уж по всему чувствуется, что тебя торопит, выживает осень.

Днем по-прежнему жарко, как в июле, но по утрам пески Шалыги нагреваются медленно, и в глубоких ямках еще долго держится тень, и если взять из такой ямки горсть песку, он окажется приятно холодным. А по зеленеющей воде нет-нет да и проплывет тронутый багрянцем лист клена. На острове тоже чаще стали встречаться круглые лимонно-желтые листочки березы. Их сюда заносит ветром с гор.

Да и сами Жигули, еще недавно такие пышнозеленые, теперь как бы стали линять: то там, то здесь — на взлобках и в низинах — все больше и больше появляется буровато-охровых пятен, и недалеко то время, когда все горы ярко запестрят причудливым осенним нарядом.

Родька опять вздохнул, мельком глянул на лежавших рядом с ним на песке Клавку и Петьку (Клавка о чем-то оживленно болтала — она и минуты не могла прожить молча) и перевернулся на спину.

Он так долго — до ряби в глазах — смотрел на тихо голубеющее пустынное небо без единого пятнышка, что на сердце почему-то сделалось грустно, словно чего-то было жаль.

«О чем она все тараторит?» — с досадой подумал Родька про Клавку, будто она была повинна в этом его настроении.

А Клавка в это время рассказывала Петьке про Алатырь, родину ее родителей. В Алатыре она гостила целый месяц у бабушки и вернулась домой лишь вчера.

— Представь себе, моего папку там все-то, все помнят! — быстро говорила Клавка, боясь, как бы ее кто не перебил. — А по соседству с бабушкой живет рыбак Парфеныч, отца дружок… Такой потешный старик. Ну, он еще не старик на самом деле, это мне так вначале показалось. Веселый! Все шутками да прибаутками сыплет: «И кто, бы, слышь-ко, мог подумать, деточка (это я-то деточка!), что у нашего Антона такие длинные ручищи окажутся… Из самой глубины земной богатства эдакие загребает!» Остроумно, Петух, правда?

— Не знаю, — пробасил Петька, старательно соскабливая мосластыми пальцами прилипшие к подбородку песчинки.

Час назад, выйдя из воды, Петька как шлепнулся на приятно горячий, будто по заказу нагретый, песок, так и пролежал, не шевелясь, до сих пор. Очень спокойный человек этот Петька, он никогда не шумит, не горячится и говорит мало — весь в отца пошел.

Уже сейчас, глядя на Петьку, можно заранее сказать, что он будет такой же худущий и нескладный, как его отец.

Положив под голову руки, Родька закрыл глаза.

Еще не так давно, когда про него говорили: «Смотрите-ка, а Родька — вылитый отец!» — он смущался и млел от удовольствия, точно так же млеет вот Клавка, когда заходит разговор об ее отце.

И Родька часто и подолгу глядел то на большую фотографию отца в ореховой рамке, висевшую над обеденным столом, то в зеркало… Ну конечно, он весь в отца, какие же тут могут быть сомнения: и волосы курчавые, и лоб высокий, и брови точь-в-точь как у отца — широкие, кустистые, и подбородок крутой, с ямочкой. Только вот одни губы не отцовские — толстые, припухшие.

«У тебя, Роденька, не губы, а вареники!» — тоже еще не так давно любила говорить мать, целуя вырывавшегося Родьку. «Пусти, мам, не люблю я лизаться!»— протестовал Родька, пряча свое лицо на груди у матери.

Но губы — это ерунда, думал тогда он, они еще могут потончать, стоит ему только малость подрасти. Так, слышал он, бывает. Вот у Клавки: у нее еще недавно голова была — как одуванчик белый, а потом сразу вся потемнела. И косичка стала расти.

Кривя в усмешке губы (они у него так и остались до сих пор толстыми и рдеющими, цвета спелой вишни), Родька слегка повернул влево голову, покосился на Клавку. Сейчас ее тяжелая, в руку, коса тугим узлом была уложена на затылке и перевязана белой косынкой.

До чего же она стала тревожаще красивой, эта Клавка! И, странное дело, заметил он Клавкину красоту только вчера, словно она за этот месяц в Алатыре вдруг стала совсем-совсем другой. Или ему все это лишь показалось? Вообще в это лето Родька много увидел такого, чего раньше совершенно не замечал.

Пересыпая из ладони в ладонь белую струйку песка, Клавка повела глазами на Родьку, видимо, поймав на себе его взгляд, вся как-то непонятно вдруг заалела и, еще более оттого смущаясь, тотчас отвернулась.

Родька тоже смутился, чувствуя, как жаром полыхнуло все его лицо, и снова крепко зажмурился. А в груди, отдавая в спину, изо всей силы стучало сердце, ровно молот по наковальне: тук-тук-тук.

Неожиданно заговорил Петька, как всегда некстати:

— А у нас отца опять в разведку посылают… Куда-то далеко — на Крайний Север. Пока один отправляется. А весной, — тут Петька выразительно посвистел, — и мы с матерью запоем «Прощайте, скалистые горы!»

Но на его слова не отозвалась даже Клавка.

Родька осторожно приоткрыл веки и увидел над собой в небесной вышине два пухлых, ослепительных облачка неправдоподобной белизны. Они медленно плыли навстречу друг другу. Прошла минута, прошла… кто знает, сколько еще прошло минут! Но вот облачко, похожее на конский череп, коснулось другого, имеющего очертания гитары, вот они слегка наплыли друг на друга. А еще через мгновение вместо двух облачков уже было только одно, и оно уже никуда не двигалось, застыв на месте, как бы задумавшись.

Задумался опять и Родька.

Счастливые люди Петька и Клавка! Это ведь не кто-нибудь, а Петькин отец открыл девонскую нефть в Жигулях. А теперь вот в новую экспедицию уезжает. Где они только не жили, Петькины родители!.. А Клавкин Антон Максимыч, первейший буровой мастер, тоже немало по свету поколесил. Даже на Дальнем Востоке работал. И всегда у этой Клавки целый короб новостей: все она знает — и о делах на буровой отца, и о происшествиях в конторе бурения. Прямо как ходячая газета!

Правда, когда его отец еще работал в транспортной конторе, развозя по буровым глину, солярку, трубы и долотья, у него тоже было чего порассказать ребятам. А какая машина была у отца: зеленая пятитонка с огромным кузовом и красным флажком на радиаторе. Малышом Родька называл ее ласково «папин мазик».

Отец и сейчас бы продолжал разъезжать по своим буровым, не случись с ним полгода назад беды. Как-то на одной из буровых, помогая рабочим сгружать с машины тяжелые стальные трубы, он оступился и упал. Рабочие не удержали трубу, и она одним концом придавила отца. Когда он вышел из больницы, его перевели на «Победу», в личные шоферы главного инженера. А через месяц отец приглянулся новому управляющему треста, любившему в людях аккуратность и беспрекословное послушание. Управляющий взял отца на только что полученный ЗИМ. Все мальчишки Отрадного бегали к тресту поглазеть на большую темно-синюю машину.

Несколько дней Родька ходил гордый-прегордый. Он еще ни разу не ездил на ЗИМе, но уже всем мальчишкам рассказывал, как отец прокатил его на новой машине «оттуда и дотуда».

Случалось, выходя из школы крикливой веселой гурьбой, ребята видели проносившийся по улице длинный и тупоносый, похожий на сома, ЗИМ. Родька непременно останавливался и как бы между прочим небрежно говорил, глядя вслед удаляющейся машине, сверкающей лаком и никелем даже в пасмурные дни:

— Отец куда-то покатил!

Мальчишки тоже останавливались, и на какую-то долю секунды шум стихал. И во взглядах ребят, провожавших ЗИМ, Родька угадывал и восхищение машиной, и уважение к его отцу — первоклассному шоферу…

Родька снова (который уже раз!) вздохнул, и вздохнул так глубоко, что у него даже в груди закололо.

— И чего ты все вздыхаешь? — спросила Родьку Клава.

Петька насмешливо сказал:

— А он тут без тебя стишки про любовь мусолил. Начитался всякой всячины и ходит теперь сам не свой. Вздыхает и воображает что-то такое… поэтическое!

— Осел ты, Петька, да еще в придачу осел на палочке! — Родька проворно встал и, повернувшись спиной к Петьке и Клавке, звонко зашлепал ладонями по груди и ногам.

— Н-но, полегче на поворотах! — не очень строго предупредил Петька. — Дал бы я тебе по уху, да, сам знаешь, не люблю драться.

Клавка тоже встала, поправила на голове косынку.

— Ой, мальчишки! — вдруг вскрикнула она. — А Волга-то… Поглядите-ка!

Еще четверть часа назад горы и небо отражались в лоснившейся глади реки, а сверкающая белыми искорками дорожка от солнца, устало клонившегося к вершине Беркутовой горы, тянулась до самого острова. И кругом стояла такая тишина, что слышно было, как на том берегу гоготали гуси. Но вот с Жигулей потянуло сквозняком, и только что безмятежно голубевшая Волга сразу взбугрилась, словно ее погладили против шерстки, и она вся ощетинилась. И уже кое-где на воде стали появляться пенные гребешки, и все они бежали прямо к Шалыге.

— Эй, братва, поторапливаться надо! — сказал Петька, глядя на Волгу. — Отсюда до жигулевского берега с полкилометра, а ветер встречный. Отчаливай!

И он первым вошел в воду, высоко поднимая длинные, почерневшие от загара ноги.

За ним не спеша последовала и Клавка. Она была в лиловом трикотажном купальнике, плотно облегавшем ее узкоплечую, точеную фигуру. Родька невольно засмотрелся на Клавку. А она, не оглядываясь, медленно подходила к воде, и, дурачась, загребала ногами песок, словно была косолапа.

— Петух, подожди меня! — крикнула Клавка, но Петька, видимо, ее не слышал.

Вот он погрузился по грудь, вот над водой осталась торчать лишь его вихрастая голова. Еще миг, и Петька уже поплыл, сильно работая руками и ногами.

«Легко, чертяга, на воде держится», — отметил про себя Родька, все еще не трогаясь с места.

Предзакатное солнце в упор освещало гребни Жигулей, и на них нельзя было смотреть — все неистово сверкало до ломоты в глазах: и литые из красной меди стволы сосен, и пористые известняковые курганы, напоминавшие сахарные глыбы, и розовеющие неприступные обрывы из кремнистых доломитов.

Семь лет назад, когда Родька вместе с родителями приехал на промысел, город только начинал строиться — в нем было всего две улицы! Теперь в Отрадном уже более двух десятков разных улиц и переулков, и все они до чего же знакомы Родьке! Наверно, даже с завязанными глазами он мог бы пройти по городу, безошибочно угадывая название каждой улицы.

Но пора, пожалуй, и ему отправляться. Петька уплыл уже далеко, да и Клавка как будто не очень-то отстала от него. Родька взмахнул руками, подпрыгнул и бултыхнулся вниз головой в воду.

Он уходил вниз все глубже и глубже, то соединяя перед собой ладони, то плавно разводя их в стороны. Косые лучи солнца пронизывали воду до самого дна молочно-золотистыми столбами. Разглядывая песчаное дно, похожее на лунную поверхность, Родька заметил в стороне от себя большую, словно чайное блюдце, раковину, блеснувшую нежным перламутром.

Наконец он вынырнул, отдышался и поплыл. И чем дальше удалялся он от острова, тем круче становилась встречная волна.

До правого берега оставалось уже не так далеко, когда Родька почти настиг Клавку.

«Мигом подкрадусь и цапну ее за ногу, — подумал он, глядя на Клавку. — Вот будет писку!»

И тут-то он заметил, что с Клавкой творится что-то неладное. Она беспорядочно хлопала по воде руками, и пенная волна все чаще накрывала ее с головой.

«Ну и глупая! — возмутился Родька. — Кто же так делает?.. Она еще, чего доброго, возьмет да и утонет».

Он опять глянул на Клавку. Она уже глотала воду, выбиваясь из последних сил.

Родька рванулся вперед, взмахнул руками раз, два, и Клавка — вот она, всего лишь несколько метров отделяют их друг от друга.

— Эй, Клавка! — закричал Родька. — Э-эй!

Клавка услышала его голос и, перестав барахтаться, оглянулась назад. Родька не на шутку перепугался, глядя в незнакомое, совсем не Клавкино лицо. Но он тотчас взял себя в руки и, стараясь улыбаться, опять прокричал:

— Давай отдохнем, а? Я порядком устал, пока тебя догонял. — И он повернулся на спину.

— Делай так: глотай ртом воздух, а как волна набежит, выпускай его.

В этот миг высокий беляк накрыл Родьку с головой, и он закашлялся, наглотавшись воды.

Через минуту, покосившись на Клавку, он заметил, что она сделала то же самое: лежала на спине, чуть-чуть шевеля раскинутыми в стороны руками.

— Правда, как будто на перине? — успел крикнуть Родька, пока очередная волна снова не захлестнула его.

А потом они поплыли, и Родька все время был рядом с Клавкой. Теперь она держалась на воде молодцом. Да и волна тут гораздо тише, не то что на середине Воложки.

Вблизи берега их обогнала моторка, ведя на буксире остроносый дощаник, по самые борта нагруженный сочной травой, до смешного похожий на колючего зеленого ежа.

— Смотри, Клавка, ежа поймали! — закричал Родька. Еще минута, и он уже стоял на каменистом дне и махал рукой подплывающей Клавке.

Течение снесло их к тому самому месту, где они спрятали в лопухах свою одежду.

На берегу стоял Петька, успевший уже одеться, и ворчал, ругая их за то, что они долго, как лягушки, барахтались в этой «пресной луже».

— На море бы вас, да в штормишко. Посмотрел бы я тогда, что с вами стало, — говорил он, хотя сам — и это было всему свету известно — на море тоже ни разу еще не был.

Но Петьке не возражали. Приплясывая, Родька стал отжимать трусы, а посиневшая Клавка тотчас схватила полотенце и, присев на край старой дырявой лодки, доживающей свой век на камнях, прикрыла им плечи. Она отдыхала, полузакрыв свои глаза — такие влажные и такие зеленоватые, как вот эта плескавшаяся о гальку вода.

Когда тронулись домой, Клавка, шагая рядом с Родькой позади Петьки, беспечно сшибавшего прутом головки белой кашки, вдруг взяла Родьку за руку, повыше локтя, и крепко-крепко ее пожала.

 

Глава вторая

Родька перемахнул через перила веранды и прислушался. Вокруг ни звука, ни шороха.

«Эта соня Клавка все еще дрыхнет, — подумал он. — А хвалилась вчера: «Я раньше тебя встану завтра».

Поплевав на ладони, он обхватил руками гладкий столб и заскользил вниз.

До нижней, Клавкиной, веранды оставалось метра полтора, когда Родьку кто-то схватил за ногу и зловеще прошептал:

— Ara, попался!

— Пустите, а то я грохнусь! — с перепугу тоже шепотом сказал он, напрягая силы, чтобы не разжать саднившие ладони.

Раздалось «ой!», и ногу отпустили.

Очутившись внизу, Родька чуть не рассмеялся. У косяка двери, закрыв руками лицо, стояла ни жива ни мертва Клавка. Оказывается, они напугали друг друга! Но Родька постарался сделать вид, будто он и не думал пугаться.

— Ты готова? — спросил он. — Пора трогаться!

Все еще не отнимая от лица рук, Клавка еле слышно проговорила:

— Я думала… вор от вас лезет. Сердце прямо в пятки ушло.

— Ну да, придумывай! А за ногу меня так цапнула — я чуть кубарем не полетел!

Родька подошел к Клавке и попытался отнять от ее лица холодные руки.

— Не надо, — попросила Клавка, и Родьке почему-то стало не по себе.

Он неумело и застенчиво провел своей горячей ладонью по ее руке, и тотчас чего-то смутившись, сказал нарочито грубо:

— Ну, чего надулась?

Клавка чуть-чуть раздвинула пальцы и посмотрела на Родьку в узенькие щелки.

— Ты теперь… всегда со второго этажа таким манером будешь спускаться?

— Это я так… чтобы размяться перед дорогой. Клавка опустила руки.

Родька не выдержал ее сердитого, как Петька говорит, «морально воздействующего» взгляда и отвел глаза в сторону.

— А дядя Вася идет? — спросила Клавка.

— А он, наверно, у подъезда нас ждет.

— Что же ты раньше не сказал?.. Только я, знаешь, еще не завтракала.

— А мы тоже нет. — Родька похлопал по оттопыренным карманам штанов. — Смекаешь? В лесу подзаправимся!

У Клавки вдруг весело заблестели глаза.

— И верно. Подожди, я мигом…

У подъезда ребят и на самом деле уже поджидал отец Родьки, закрывая своими плечами дверной проем. На шаги он обернулся, и Клавка увидела широкоскулое, в морщинах лицо — такое вот лицо, наверно, будет и у Родьки годам к сорока. И лишь глаза, по-детски доверчивые и любопытные, были у Василия Родионовича точь-в-точь как у сына.

— Ба, да он из чужой двери выходит! — сказал Василий Родионович, обращаясь к Родьке. — Что-то я не видел, когда ты со второго этажа спускался.

— А я, папа… прямым сообщением с веранды на веранду!

— Вот акробат!

Но тут затараторила хитрая Клавка:

— Доброе утро, дядя Вася!.. Дядя Вася, а мы как пойдем: по берегу или сразу в горы полезем? А что у вас в рюкзаке?

Отец Родьки прикрыл ладонями уши. А когда Клавка умолкла, он сказал:

— Давайте-ка, ребята, тронемся. А дорогой… у Клавы, по глазам вижу, в запасе еще миллион вопросов, мы их все по косточкам и разберем. Идет?

— Идет, дядя Вася! — И Клавка быстро пошла рядом с отцом Родьки, зашагавшим по-солдатски легко и споро.

* * *

Хмелевой овраг считался одним из самых глухих углов в Жигулях. Склоны оврага, его узкое извилистое ложе — все заросло здесь чахлым осинником, низкорослым кустарником и высоким дынником. Вершины тонких осин переплелись друг с другом, закрывая небо, и в овраге даже в солнечные дни всегда таился зеленый, будто в морском царстве, полумрак. Длинные стебли хмеля, обвивая стволы деревьев, устремлялись ввысь, к солнцу, но, добравшись до переплетенных между собой макушек, свисали над оврагом косматой гривой лешего.

Здесь даже воздух был какой-то особенный: влажный, дурманящий, пропитанный запахом палых листьев и грибов поганок. В зимнюю пору в буреломах прятались от охотников волчьи стаи, а по весне матерые волчицы бродили по оврагу со своими выводками.

Клавка никогда до этого не была в Хмелевом овраге. Продираясь сквозь кустарник вслед за Василием Родионовичем и Родькой, она во все глаза смотрела по сторонам, не замечая ни царапин, то и дело появлявшихся на ее руках и ногах, ни дыр на подоле сарафана.

Помогая Клавке перебраться через поваленную сосну, преградившую им дорогу, Родька увидел ее оцарапанные руки и с досадой проговорил:

— Какая же ты… Вся в зебру превратилась!

Стоя на осклизлой, в лишаях сосне, Клавка сказала, не слушая Родьку:

— Ой, матушки, и чащоба! Ну прямо как в тайге! Честное слово!

Спрыгнув на захрустевший под ногами валежник, она вдруг остановила взгляд на ежевичнике, сбегавшем по косогору на дно оврага. Кое-где на широких ворсистых листьях дрожали прозрачные горошины росы.

Клавка присела с радостным вздохом и стала собирать черные пупырчатые ягоды, подернутые сизым налетом. А вокруг нее принялись увиваться невесть откуда появившиеся мохнатые тяжелые шмели, точно отлитые из вороненой стали. Шмелей сводил с ума цветастый Клавкин сарафан, расстилавшийся по земле.

Но Клавка ничего не видела, ничего не слышала: ни гудевших на басовой ноте шмелей, ни долбившего без устали над ее головой дятла с красным хохолком. Она рвала ягоду за ягодой — одну крупнее другой — и отправляла в рот, сама не замечая, как она это делает. Сладко-кислые, холодные, они тотчас таяли на языке, и Клавка при всем своем проворстве прямо-таки не поспевала их собирать. Вся поглощенная этим занятием, она не сразу услышала и Родьку, звавшего ее откуда-то из-за кустарника:

— Клавка, ну, Клавка

— Ау-у! — откликнулась наконец она. — Я на клад напала, торопись!

— Не аукай, а иди сюда! — ворчливо проговорил где-то неподалеку Родька.

Клавка в последний раз потянулась к нависшей над землей кисти ежевики, и едва она прикоснулась к ней, как на ладонь дождем посыпались наливные увесистые ягоды.

Через минуту, прижимая к груди две горстки спелых ягод, она побежала разыскивать Родьку, чуть приседая на правую, отсиженную ногу. Она бежала быстро, весело крича:

— Ау, ау!

А Родька вместе с отцом стояли у вершины поваленной сосны, через которую все они недавно перелезали, и подсовывали под нее толстые палки.

— Вы что тут возитесь? — спросила Клавка.

— А ты слепая? — вопросом ответил Родька. — Если тебя за косу притянуть к земле, тебе весело будет?

И тут только Клавка догадалась, что собираются делать отец с сыном. Падая, сухостойное дерево придавило вершинку молодой березки. Согнутая в три погибели, березка все еще не хотела мириться с судьбой и упрямо и буйно зеленела, совсем не думая о приближающейся осени.

— Мы, Клава, приподнимем вагами сосну, а ты тяни березку за вершину, — сказал Василий Родионович, готовясь налечь всем телом на крепкую орешину.

— Обождите минуточку! — Клавка подбежала к Василию Родионовичу и, высыпав ему в руки ягоды из одной горсти, бросилась к Родьке.

Родька хотел было рассердиться: «И чего ты не ко времени придумала?» Но, покосившись на сияющую Клавку, на горсточку черно-сизой ежевики — тронь, и она брызнет густым соком, — ничего не сказал.

Наклонив голову и не выпуская из рук суковатой палки, он губами осторожно брал с узкой Клавкиной ладони ягоду за ягодой, а Клавка, уставясь на его смоляную курчавую голову с запутавшимися в волосах ржавыми сосновыми иголками, приговаривала про себя: «Ешь, ешь, теленочек, ешь, ешь, упрямый!»

Последнюю ягоду, самую крупную, Родька слизнул с ладони фиолетовым языком и, мотнув в знак благодарности головой, покосился на отца.

А Василий Родионович в это время большим складным ножом обтесывал конец кола и, казалось, не обращал внимания на ребят, хотя вокруг глубоко посаженных глаз его нет-нет да и собирались веселые лучики.

Дождавшись, когда Клавка встала на свое место, Василий Родионович сказал:

— Родя, ты готов?

— Готов!

Василий Родионович поднатужился, налег на кол и подал команду:

— А ну, взяли!

Что-то хрястнуло, лежавшая на земле сосна качнулась, Клавка потянула на себя тонкий, гибкий ствол березы с такой нежной кожицей, что к нему было боязно прикоснуться руками, и… все осталось в прежнем положении.

— Еще-е взяли! — закричал Василий Родионович.

— Взяли! — отозвался Родька.

Вдруг березка вся задрожала, зашуршала листочками, как бы очнувшись от тяжелого, полуобморочного сна, и сразу взвилась вверх. И вот она уже стояла во весь свой рост — стройная, зеленая, лишь на самой макушке у нее белела веточка, долгое время лишенная света, точно это была преждевременно поседевшая прядь волос.

Клавка посмотрела на березку, потом на Василия Родионовича.

— Дядя Вася, вот счастье-то ей какое!

Отец Родьки тоже глянул на березку, но ничего не сказал.

Вскоре они выбрались на старую каменистую тропу, протянувшуюся по склону горы. Видимо, когда-то давным-давно эта пешая тропа была людной: она еще и сейчас кое-где на изгибах гола, как яичная скорлупа. Но время все же берет свое: заброшенная тропа уже позаросла кустиками иниеватого пырея — красивой травы, которая даже в жаркую погоду кажется слегка прихваченной морозцем.

— Дядя Вася, — сказала Клавка, жуя тонюсенький стебелек травы, — говорят, тут в горах раньше была какая-то веселая тропа. Вы не слышали?

Укорачивая шаг, Василий Родионович притопнул ногой и усмехнулся:

— А вот она, старушка, по ней и ползем!

— Да неужели? — оживилась Клавка. — А почему ее так прозвали?

— Там, вон на той поляне, стоял когда-то, еще при Петре Первом, асфальтовый завод, — заговорил Василий Родионович. — Рабочие жили в лесу, в землянках. Ну, и… сама понимаешь, какая это была жизнь. Когда наступала получка, рабочие ходили на Бахилову поляну на людей посмотреть, в кабаке повеселиться. Не зря пословица говорит: «Глуби моря не высушить, горю сердца не вымучить…» Заводика того и в помине теперь не осталось, ямы и те позаросли бурьяном. А тропа, которую рабочие протоптали, так и зовется с тех пор веселой: ведь они с песнями да прибаутками обратно возвращались…

Чем выше поднимались они в гору, тем суше и прозрачней становился воздух, пропитанный хвоей: со всех сторон их обступали теперь сосны. Из-под ног тучами прыгали потревоженные кузнечики, ударяясь о жесткую, перестоявшую траву. Казалось, что шуршали невидимые капли начинающегося дождя.

Внезапно Василий Родионович, шедший впереди всех, остановился, повернул к ребятам голову и показал глазами на стоявшую слева у обрыва сосенку-малышку, безбоязненно раскинувшую над пропастью свои колючие лапки-ежики.

На одной из верхних веток настороженно покачивалась готовая вспорхнуть нарядная птица. Грудь у нее была цвета медного купороса, спина рыжая — будто выгорела, а хвост черный.

— Сизоворонка, — негромко сказал отец Родьки.

«Вот она, оказывается, какая», — подумала Клавка, никогда до этого не видевшая сизоворонки. И тотчас ей вспомнилось прошлое лето, поход на речушку Усу, в пещеру Степана Разина, под предводительством Василия Родионовича.

— Помнишь Усу? — еле шевеля губами, спросила Клава Родьку.

— Не слышу, — прошипел Родька. — О чем ты?

— У-усу-у помнишь? — тоже зашипела Клава. — Оленей помнишь… как они воду пили?

Вдруг сизоворонка вспорхнула и плавно запарила над оврагом. А сосенка замахала вслед птице хрупкой веточкой, на которой та только что сидела.

Поглядев вниз, Клавка тут только заметила, как высоко они уже взобрались на гору: вершины осин на дне оврага слились в одну волнистую зеленую мякоть.

— А помнишь, как я на Усе с обрыва сорвался и локоть расшиб? — еще тише заговорил Родька, следя взглядом за полетом сизоворонки. — Помнишь?

— Как же, — улыбнулась Клавка. — Даже помню, как дядя Вася тебе руку перевязывал… Сорвал какой-то листик, приложил к руке, и кровь сразу перестала. Я даже помню… — Клавка замолчала и показала на сосенку, сделав большие глаза; ее тонкие, золотисто-рыжие брови дугой полезли на матово-белый, чистый лоб.

На той самой ветке, с которой только что взлетела сизоворонка, уже сидела маленькая вертлявая птичка, настоящая монашка, в сером скромном платьице, с черной косынкой на голове.

— Ну, а эту пичугу знаете? — спросил ребят Василий Родионович. Не дождавшись ответа, он добавил: — Гаечка.

Гаечка с любопытством разглядывала стоявших невдалеке от нее непрошеных гостей, задорно подергивая хвостиком. «Что вам здесь надо? — казалось, спрашивала она. — Какие вы люди: добрые или злые?»

Василий Родионович переглянулся с ребятами. Все поняли друг друга. Чтобы не спугнуть крошечную беспокойную птаху, тронулись дальше молча, неслышно ступая по каменистой тропе. Но гаечка все-таки не поверила в добрые намерения пришельцев, и едва они приблизились к сосенке, как она перелетела на другое дерево, стоявшее впереди, и так провожала их до рябинника.

Рябинник начинался сразу же за поворотом тропы вправо, и Клавка, не знавшая об этом, даже ахнула от изумления, увидев полыхающие негреющим оранжевым пламенем деревья.

Родька прищелкнул языком и поглядел на Клавку.

— Отсюда и накопаем молодняка для нашего палисадника… Здесь знаешь его сколько? Все Отрадное можно рябиной засадить!

Но Клавка его не слушала. Прикрывая глаза ладонью, она неотрывно глядела на стройные деревья, сплошь увешанные шапками карминно-оранжевых ягод, словно изнутри светящихся ярым огнем.

В это время Василий Родионович окликнул сына и, когда тот подошел к нему, сказал:

— Давай-ка пройдем по всему рябиннику. Ты начинай с этого конца, а я с того. У кустов, пригодных к пересадке, вбивай колышки. Идет?

— Идет! — кивнул Родька.

Он залез в самую гущу и придирчиво оглядывал каждый куст, обходя его со всех сторон.

— Как ты думаешь, Родька, а не насажать ли нам рябинника еще и вокруг беседки во дворе? — спросила Клавка, подходя к Родьке, сидевшему на корточках возле тонкой рябины с узкими листьями.

Родька поднял раскрасневшееся лицо в светлых капельках пота — утреннее солнышко уже вошло в силу и начало припекать — и сказал:

— Ты бредишь?

— И не думаю, откуда ты взял?

— А вот оттуда… Где ты видела беседку?

— Я вчера слышала один разговор… между отцом и дядей Васей… Беседка у нас — вот увидишь — будет! Не веришь?

Помолчав, Родька ответил уклончиво:

— Поживем — увидим.

Клавка хлестнула его по спине прутом:

— Старичок-лесовичок, а я есть хочу.

— Давай уж покончим с делом, а потом за еду.

Подперев кулаком щеку, Клавка притворно тяжко вздохнула — так, чтобы слышал Родька:

— Несчастная будет девушка, которая за тебя замуж выйдет. Умрет со скуки от твоей правильной жизни.

— Можешь не переживать за свою девушку: я никогда не женюсь.

— Никогда?

— Никогда!

Клавка сощурилась и снова вздохнула.

— Мама рассказывала… Наш отец, когда ему было, как и тебе, пятнадцать лет, тоже не собирался жениться. Они ведь у меня друг дружку вот такими еще знали. А мать, она сама сказывала, девчонкой озорная да бедовая была. И тараторка!

— Значит, вся в тебя! — вставил Родька.

Но Клавка, пропустив мимо ушей его замечание, продолжала:

— И все подтрунивала над отцом — ну в то время он, конечно, еще не был отцом: «Антончик-бутончик, — говорила она, — когда я подрасту, возьмешь меня в жены? Я тебя блинчиками и оладышками кормить стану!» А он ей одно: «Нет и нет! И не женюсь я никогда, а на блины твои и глядеть не хочу. Вот и все тут!» А как восемнадцать лет стукнуло, так проходу матери от него не стало: «Выходи за меня замуж, да и все тут!» Два года она молодца за нос водила, а потом все-таки вышла.

— Все? — спокойно спросил Родька. — А теперь иди сучья для колышков собирай, а то у меня всего-навсего пара осталась.

Ни Родьке, ни Клавке не хотелось рано возвращаться домой. После завтрака под дубком у обрыва, откуда была видна между отрогами гор Волга, сиявшая какой-то неопределенной, задумчивой синевой, они стали уговаривать Василия Родионовича отправиться на штурм Бахиловой горы. А добраться до вершины Бахиловой горы — самой высокой и неприступной из всех гор Жигулевской гряды, похожей на двугорбую спину верблюда, — среди ребят считалось почти подвигом.

Клавка немало потрудилась, прежде чем уговорила Василия Родионовича.

— Только смотрите у меня, не хныкать! — предупредил с напускной строгостью отец Родьки.

— Ни-ни. Мы же не маленькие, дядя Вася! — сказала Клавка, сгоняя с лица радостную улыбку, и тут же украдкой подмигнула Родьке.

Но прежде чем отправиться в путь, ребята подошли к оголенному краю обрыва, чтобы посмотреть на гидростанцию. Добрых два десятка километров отделяло ребят от железобетонной плотины, перегородившей Волгу, а им казалось: вот она, нашумевшая на весь белый свет богатырская стройка, — совсем рядом!

Родьке даже померещилось, будто он слышит, как ревут седые буруны грозного водопада, низвергавшегося с головокружительной двадцатишестиметровой высоты. А там, за сливной плотиной, раскинулась лазурная гладь моря. Настоящего безбрежного моря! Сейчас оно спокойно, это новое море, созданное руками чудо-человека. Но каким оно бывает отчаянным в шторм, когда высоченные волны подкидывают вверх, как перышко, трехпалубные теплоходы, а моторные катера просто валят набок! На лодке в такую непогодицу и не думай совать носа на море. Кто-кто, а уж Родька все это на себе испытал и совсем недавно, с полмесяца назад.

— А мне жалко этого Петьку, — вдруг ни с того ни с сего сказал Родька.

— Это почему? — спросила Клавка, все еще не отводя взгляда от чарующей голубизны далекого и в то же время такого близкого моря.

Родька передернул плечами.

— Как — почему? Уезжать собирается человек от нас, а тут такое раздолье! Будущим летом отправимся в шлюпочный поход по морю, а Петьки не будет с нами…

Клавка покосилась на Родьку и ничего не сказала.

Но тут ребят окликнул Василий Родионович:

— Ну, молодчики, давайте шагать… Или, может, на попятный? И Бахилова гора стала не нужна?

Сразу встрепенувшись, Клавка бросилась к Василию Родионовичу:

— Что вы, дядя Вася! Мы да на попятный? Никогда в жизни! Правда, Родька?

За рябинником от тропы, по-прежнему тянувшейся по всему косогору в сторону полукруглой заманчивой лужайки, ответвлялась еле приметная заячья дорожка.

— Сюда, — сказал Василий Родионович, первым ступая на дорожку, сказочным полозом извивавшуюся среди высокой полегшей травы, — А веселая тропа к заводской поляне тянется.

Вдруг на опушке поляны показался человек в синем замасленном комбинезоне.

— Эй, люди добрые! — закричал он, подбрасывая плоскую, как блин, кепку. — Э-эээй, притормозите!

Отец Родьки свернул с дорожки.

— Ну-ка, узнаем, чего у него там стряслось.

Человек в комбинезоне оказался молодым курносым парнем с белесоватым пушком над верхней губой. К удивлению Клавки, Василий Родионович ни о чем не стал расспрашивать парня. Он сказал одно лишь слово: «Показывай!» — будто, заглянув в неспокойные голубеющие глаза незнакомца, сразу понял, что тот попал в какую-то беду.

Размахивая длинными руками, вымазанными в тавоте, парень повел их в сторону от поляны прямо через кустарник, то и дело подныривая под нависшие над землей ветки.

Шагов через сорок выбрались на старую просеку и сразу увидели гусеничный трактор. Трактор стоял, накренившись набок, у самого обрыва глубокого оврага, блестя высветленными до блеска ребрами гусениц.

— Как это тебя угораздило? — спросил Василий Родионович парня, подходя к сильной, все еще пышущей жаром машине, видимо, успевшей в это утро много поработать.

— Буровую вышку тут хотят ставить, — потупя взгляд, заговорил парень сиповатым баском. — Ну, а просека буреломом вся завалена — ни проехать, ни пройти… Четвертый день расчищаю дорогу. — Вдруг, шагнув в сторону, он пнул ногой ствол старого, поверженного ураганом осокоря. — Лешак этот виноват! Хотел цепями заарканить его за корни, да просчитался… Дал задний ход, чтобы поближе к дереву подъехать, а меня и потянуло назад — тут вон как покато. Думал, вместе с машиной в овраг громыхнусь.

— Мотор в порядке? — опять спросил Василий Родионович, на глаз определяя расстояние между трактором и пропастью.

— Кажись, в порядке, — не совсем уверенно проговорил парень. Чуть помешкав, он признался: —Я и подходить-то к трактору теперь боюсь; заведешь, а он…

Василий Родионович не дал ему договорить;

— Ребята, марш за хворостом! Бросайте под гусеницы… чтобы дорожка была вон до того места. — Проводив взглядом Родьку и Клавку, со всех ног бросившихся в ложок, он рывком сдернул с плеча легкий рюкзак и вплотную подошел к парню. — А мы с тобой… как тебя, герой, величать прикажешь?

— Васькой, — краснея до корней волос, пробормотал парень.

— Тезки, значит, мы с тобой! — И Василий Родионович ободряюще улыбнулся. — А мы с тобой, Вася, вот чем займемся: вобьем у обрыва позади трактора крепкие колья, привалим к ним бревно на всякий пожарный случай, потом заведем мотор и…

Полуоткрыв рот, Вася уставился на Василия Родионовича округлившимися от изумления глазами.

— А вы что, разве…

— А я, парень, на войне танкистом был…

После «подготовки к старту», как в шутку сказал Василий Родионович, долго не могли завести трактор. Пришлось раза три заглядывать под капот. А когда наконец мотор заурчал ровно и благодушно, Василий Родионович ловко вскочил на сиденье и замахал рукой, предлагая всем уйти с дороги.

Стоя под кленом около Клавки, прижимавшей к груди сжатые кулаки, Родька не спускал с отца чуть косивших настороженных глаз. А тот, ни на кого не глядя, побледневший и строгий, почему-то еще медлил, не включая скоростей.

И хотя Родька ждал этого момента с секунды на секунду, наступил он совершенно внезапно: трактор вдруг взревел, взревел так, что задрожала вокруг земля и, подминая под себя хворост, рванулся вперед, прочь от края пропасти.

Муравьиная куча, остроконечным грязно-рыжим колпаком торчавшая неподалеку от обрыва, сразу вся осыпалась, но этого никто не заметил.

Остановив трактор на середине просеки, отец Родьки спрыгнул на землю. Лицо его покрылось мелкими капельками пота, отчего оно будто преобразилось — посветлело и помолодело.

— А машина у тебя ничего себе, стоящая! — сказал Василий Родионович трактористу.

Родьке хотелось броситься отцу на шею, как он делал это маленьким, и целовать его в губы, в лоб, в колючие щеки, но он решился только на то, что подошел к нему близко-близко и осторожно, украдкой притронулся ладонью к его шероховатой, выпачканной машинным маслом руке.

Ни Василий Родионович, ни ребята не знали, сколько прошло времени, пока они хлопотали вокруг трактора. А когда Вася, улыбнувшись во все широкоскулое, простоватое, ничем не выразительное лицо, распрощался с ними, вскочил на стального коня и поволок в глубь просеки старика осокоря, отец Родьки вдруг вспомнил про свои карманные часы.

— Эге, — покачал он головой, — уже половина шестого. Пора и домой!

— Да неужели? — всплеснула руками Клавка. — А я думала… думала, и двух еще нет!.. Дядя Вася, а вы всю рубашку выпачкали. Смотрите-ка, сколько пятен!

Василий Родионович махнул рукой:

— Не велика беда, Клава. Рубаху выстирать можно…

Едва они тронулись в обратный путь, снова пробираясь между зарослями кустарника, как позади что-то ухнуло, и по оврагу покатилось гулкое эхо.

Родька, шедший первым, остановился сразу как вкопанный. На него налетела Клавка, со страху метнувшись вперед…

— Ой, дядя Вася! — закричала она. — Это трактор взорвался!

— Подождите здесь, я сейчас, — сказал Василий Родионович и быстро пошел назад.

Выйдя на просеку, он уже не увидел ни кольев, вбитых у края оврага, ни муравьиной кучи. Там, где стоял полчаса назад трактор, зияла пропасть. Над обрывом нависли измочаленные гусеницами хворостинки.

А где-то вдали рокотал трактор. Вася, наверно, даже не слышал шума обвала.

Василий Родионович заторопился к ребятам. А они уже шагали ему навстречу.

— Папа, ну чего там? — нетерпеливо спросил Родька.

— А ничего особенного, — равнодушно проговорил Василий Родионович. — Просто камень полетел в овраг. Тут, в горах, такое часто бывает.

Всю дорогу Василий Родионович шутил, смеялся, будто он и не устал. Родька давно уже не видел отца таким веселым.

У самого Отрадного, замедляя шаг, Василий Родионович сказал:

— Давайте-ка, молодежь, напоследок песню споем, а?

— А какую, дядя Вася? — с готовностью спросила Клавка.

— В пионерах когда ходил, у нас была такая любимая… про походы, про дружбу, про картошку печеную в золе костра: «Ах, картошка, объеденье, денье, денье!..»

Родька уставился на отца удивленными глазами.

— Папа, а ты разве… тоже был пионером?

— А ты как думал? — засмеялся Василий Родионович. — Я и пионером был, и комсомольцем. Родился-то я в семнадцатом году!.. Ну, а песню нашу я, видать, совсем забыл. Да, начисто забыл!

И Василий Родионович сокрушенно вздохнул:

— Давайте тогда вашу. Какая у вас есть самая такая… с огоньком, а?

Родька и Клавка переглянулись и дружно запели про веселого незадачливого рыболова, в душе нисколько не сожалея о том, что они в этот раз так и не побывали на Бахиловой горе. Через некоторое время тихо, не очень уверенно Василий Родионович начал подпевать ребятам.

 

Глава третья

По утрам Родьку будил непоседливый, по-деревенски хозяйственный воробей. Свесив с покатой крыши веранды свою вертлявую голову, воробей вежливо, но громко и настойчиво спрашивал:

«Чи вы живы, чи вы живы?»

Родька, открывая глаза, потягивался и говорил:

— Жив, жив!

Весело чирикнув, воробей улетал куда-то по своим воробьиным делам, а Родька по команде «Гоп, встали!» соскакивал с кровати и начинал зарядку. Иногда он так увлекался, выполняя упражнение «бег на месте», что снизу ему начинала кричать Клавка:

— Эй! Родька! Ты опять гибель Помпеи устроил?

Веранда была большая, вдоль перил вся увешенная гирляндами вьюнков с просвечивающими на солнце листьями в тонких прожилках. Правда, листья на гирляндах уже кое-где стали блекнуть и желтеть, но лиловые и пунцовые граммофончики все еще распускались каждое утро, как весной.

На веранде у Родьки стояла кровать, стол и книжный шкафчик. Тут-то он и жил все лето. Переселение из комнаты на веранду у него называлось «выезжать на дачу».

А в самые душные июльские ночи к нему на веранду приходил и отец. Бросит на пол одеяло, простыню и повалится, будто срубленный дуб. Утром встанет и скажет:

— Ну и житье у тебя тут, Родька, прямо малинник! Спал как убитый!

Вот и сегодня, покончив с зарядкой, Родька намочил в тазу полотенце — вода за ночь похолодала и пахла анисовыми яблоками — и начал обтираться.

«А денек опять что надо!» — подумал он, подходя к углу веранды, где вьюнки расступались, образуя окно. Отсюда, как в раме, были видны склоны гор, круто спускавшиеся к Волге, и кусочек самой Волги.

Перекинув через плечо скрученное жгутом полотенце, Родька смотрел на пронзительно синеющую вдали Волгу — такой она бывает только утром — и улыбался. Он всегда улыбался, когда глядел на Волгу.

Но, пожалуй, пора и делом каким-нибудь заняться, у него нынче будет много всяких хлопот. И только собрался Родька отойти от «окна», как на Волге показалась яхта с остроконечным парусом. Солнце уже поднялось над леском левобережья, золотя безмятежно-спокойную гладь реки, но парус почему-то нежно и трепетно алел.

«Ну прямо будто Грей на своем «Секрете», плывет к Ассоль. Вот здорово!» — чуть вслух не сказал Родька.

А яхта с алеющим парусом, словно дразня и маня, медленно и горделиво проплыла вдоль берега, и Родька проводил ее жадным взглядом.

Позвольте вам сказать, сказать, Позвольте рассказать, Как в бурю паруса вязать, Как паруса вязать… —

незаметно для себя вполголоса запел Родька, в такт словам прихлопывая ладонью по перилам.

Вдруг снизу донесся тоже негромкий, но такой знакомый голос, подхвативший песню:

Позвольте вас на саллинг взять, Ах, вас на саллинг взять И в руки мокрый шкот вам дать, Вам шкотик мокрый дать…

Клавка! Ну до чего же проворная девчонка, везде и всюду поспевает. Это она пронюхала про сваленные на чердаке в домике объездчика Архипыча пропыленные книги и журналы, оставшиеся после смерти лесничего, одинокого человека, приятеля объездчика. Тогда-то среди потрепанных, пожелтевших книг Жюля Верна, Стивенсона, Майн Рида и давнишних комплектов журналов «Всемирный следопыт» и «Вокруг света» и был открыт доселе неизвестный ни Клавке, ни Петьке, ни Родьке писатель Александр Грин — удивительный мечтатель и фантазер.

А песенка бывалых матросов с «Марианны» из рассказа «Капитан Дюк» так полюбилась ребятам, что ее стали петь на мотив веселой опереточной арии. Но у песенки не было конца, и тогда Петька, к изумлению Клавки и Родьки, взял и сочинил этот конец. Его как раз и пела сейчас Клавка:

Позвольте вам сказать, сказать, Позвольте рассказать, У нас моря свои тут есть И корабли такие есть — Не надо паруса вязать!

Как только Клавка кончила петь, Родька, до пояса перевесившись через перила и заглядывая вниз, сказал:

— А я сейчас знаешь что видел? Яхту с алым парусом.

— Во сне? — послышался насмешливый голос Клавки.

— Не во сне, а на Волге.

— Что ж ты не торопишься? Беги! Наверно, твоя Ассоль за тобой приехала!

Родька выпрямился и отошел от перил.

Немного погодя Клавка позвала:

— Родька, а Родька!

«Нет уж! — подумал Родька, застилая кровать одеялом. — У нее всегда так: обидит человека, а потом… лезет».

Клавка еще раз крикнула:

— Родька, ты оглох?

Но Родька мужественно промолчал и на этот раз, хотя его просто подмывало откликнуться.

— Ах, так! — вызывающе промолвила Клавка. — Ну и пожалуйста, молчи! Молчи в свое удовольствие. Хоть до скончания века!

Внизу что-то со звоном полетело на пол — видимо, алюминиевая ложка, и тотчас Клавка запела, стараясь казаться веселой и беззаботной:

Позвольте вам сказать, сказать, Позвольте…

Вспомнив, вероятно, о том, что эту песенку только что пел Родька, Клавка внезапно смолкла и убежала с веранды, хлопнув дверью.

Наскоро позавтракав в одиночестве — отец отправлялся на работу рано, — Родька вырвал из тетрадки лист, взял карандаш и размашисто написал сверху: «Что купить». Подержав в зубах карандаш, он поставил вопросительный знак после слова «купить» и задумался.

Нынче у отца день рождения. И он, как всегда, забыл, конечно, об этом. Но мать никогда не забывала. И будь она сейчас дома, а не в Ялте, на кухне уже горела бы плита, шипели сковородки, а в квашне всходило тесто…

Родька почесал затылок и решительно исправил тонкий вопросительный знак на жирный восклицательный. Ничего, он как-нибудь и без матери справится. Главное, все заранее предусмотреть, что надо купить к праздничному столу, не выходя из жестких рамок «бюджетных средств» — так любит говорить Клавкин отец Антон Максимыч.

Но у Родьки деньги не «бюджетные», отпущенные отцом на питание (те уже все кончились еще позавчера), а свои, и, к искреннему его огорчению, не в большом количестве: всего лишь тридцать восемь рублей и пятьдесят шесть копеек. Это все, что он сумел сэкономить от денег, выдаваемых матерью на школьные завтраки.

В январе на катке, пока Родька стоял в очереди за полушубком, у него кто-то украл норвежки. И Родька начал копить деньги на новые коньки. Нельзя же всю жизнь одалживать коньки у Петьки. А к следующей зиме, глядишь, появятся свои, и совсем-совсем новенькие. Но теперь… Ну и ладно, обойдется он как-нибудь и без коньков!

«В погребе у нас есть говядина. — Родька заставил себя думать в нужном направлении. — Из нее можно сварганить какое-нибудь вкусное блюдо. Еще есть помидоры и огурцы. А в буфете стоит баночка с клубничным вареньем. Все пригодится! Купим же мы… пачку печенья «Крокет» — оно дешевое, мармеладу полкило (тут Родька почувствовал, как щеки его стали горячими — к мармеладу он сам был неравнодушен). Ну, можно и без него, без этого мармелада. Потом бутылку наливки черносмородинной — отец ее любит. Только не забыть бутылку на лед в погреб положить. Еще банку рыбных консервов — сома в томате. Знатная вещь! А теперь прикинем, на сколько все это вытянет».

Закончив подсчеты, Родька взял кошелку и отправился в гастроном. Домой он возвращался веселый: денег хватило с лихвой. А на оставшуюся трешку — чтобы она не жгла кармана — купил бутылку клюквенной воды.

«Теперь ужин у нас будет по-настоящему праздничный! Только надо сейчас же браться за уборку квартиры: протереть влажной тряпкой стулья, подоконники, вымыть полы. Мать всегда так делает каждую субботу».

Едва он вошел в квартиру, как в дверь постучали:

— Телеграмма!

«От мамы, наверно», — подумал, просияв, Родька.

Рыжая девушка со строгим лицом заставила его расписаться в книжке и вручила вчетверо сложенный листок бумаги, пахнущий столярным клеем.

— Откуда? — спросил Родька.

— Из Ялты, молодой человек. Вы что, читать сами не умеете?

Девушка ушла.

Родька сконфузился и поспешно захлопнул дверь.

Сбоку телеграмма была заклеена узкой полоской. Он не стал ее разрывать, но из любопытства заглянул в текст, осторожно отводя закрывавший слова край бумаги. Слева шли две строчки: ПОЗДРАВЛЯЮ ДНЕМ РОЖ УСПЕХОВ РАБОТЕ СКУ. Справа были еще две строки: ДЕНИЯ БУДЬ ЗДОРОВ ЖЕЛАЮ ЧАЮ О ВАС РОДЕЙ ЦЕЛУЮ АСЯ.

Родька ошалело помотал головой и снова принялся перечитывать телеграмму. Наконец все стало понятно: «Поздравляю днем рождения будь здоров желаю успехов работе скучаю о вас Родей (ara, там скучает, а дома иной раз так отругает) целую Ася». Вот уж это «целую», по мнению Родьки, было совершенно ни к чему — они с отцом не маленькие, могут и без поцелуев обойтись!

Немного погодя он еще раз заглянул в конец телеграммы, отнес ее в комнату и тут постоял, хмуря лоб и задумчиво поводя мякишами пальцев по гладкой доске буфета.

В шестом часу вечера, когда Родька провертывал через мясорубку мясо, прибежал запыхавшийся Петька.

— За тобой гнались? — спросил с недоумением Родька: он еще никогда не видел друга таким возбужденным.

Петька перевел дух и не совсем уверенно, заикаясь, пробурчал:

— К-кажется, нет.

Оглядев Петьку с головы до ног, Родька рассмеялся.

— А отчего у тебя живот такой… вздутый?

— А разве заметно? — Петька старательно обдернул рубашку.

— Ну конечно, заметно. Чего у тебя там?

Петька засопел, расстегнул ремень и достал из-под рубашки охапку помятых цветов.

— Держи, на… Ты их в воду, и они… это самое… воспрянут духом!

— Вот спасибо, выручил! — обрадовался Родька и понес цветы на кухню, где у него уже была приготовлена для них стеклянная ваза. — А я думал… А что, если Петух подведет?

— Все трудности преодолел! Даже от сестры убежал. Ты же знаешь нашу Антониду. Она везде нос свой сует… А над цветами своими она прямо-таки трясется.

— Молодчина!

— А я что, права не имею? Весной не кто-нибудь, а он, — Петька ткнул себя в грудь большим пальцем, — землю под клумбу копал. Понял?

— Понял! Пошли теперь на веранду, будешь помощником повара. — Родька подтолкнул Петьку в спину. — Шагай веселей.

Оглядев стол, на котором чего только не было: и миска с фаршем, и пухлая растрепанная книга, и перегоревший электрический утюг, и горка лука, и невозмутимо тикающий будильник, и целая стопа немытых тарелок, Петька моргнул веками и храбро спросил:

— Чем мне заниматься?

— Займись для начала луком. Очистишь головку, разрежь ее пополам и подавай мне в мясорубку, — сказал Родька. — А то я чуть не забыл про этот лук.

— А из фарша какое блюдо собираешься сочинять?

— Еще не решил.

— Котлеты? — подсказал Петька. — Их делать легко: раз, два, и готово. Даже я сумею.

— Котлеты — ерунда. Они нам с отцом в столовке надоели. Каждый день одни котлеты да рагу из костей.

Неумело орудуя перочинным ножом, Петька сдирал с крупных зеленовато-белых головок лука тонкую прозрачную пленку, которая почему-то не хотела отставать. И луковицы то и дело выскальзывали у него из рук, падали на стол, со стола на пол и закатывались то под кровать, то под шкаф.

— Петух, поторапливайся! — изредка покрикивал Родька. — К девятнадцати ноль-ноль расшибемся, а стол накроем!

Покончив в конце концов с неприятной работой, Петька облегченно вздохнул, потер кулаком покрасневшие глаза и мечтательно протянул:

— Пельмени бы из этого фарша… вот было бы да-а!

Перестав крутить ручку мясорубки, Родька с восторгом хлопнул себя по лбу ладонью.

— Идея, Петух! Ну как я сам раньше не додумался? Отец так любит пельмени, а я…

— А ты умеешь их делать?

— Еще бы! Сколько раз матери помогал.

— А мука у тебя, есть?

— И мука есть, и перец, и уксус! — Родька посмотрел на приятеля и засмеялся. — Представляешь, как ахнет отец, когда увидит праздничный стол, тарелки с пельменями. Ведь я ему сюрпризом это готовлю!

Через час, перепачканные, с головы до ног мукой, два друга по очереди раскатывали на столе толстую лепешку. Но как они ни старались, у них ничего не получалось: ком тяжелого теста не хотел превращаться в тонкий, как бумага, лист. Только его начинали раскатывать скалкой, как он тотчас разламывался на мелкие. комки.

— А не позвать ли нам Клавку на консультацию? — спросил Родьку потерявший всякое терпение Петька.

Тот упрямо мотнул головой, что у него означало «сами с усами», и снова схватился за скалку. Но не прошло и десяти минут, как Клавка, только что вернувшаяся откуда-то домой, сама дала о себе знать.

— Эй, там, наверху! — вдруг раздался ее голос. — Вы зачем мне на веранду какой-то белый порошок сыплете?

Родька замер, а Петька со вздохом мрачно проговорил:

— Это совсем и не порошок.

— А чего же это?

— Мука первого сорта.

— Прекратите сейчас же! Я голову на Волге не для того мыла, чтобы вы мне ее мукой посыпали!

— А мы не нарочно, у нас просто ничего не получается, — опять вздохнул Петька.

— А чего это у вас ничего не получается?

— Пельмени не получаются! У нас такое тесто, все время ломается.

Внизу произошло какое-то замешательство. Но вот вновь послышался Клавкин голос — решительный и настойчивый:

— Откройте мне немедленно дверь!

Петька посмотрел на Родьку, Родька посмотрел на Петьку. «Что делать?» — вопрошал Петькин взгляд. Родька в отчаянье махнул рукой: иди открывай!

Когда Клавка вошла на веранду — вся такая порозовевшая, в легком сиреневом платьице, — она всплеснула руками и не сразу нашлась что сказать:

— Ай-яй-яй! Надо же так перепачкаться!

А два дружка стояли и помалкивали.

Клавка подошла к столу, потрогала тесто, спросила:

— Яиц не клали?

— Нет, — сказал Петька. — А зачем они?

Повернувшись к Родьке, Клавка прибавила:

— Принеси чайник с кипяченой водой и яйцо. И отправляйтесь на кухню мыться. Слышите?

В половине седьмого все было готово для праздничного ужина. На середине чистой веранды красовался стол, накрытый белой скатертью. Петькины цветы, теперь имевшие совершенно нормальный вид, занимали центральное место, а по краям стола расположились тарелки с закусками и без закусок, рюмки, ножи, вилки, и на все это искусство Клавкиных рук приятно было смотреть.

Радостно возбужденные, Родька и Петька стояли в дверях и, перемигиваясь, кивали на стол.

— Ну как? — спрашивал Родька.

— Порядок! — отвечал Петька. — Не зря мы с тобой старались. Пойдем на кухню, там ревизию наведем.

А на кухне на плитке уже кипел бульон, пахнущий луком и лавровым листом, и два противня с маленькими толстыми пельмешками, прямо-таки просившимися в рот, терпеливо ожидали своего срока.

— Тоже порядочек! — одобрительно сказал Петька, глотая слюну. — Теперь в самую бы пору дяде Васе являться!

Но отец Родьки все не шел и не шел.

Будильник показывал четверть восьмого, когда в открытое окно комнаты, выходившее на улицу, послышался протяжный мелодичный гудок легковой машины.

— Отец куда-то по срочному делу катит, — сказал Родька, бросаясь к окну. Он безошибочно узнавал гудок отцовского ЗИМа. — Может, какое-то важное поручение, а может, само начальство в райком повез.

За Родькой к окну подбежали Клавка и Петька.

— Он у нас, случается, задерживается когда… Такая уж работа, — продолжал Родька, ожидая появление ЗИМа. — Только вот почему-то по телефону не предупредил…

В эту секунду мимо окна по асфальтированной улице бесшумно пронеслась большая красивая машина.

Вначале Родьке бросился в глаза малиновый бант, трепыхавшийся рядом с плечом отца. А в следующий миг он увидел белесую голову девчонки. И уже в самый последний момент, высунувшись в окно, чтобы проводить взглядом машину, с непонятной поспешностью летевшую по направлению к Волге, Родька заметил полосатое радужное полотенце, перекинутое через спинку сиденья.

Он не сразу повернулся назад, не сразу отошел от окна. А когда все-таки решился посмотреть на Петьку и Клавку, то тут же понял, что они тоже все видели.

— Дочка управляющего… она вчера приехала с матерью, — сказала Клавка. — Мне Нина Токарева говорила. Вышла, говорит, эта, с бантом, на улицу, стоит и озирается. А Нина взяла и подошла к ней. «Давай, говорит, знакомиться? Меня Ниной зовут, а тебя как?» А та надула губы и отвернулась. «Я, говорит, знакомлюсь только с теми девочками, с которыми мне мама разрешает».

Петька сунул в карманы сжатые кулаки и прошелся по комнате.

— И откуда еще берутся такие? — спросил он с возмущением. — Человек целый день мотался на работе, а сейчас — нате вам: вези купаться какую-то… финти-флинти! Будто она сама не могла своими ножками потопать до Волги!

Прошел еще час. Родька из кожи лез, стараясь как-то развлечь Клавку и Петьку. Он показывал им разные нехитрые фокусы, обещал насмешить до упаду, рассказывая совсем несмешные истории, сам в то же время чутко прислушиваясь: не заскрипит ли входная дверь, не раздадутся ли в прихожей шаги отца? Но все ожидания его были напрасны.

— Хватит, Родька, перестань! — сказала вдруг Клавка, поднимаясь со стула. — Прощайте, мальчишки, я домой пошла.

— Вместе пойдем, мне тоже пора, — сказал Петька.

— Ну, куда вы? — растерянно пробормотал Родька. — Ну подождем еще полчасика… Или давайте без отца садиться за стол. Он ведь теперь вот-вот явится.

— Нет, — решительно сказала Клавка. — Я пошла. Когда придет дядя Вася, поздравь его. Не забудешь?

Она попыталась улыбнуться, но улыбки не получилось. Вслед за ней к двери направился и Петька. Всегда прямой и открытый он не стал ни улыбаться, ни говорить Родьке в утешение какие-то жалкие слова, а просто протянул ему ребром руку, разглядывая ободранные носки своих ботинок.

Отец явился домой в начале двенадцатого. Он как-то нетвердо переступил порог и, глядя осоловелыми глазами на Родьку, прибежавшего в прихожую на шум, сказал, заикаясь и растягивая слова:

— Ва-асилий Коротеев. Собственными ногами… на полном газу.

Родька никогда не видел отца пьяным. Он глядел в родное и в то же время чужое лицо, расплывавшееся в добродушно-блаженной улыбке, и по спине у него почему-то пробегали мурашки.

— На полном газу! — повторил отец и шагнул навстречу сыну, но запутался ногами в дорожке и чуть не упал.

Родька бросился к отцу, обнял его и повел — такого большого и такого беспомощного. Он посадил отца на сундук, стоявший тут же в прихожей, присел на корточки и стал снимать с него сапоги, стараясь не глядеть в лицо.

— Ты, Родя, того… не жури отца, — заговорил снова Василий Родионович, опираясь руками о крышку сундука. — Это меня жена управляющего угостила… У них нынче гостей полон дом. Привез дочку с купанья, а домработница кричит: «Зайди-ка, Вася, на кухню, хозяйка просит. Захожу, значит, на кухню, а домработница стакан водки под нос: «Пей, говорит, хозяйка угощает, она у нас добрая!» Я отказываюсь, а она свое.

— Папа, пойдем в комнату, тебе спать надо, — сказал Родька, пытаясь приподнять отца за плечи.

Не слушая сына, Василий Родионович прижался лицом к его груди и всхлипнул:

— Эх, Родька, и так мне что-то нехорошо стало… так муторно на душе… Поставил машину в гараж, зашел в закусочную и еще стакан тяпнул.

Родьке так и не удалось отвести отца в комнату. Он уложил его на сундуке, поставив под ноги два стула, и потерянно поплелся к себе на веранду.

При виде праздничного стола, ярко освещенного стосвечовой электрической лампочкой, за которым так никто и не посидел, не повеселился (отец даже и не заметил его), Родька на миг задержался на пороге, потом быстро потушил свет и, ощупью добравшись до кровати, повалился на нее ничком.

 

Глава четвертая

Родька любил бывать на буровой мастера Антона Максимыча — отца Клавки.

Буровая вышка стояла в глубине узкого ущелья — Зольного оврага, и на фоне высоких гор, облепленных соснами, словно свечами в золоченой фольге, издали казалась маленькой, неприметной. Но стоило подойти к вышке вплотную — к этой замысловатой ажурной конструкции из стали и железа, легко взмывавшей к синеющему небу, — стоило посмотреть на ее макушку, и фуражка валилась с головы!

В дождливую и пасмурную погоду тяжелые тучи закрывали вершину вышки. А однажды в погожий денек Родька видел, как сизое с белой подбивкой облачко, проплывая над оврагом, вдруг словно бы зацепилось за остроконечную макушку буровой вышки и долго и беспомощно висело на одном месте, пока с гор не подул ветерок и не погнал его дальше за Волгу.

Как-то Антон Максимыч разрешил Родьке и Клавке подняться по легким маршевым лестницам, опоясывающим вышку с наружной стороны, на самый ее верх — на «голубятню». Здесь находился крон-блок с многочисленными стальными тросами — приспособление, необходимое для спуска в скважину и подъема из нее бурильных труб.

Стоя на крохотной площадке, Родька посмотрел вниз, и у него перехватило дыхание и закружилась голова. Котельная, насосный сарай, глиномешалки — все службы, окружающие буровую, казались отсюда не больше небрежно разбросанных спичечных коробков. А люди были похожи на горошины, катавшиеся взад-вперед по земле. Оказывается, это не шуточка — сорок один метр (такая была высота вышки).

Этим летом Родька ездил на буровую чаще, чем всегда, — раза два в неделю. Комсомольцы школы взяли шефство над буровыми нефтепромысла, и Родьку вместе с Петькой и Клавкой закрепили за бригадой Антона Максимыча.

Они возили для бурильщиков свежие газеты и журналы, оформляли «боевые листки», составляли диаграммы проходки скважин, наводили чистоту и порядок в культбудке — маленьком, как скворечник, домике, где рабочие отдыхали в свободные часы, а мастер зачастую даже и ночевал на железной солдатской койке, стоявшей за тонкой фанерной перегородкой.

Родька особенно любил бывать на буровой в часы, когда проходил подъем труб. Тогда он забывал обо всем на свете и, остановившись где-нибудь на мостках, сбоку, чтобы никому не мешать, глядел во все глаза на длинные стальные «свечи», с молниеносной быстротой поднимаемые из скважины лебедкой.

Вот и сегодня, ему на удивление, повезло. Едва он закончил «боевой листок» (Клавка и Петька на этот раз отлынили от поездки) и принялся мыть кисточки, напевая на грустный мотив «Позвольте вам сказать, сказать, позвольте рассказать», как на буровой загрохотала паровая лебедка. Побросав на стол кисточки, Родька метнулся к двери.

На буровую он прибежал в тот самый момент, когда тяжелая колонна труб, блестя на солнце сбегавшими по ней струйками воды, летела вверх, к «полатям», находившимся на двадцатидвухметровой высоте. Там на особой площадке стоял в брезентовой спецовке и в рукавицах верховой — с виду неповоротливый парень, на самом же деле расторопный и сильный малый.

Едва первая «свеча» была отвинчена, как верховой подтянул ее к себе особым крюком и отвел в сторону. В это время двое других рабочих, таких же сильных и проворных, стоявших внизу у ротора, затащили нижний конец «свечи» на «подсвечник» — своеобразную подставку, на которой устанавливались поднятые из скважины трубы.

На тормозе у лебедки дежурил вместо заболевшего бурильщика сам Антон Максимыч — невысокий плотный мужчина с задубеневшим от солнца, ветров и дождей красно-бурым лицом и сивыми, обвисшими усами.

Четко управляя рычагами, послушными его властной руке, он в то же время внимательно поглядывал и на рабочих и на верхового — от него не ускользал ни один их шаг, ни один их жест.

Родька не заметил, как к буровой подкатил, валко покачиваясь с боку на бок, запылившийся в дороге ЗИМ.

Управляющего трестом Родька увидел лишь в тот момент, когда он входил в ворота буровой. Высокий, слегка располневший, в серой куртке из хлопчатобумажной ткани и старых галифе, заправленных в хромовые сапоги, уже где-то вымазанные глиной, управляющий окинул живым взглядом бурильщиков и громко сказал:

— Здравствуйте, товарищи!

Но на него никто даже не взглянул. Подъем труб продолжался во все более нарастающем темпе, и внимание рабочих, казалось, сейчас не мог бы отвлечь от ротора даже ураган, внезапно разразившийся над Жигулями.

В это время из горловины ротора — круглого железного стола, укрепленного над скважиной, — появилась новая «свеча», вся облепленная загустевшим раствором и крошевом разбуренной породы. Рабочий, стоявший у ротора справа, направил из шланга на уплывавшую вверх трубу струю воды, и мириады брызг полетели во все стороны по буровой.

— Сторонись, замочу! — крикнул рабочий управляющему, близко подошедшему к ротору, но тот не сдвинулся с места и только улыбнулся, показывая белые зубы.

«Ишь ты, не боится!» — ухмыльнулся про себя Родька. Ему вдруг почему-то вспомнилась белобрысая девчонка. В Отрадном она появилась с матерью всего неделю назад, и теперь каждодневно ездит в ЗИМе купаться на Волгу. Родька нахмурился, покосился в сторону управляющего — уже с неприязнью — и отвернулся. И тут он увидел в раскрытые ворота буровой отца.

От нечего делать отец ходил вокруг машины. Слегка сутулясь, он со скучающим видом заглядывал под машину, стукал носком сапога по шинам.

Родьке стало как-то не по себе. Здесь, на буровой, люди дорожили каждой секундой времени, а его отец мог так вот бесцельно провести час, два, ожидая появления начальника…

Стараясь ни о чем больше не думать, Родька крадучись прошел вдоль тесовой стены до прохода в насосный сарай. Выбравшись из буровой через задворки и не заходя уже в культбудку, он полез в орешник, начинавшийся сразу за служебными помещениями.

Над его головой висели крупные, спеющие орехи — до них можно было дотянуться рукой, — но Родька не замечал их.

Случайно выйдя на тропу, петлявшую по кромке оврага между деревьями, он наугад побрел по ней, сам не зная, куда она его выведет…

«Ладно, хоть Петька с Клавкой не поехали со мной, — мелькнула у него мысль, — а то со стыда сгорел бы».

И Родька вспомнил первый месяц работы отца на новом месте… Перейдя после болезни на легковую машину, он стал чаще бывать дома: день работал, день отдыхал. Но, возвращаясь с работы, отец уже не был таким оживленным, как раньше, когда водил грузовик. Он уже не рассказывал, куда нынче ездил, что видел, не рассказывал о тех мелочах и пустяках — подчас забавных, подчас даже грустных, которые происходили в его жизни и жизни его товарищей.

Вначале Родька еще приставал к отцу с расспросами: где он сегодня был, что видел, но тот отвечал неохотно и односложно. «Начальство возил, куда ему требовалось, — говорит отец. — Моя теперь такая должность: прикажут — кручу баранку, не прикажут — сижу загораю». Потом Родька отстал со своими расспросами. Три месяца назад он не понимал перемены, происшедшей в отце. А теперь вот… нет, нет, довольно! У него и так голова идет кругом.

Домой Родька вернулся под вечер, злой и голодный. На лестнице ему повстречалась бабушка Поля — соседка из первой квартиры.

— А я от вас, — сказала старуха, прижимая к груди берестяное лукошко, накрытое сверху чистым холстяным полотенцем. — Пришла в гости, а хозяев и след простыл!

— Утюг готов… — Родька запнулся и опустил глаза. — Отец утром велел занести вам, а я забыл.

И он, обгоняя старуху, первым поднялся на площадку второго этажа. Открыв дверь в квартиру, он влетел в прихожую, схватил тяжелый утюг, стоявший на табуретке под телефоном, и сказал:

— Вот он, бабушка Поля.

Сухонькая, маленькая старушка, уже успевшая тоже войти в прихожую, протянула Родьке лукошко, до краев наполненное лесными орехами.

— Бери-ка, парень, это вам с Родионычем на забаву. — И старуха заулыбалась всем своим морщинистым, с кулачок, лицом.

— Человек-то он больной такой… душевный, отец-то твой. Бери, бери, не мотай головой! Чай, они не купленные, сама в горах собирала!

Родька проводил бабушку Полю до ее двери, неся в одной руке утюг, в другой пустое лукошко, а она, семеня вслед за ним, нараспев говорила:

— До чего дожила, старая; за молодой и то так не ухаживали.

Снова поднимаясь на второй этаж, Родька услышал громкий и настойчивый телефонный звонок, доносившийся из прихожей.

«А ну, через две ступеньки!» — приказал он себе и помчался вверх по лестнице сломя голову.

Успев все-таки вовремя подбежать к телефону, он схватил трубку и прокричал:

— Слушаю!

В ухо Родьке кто-то запищал:

— Позовите Васю.

— Какого Васю? — переспросил он. — Тут такой пацан не живет.

— Это квартира шофера управляющего трестом? — строго спросил писклявый девчачий голосок, — теперь уж Родька разобрал, чей это голос: говорила девчонка.

— Да… квартира Коротеева, — сказал он как-то растерянно. — А в чем дело?

— Мне надо Васю. Вася должен был заехать за нами с мамой в три часа, а сейчас…

Не помня себя, Родька сказал:

— Во-первых, шофера Коротеева зовут не Васей, а Василием Родионовичем, а во-вторых…

Он не договорил и со всей злой мальчишеской силой бросил горячую трубку на рычаг.

— А во вторых… ты набитая дура! — обращаясь к телефону, сказал он и пошел на кухню. Пройдя шага два, он обернулся и снова повторил — Да, набитая дура в квадрате!

Есть Родьке уже не хотелось. Он нацедил из крана стакан тепловатой, пахнущей хлором воды, выпил и, спотыкаясь, поплелся на веранду.

Он лег на кровать прямо в чем был, даже не сняв посеревших от въедливой пыли ботинок, и засунул под подушку свою распухшую от всяких мыслей голову.

Но тут к нему привязалась какая-то муха. Она то и дело садилась на шею. Родька ее отгонял, а она, прилипчивая, опять садилась на то же место. Совсем выведенный из себя, он кинул на пол подушку, приподнял голову и… замер от неожиданности. На перилах веранды, напротив кровати, преспокойно восседала Клавка с длинным стебельком камыша в руке, вся раскрасневшаяся от душившего ее смеха.

— Ты… ты как сюда попала? — спросил Родька, уже догадавшись, какая муха не давала ему покоя.

— Очень просто… использовала твой опыт, — ответила Клавка и засмеялась.

Потом Клавка сказала:

— Пойдем купаться.

— Не пойду, — сказал Родька.

— Не упрямься, — настаивала Клавка. — Сейчас на Волге водичка теплая-растеплая… Ну, одно удовольствие поплавать! А тебя прямо-таки непременно надо в отмочку класть… У тебя не только ботинки белые от пыли, но и голова. Ты, случайно, по ошибке, головой вниз не ходил?

И она снова расхохоталась.

— Знаешь что? — Родька вскочил с кровати и сверкнул белками. — Знаешь что?

— Ну и что? — спокойно спросила Клавка, уставясь на него своими повлажневшими зеленоватыми глазами.

— А вот что… — Взгляды их встретились, и Родька, чуть помешкав, с невеселой улыбкой закончил: — Купаться так купаться!

Почти у самой Волги Родьке и Клавке повстречался Петька.

— Петух, поворачивай назад! Пойдем еще с нами купаться! — закричала Клавка. — А вообще это свинство с твоей благородной стороны… Почему ты без нас ходил на Волгу?

Но Петька, как видно, не был расположен к шуткам. Взъерошив еще не просохшие волосы, он засунул в карманы измятых штанов худущие черные руки и диковато покосился на Родьку — грустного и молчаливого.

— Что с вами, мальчишки? — спросила Клавка, пожимая плечами.

— А ну тебя, ничего ты видно, не понимаешь! — презрительно сплюнув, Петька опять исподлобья посмотрел на Родьку. — Нам вот с ним… поговорить надо.

— Это о чем же? — насторожилась Клавка, всем своим существом ненавидевшая ссоры и драки.

— Мне просто обидно… за отца его обидно. — Петька перевел дух. — Какой был человек, а теперь…

Лицо Родьки сделалось белее снега.

— Как ты сказал? — не сразу выговорил он непослушными губами. — Как ты… сказал?

У него сами собой сжались кулаки, и он уже готов был кинуться на Петьку.

А Петька продолжал невозмутимо стоять все в той же позе и смотрел куда-то на горы, как будто не думая защищаться.

— Как ты сказал? — в третий раз повторил Родька, поднимая руку, чтобы наотмашь ударить своего друга.

— Родион, опусти кулак! — приказала Клавка и бесстрашно встала между мальчишками. — А ты, Петр, объясни, в чем дело… нельзя же так… с бухты-барахты!

— А чего тут объяснять? И так все ясно. Я бы вот на Волгу пигалицу с бантом не возил, и мамашу ее на рынок тоже… и сумки с продуктами не таскал бы… Тьфу, смотреть на все это противно! — Петька вытащил из кармана руки и добавил, не глядя на Родьку: — Ну, будешь драться? А то мне идти надо.

Но Родьке уже было не до драки. Словно пришибленный, не в силах вымолвить слова, он, казалось, не слышал, что говорил Петька.

Из Отрадного катил, погромыхивая на выбоинах, грузовик. Шофер давно сигналил стоявшим на середине дороги ребятам, но они не слышали. Сбавив газ, шофер высунулся из кабины и сердито закричал:

— Вас в землю вбили?

— Мальчишки, машина! — испуганно сказала Клавка и потащила Родьку и Петьку к бровке дороги.

Родька вырвался и, когда машина проходила мимо, вцепился руками в край заднего борта. Через минуту он уже сидел в пустом кузове.

Он не видел, как вслед за грузовиком бежала с отчаянной решимостью Клавка, как она наконец догнала его и тоже схватилась за борт. Родька оглянулся лишь в тот момент, когда Клавка, тяжело дыша, с трудом перекинула через борт ногу. Внутренне холодея от страха за Клавку, он схватил ее за руки, приподнял и посадил на дно кузова.

— Ты… ты зачем же? — не сразу проговорил он. — И кто тебя просил за мной увязываться? Машина эта знаешь куда идет? В Жигулевск или еще дальше.

А Клавка, обхватив руками колени, молча смотрела на Родьку и улыбалась, улыбалась, сама не зная чему.

Было уже двенадцать часов ночи, когда Родька воровато, на цыпочках, переступил порог квартиры. «Ну, иди же, иди!» — послышался у него за спиной чей-то горячий, ободряющий шепот. И тотчас дверь в подъезде тихо, но плотно прикрылась.

Родька думал, что отец уже спит, но ошибся. Дверь в столовую была настежь распахнута, и Родька еще от порога увидел отца, сидевшего за столом, заваленным какими-то железками.

Заслышав в прихожей шорох, Василий Родионович поднял голову и спросил сына, остановившегося в полосе света, спросил так, будто нисколько не был удивлен его поздним возвращением и будто вообще между ними ничего не произошло неделю тому назад — в тот злополучный вечер несостоявшегося праздника:

— Проголодался?

Родька переступил с ноги на ногу и, не глядя на отца, мотнул головой.

— Тогда мой руки, — сказал Василий Родионович.

За поздним ужином отец ни о чем не расспрашивал сына.

Приподняв от тарелки голову, Родька украдкой поглядел на отца — с растрепанными, точно у мальчишки, густыми черными волосами, завитушками падавшими на высокий лоб с глубокой волнистой морщиной, на его как-то потемневшее, осунувшееся за последнюю неделю скуластое лицо, и ему вдруг стало его жалко — нестерпимо, до слез жалко.

…А потом они мыли посуду, и тоже молча, и часто мокрые руки Родьки касались узловатых и тоже мокрых рук отца, больших, неуклюжих только на вид.

Вытирая полотенцем тарелку с золотисто-розовой каемкой и наивными цветочками желтой ромашки на дне, Родька нечаянно выронил ее из рук. Тарелка со звоном упала на пол и разбилась.

— Ой, что я наделал! — с огорчением сказал Родька.

Он присел на корточки, намереваясь собрать хрустевшие под ногами фарфоровые черепки, но вдруг разрыдался, уткнувшись лицом в колени.

— Что с тобой, Родя? — шепотом спросил Василий Родионович, опускаясь рядом с сыном на колени.

— Мне… — мне тарелку жалко, — весь содрогаясь от плача, невнятно проговорил Родька. — Это же мамина… самая ее любимая тарелка.

Отец обнял сына за плечи.

— Ну, перестань… Ну, хватит, — говорил Василий Родионович, все так же негромко и сдержанно. — Экая невидаль — тарелка… Новую купим. Вот поутру пойдем в магазин и купим. А хочешь, сначала в горы отправимся, прямо спозаранку, как в прошлый раз. Хочешь? Мне ведь завтра в вечернюю смену выходить. Я теперь, брат, снова на старую работу вернулся… Управляющий просил остаться, извинялся даже… Просил, значит, остаться на ЗИМе, да я наотрез.

Родька слушал — и не слушал. Прижимаясь к груди отца, он вдруг до боли в сердце почувствовал, как ему давно уже не хватало вот этих спокойных отцовских слов, вот этого крепкого, скупого на ласку объятия. И, сам обретая силу и спокойствие, Родька всхлипывал все реже и реже.

 

КОСТИК

 

Хитрая малина

Перед отъездом в Ульяновск, третьеводни, бабушка сказала:

— Не вешайте носы, ребятишки! Как-нибудь июль без меня перетерпите.

Помолчала, улыбаясь всеми морщинками своего доброго, открытого лица, и добавила, разведя руками — тоже морщинистыми и тоже добрыми:

— Он, июль-то, году середка, а лету макушка. Чародей из чародеев! Взвидеть не успеете, стрижи мои непоседливые, как июль пролетит. А тут и я заявлюсь… Через месяц Любаша, внучка-то, думаю, и сама попривыкнет к своему первенькому.

И вот нынче он пришел — июль-чудесник. Костик стоял на покосившемся крылечке бабушкиной дачи — «домушка на куриных лапах» — так она в шутку прозвала свою засыпную хибарку, — стоял и смотрел во все глаза… На что смотрел Костик? На все сразу: и на высокое-высокое небо — оно уже с утра поголубело, и на спокойную красавицу яблоню с тугими, но пока еще зелеными по кулачку яблоками, и на кудрявый веселый вишенник с алеющими ягодками-точками, и на бегающих вприпрыжку за невысоким заборчиком детсадовских малышей в белых панамках. Смотрел и улыбался до ушей. А если Костик улыбался, на левой щеке у него всегда вздувался бугорок-подушечка и концы губ как-то невольно тянулись к этому розовому бугорку.

Да-а, и знатно же они с Тимкой заживут на родине матери! Не зря мама с начала весны твердила: «Непременно на все лето отправлю вас к бабушке на Волгу. Костик после ангины вон какой синюшный ходит. И тебе, Тимофей, не во вред будет. А там и воздух медовый и фрукты всякие. К тому же река с горячими песочками. Не на всяком курорте такое сыщешь!»

Правда, у них в целинном совхозе воздуху тоже хоть отбавляй. Неоглядные казахские степи расхлестнулись во все стороны, расхлестнулись до самого горизонта, зыбуче-маревого, будто расплавленное олово. Но нет еще там ни садов с эдакими вот кряжистыми яблонями и густущим вишенником, нет там и речушки, ну хоть совсем крошечной, в ниточку… А в нестерпимый зной, когда негде укрыться от кусачего, жалящего солнца, так хочется отвести душу и поплескаться в журчащей проточной водице!

Костик вприскочку — прыг, прыг! — спустился с крыльца на землю и, обогнув рябину, побежал к малиннику. Еще час или два назад, провожая брата до калитки — Тимка отправлялся на рынок за продуктами, — полусонный Костик приметил на высоком кусту две крупные спелые ягодки.

«Подождите меня маленько… Вот я посплю еще чуток, а потом приду и съем вас», — сказал про себя Костик, глядя на пунцовеющие ягоды, когда возвращался к даче. Пушистые, загнутые кверху ресницы то и дело слипались, и он усердно тер глаза кулаком.

До койки он доплелся кое-как, чуть ли не засыпая на ходу, и тотчас повалился, уткнувшись носом в примятую, но уже похолодавшую подушку. А пробудившись ото сна, Костик сразу же вспомнил про пупырчатые наливные ягоды.

Теперь-то они никуда от него не денутся! Костик прибавил шагу. Вот и приметный куст малины, стоящий чуть впереди других кустов, скромненько жавшихся к забору.

Вдруг Костик остановился. На него смотрела всего-навсего одна ягодка. А куда делась другая, самая-самая крупная? Растерянный и огорченный Костик наклонился над кустом. Осторожно снял с кремовой тычинки нагретую солнцем ягоду. Она пахла горячим вареньем. Словно таз с приторно-сладким булькающим вареньем еще стоял на тагане, вот тут рядом.

Осторожно сжимая губами ягоду, Костик увидел и ту — самую крупную и самую огненную. Она лежала у его ног. Переспела ягодка — не удержалась на ветке.

«Ух ты, хитрюга! Спрятаться от меня захотела?» — покачал укоризненно головой Костик.

Присев перед колючим кустом, он поднял ягоду, сдул с нее черные крапинки земли, застрявшие в золотистых ворсинках. Подержал на ладони — тяжелую, сочную, холодную. Интересно, почему малина не родится с яблоко? Съел бы три такие ягоды — и сыт! Костик вздохнул. Наверно, ученые проморгали: не додумались еще такой сорт вывести. Зажмурив глаза, он положил на язык ягоду. Ох, и сладка у бабушки в саду малина!

Стоило же Костику залезть в гущу зеленого шуршащего малинника, как у него разбежались глаза. И тут и там… со всех сторон на него смотрели спелые ягоды. И он еле успевал их срывать, еле успевал отправлять в рот.

 

Как обидели Костика

Костик ел ягоды до тех пор, пока не устал. Потом выбрался из колючих жарких зарослей малинника на жесткую тропинку и погладил живот. Ух, и здорово! По обеим сторонам тропинки росли глазастые цветы. Лиловые, белые, махровые тарелочки с акрихиновыми донышками-глазками еле приметно кивали Костику и слева и справа. Казалось, они здоровались с ним.

И Костик, проходя мимо, говорил одними глазами: «Здравствуйте, здравствуйте! С добрым утром!» Но утро, похоже, подходило к концу, потому что на улице, когда Костик переступил порожек калитки, не было видно ни одной живой души. Даже белая бездомная собака с черным ремешком вдоль спины, то и дело увивавшаяся у ворот в ожидании хлебной корочки, даже она куда-то умчалась по своим собачьим делам.

«Эх, Тимка, Тимка! — сказал про себя Костик. — С одной малины сыт не будешь! Пора бы и завтракать, а ты все пропадаешь где-то там на рынке».

Чтобы сильно не скучать в одиночестве, а заодно и не думать о завтраке, он побежал на веранду за мячом. Но тут вспомнил, что хозяйственный Тимка наказывал поставить на электроплитку чайник. Включив плитку, Тимка помчался с пустым ведром за водой. Колодезная вода была такая студеная, что, когда он налил полный чайник, пузатый синий чайник сразу же запотел. Опустив его с маху на плитку, за какую-то минуту раскалившуюся докрасна, Костик облегченно вздохнул.

Заботы теперь позади, можно и с мячом поиграть. И Костик спустился с крыльца, то подбрасывая мяч выше яблони, то ловя его одной рукой.

По другую сторону бабушкиного участка, сразу же за домом, тянулся высокий новый заборище. Любопытный Костик уж не раз заглядывался в щелку на соседний сад. Все эти дни там было тоскливо, тихо, безлюдно. Высокий же этот забор, сколоченный из гладко оструганных досок, Костику даже нравился: от него легко отскакивал мяч.

Раз, два! Раз, два! Кинул, поймал, кинул, поймал. Войдя в азарт, Костик так высоко подбросил свой желтый мяч, что и взвидеть не успел, как тот перелетел через забор. Вот тебе и на!

Разыскав в заборе щелку, Костик глянул на соседний участок. На припеке нежились яблони — все рослые, кряжистые, холеные. Однотонно гудели суетливые, озабоченные пчелы, перелетая от дерева к дереву. Неужели ни одна живая душа не прижилась в этом саду?

В замешательстве Костик провел ладонью по стриженому затылку. Что же теперь делать? Неужели навсегда распрощаться с мячом? С новым желтым мячом?..

Вдруг взгляд Костика задержался на железном продолговатом ящике. Этот бак стоял у забора под водосточной трубой. Откуда бабушка взяла такую махину? Не ящик, а настоящая ванна. Не будь на даче душевой, в этой «ванне» можно бы всласть поплескаться.

Взобравшись на угол бака, до половины наполненного водой, Костик ухватился руками за край забора, подтянулся. (Не зря занимался в школьном спорткружке!) Еще поднатужился. Ara, вот и брусок, на который можно поставить ноги.

Передохнув, Костик глянул прямо перед собой. Вот это сад! У бабушки раза в три меньше. А яблонь, а слив, а вишенника!.. Ну и ну! А сама дача похожа на особняк бывшего директора совхоза. Теперь этот особняк в совхозе детским яслям передали. Разница в одном: у совхозных яслей нет веранды, а тут во всю длину фасада протянулась стеклянная воздушная веранда. А вон и мячик…

Костик перемахнул через забор, спрыгнул на чужой участок, И только спрятал мяч за пазуху и только схватился руками за просмоленный столб, поддерживающий забор, как кто-то сильно дернул его за босую ногу,

— Попа-ался, воришка!

Руки разжались и Костик упал, поцарапав до крови щиколотку. Но он тотчас вскочил, багровея от гнева, обернулся и на всякий случай как можно крепче сжал кулаки.

Перед ним стояла тонкая голенастая девчонка в оранжевом сарафанчике. Ростом она, пожалуй, была с Тимку. Стояла, буравя Костика злыми-презлыми глазами. Со лба на правый глаз упала рыжая прядь волос, но девчонка даже не отбросила ее в сторону рукой.

— Давай сюда яблоки!.. Сама видела, как за пазуху прятал! — зашипела девчонка. Она шагнула прямо на Костика. — Давай! А то звездану по затылку, будешь тогда знать!

Костик легко отскочил в сторону.

— Нужны мне твои яблоки, жадюга! — У него пересохло во рту, и он сплюнул. — Я за мячом… А яблоки у нас свои… получше ваших будут. Может, даже с твою голову будут!.. Что, выкусила?

— Ах ты! — девчонка собиралась выкрикнуть что-то еще, но глянула поверх круглой Костиной головы и поперхнулась. Поперхнулась самым настоящим образом. Она смотрела и смотрела, не мигая куда-то назад, вся как-то незаметно хорошея.

Недоумевая, Костик отступил на два шага вправо, все еще боясь, как бы эта рыжуха его не поймала, и глянул на забор.

На заборе сидел вернувшийся с рынка Тимка. Его пристальные, не по-ребячьи серьезные, очень серьезные глаза (так говорит мама) весело и задорно улыбались. Еще никогда, еще ни разу в жизни Костик не замечал, чтобы старший брат Тимофей так засматривался на каких-то девчонок! Совсем недавно, даже этой весной, он всех девчонок подряд лупцевал, дергал за косички, подставлял ножку. Но вот сейчас…

И сам не зная почему, Костик возмутился до глубины души. Ему почему-то до слез стало жалко себя… Кажется, даже эта рыжая, кажется, даже она и то не так обидела Костика, когда назвала «воришкой», как обидел его сейчас улыбавшийся Тимка. Восседал себе на высоком заборе и улыбался до ушей. Будто ему было наплевать, что Костика незаслуженно оскорбили, будто на всем белом свете для него никого другого не существовало, кроме этой девчонки.

И, уж ничего не видя сквозь мутную горячую пелену, застилавшую глаза, не видя ни рыжей препротивной девчонки, ни такого же препротивного Тимки, но все еще крепясь, чтобы не разрыдаться, он с отчаяньем крикнул, бросаясь к забору:

— Руку!.. Тимка, дай мне руку!

Он не помнил как схватился за большую твердую Тимкину руку, как с трудом вскарабкался на край забора, как перелез через него и упал на мягкую комковатую землю. Упал и, уткнувшись лицом в грязные саднившие ладони, дал полную волю слезам.

 

Папкин портрет

На диво отходчивое, на диво незлопамятное было у Костика сердце! Лежал пластом на земле, обливаясь горючими слезами, и думал: никогда в жизни не помирится он с Тимкой, никогда его не простит. Но вот сильный Тимка подхватил Костика на руки, крепко-накрепко прижал его к груди. Вот он сказал:

— Экий же ты дуралей! А я-то… я-то на рынке с ног сбился! Топленое молоко с пенкой все искал. И для кого, скажите на милость, старался?

И у Костика засверкали глаза, пока еще влажные, но зато такие лучистые. А через миг и губы, рдеющие маковым цветом, всегда чуток приоткрытые, через миг и они расплылись в улыбке, веселой и доверчивой.

— Слушай, Тимк, — говорил еще минуту спустя Костик, макая горбушку булки в блюдце с топленым молоком, густым, розовато-кремовым — так самую малость розоватым, — слушай, Тимк, она… эта рыжуха… — ну, не потеха ли! — думала, будто я воровал у нее в саду яблоки. Правда, потеха?

Костик придвинул к себе крынку, все еще дышащую прохладой погреба, и заглянул в нее; не плавает ли там хотя бы махонький лоскуток поджаристой пенки? Заглянул, отлично зная, что всю пенку он уже съел сам — брат великодушно отказался от своей доли. Вздохнул, поставил крынку на прежнее место. Если б его воля, он разливал бы молоко по широким противням и ставил их в жаркую печку… Вот уж тогда бы этих пенок было! Ешь — не хочу!

— Только ты, пожалуйста, с ней и не думай больше заговаривать! — Костик поднял на брата глаза с большими чистыми, удивительно чистыми белками, теперь уж совсем высохшими от слез. — Взаправду не будешь?

— Потеха! — Тимка произнес словцо, частенько слетавшее с языка Костика. Он глянул на меньшого брата с веселой смешиночкой в уголках мягко синеющих сощуренных глаз.

Лицо Тимки — длинное, смугловато-нежное — сейчас маслено сияло в густущем белесо-дымном луче солнца, струившемся из оконного проема.

— Откуда ж ты, чудной, взял, что я с ней разговаривал? Я и слова не успел сказать, как ты заревел коровой.

Тимка тряхнул курчавой головой. И тугие дегтярно-черные колечки кудрей отлетели назад.

— Право слово — коровой! — еще раз повторил он.

— Коровой? Я? И не думал!.. Это я потом… дома… Когда свалился с забора… — Костик потупил взгляд и снова принялся за булку.

Что там ни говорите, а не у каждого мальчишки бывает такой старший брат! Высокий, ловкий, красивый… Мама раз так и сказала: «Ты, Тимофей, счастливый — весь в отца вышел. Весь в него: и кудрявый, и ясноглазый, и ростом…» — «Длиннущий с антенну, да, мам? — подсказал Костик. — Все мальчишки в школе Тимку ходячей антенной зовут!»

А мама лишь грустно так улыбнулась и тише добавила: «И уж ты, Костик, на свет появился, а на папку нашего все по-прежнему девушки засматривались… Вот он какой у нас был». — «А я, — стал приставать к матери Костик, — а я в кого? Я не в папку? Что же я, по-твоему, урод, да?» Мама погладила Костика по светлой, точно полевой одуванчик, голове, заглянула ему в ласковые растерянные глаза с моргающими пушистыми ресницами и опять грустно улыбнулась: «А ты, беленький, весь-то в меня». — «В тебя? — обрадовался Костик. — Значит, я тоже красивый? Ведь ты у нас самая раскрасивая во всем совхозе!»

Смутно помнил Костик своего папку. Шел ему пятый, когда обрушилось на семью страшное горе: отец их, сталевар Лука Прохоров, погиб на заводе во время аварии в литейном цехе.

Вот тогда-то мама и бросила обжитую, со всеми удобствами заводскую квартиру, вот тогда-то она и уехала с ними, малыми несмышленышами, на целину. Не могла она больше жить в городе, с которым так было сроднилась. Здесь все-то, все напоминало ей об отце: и многоколонный клуб, где они впервые встретились, и скверик перед ним, где засиживались вдвоем допоздна на скамеечке, и завод, куда они каждый день ходили столько лет вместе, рука об руку…

Обо всем этом Костик, возможно, и не скоро бы еще узнал. Мама не любит вспоминать о прошлом. Да и считает она его, Костика, по-прежнему все еще несмышленышем. Но минувшей зимой он готовился вступить в пионерский отряд (ученику третьего класса уже пора стать пионером!). На вопрос младшего брата: «Тимка, а наш папа — он ударником был на заводе?» — Тимофей и рассказал обо всем подробно: и об отце, и о большом-большом заводе, на котором работали их родители, и об уральском городе, где они оба родились.

Жаль только, нет у них в семье папкиного портрета. Все ему, неугомонному, некогда было сходить в фотографию. Осталась одна-разъединственная пятиминутка, и то вся поблекшая… Одна из тех, которые обычно приклеивают к паспортам.

Потому-то Тимка, обнаружив как-то в журнале большой, во всю страницу, цветной снимок сталевара в порыжелой войлочной шляпе, очень и очень похожего, по его мнению, на папку, вырезал снимок и заправил его в самодельную рамку. И куда теперь сам, туда берет и портрет белозубого сталевара с обветренными запавшими щеками, прокаленными знойным жаром от огнедышащей «печурки», — так, говорила мама, отец ласково звал электропечь.

Вот и сейчас портрет висит на веранде над столом, и молчаливый сталевар, чуть приподняв очки с синими стеклами, дерзко и проницательно глядит ясными своими глазами — человек с такими глазами никогда не соврет, никого не подведет, глядит выжидательно на Костика, глядит в самую его душеньку.

— Ты чего, Константин, приуныл? — спросил Тимка, уже успев покончить и с молоком и с булкой. — Может, тебе добавка требуется? Или чаю хочешь?

Костик покачал головой. Он снова готов был расплакаться — так жалко ему было отца, но поборол себя. Пусть девчонки хнычут! А он мужчина. И он, наверно, когда вырастет, тоже станет сталеваром. Как его папка.

— Спасибо, — сказал он солидно, ставя на стол блюдце, старательно вылизанное языком. Так, думалось ему, говорил матери отец, кончая завтракать или обедать. — Спасибо.

И встал из-за стола, чуть хмурясь. На его приплюснутый слегка нос набежали к переносице смешные морщинки.

 

Тетя Мотя

Не успели Тимка с Костиком убрать со стола посуду, как у невысокой пошатнувшейся изгороди, отделяющей бабушкин участок от детского сада, показалась женщина в белом переднике. Не то женщина была и в самом деле такая высокая, не то она взгромоздилась на какой-то чурбачишко, только живот ее перевесился через заборчик.

— Эй, мужики, как ваша холостяцкая жизнь протекает? — басом закричала толстуха, махая над головой полной рукой.

— Здрасте, Матрена Михайловна! — приветствовал Тимка детсадовскую нянечку. Это ей бабушка препоручила приглядывать за своими «стрижатами».

Украдкой Тимка дернул Костика за майку, говоря глазами: «Пошли представимся».

А нянечка уже опять гремела:

— Во-первых, молодчики, я Максимовна, а не Михайловна, а во-вторых, давайте без церемоний: меня тут на просеке тетей Мотей все величают.

Тимка шел впереди, Костик — за ним. Когда остановились у изгороди, Костик от удивления едва не ахнул. Вблизи тетя Мотя оказалась прямо-таки великаншей. И стояла она, конечно, не на каком-то чурбаке, а как и они с Тимкой на земле.

— Бабушка весточку прислала из Ульяновска? — спросила тетя Мотя.

— Ara, телеграмму, — кивнул Тимка. — Вечером принесли.

— Особых происшествий нет?.. Так. А как по части провианта? Обеспечены? — продолжала дотошная нянечка, взявшись руками за бока. На ее цветущем, лоснившемся от загара лице красовались по обеим сторонам вздернутого, задорного носа две родинки — точь-в-точь как кедровые каленые орешки. «Без этих коричневых родинок, — подумал застенчивый Костик, все время жавшийся к Тимке, — тетя Мотя, пожалуй, не была бы такой симпатичной».

— Соберешься за продуктами в следующий раз, дай мне знать, Тимофей. Не ленись. Совместно обмозгуем, что покупать, — сказала тетя Мотя, получив от Тимки подробный отчет о его поездке на рынок. — Не возражаешь? Тогда по рукам!

— По рукам, Матрена… простите, тетя Мотя, — выпалил Тимка, вконец замученный расспросами детсадовской нянечки. Он, бедный, даже вспотел от волнения.

А тетя Мотя вдруг спрятала за спину руку. Всего на какой-то миг. И тотчас на ладони у нее появились две карамельки в ядовито-фуксиновых обертках.

— Бери, бери, это тебе, — сказала она Костику. — Ну, подойти ближе, Константин. Не бойся… я не кусачая!

Костик весь заалел до самой маковки. Взял карамельки и еле слышно прошептал заплетавшимся языком спасибо.

— А ежели, мужики, проистечет неотложная надобность, радируйте! Или голос подавайте, или палкой по забору… Без церемоний! — И тетя Мотя снова помахала рукой. — Будьте! А мне пора за дело приниматься. Дровишек надо пойти наколоть. Скоро птенцам обед готовить.

Тимофей и Костик вернулись к себе на веранду.

И хотя они и не обмолвились ни единым словом, оба думали об одном и том же: стрясись с ними беда или произойди какая-то заминка в жизни до возвращения бабушки, тетя Мотя всегда придет на помощь.

— На, Тимка, — Костик разжал потную руку. Карамельки приклеились к его ладошке. — Одну тебе, одну мне.

Посасывая кислую стеклянную карамельку, Тимка как-то загадочно посмотрел на брата. А через минуту, подумал о чем-то, взял со стола будильник и перевел блестящую стрелку звонка на цифру «пять».

— Ты зачем? — спросил Костик.

— Теперь буду вставать рано — в пять ноль-ноль.

— А зачем? Зачем так рано?

— Ну, просто так… — Тимка пожал плечами. — Соловьиное пенье, например, буду слушать. А то соловьи скоро перестанут петь. И вообще… летом пять часов — это разве рано?

— Смекител! — обрадовался Костик своей догадливости. — Будешь на турнике упражняться? Ara?

Но вдруг он закусил губу.

— Знаешь, Тимк, я бы тоже не прочь., только я… ох, уж я и здоровый по утрам спать! — добавил он с огорчением

 

Зверюга

В середине дня Костик побежал на улицу. Они с Тимкой ждали от мамы письма. И Костику очень хотелось самому получить дорогое письмецо из рук почтальона. Почту в поселке разносила легкая на ногу девушка с толстой косой. Она почему-то стеснялась ходить с большой черной сумкой, перекинутой через плечо. Всю свою ношу — газеты, журналы и письма — девушка носила в ученическом клеенчатом портфеле. Наверно, она с этим портфелем еще зимой бегала в школу.

Костик долго смотрел в дальний конец холмистой улицы. Но белая косынка и кумачовое платьице все не появлялись и не появлялись между железными опорами высоковольтной электропередачи, похожими на гигантские циркули, воткнутые в землю. Белесо-серенькие невесомые облачка, наплывавшие из-за Волги на тишайшее небо необыкновенной, сочной синевы, казалось, вот-вот зацепятся за блестящие коричневые изоляторы, висевшие в недосягаемой вышине.

Через дорогу, чуть наискосок участка, сидел на скамеечке у калитки старик с пегой венчиком бородой. Сидел, положив на колени скучающие руки — морщинистые, мосластые, будто вырубленные топором из дубового сучковатого полена.

Это был Иван Иваныч, бывалый волгарь. Последние годы Иван Иванович работал капитаном на пригородном пассажирском пароходике «Джамбул». Когда же молчаливый грустный старик ушел на пенсию, его почему-то все стали звать Джамбулом. И он на это не обижался.

Жил Иван Иваныч круглый год на даче с безногим сыном Павликом, подорвавшимся на немецкой мине в последний год войны. Сын был тоже бородатый, изрядно полысевший, но для старика отца он оставался все тем же Павликом, который в сорок третьем году, перед отъездом на фронт, еще ни разу не держал в руках бритвы.

На заднем дворике, за садом, у Джамбула на привязи паслись коза Зойка и козел Буран. Бурана, страшно злющего козла с огромными перекрученными рогами, боялись дети не только этой улицы, недавно названной проспектом Космонавтов, но и всех окрестных. Стоило Бурану оборвать веревку и сбежать со двора, как все ребята, галдя и визжа, разбегались кто куда.

Про Джамбула, его сына Павлика и страшного Бурана Костику с Тимкой рассказала бабушка по дороге на пристань.

Тимка нес небольшой фибровый чемоданчик, Костик — бумажный промасленный кулек с гостинцами, а бабушка, вся в черном, степенно шествовала между внуками. На пристань они отправились под вечер, когда на улице, чуть ли не у каждой калитки, кто-нибудь да сидел. И бабушка то и дело кланялась — направо и налево. Ее тут знали и стар и мал.

Со стариком Джамбулом бабушка не только раскланивалась, но даже и поговорила. Она рассказала ему, куда и зачем едет, на какое время, и тоже, как и тетю Мотю, попросила приглядеть за ее «стрижатами».

Теперь Костик выглядывая за калитку, всегда здоровался с Джамбулом, если тот восседает на своей любимой скамеечке. И старик всегда приподнимает над голой, как коленка, сверкающей головой выгоревшую фуражку с почерневшим «крабом», блестевшим когда-то золотом.

Но сейчас Джамбул, пригретый солнышком, дремал и не ответил на Костино приветствие.

«Неужели и нынче не придет от мамы письмо?» — думал Костик, уставший поджидать девушку-почтальона.

Прибежала откуда-то собака. Она была вся белая, лишь вдоль спины у нее протянулся вздыбленный черный ремешок. Сев напротив Костика, собака умильно посмотрела ему в глаза.

— Белка, ты есть хочешь? — спросил Костик.

Собака быстро-быстро завозила по траве крючковатым в репьях хвостом. Потом подняла одно ухо и чуть набок склонила голову, все так же преданно глядя на Костика.

— Подожди меня здесь, сейчас принесу.

Костик сходил домой и вернулся с горбушкой черного хлеба. Белка терпеливо сидела все на том же месте. Острая, лисья ее мордочка ощерилась в признательной улыбке, когда она увидела в руках Костика хлеб.

— Лови! — Костик отщипнул от горбушки корочку и подбросил вверх.

Проворная Белка на лету поймала корку и сразу же проглотила ее.

Проглотила, облизнулась и снова насторожилась, навострив уже оба уха.

Накормив собаку, Костик собрался уходить, но в это время его окликнули:

— Мальчик, тебя можно на минутку?

Оглянулся Костик, а перед домом напротив стоит молодая бледная женщина, зябко кутаясь в кашемировый полушалок с пунцовыми розами.

— Вы меня? — спросил Костик.

— Подойди, пожалуйста, — кивнула женщина.

Костик перешел дорогу. На некотором расстоянии семенила собака, готовая броситься в огонь и в воду за своим другом.

Когда женщина снова заговорила, на ее щеках, опушенных еле приметными искристыми волосиками, вспыхнул слабый румянец.

— Это собака твоя?

— Нет. Она, наверно, ничья… Как только мы с Тимкой приехали, и она откуда-то появилась. И теперь, знаете ли, каждый день прибегает к нашей калитке. — Костик поднял на женщину свои большие чистые глаза, отороченные густыми ресницами, и та почему-то еще больше покраснела.

— Ты любишь животных? Очень любишь?

Пожав плечами, Костик тоже покраснел. Негромко и смущенно он проговорил, точно признавался в чем-то зазорном:

— Ara, люблю.

И тут Костик вдруг увидел на руках у женщины мягкий дымчатый комок. Женщина чуть отвела в сторону конец полушалка, и этот дымчатый клубочек, так уютно устроившийся у нее на груди, приподнял потешную усатую мордочку, уставясь на Костика зелеными горящими бусинками.

— Ночью околела кошка, и котята остались сиротами, — сказала женщина и вздохнула. — Они, правда, уже подросли и сами из блюдца лакают молоко. Хочешь, я тебе подарю этого котенка? Их было четверо, двоих уже отдали. Себе я оставила такого же дымчатого.

— Если вам не жалко… подарите, — сказал Костик. И руки его как-то сами потянулись к пушистому живому клубку.

— Люби Мишку, он такой еще беспомощный, — женщина впервые улыбнулась. — Я его Мишкой назвала… Правда, похож на маленького медвежонка? И представь, он уже знает свое имя.

Она нежно погладила котенка по мягкой волнистой спинке и опять вздохнула.

Костик взял Мишку на руки и тоже прижал его к груди.

— Спасибо… большое-пребольшое! — выпалил Костик и со всех ног помчался через дорогу к себе на дачу.

— Ти-имка! Ти-имка! — кричал счастливый Костик, подбегая к веранде. — Посмотри, какую зверюгу я принес!

 

„Полетим на Марс?“

Вечером, перед сном, Тимка и Костик, спасаясь от духоты, залезли на крышу веранды. Расстелили лоскутное бабушкино одеяло на шершавые, все еще тепленькие доски, пахнущие солнцем и старыми дровами. Потом поспорили, кому на каком месте сидеть. А потом сидели, глядя на глухое июльское небо с редкими одинокими звездами и молчали. Лень было даже разговаривать.

Справа, из оврага, начинавшегося сразу же за садом, за вымахавшими до синего неба тополями и кленами, черной стеной стоявшими над обрывом, нет-нет да и потянет робкой, но такой освежающей прохладой.

И Костику представлялось блаженством валяться на крыше и, ни о чем не думая, вглядываться в таинственный мрак опрокинутой над землей небесной чаши. Правда, какое можно придумать еще более приятное занятие после длинного-длинного дня, неистово знойного, удручающе ослепительного?

Под боком у тебя доверчиво пристроился Мишка, влажным носом уткнувшись в ямку под мышкой, а ты лежишь неподвижно, подсунув под голову руки, лежишь и смотришь, не мигая, на небо. И если долго и пристально вглядываться в темную, точно продымленную небесную высь, она перестает казаться пустынной.

Кроме редких звезд, моргающих сверху то холодно-равнодушно, то улыбчиво-открыто, начинаешь постепенно различать и другие светлячки, вначале неприметные нелюбопытному глазу. Свет их еле пробивался через тьму веков. Он волновал и манил.

«Сколько тысяч лет лучик света летел до нашей Земли вот от этой… дрожащей, как дождевая капелька, звезды?» — подумал Костик затаив дыхание.

Внезапно небо пробороздила слева направо крупная рубиновая звезда, точно разгоревшийся на лету окурок, брошенный с силой невидимым небесным великаном.

И зачарованного Костика будто подбросило вверх. Он сел, схватил за плечо задумчивого Тимку.

— Видел?

Тимка даже не пошевелился.

— Ты видел? — не отставал Костик, продолжая глядеть на высокий, чуть покачнувшийся тополь, стоявшии у оврага особняком, отдельно от своих собратьев. Над макушкой этого дерева и сгинула в бездну прочертившая горизонт пламенеющая звезда. — Тимк, а что, если… может, новый космический корабль запустили? А? Что же ты молчишь, Тимк?

Тимка наконец-то повернул к брату лицо. Сверкнули белки и зубы. Чуть помешкав, он сказал:

— Хочешь я прочту тебе лекцию: «Что такое керосин и как с ним бороться?»

— Ах, так! Ты зубы скалишь? — вспылил Костик. — Вот подожди… завтра в газетах точно объявят о запуске космического корабля. Вот подожди! И ты останешься тогда с носом!

— А я не возражаю… С носом, Костька, неплохо… Хуже, если без носа, — опять помешкав, так же с ленцой проговорил Тимка.

Можно было подумать, что он все чего-то настороженно поджидает, все к чему-то прислушивается. Но к чему? Кругом сонная тишина. Лишь где-то за оврагом хрипло скулила посаженная на цепь собака да из открытого окна детсадовского дома доносилось приглушенное лепетание не желающего спать малыша.

Глянув на небо вскользь, как бы невзначай, Тимка улыбнулся. Костя не видел лица брата, но, когда тот заговорил, он уже знал, что Тимка улыбался.

— Настанет август… Уж тогда… Иной год в августе такие метеоритные дожди случаются — только держись! Метеорит за метеоритом срываются с неба. Один ярче другого. Зазеваешься, так звезда прямехонько в рот залетит. Ей-ей!

Костик разочарованно вздохнул.

— А я-то решил: космический корабль пролетел… Как ты думаешь, Тимк, когда мы вырастем… как ты думаешь, мы полетим с тобой куда-нибудь? Скажем, на Луну. Нет, лучше на Марс. На Марсе интереснее. Там с марсианами встретимся. Правда?

— Почему же не полететь? Полетим. — Тимка наклонился и погладил котенка, перевернувшегося на другой бок. — А Мишку возьмем с собой?

— Это ты серьезно? — оживился Костик.

— Вполне.

— Я — «за». Только не знаю, как наука, Тимка… Не будет наука перечить?

— Наука, говоришь?.. Мы же ему, Мишке закажем в ателье специальный космический костюм. А в таком костюме и ему можно будет. Скоро такие ателье по изготовлению космических костюмов появятся не только в городах, но и у нас в совхозе. Наравне с обычными.

Костик опять растянулся на бабушкином одеяле. Сграбастал и прижал к себе ласкового Мишку. Улыбался и глядел в небо, счастливый-счастливый. С улыбкой на полураскрытых губах он незаметно для себя заснул.

Тимка осторожно привстал и свободным концом одеяла прикрыл Костика до пояса. Потом снова сел на шероховатые доски и, снова обхватив руками голые ноги, уткнулся подбородком в колени. Неизвестно, долго ли он просидел бы так, задумчивый и грустный, но вот позади него, на дачном участке за высоким забором, кто-то запел. И Тимка сразу встрепенулся, поднял голову, выпрямился.

Он знал — пела она, соседская девчонка, утром обидевшая Костика. Пела еле слышно, так слаб и нежен был голос, но Тимка все-то, все понимал, до последнего словца.

Как хорошо, что Костик крепко спал, и Тимке никто не мешал слушать!

 

Пропал Тимка

Сначала Костик открыл левый глаз. Открыл и увидел горящие желтком половицы, расчерченные на квадраты. Интересно, кто это за ночь так разрисовал полы? Тут он открыл правый глаз. И теперь увидел распахнутую настежь дверь на веранду, переплет рамы, тоже старательно покрашенный горячим желтком, и сразу все понял… Солнце! Оно разрисовало полы, опалило их жаром. Оно, веселое и доброе, заглядывало в дверь, выманивало Костика в сад.

Неужели они с Тимкой так долго спали? Костик приподнял голову. У противоположной стены, в углу, стояла раскладушка. Но Тимки на ней не было. Вот тебе и на!

И тут Костик вспомнил про будильник. Наверно, он поднял с постели Тимку. Не зря же брат так старательно заводил вечером часы.

Спрыгнув с широкого надежного топчана, Костик побежал на солнечную веранду, шлепая подошвами босых ног по скользким теплым квадратам.

На пороге, в дверях, Костик на миг остановился, прикрыл ладонью глаза.

— Тимка! — позвал Костик негромко, обиженно. — Ты где?

Никакого ответа. В узенькую щелку между пальцами Костик оглядел веранду. Вокруг все было по-вчерашнему: на спинке старенького стула вкось висело полотенце, на полу вверх подошвами валялись Костины сандалии, на столе скучала пустая фарфоровая чашка, из которой они с Тимкой по очереди пили перед сном молоко.

Неожиданно у самого Костиного уха прожужжала оса. Полетала-полетала по веранде и опустилась на торопливо тикающий будильник.

«А времени-то… всего-навсего тридцать пять седьмого, — удивился Костик. — Я еще так рано тут ни разочка не просыпался».

С будильника оса перелетела на край стола и егозливо заползала по хлебным крошкам.

«Ишь ты, наянка! Кто тебя просил сюда залетать?»— рассердился Костик. Схватил с пола сандалию. И только на цыпочках подкрался к углу стола и только замахнулся, а длиннущая полосатая оса сразу и взвилась к потолку. Бросив сандалию, Костик погладил дремавшего на стуле котенка и пошел в сад.

Сразу же за яблоней возвышался турник — два столба с перекладиной из обрезка водопроводной трубы (сам Тимка соорудил эту букву «П» на второй день после приезда). Но и здесь ни души.

Костик повертел головой туда-сюда. Пожал плечами. Неужели этот Тимка сквозь землю провалился?

А уж через минуту Костик стоял по ту сторону калитки и обозревал из-под руки просеку, так напоминавшую центральную улицу совхоза. Ведь Тимка мог познакомиться с каким-нибудь здешним парнем и гонять с ним футбольный мяч.

Но на просеке не было ни одного мальчишки. Скорой походкой мимо проходили взрослые. Одни спешили к трамвайной остановке — им надо было ехать в город на работу, другие же шли от трамвая к реке. Ниже бабушкиной дачи, километра через три, по берегу Волги расположились дома отдыха и пионерские лагеря.

Чуть ли не рысцой к трамваю пробежала, обдавая Костика запахом духов, худенькая девушка в припудренном мелом комбинезоне.

Навстречу девушке широко, по-мужски прошагала сгорбленная старуха, со всех сторон обвешанная порожними плетенками для ягод.

«Сразу видно, торговка», — неприязненно подумал Костик, провожая взглядом старуху.

Потом мимо Костика прошла молодая мать с годовалым малышом на руках. Женщина то и дело оглядывалась и звала отставшую от нее дочь — лет четырех девчонку. В грязном измятом платьице, вся раскосмаченная, та совсем не торопилась, обсасывая льдистого петушка на палочке. И вот мать, выведенная из терпения, обернулась да как гаркнула на всю просеку:

— Ты, Солоха, прибавь шагу!

Костик снова поднял руку и еще раз внимательно оглядел улицу. Вдруг перед ним остановился сухопарый старик с белой пышной бородой. Остановился и участливо спросил:

— Молодой человек, вы что-то потеряли?

— Да, потерял, — кивнул Костик и чуть не заплакал. В этот миг он почувствовал себя круглым сиротой. Но Костик тотчас вспомнил, как мама учила его быть всегда вежливым со взрослыми, и он добавил — Здравствуйте, пожалуйста!

— Здравствуйте, здравствуйте! — заулыбался старик, и пышная борода его заволновалась, затопорщилась. — Кого же ты, голубчик, потерял?

— Тимку, — сказал, горестно вздыхая, Костик.

— А кто этот Тимка?

— Да брат мой! Вот кто.

— Ты брата потерял? — теперь у старика и брови пришли в движение. Как это ни странно, но брови у него в отличие от бороды были жгуче-черные. И вот эти жгуче-черные брови полезли теперь на лоб. — Он что, совсем маленький, братик твой?

— Не-ет, не маленький. Он, скажу вам, в два раза выше меня.

— Оч-чень странно, молодой человек! Как же твой брат… такой большой и вдруг — потерялся?

— А он может! У Тимки память зимой отшибло. Катался на лыжах и в буерак съерашился. Вот была потеха!.. Он, знаете ли, отправился вчера на рынок и заблудился. Мы ведь нездешние, мы на целине живем. А сюда к бабушке гостить на лето приехали. И вот мой Тимка вчера совсем было потерялся на рынке. Хотите верьте, хотите нет, а это сущая правда!

Костик понимал, что он отчаянно заврался, но уж ничего не мог с собой поделать.

— А еще с Тимкой был такой случай, — снова начал Костик, но старик его перебил:

— Но позвольте, позвольте, молодой человек! А как же ваша бабушка?.. Как она реагирует на все эти странности вашего старшего брата?

Костик пожал плечами.

— Бабушка! Что бабушка? Она старый человек. Она никак не реагирует. Мы с Тимкой сейчас одни. А бабушка в Ульяновск уехала. Там без нее Люба совсем может пропасть.

— Люба? Какая еще Люба? — Старик достал из кармана пиджака платок и вытер виски.

— Люба — племянница бабушки. Она, знаете ли… Бабушка так сказала: «Когда у женщины появляется первый ребенок, ей всегда одной трудно бывает».

— А-а, вон оно что, — нетерпеливо проговорил старик и поглядел на часы. — С женщинами такое… случается. Прошу прощения: мне надо спешить в клинику. А своему… этому Тимке… когда он найдется, скажите от меня: «Не будьте легкомысленны, сударь! На вашей ответственности судьба брата». Поняли?

— Ну конечно, все понял! — ответил Костик. — Мы с вами так хорошо поговорили.

Потрепав Костика влажной рукой по голове, бородатый старик бодро зашагал в сторону тармвая. Он шел прямо, будто проглотил шест, и размахивал тощим скрипучим портфелем.

 

Про усы

«Ой! А я забыл сказать «до свиданья!» — подумал Костик, закрывая за собой калитку. — Если в другой раз увижу старичка, непременно попрошу извинения».

И тут его озарила догадка. Теперь все ясно. Теперь-то Костик знал, где надо искать обманщика Тимку!

— Накрою его сейчас! Как миленького накрою! — шептал Костик, осмотрительно, с оглядкой пробираясь между деревьями в сторону колодца. Прохладные трепещущие листики щекотали шею, уши, а он знай себе крался, пригибаясь к земле.

В колодец на веревке они опускали старую пузатую кошелку со всякими продуктами. В колодце было холодно, как в погребе со льдом. Вчера вместе с другими продуктами в кошелку поставили и поллитровую стеклянную банку со сметаной — густой-густой, желтой-желтой. Тимка даже отведать не дал Костику сметаны. А Костик так просил, так ластился к брату: «Ну, дай хоть чайную ложечку, одну только ложечку!» Но старший брат был непреклонен. «Ты же знаешь, денег у нас в обрез. Экономить надо, — глядя на Костика, ворчал Тимка. — На дорогу сколько ушло рублей? Забыл? А на бабушкины гроши нечего рассчитывать… А нынче у нас и без сметаны еды вдоволь. А завтра вот… Завтра другое дело. На завтрак получишь и сметану с творогом. А теперь стихни!»

И Костику пришлось «стихнуть».

«Как это я раньше не догадался? — думал Костик. — И ведь знал, что Тимка не меньше меня любит сметану… Поди, один сейчас всю сметану стрескал. А потом… а потом на соседского кота свалит».

Остановился у высокой тонкой березки с прозрачными светлыми кругляшками-листочками. Прижался голым плечом к ее стволу, кипенно-белому, в шероховато-черных наростах. Поддернул повыше трусы и, затая дыхание, глянул на зеленую с пятачок полянку.

Вот и старый колодец с приподнятой чуть-чуть над срубом крышкой, свинцово-грифельной, тяжелой. Этот колодец рыл еще дедушка Никита, красный партизан и чапаевец. На городской квартире перед бабушкиным комодом и сейчас висит давняя-давняя фотография. На фотографии этой дедушка сидит рядом с Чапаевым. И оба такие молодые-молодые. Только у Чапаева усы, а у дедушки пышный вихор над головой.

Два года назад, когда Костик с мамой приезжали в Самарск, у дедушки никакого вихра на голове уже не было. Просто она у него была вся голая…

Тимки у колодца не было.

Ну, куда? Куда он мог исчезнуть? Уж лучше пусть бы всю сметану уничтожил, только бы не пропадал!

Ясно, к колодцу он не подходил. Крышку сам Костик подпирал обломком кирпича. Это бабушка наказывала так делать: на день деревянную крышку опускать наглухо, а на ночь чуть приоткрывать.

«Кумекаешь, для чего? — спросила Костика бабушка за день до отъезда. — В жару крышка плотненько должна лежать на твориле: пусть вся мать-прохлада остается в колодце. А в сумерках крышечку не забывайте приподнимать. А то водица… студеная и свежая, что роса поутру, задохнется. И срубом станет припахивать».

Она, бабушка, умная. Мно-огое она знает. Не зря прожила семьдесят с хвостиком.

Раздумывая вперемежку то о дедушке, умершем этой зимой, то о бабушке, такой заботливой и доброй, Костик раза два вздохнул, почесал о ствол березы пятку.

«Эх, плохо ж мне тут без мамы и бабушки! — подумал Костик. — Вчера все утро голодал по милости Тимки, и нынче вот… Пойду-ка посмотрю красную смородину. Дни жаркие стоят, пора и смородине спеть».

Кусты красной смородины росли в другом конце участка — у оврага, рядом с дровяным сараишком детского сада. И Костик понуро побрел по тропинке к оврагу.

Смородина все еще не спела. Все кусты были увешаны гроздьями полупрозрачных бусинок-икринок. Лишь кое-где на самом солнцепеке бусины налились жидким розоватым сиропом.

Но Костик все же не утерпел и сорвал одну гроздь. От нестерпимо острой вяясущей кислоты у него свело скулы, а из глаз выкатились слезинки. Он мотнул головой, прижав к подбородку ладони, морщился и поругивал про себя Тимку.

За детсадовским сарайчиком кто-то рубил дрова. «Тяп! Тяп!» — гулко разносилось по оврагу.

Над обрывом глухого оврага, начинавшегося в нескольких шагах от Костика, стояли вперемежку с вековыми тополями такие же старые клены, дубы, липы. В непроглядной дремучей листве гомонили грачи со своими птенцами. На зорьке здесь соловьи рассыпали хрустальные трели. Случалось, подолгу куковала горемычная кукушка, будто жаловалась кому-то на свою одинокую жизнь. И часто под вечер надоедливо трещали легкомысленные сороки-сплетницы.

А за сараишком все тяпали и тяпали. «Тетя Мотя дрова колет… Пойду-ка ее спрошу… Может, она знает, куда делся Тимка?» — подумал Костик.

Он не стал обходить смородиновые кусты, а полез прямо в заросли. Раздвинул листья, сунул в чащобу голову и обмер.

Напротив его, протяни руку — и коснешься, сидела в развилке куста крошечная серая птаха с выгоревшей зеленой грудкой. Сидела себе спокойно и чистила о сучок носик.

Костик перестал дышать. Но птаха уже насторожилась. Миг-другой смотрела на Костика огненно-черной блестящей песчинкой, а потом по-мышиному пискнула и куда-то исчезла.

«Не полезу туда, — решил Костик. — И кусты царапаются, и у птички гнездо, может, где-то рядом».

Обойдя смородинник, он перемахнул через низкий заборчик и направился к сараю. Завернул за угол и, не удержавшись, радостно закричал:

— Ти-имка! Ты чего тут делаешь?

Тимка с размаху воткнул в чурбак топор, выпрямился. С напускной ворчливостью сказал:

— Пирожные ем! Разве не видишь?

— Пирожные? Какие пирожные?.. Ты же дрова колешь! — засмеялся Костик. — А я-то тебя, пропадущего, ищу-ищу!

— Ну, а зачем тогда спрашиваешь, если видишь? — подолом ковбойки Тимка вытер лицо, мокрое, запунцовевшее.

— Тебя тетя Мотя просила… дров наколоть?

— Нет, не просила.

— А зачем же ты сам?

— А ты на ус себе вчера ничего не намотал? Когда мы с тетей Мотей разговаривали?

Костик растерялся.

— На ус? А чего я должен наматывать?

— А вот чего: не женское дело — дрова колоть. — Не глядя на брата, Тимка поплевал на ладони и снова взялся за топор. — Я тут последнюю пару чурбашков расколю, а ты в сарай… Приметил, какую кучу накрошил? Вот в сарай и таскай полешки. Да смотри рядком складывай! Чтобы порядочек был!

— Это я в два счета!

«Какой же я… Если бы Тимка узнал, что я о нем подумал, когда к колодцу крался…» — корил себя Костик, собирая сухие, звонкие поленья.

Провожая взглядом брата, потащившего в сарай охапку дров, Тимка не сдержался и улыбнулся. Улыбнулся щедро, во все лицо.

 

„Здравствуйте, мальчики!“

В полдень — в самую жарищу — Тимка с Костиком пололи картошку.

Рачительная бабушка еще с весны обо всем позаботилась. В одном месте посеяла морковь, в другом посадила грядку лука, в третьем — картофель.

Тимка долго возился в чуланчике возле душевой, где стояли в углу лопата, грабли, ржавое ведерко с известкой, а на гвозде висел старый дедушкин плащ. Заденешь за этот плащ рукой, и он гремит, словно железо.

— Ни одной мотыги. Как в землю провалились! — сказал Тимка, выходя из чуланчика. — Придется, Костик руками дергать траву.

Костик не боялся работы. В прошлом году все школьники не раз и не два ходили на совхозные бахчи. Но ходили на прополку они всегда рано, по холодку, а в самый полдень отдыхали. В такой же зной только бы купаться в Волге или в душевой. И он сказал:

— А давай, Тимка, завтра поутру…

Но Тимка сразу же перебил:

— А ты что? Раскис, как девчонка? Да тут и работенки-то всего на полчаса!

— Я раскис? Потеха! — Костик презрительно усмехнулся. — Если хочешь знать, так я… я тебя в два счета…

— Ну, пошли тогда! — сдался Тимка.

Он шагами размерил картофельный участок. Вбил на меже колышек.

— Смотри, Константин: себе я отмерил в два раза больше. Смотри, чтобы потом не хныкать. — Тимка весело глянул на понурого брата. — Объявляется соревнование: кто первый закончит прополку, получит к чаю три медовых пряника. Кто отстанет — обойдется и одним.

Придирчиво оглядел Костик ряды картофельных клубней, осыпанные белыми звездочками непахучих цветов. Погрозил Тимке пальцем.

— Хитрый, Митрий! Где же у тебя больше? Больше-то как раз у меня!

— Не возражаю: давай поменяемся. Ты пропалывай мою полоску, а я твою, — этак спокойненько сказал Тимка. — Но заранее предупреждаю: не видать тебе, парень, как своих ушей, трех медовых пряников!

Дрогнули у Костика уголки пересохших губ. Вместо глаз — узенькие косящие щелки. Секунда раздумья, и вот он уже машет руками.

— Проваливай, проваливай! С тобой и пошутить нельзя!

Боясь, как бы Тимка его не опередил, Костик старался изо всех сил. Выдергивал с корнями кустики молочая, пырея и бросал их на тропку. Но вот с вьюнком-березкой расправляться было посложнее. Сорняк опутывал всю картофельную ботву, и тут уж поневоле приходилось подолгу возиться.

Рядом с Костиком резвился Мишка. Котенок забавлялся с лодочкой, вырезанной Костиком из толстого куска сосновой коры. Он хватал ее зубами за острый нос и, припав на мохнатые передние лапы, сердито урчал, недобро сверкая горящими глазами. Наверно, Мишка репетировал, представляя себе настоящую схватку с живой мышью.

Вдруг возле котенка тяжело шлепнулся навзничь золотисто-зеленый жук, будто отлитый из бронзы. Вначале Мишка страшно перепугался. Он пружинисто отпрыгнул в сторону, изогнул колесом спину и весь ощетинился. Серые пушинки на его загривке стояли дыбом, серебристо переливались.

А жук по-прежнему беспомощно лежал на спине, неуклюже перебирал в воздухе черными растопыренными лапками.

Мишка осмелел. Бесшумно подкрался к жуку.

«Сейчас Мишка сцапает жука», — подумал Костик. И только замахнулся стебельком, чтобы спугнуть котенка, как кто-то весело и непринужденно сказал:

— Здравствуйте, мальчики!

Костик оглянулся. На тропинке стояла в белых босоножках длинноногая рыжая соседская девчонка. Она была, как и вчера, все в том же легком радужном сарафанчике. Она стояла, умильно улыбаясь, явно желая понравиться сбычившемуся Костику, об этом он сразу догадался.

— Здравствуйте! — Как-то тяжело и не сразу выдавил из себя Тимка.

Похоже, он тоже здорово растерялся! Голый до пояса, уже успевший изрядно прокоптеть на горячем волжском солнце, Тимка выпрямился и зачем-то два раза провел своей грязной пятерней по мокрому лоснящемуся лицу. И тотчас после этого стал индейцем. Одним из индейцев Фенимора Купера — любимого Костиного писателя.

Девчонка глянула на Тимку смеющимися серыми глазами. Ей, видимо, было нелегко сдержать себя, чтобы не расхохотаться. Но она все же сдержалась. Тряхнув копной рыжих волос, жестких и прямых, протараторила:

— Ой, мальчики, извините за беспокойство… — подбросила на ладони пустой спичечный коробок. Добавила: — Плиту растопить нечем… кончились спички. А мне обед надо готовить. Выручайте, мальчики!

Тимка — гроза совхозных девчонок — молчал и молчал, словно набрал в рот воды. Прошла минута, другая… Тимка снова поднял руку — теперь другую — и провел ей снова по лицу. И уж перед Костиком стоял не гордый индеец, а измученный зубной болью трубочист.

Сдернув с плеча белую косынку, рыжуха скомкала ее и прижала к прыгающим губам.

— Тимк, ты разве не видишь? Она же над тобой смеется! — вскричал вдруг Костик, порывисто вскакивая с земли. Он готов был ринуться на защиту брата.

И тут опять — второй раз за какие-то несколько минут — произошло нечто невероятное. Рыжая девчонка смело подошла к Тимке. Подошла и старательно отерла тонкой шелковой косынкой лицо покорного Тимки. А он после этого сказал:

— Спасибо…

— Меня Кирой зовут.

— Спасибо, Кира. Пойдемте я вам дам спичек. А на Костика… на брата моего, не сердитесь. Он добрый, только вспыльчивый очень.

А «добрый» Костик слова не мог вымолвить от возмущения. Его будто поразил гром.

 

Мишка („Федот, да не тот“)

— Где же мне теперь… где же мне его искать? — спросил, чуть не плача, Костик.

В его трогательно чистых, ничем не затуманенных глазах дрожали слезы. По крупной слезине в каждом глазу.

— Где, где! — не глядя на брата, проворчал Тимка. — Дрыхнет твой Мишка!.. Или под кроватью, или в саду под деревом, а ты тут психуешь!

Тимка сидел с ногами на подоконнике и читал какую-то книжку про алые паруса. Читал себе и знать ничего не хотел про Мишку.

«Жестокосердечный ты человек — вот кто ты!» — хотел сказать Тимке Костик, но сдержался. Еще раз заглянул под топчан и раскладушку, еще раз обшарил все углы. И куда только мог деться котенок? Ведь совсем недавно, уже после обеда, бегал он по веранде, задрав хвост, гонял, как заправский футболист, желтый мячик. А прошел час, хватился Костик Мишки, а его и след простыл!

Костик затолкал под топчан старый бабушкин валенок, потом в раздумье постоял на крыльце. На его чуть приплюснутом носу в блеклых редких веснушках, будто выгоревших на солнце, резче обозначилась пережабина.

«Пойду в сад… под каждый кустик, под каждое дерево загляну», — решил Костик, хлопая ладонью по косяку двери.

— Ми-ишка! Мишук! — ласково приговаривал Костик, бредя по саду. — Мишенька, где ты? Откликнись!

С ног сбился Костик, а котенка найти никак не мог. Словно тот к небу взвился на ракете.

На пахучем кусте жасмина, увешанном кремовато-снежными фарфоровыми пуговками, сидела нарядная бабочка. В другой раз Костик постарался бы поймать редкостную черную красавицу с бирюзовыми глазками по краям больших бархатных крыльев, но сейчас ему было не до этого.

Равнодушно глянув на бабочку, он прошагал мимо. Пересек дорожку. Осторожно ступая по узенькой унавоженной канавке, тянувшейся между рядами клубники, то и дело нагибался, ворошил листву: не завалился ли Мишка на боковую где-нибудь здесь?

Но вот Костик остановился, присел. И долго с удивлением смотрел на огромную краснощекую клубнику. Неужели эта та самая великанша, которую Костик впервые увидел нынче поутру? Уже тогда клубника поразила его своей разящей белизной. Стебелек-ниточка согнулся, готовый вот-вот оборваться, а великанша, уткнувшись тупым носом в грядку, как бы дремала в росной прохладе, закрытая от солнца ягодным листом.

«На нее солнышко не глядело, потому-то она ни на капельку и не зарумянилась», — подумал Костик утром. Под щекастую клубнику в коричневых точках он подсунул мягкий ворсистый листик и положил ее точно на пуховую перину. «К вечеру приду проверю, как она тут поживает», — сказал себе Костик.

И вот нате вам — уже созрела ягодка, уже полыхает жарким огнем!

Как ни велик был соблазн, но Костик удержался, не сорвал щекастую клубнику.

«Пусть до вечера понежится, а ужо мы ее вместе с Тимкой за чаем съедим», — рассудил Костик.

Поднялся на ногу и закричал:

— Мишка, Мишка!

А в следующую минуту над детсадовским заборчиком появилась всклокоченная русая голова не то мальчишки, не то девчонки, — и на Костика уставились плутоватые бегающие глаза — зеленые, крапчатые. Точь-в-точь такие вот глаза были у пропавшего котенка Мишки. Голова шмыгнула облупившимся носом и хрипатым баском проговорила:

— Тебе чего?

— А мне ничего — Костик развел руками. — Я Мишку зову.

— А я вот и есть Мишка! — голова опять шмыгнула носом.

— Ты — Мишка? — недоверчиво переспросил Костик.

— А ты чего не веришь?

Костик внимательно посмотрел на ухмылявшуюся рожицу, на худущие, но такие крепкие, кофейной черноты руки, обхватившие березовый столбик.

— А как ты сюда… Здесь же детсад! — немного погодя спросил Костик.

— У нас утрось в бараке потолок провалился. В коридоре. И всех срочно стали выселять. Ну, папаня решил в гараже пока притулиться — лето же! А нас с Женькой маманя к себе сюда взяла… Эх, и здорово, что потолок провалился! Теперь уж наверняка нам к осени квартиру дадут. Мы первоочередники!

Миг — и сорванец уже уселся на заборчике, болтая поцарапанными ногами.

— А ты… никакой ты и не Мишка! — вдруг раздосадованно сказал Костик. — Ты девчонка!

— Х-ха! Догадался! Ну и что ж, что девчонка? Меня в классе все мальчишки как огня боятся. Чуть чего… чуть какую пакость сотворят, я их в два счета отлупсачу! Не веришь?

И на Костика в упор уставились отчаянные немигающие глаза.

— Может ты и в самом деле не веришь? Тогда давай на кулачки. Кто кого!

— Что-то сейчас не хочется, — сказал Костик. — Может, когда в другой раз?

— Ну что же, можно и в другой.

Девчонка наклонилась к забору и кому-то шепотом пригрозила:

— Я тебя вот… лысый самовар!

— На кого это ты? — поинтересовался Костик.

— На Женьку! На кого же еще? Такая прилипчивая тварюга! Куда я, туда и она! Никакого спасу от нее!

— Как же тебя на самом деле звать?

— Меня-то?.. Маришкой. Да только все Мишкой. Мишка да Мишка…

И тут от детсадовской кухни — выбеленного мелом тесового строеньица — кто-то басом прокричал:

— Мишка! Где ты там? Мигом до меня!

Маришка тряхнула спутанной копной волос. До ушей растянулся ее губастый рот.

— Слышал? Маманя зовет.

И громко в ответ прокричала, тоже басом:

— Бегу, маманя!

— Тетя Мотя — твоя мать?

— Она! — Маришка спрыгнула с заборчика. Но через миг голова ее показалась снова. — А что ж ты не сказал, как тебя зовут?

— Меня Костиком… Константином.

— Слушай, Костька, прибегай через час на улицу. Поиграем. А?

Костик потупился.

— Если Мишку найду. У меня котенок куда-то запропастился.

У Маришки опять до ушей расползлись толстые губы.

— У тебя котенок Мишка? Ну и ну! Здорово!

И Маришка скрылась. А когда Костик сам взобрался на заборчик, то увидел такую картину. Маришка бодро шагала к белому сарайчику, курившемуся дымком. На худенькие свои плечи она взгромоздила сестренку Женьку — толстую девчушку в голубом платьице. Женька пыхтела и хныкала, мотая из стороны в сторону голой розоватой головой.

 

Костик и страшный Буран

Присев перед Женькой на корточки, Костик спросил:

— Крендель у тебя вкусный?

Девочка поглядела на свой витой надкусанный крендель и качнула головой с петушиным гребешком на макушке.

— Нет! — сказала она. Еще раз оглядела со всех сторон крендель и вонзила в него зубы, острые, мелкие, как у мышки.

— Чего нет? Невкусный, значит?

— Нет.

— Выходит, вкусный?

И Женька в третий раз сказала «нет».

— Так какой же он у тебя? — рассмеялся Костик. — Горький?

Женька сощурилась, прижала крендель к животу обеими руками, пропела:

— Сла-адкий! Вот какой!

Дернув Женьку за петушиный гребешок, Маришка снисходительно сказала:

— Четыре года дивчине, а глупа! Не знаю даже, в кого такая уродилась! Нашелся котенок?

— Ara, нашелся. Такая потеха! Я его искал, искал… Устал даже. А Мишка залез в бабушкин валенок и дрыхнет себе. — Костик глянул Маришке в глаза — снизу вверх. — А как мы играть будем?

Подняв с земли прутик, Маришка закусила самый кончик.

— Знаешь, как? — подумав, сказала она через минуту. — В самосвалы. Не игра — сила!

— Как это в самосвалы?

— Да очень просто. — Маришка присела на корточки. — Ты и я будем самосвалами. Ну, скажем, МАЗами… Мой папаня на МАЗе работает. Камень из карьера возит. Машина — зверь! У этих самосвалов на боковинах серебряные буйволы пришлепаны. Может, видел когда?.. Значит, ты — МАЗ и я МАЗ. А Женька учетчица. Она будет учитывать наши ездки. От карьера до цементного завода. Идет? У кого окажется больше ездок, тот и победитель. Теперь понял?

Женька перестала грызть крендель и запыхтела, кривя набок слюнявый рот.

— Ты, лысый самовар, чего пыхтишь? — угрожающе прошипела Маришка. — Ну? Тебя спрашивают!

— Не хочу… Не буду я учетчицей.

— А кем ты хочешь?

— Я тоже… самосвалом хочу!

Маришка всплеснула руками.

— Если мы все будем самосвалами, кто же учитывать наши ездки будет?.. А ты, Женечка, не ломайся! Мы тебя не только учетчицей, но и бригадиром назначим. Начальством быть — одно удовольствие! Ни ответственности тебе, ни мороки с машиной… А если дело дойдет до премий или ордеров на квартиры — оно, начальство, глядишь, тут как тут!.. Договорились?

Но упрямая Женька и слушать ничего не хотела. Маришка собралась было отшлепать несговорчивую сестренку, но за нее вступился Костик.

— Оставь, не трогай! — сказал Костик. — Пусть мы все будем самосвалами. А учитывать эти самые… рейсы… Так договоримся: учитывай ты свои, я — свои, Женька — свои.

Маришка наморщила облупившийся нос.

— Но, понимаешь, так не бывает! Я же с папаней не раз ездила. Знаю! Начнутся приписки!

— Ну, а мы будем по-честному, — не сдавался Костик. — Женьке тоже хочется побегать!

Наконец договорились обо всем: «каменный карьер» расположился по ту сторону дороги, у зеленой калитки старика Джамбула, капитана-пенсионера, а «цементный завод» — рядом с голубыми воротами детсада. В «рейс» отправились сразу все три МАЗа: Женька, Маришка и Костик.

— Газанем? — подмигнула Маришка Костику и отчаянно по-мальчишески свистнула. Свистнула, ударила ладонь о ладонь и побежала.

Легкая на ногу, она сразу же обогнала не только свою нерасторопную сестренку, но и Костика.

Маришка неслась по улице как ветер, раскосмаченная, удалая, крутя руками воображаемую баранку. Пунцовое в искорку платьишко, сшитое на рост, развевалось позади нее пышным хвостом жар-птицы.

В самый разгар игры вдруг с треском распахнулась зеленая калиточка, и со двора Джамбула на просеку выбежал седобородый козел Буран, топоча раздвоенными копытцами.

Оглянувшись на шум, Костик так и оцепенел, точно завороженный уставившимся на него исподлобья Бураном.

Наглые белесые глазки козла с косыми злыми зрачками смотрели на Костика в упор. Думалось, еще секунда, одна-разъединственная секунда, и Буран, разъярясь, метнется к Костику, наподденет его на свои острые рубчатые рога.

— Маришка, Женька! — придя в себя, закричал истошным голосом Костик. — Бегите домой! Буран с привязи сорвался!

А в следующую минуту какая-то властная сила подтолкнула Костика в спину, и он тоже бросился со всех ног удирать от страшного Бурана.

Тоненько и протяжно блея, козел топнул ногой и побежал вслед за Костиком.

Маришка первой достигла ворот детсада. А вот толстушка Женька споткнулась о кирпич, валявшийся на дороге, и растянулась, задрав кверху ноги.

— Вставай, Женька! Беги, Женька! — кричал Костик, прибавляя шаг. — Беги, толстая размазня!

Но Женька и не думала вставать. Она валялась поперек дороги и ревела, ревела густым басом. Так же басом, наверно, ревет и Маришка, когда ее обидят.

«Ну и тумба! — раздосадованно думал Костик, подбегая к калитке бабушкиной дачи. Еще три-четыре шага, и он будет вне опасности. — А Маришка… тоже мне… сама спряталась, а сестренку бросила».

Вдруг Костик остановился и принялся сдирать с себя прилипшую к мокрой спине майку. Когда же он повернулся лицом к Бурану, тот был совсем рядом.

Стиснув зубы, Костик, не колеблясь, шагнул навстречу козлу. Шагнул и с размаху хлестнул его по морде майкой.

— Вот тебе, вот тебе! — приговаривал Костик, хлеща Бурана наотмашь.

Козел встал как вкопанный, пригнув к земле голову. А Костик не мог остановиться и все хлестал и хлестал Бурана по морде.

И тут на выручку Костику примчалась откуда-то Белка — белая собачонка с черным ремешком вдоль спины. Лая звонко, без передышки, она бросилась на козла сзади, хватая его за ноги. Вырвала клок свалявшейся грязной шерсти, чихнула и опять, изловчившись, цапнула за ляжку ненавистного Бурана.

Буран жалобно заблеял, трусливо отбежал в сторону. Но смелая Белка не отставала от козла. И Буран, мотая длинной бородищей, затрусил к своему двору.

— Ату его, ату! — уже вопил старик Джамбул, показываясь в распахнутой настежь калитке. Джамбул впопыхах забыл нахлобучить на сверкающую шишковатую голову свою любимую форменную фуражку с почерневшим «крабом», и Костик не сразу узнал бывалого капитана.

— Ах, налетный! Ах, распроклятый! — сокрушался старик, застегивая на груди ворот нательной рубашки. — И прилег-то всего-навсего на часок, а этот бес… нате вам — веревку успел перегрызть!

Когда Буран пробегал мимо хозяина, тот вытянул его вдоль спины кнутом.

Костик перекинул через плечо майку и медленно побрел домой. На улице уже не было ни Женьки, ни Маришки.

Вдруг кто-то горячим шершавым языком лизнул Костику руку.

— Это ты, Белка? — спросил Костик, глядя на закрытые наглухо детсадовские ворота.

Белка забежала вперед и, подпрыгнув, лизнула Костика в подбородок.

Хватит! — стараясь казаться сердитым, сказал Костик. А самому хотелось ох, как хотелось, чтобы собака еще раз подпрыгнула и чмокнула его прямо в губы.

 

Сила воли

После утренней зарядки и упражнений на турнике Тимка — длинный, худущий — не спеша прохаживался минут пять по дорожке. Прохаживался от калитки до тополей у оврага, то поднимая вверх руки, то опуская их чуть ли не до земли. А потом пригибая черную курчавую голову, нырял в крошечную купалку. Раздевался, повертывал колесико душа до упора и сразу же вставал под сильные хлесткие струи студеной, обжигающе-студеной воды.

Остановившись напротив душевой с раскрытой дверью Костик только поеживался. От Тимкиного тела, упруго-резинового, жилистого, покрывшегося гусиными мурашками, курился парок. Когда брызги, сверкающие, тяжелые долетали до Костика, он пятился от душевой, кричал брату:

— Тимка! Ну, хватит! Обледенеешь!

А Тимке было нипочем! Он лишь покрякивал от удовольствия, растирая ладонями порозовевшую грудь.

Выходя из купалки и улыбаясь солнышку, Тимка показывал всему свету ослепительно белые влажные зубы:

— Ну, а ты, неженка, все с духом не соберешься?

Хватал Костика под мышки, поднимал высоко над головой. От Тимки хорошо пахло речной прохладой, парным молоком и загорелой кожей.

— Тимк, а я же днем купаюсь! — кричал сверху Костик. — Купаюсь пять… сто раз! Вот сколько!

— Потеха! — смеялся брат. — Днем вода — кипяток. А ты вот с утра начинай!

Тимка ставил Костика на землю и глядел ему в глаза — светло-карие, с черными замаслившимися зрачками.

Костик надувал губы и тянул:

— А на Волгу?.. Когда же мы на Волгу пойдем?

— На Волгу? — переспрашивал Тимка. — Начнешь по утрам зарядкой заниматься да душ принимать — сразу же и отправимся!

Нынче Костик встал вместе с Тимкой. Вместе с ним занимался зарядкой. А потом учился на турнике делать «солнце».

— Молодчина! — похвалил Тимка Костика. — А теперь походи, остынь малость.

И Костик, подражая брату, медленно прохаживался по тропинке. Поднимая руки над головой, делая вдох, опуская — выдох. Вот кончиками пальцев он коснулся свисавших над дорожкой вишневых веток. Задрал вверх голову, а ягодки — трепетно-алые в мягко голубеющих лучах утреннего солнца — смотрели прямо в рот.

А ведь совсем недавно вместо ягод на ветках висели какие-то невзрачные блекло-травянистые шарики. Пройдет еще несколько дней — самое большое через неделю — сочные ягоды потемнеют, ниже опустятся ветки, и тогда…

Проглотив слюну, Костик пошел дальше. Вот он поравнялся с длинным, тянущимся вверх грушевым деревом. Поднялся на цыпочки, дотронулся рукой до зеленой с просинью груши. Маленькая, но жесткая и тяжелая, прямо-таки чугунно-тяжелая. Такими груши были в день их приезда к бабушке, такими остались и теперь. Нет, не совсем такими. Бочок у этой груши, обращенной к солнцу, покрылся ржавым пупырчатым налетом. Только и всего. А Костику хотелось, чтобы груши уже созрели, так хотелось!

Но хватит ходить. Тимка уж принял душ и стоит вон на солнышке, выжидательно косясь на брата. Даже Мишка, сидя в ногах у Тимки и распустив по траве свой пушистый хвостище, даже он, плутишка, смотрел на Костика вприщур, с насмешкой. Его зеленые узенькие щелочки как бы нахально вопрошали: «Ну что, мой бедный хозяин, у тебя, видно, кишка тонка? По-прежнему боишься студеной воды?»

У Костика похолодели лопатки. Страшно все-таки вставать под ледяной дождь. Но ничего не поделаешь… Раз решил закалять здоровье — значит надо. И пора наконец показать Тимке свою силу воли!

Подойдя к душевой, Костик храбро переступил щербатый порожек. И точно, как Тимка, проворно сбросил с себя трусы. Прошлепал по скользким мокрым доскам, встал под свисавшее сверху запотевшее никелированное ситечко. Рука твердо легла на ребристое колесико.

И тут вдруг замерло, оборвалось сердце. Сами собой закрылись глаза. Но Костик пересилил страх и резко повернул колесико влево. В ту же секунду на его бедную головушку обрушилась ледяная вода, честное слово, ледяная! Перехватило дыхание. В первое мгновение Костику почудилось, что с него чулком слезла кожа.

— У-у-ух! — вдруг вырвался из груди глубокий вздох, и Костик пустился в пляс.

— Веселей, веселей! — захохотал Тимка.

А Костик все приплясывал и приплясывал, размахивая руками. И вода уже не казалась ему теперь ледяной.

На косяк двери опустился пучеглазый слепень. Но его тотчас спугнули брызги, крупными градинками вылетавшие из душевой. Брызги искрились всеми цветами радуги.

— Закругляйся, Костик! — скомандовал Тимка. — Мохнатое полотенце на дверной ручке висит. Растирайся докрасна, а я пойду на стол собирать.

 

Письмо от мамы

Бодрым, посвежевшим прибежал Костик на веранду. И как только увидел на столе горячие яички всмятку, подрумянившийся пшеничный батон и сливочное масло в стеклянной банке из-под консервов, сразу же захотел есть.

— Чур, мне горбушку! Самую поджаристую! — сказал он, садясь к столу.

А на столе, рядом с сахарницей, лежал блекло-розовый конверт с большой голубой маркой.

— Тимка, от мамы письмо?

— От мамы. — Тимка поставил на стол тарелку с малиной и тоже сел. — Сначала навернем, а потом письмо, или…

Но он не успел договорить

— Письмо, письмо читай! — забарабанил Костик кулаками по столу.

Тогда Тимка ножом аккуратно вскрыл конверт и достал из него драгоценное письмецо.

— Слушать и не перебивать! — сказал Тимка внушительно.

Костик склонил на бок голову, подпер ее кулаком и чуть-чуть высунул кончик языка. Ему думалось, что так он с большим вниманием будет слушать мамино письмо. И, во всяком случае, не проронит ни одного слова.

Едва же Тимка прочитал: «Милые мои мальчики, Костя и Тима», как у Костика вырвалось — ей-ей, помимо воли:

— Ara! Меня мама первым назвала!

Тимка откинулся на спинку стула.

— Ты что же? — обиженно спросил Костик. — Я… молчу!

Целую минуту вредный Тимка сидел с закрытым ртом. А эта минута, по мнению Костика, длилась нескончаемую вечность.

Помучив Костика, Тимка снова взялся за письмо.

— «У нас начинается горячая пора. Хлеба стоят стеной, выше меня. И так прикидываю: сутками, пожалуй, не придется слезать с комбайна. Потому-то не обижайтесь, родные мои, на свою мамку — не до писем мне сейчас. Но сами пишите чаще. А то я буду тревожиться о вас. Слушайтесь бабушку. Не расстраивайте ее. Помните, у нее больное сердце…»

— Ой, Тимка! А мама и не знает, что мы тут самостоятельными живем! — вскричал Костик и сразу осекся.

Но было уже поздно. Тимка вновь развалился на стуле. Уставился глазами в потолок и, похоже, решил сосчитать все теснины, смотревшие сверху черными просмоленными сучками.

«Эх, и невыдержанный ты, Константин, человек! — покорил себя Костик. — Ведь поклялся — слова не промолвлю, покуда Тимка не закончит письма, а на вот тебе!»

Вздохнул. Посидел, посидел и опять вздохнул, да еще громче, чтобы разжалобить каменное Тимкино сердце. И знаете — помогло!

Тимка завозился на стуле, кашлянул в кулак, зашелестел почтовым в линейку листом.

— «Как только проводила я вас в дорогу», — начал было Тимка, но тут ему на бронзовеющее плечо села стрекоза, трепеща прозрачными крылышками. Думая, наверно, не оса ли собирается его жалить, Тимка повернул вправо голову, и пугливая стрекоза вспорхнула, пролетела над столом и скрылась в дверях комнаты. — «Как только проводила я вас в дорогу, — продолжал успокоенный Тимка, — от бабушки пришло письмо. Предупреждаю, мальчики, все это между нами. Бабушке ни слова. Пока она сама не заговорит с вами об этом». — Тимка поднял от письма свои чуточку потемневшие глаза и сурово посмотрел на Костика. — Уразумел, Константин? И не только с бабушкой… короче — ни с кем ни слова! Обещаешь?

Костик выпрямился. Встретился с братом пугливыми глазами, встретился и не отвел их в сторону.

— Даю честное… честное пионерское! — прошептал он.

— Читаю дальше. «Вы мальчики, помните, как мы уже не первый год уговариваем бабушку переехать сюда к нам. Родных у нее в городе нет, годы идут под уклон, и у нас ей будет спокойнее и веселее. И вот бабушка решила этой осенью вместе с вами поехать к нам в совхоз. Квартира у нас теперь двухкомнатная, удобная, светлая, и ей, я знаю, понравится. А свой садик бабушка собирается передать детям. Ведь у этого — соседнего — детсада — не очень-то большая территория. На месте бабушкиного плохенького домика построят добротное здание, и тогда ребятишки малые заживут куда как вольготно! Но бабуся о своем решении никому еще не говорила. «Думаю с тобой посоветоваться», — написала мне. Тима и Костик, вместе с этим письмом я посылаю и письмо бабушке. И от души радуюсь, радуюсь и тому, что она собирается к нам, и тому, что она отдаст садик, весь-то, весь взращенный дедушкой, так любившим детвору, шумливым галчатам. Думаю, и вы тоже обрадуетесь вместе со мной приятной этой весточке. Крепко-крепко обнимаю вас, мальчики, и так же крепко-крепко целую. Ваша мама».

И лишь только Тимка кончил читать, как Костик вскочил, бросился брату на шею.

— Тимка, Тимка! — весело кричал он, готовый задушить Тимку в своих горячих объятиях.

— Пусти! Ну пусти, что ли! — отбивался брат, тоже радостно возбужденный. — Пусти, баламут. Мы же сейчас с тобой всю посуду раскокаем!

 

Орел и Славка

— Утренний загар, Костик, самый полезный, — сказал Тимка. Расправил складки одеяла и стал укладываться. Когда же Тимка весь вытянулся в длину, ступни ног его свесились с крыши веранды.

— Эх, и вымахал же ты за эту зиму! — позавидовал Костик брату. — Даже вот на крыше не помещаешься.

— Разговорчики! — цыкнул Тимка. Не открывая крепко зажмуренных глаз, он попытался схватить Костика рукой.

Но тот увернулся.

— Я уже лег, Тимка, — кротко сказал Костик немного погодя.

А сам и не думал ложиться. Ногтем отковырнул тонюсенькую щепочку от старой тесины в зеленовато-белесых бородавках плесени.

«Сойдет за соломинку», — подумал Костик и бесшумно подкрался к брату. Плотно сжав губы, чтобы не рассмеяться раньше времени, легонько коснулся щепкой Тимкиного колена. И тот сразу же дрыгнул ногой.

А Костик, прикрыв рот рукой, с минуту выжидал. Потом так же легонько пощекотал острым концом щепки Тимкин живот, ввалившийся ямкой.

Раздосадованный Тимка, думавший, что его беспокоит прилипчивая муха, хлопнул ладонью себя по животу. Костик чуть не расхохотался.

Дав брату время успокоиться, Костик на коленях прополз немного выше и уж совсем собрался пощекотать Тимке подбородок, как вдруг увидел… Что бы вы думали? Усы! Над верхней губой у Тимки курчавился темный пушок.

Костик еще ниже склонился над братом. Вот тебе и на! У Тимки растут самые настоящие усы!

Отбросив в сторону щепку, Костик закричал:

— Тимка! А у тебя… а у тебя… ха-ха-ха!.. Усы!.. Усы у тебя растут!

Тимка вскочил, точно его ужалила гадюка. Лицо налилось кровью. Глаза бешено сверкали. Разбойник да и только! Схватил Костика за руки, повалил его, прижал, как лягушонка, к неровным, бугристым доскам крыши. Эти неровности Костик ощущал спиной даже через бабушкино одеяло.

— Ты… ты почему не даешь мне спокойно лежать? — свистящим злым шепотом проговорил Тимка. — Предупреждаю, Константин… В последний раз предупреждаю: не прекратишь эти свои глупые фокусы — пеняй тогда на себя!

Тимка выпустил затекшие Костины руки и молча отодвинулся на самый край одеяла — дальше двигаться было уже некуда. Так же молча он лег на живот и отвернул от Костика в другую сторону лицо.

Ну и Тимка! Из-за чего это он, будто тигр, рассвирепел? Кажется, и обидного ему ничего не сказал Костик.

«Неужели я виноват, что у него выросли усы», — подумал растерянно Костик.

Хотелось горестно вздохнуть, но Костик сдержался. Пусть Тимка не воображает себе, будто он, Костик, испугался его угроз.

Костик рассеянно глядел на белые-белые, до ломоты в глазах, облака, рыхлые, многослойные, с засиненными краями. Они величественно плыли по небу, облако за облаком, ровно это шествовало стадо никому неведомых безобидных безглазых существ.

И вот в это самое время и заметил Костик в небе парящего орла. Реактивным самолетом носился в голубом стынущем просторе крылатый хищник, выделывая замысловатые фигуры высшего пилоталса.

Орел описывал круг за кругом, круг за кругом, снижаясь все ближе и ближе к земле. Вдруг Костик увидел маленькую птаху, метавшуюся над крышами домов. Это ее преследовал орел, распростерший свои упруго свистящие крылья.

Не в силах больше лежать, Костик сел, сжал кулаки.

«Запустить бы в бандита голышком!» — пронеслось в голове у Костика. Но где тут, на крыше, найдешь камень? Костик с отчаянием посмотрел направо, налево и снова задрал вверх голову.

Суматошно махая крылышками, серая птаха теперь уже металась над их домиком. А ее безжалостный преследователь, чуть кренясь набок, уже настигал свою жертву. Еще миг… всего один миг, и орел схватит насмерть перепуганную пичужку.

И в этот последний свой миг птаха вдруг растрепанным комком упала Костику в ноги. Жалобно пискнув, она юркнула под одеяло.

Орел прочертил кривую над Костиной головой, осеняя его своими огромными, тупыми на концах крылами. Костик успел даже разглядеть и его сильные когтистые лапы и блеснувшие пушистым снежным подбоем подкрылья.

— Ой, какой же он! — вслух с восхищением сказал Костик.

А потом с опаской сунул руку под одеяло. Птаха зашипела и клюнула Костика в ладонь. Но он ее все же поймал.

— Тимка!.. Смотри, Тимка, какая пичужка! — сказал Костик, держа в руках взъерошенную птицу.

У нее была черная головка, светло-серый надутый зоб и темные, с оливковым отливом крылышки. Натерпевшееся страху сердчишко билось часто-часто.

— Ну, ты что же, Тимка?

Тимка с неохотой повернул к Костику свое все еще сердитое лицо.

— Новенький фокус придумал?

— Ничего я и не выдумывал! — засмеялся отходчивый Костик. — Иди сюда. Какая, по-твоему, это птичка?

Подсев к брату, Тимка поглядел на птаху.

— Славка… Славка-черноголовка, — сказал, подумав, Тимка. — Они, славки, у нас здесь… в садах живут. Может, слышал когда-нибудь: «Чр-чр-чр»? Слышал?.. Славкин голос.

Склонившись над Костиной рукой, Тимка прикоснулся пальцем к черно-жуковой головке славки, от страха закатившей глаза.

— Как ты ее поймал?

— Да она сама… От орла спасалась. Ну, и под одеяло, — сказал Костик, все улыбаясь и улыбаясь. Вот он поднял на брата счастливые смеющиеся глаза. Спросил: —Отпустим?

Тимка кивнул.

— Отпускай… Ей же семью надо кормить.

Костик поднял над головой руку. Разжал пальцы и подбросил вверх маленькую отчаянную славку, победившую гордого сильного орла, властелина заоблачной выси. И славка-черноголовка, трепеща крылышками, шустро полетела в сторону оврага.

 

Куда делась соль?

Уже твердо было решено: после обеда они пойдут купаться на Волгу. И чтобы долго не возиться с обедом, Костик предложил:

— Давай, Тимка, сразу двух зайцев убьем? А?

— Каких зайцев? — Тимка выжидательно приподнял бровь.

— Первое блюдо, второе блюдо… Околеть с тоски можно, пока они варятся! А мы начистим с тобой картохи, поставим ее в миске варить… и пожалуйста тебе: сверху первое, внизу второе! Дошло?

— Дошло! — кивнул Тимка. — За работу!

Костик помогал брату старательно. Делали все рука об руку. И вот на электроплитке уже стояла миска с прозрачной колодезной водой. А на дне ее поблескивала горка бело-розовых картофелин с приклеившимися к ним воздушными пузырьками.

Заглянув в миску, Костик сказал:

— Посолить надо. Потом крышкой закрыть. И пусть варится.

— Сейчас посолим. — Тимка вытер полотенцем мокрые руки и пошел в комнату.

Слышно было, как он открывал дверку шкафчика с посудой, как передвигал тарелки, чашки. А когда брат уронил на пол ложку, нетерпеливый Костик закричал:

— Тимка, ты чего так долго?

— А я горшочек с солью никак не найду… Вечная история — ты никогда на место ничего не ставишь!

— Потеха! — Костик влетел в комнату и принялся сам переставлять с полки на полку бумажные пакетики, кульки, железные банки.

Заботливая бабушка перед отъездом накупила им всяких круп.

— Ну, чего ты еще роешься? — буркнул раздраженный Тимка. — Я все полки обшарил. Нет соли!

Костик повернулся к брату раскрасневшимся лицом.

— Дожили!

— Дожили! — повторил вслед за Костиком Тимка и внезапно рассмеялся. — Что это мы с тобой распетушились? Подумаешь, ценность какая — соль! Зайдем с купанья в лавочку и купим целый пакет. А сейчас, Костик, сбегай к Кире. У нее-то, наверное, есть соль.

— К кому? — протянул удивленный Костик. — К какой такой Кире?

— К соседке нашей… Она еще за спичками к нам приходила.

— Это к рыжухе? — Костик попятился к двери и стукнулся затылком о косяк. — И не подумаю! Я… я лучше в колодец прыгну, чем к ней.

— В кого ты такой злопамятный, Константин? — спросил Тимка. Напялил на себя ковбойку, брюки, достал из-под раскладушки сандалеты. Сбегая с крыльца, отрывисто бросил: — Я мигом!

«И охота ему идти на поклон к рыжухе? — думал Костик, садясь на пол рядышком с бездельником Мишкой, страсть как любившим поспать. — Уж лучше несоленое есть, чем к ней сломя голову бежать… А вдруг рыжая вместо соли фигу Тимке покажет?»

Время шло, уже задымилась парком помутневшая в миске вода, а Тимка все не возвращался и не возвращался.

— Пойду-ка в щелку в заборе погляжу, — сказал вслух Костик. — Кто знает, дома ли еще рыжуха? Может, Тимка в лавку навострил лыжи?

Разыскав в высоком заборе щелку, Костик прижался лбом к нагретой солнцем тесине в натеках смолы.

По ту сторону сада перед белой дачей стояли Тимка и рыжуха. Стояли и весело о чем-то болтали. Девчонка часто вскидывала тонкую руку и начинала наматывать на палец огненную прядку, то и дело упрямо падавшую ей на висок. А Тимка, не спускавший с Киры глаз, только лыбился.

Видно Тимка сейчас обо всем забыл: и про кипящую картошку, и про соль, и про голодного брата. Стоял столбом, развеся уши, а та — хитрая — все трещала и трещала без умолку.

Костик нагнулся, поднял из-под ног ком ссохшегося чернозема. Оглядел его со всех сторон. Ничего, сойдет?

«Попасть бы рыжей в голову, пусть бы поскулила!»— подумал Костик, отходя от забора. Потом разбежался, подпрыгнул и запустил тяжелый комок на соседний участок. И тотчас услышал испуганный возглас:

— Ой, кто-то кидается!

Довольный Костик помчался на веранду, вытирая о трусы ладони. От миски с картошкой валил пар, из-под крышки лезли пузыри. Схватив со стола полотенце, Костик снял горячую крышку, подул на кипящую белым ключом воду. Тут-то и появился в дверях Тимка.

— Принес соль? — спросил как ни в чем не бывало Костик.

Тимка растерянно заморгал глазами.

— Какую соль? — он глянул ничего не видящими глазами на Костика, потом перевел взгляд на свои руки. — Ах, соль… А я… потерял ее. Торопился и дорогой потерял. Кира насыпала в газетный фунтик… Как же это я, разиня?

Проведя ребром руки по вспотевшему лбу, Тимка тяжело переступил порог веранды. И вдруг весело закричал:

— Костик! А соль-то наша… смотри, где она красуется!

На полочке над дверью в комнату стоял глиняный расписной горшочек. Тот самый, в котором у бабушки всегда была соль.

— Или ты, или я… по рассеянности туда сунули, — Тимка поднял руку и снял с полки горшок.

 

Новое знакомство

Едва Костик притворил за собой калитку, как сразу же столкнулся с тетей Мотей.

— Живы, мужики? — детсадовская нянечка улыбнулась Костику. — Шла мимо, дай, думаю, на момент загляну.

Костик вежливо поздоровался, полюбовался родинками-орешками на сияющем добротой лице тети Моти. Понижая голос, он прибавил, с опаской оглядываясь йа калитку:

— Вы лучше к нам завтра приходите, тетя Мотя… А сейчас Тимка не в духе. Я вот еле ноги унес. Теперь мы с ним навсегда рассорились.

— Его что, чумная муха укусила?

Костик поморгал длинными ресницами, страдальчески морща лоб.

— Только вам одной, тетя Мотя… На Тимку нашего находит иногда. А в это лето в особенности. Вдруг ни с того ни с сего…

Тетя Мотя громко, по-мужски кашлянула.

— Ясно — переходный возраст! — заключила она. — Пройдет, не опасно!.. А завтра я непременно… Нынче у самой дел по самые ноздри. На Десятую направляюсь. Прачечную иду распекать: белье нам задерживают… А ты, Костик, беги-ка вон к моим… Вон они возле машины крутятся!

Еще раз солидно кашлянув, тетя Мотя крупно, широко зашагала наискосок дороги. За дачей Джамбула начинался проулок. Через этот проулок можно было выйти на следующую — Десятую — просеку.

А у детсада и в самом деле стоял огромный самосвал, как бы весь перепачканный мукой. Женька бегала вокруг машины и что-то кричала пронзительно, весело. Маришка же сидела около заднего высокого колесища и таращилась, заглядывая под брюхо самосвалу. Из-под машины торчали чьи-то длиннущие ноги в синих штанах и черных ботинках самого, наверно, большого размера.

— Чего тут? — спросил Костик, опускаясь на примятую траву рядом с Маришкой.

Но Маришка даже не взглянула на Костика. Она шмыгнула носом, потыкала грязным пальцем ребристую покрышку колеса и лишь после этого по-деловому сухо сказала:

— Разве не видишь? Задний мост проверяем!

С безжалостным ожесточением вытерла рукой нос (Костик удивился, как Маришка не свернула нос набок) и еще сказала, по-прежнему не глядя на Костика:

— У нас с папаней МАЗик — что твои часы… Не как у некоторых. Не зря у нас на радиаторе флажок ударника. А знал бы ты, в каком виде мы с папаней приняли самосвал… Хижина дяди Тома, а не машина была!

— Мишка! — проговорил сиповато человек, лежавший под самосвалом.

Толкнув Костика острым локтем в бок, Маришка прошептала:

— Папаня страсть как не любит, когда его нахваливают!

Некоторое время и Маришка и Костик молчали, глядя на вытянутые перед ними ноги. Но вот ноги зашевелились, согнулись в коленях. А еще через миг из-под машины вылез Маришкин отец — дюжий мужчина в синей помятой куртке.

— Папаня, да ты весь вымазался! — сказала Маришка. — Дай-ка мне ветошку!

И тотчас сама полезла в оттопыренный карман отцовской куртки.

Отец устало улыбнулся. На потном обветренном лице его с красно-бурыми выпуклыми скулами маслено лоснились дегтярные пятна: одно у подбородка, а два над правым глазом, казавшимся чуть-чуть больше левого.

Маришка заботливо вытерла отцу лицо, сидевшему смирно и послушно, сунула ветошь в тот же карман и кивнула в сторону Костика:

— Это он, папаня, Женьку от козла спас. Помнишь, я тебе про него говорила?

— Как же, Мишка, помню, — кивнул отец и протянул Костику широкую руку. — Будем знакомы. Меня Спиридоном, а тебя как?

Жгуче краснея, Костик не без робости положил свою руку на жесткую ладонь дяди Спири, всю в паутине черных морщинок.

— А его, папаня, Константином, — за Костика ответила Маришка. — Папаня, а ты по дороге на карьер не подбросишь нас на Волгу? Тебе ж по пути!

Опустив Костину руку, дядя Спиря надвинул на лоб беретик. Каким-то чудом этот выгоревший пепельно-синий беретик держался на его кудлатой голове. Спросил:

— А вы, котята, не потонете на Волге?

— Спрашиваешь! — хмыкнула Маришка. — Это я-то потону?

— А Женька?.. За ней глаз да глаз нужен.

— Папаня, так мы же с Костькой в оба за ней станем следить!

Дядя Спиря снова передвинул послушный беретик на прежнее место — на затылок.

— Ну, раз в оба, я не возражаю. Тогда по коням!

— Же-е-енька-а! — закричала Маришка. — Где ты, толстуха, застряла? Же-енька!

А Женька, пока ее оставили в покое, уселась на кучу золы при дороге и преспокойненько так собирала в подол перепачканного платьишка черные угольки.

В целях педагогического воспитания Маришка собралась было отшлепать сестренку по пухлому заду, да дядя Спиря разговорил:

— Вы куда собрались? На Волгу? А на Волге и помой Женьку с песочком. Платьишко ей сполосни… И порядочек будет!

И дядя Спиря полез в кабину. Рядом с отцом села Маришка. Женьку она взгромоздила себе на колени. Последним на высокое сиденье залез Костик.

 

Какие у Волги глаза?

Костик никогда еще не ездил на таких слоноподобных машинах. Сидел он как на троне: и удобно, и все вокруг видно.

Вот дядя Спиря нажал какую-то пуговку, и двигатель свирепо зарычал. Даже вся эта железная добротная кабина задрожала, точно в ознобе.

— Папаня, кажись, шумок? — сказала полувопросительно Маришка. — Эге?

Отец лишь покосился на дочь, не промолвив ни слова. Он опять тронул пальцами пуговку. Прислушался. Ровное благодушное тарахтенье.

— Теперь, папаня, порядочек! — кивнула Маришка и как бы невзначай дернула за ухо Женьку, вертевшую головой из стороны в сторону. Женька скривила слюнявые губы, явно намереваясь зареветь, но передумала.

— Эх, Мишка, Мишка! — вздохнул дядя Спиря, кладя на баранку большие спокойные руки. — Была бы ты пацаном… Преотличного бы водителя из тебя сделал!

— А женщины?.. Они что, по-твоему, не бывают шоферами? — краснея, сказала Маришка. — Как бы не так! Получше мужиков еще бывают!

Машина тронулась, громыхая пустым кузовом. Вот она свернула в переулок, которым недавно шла тетя Мотя, еще более кочкастый и ухабистый, чем их проспект Космонавтов. А немного погодя МАЗ, только что плывший, казалось, по бурному морю, выехал на асфальтированную Десятую просеку. Выехал, чихнул и помчался, будто одержимый, по ровной голубовато-серой дороге вниз к Волге.

— Вас где ссаживать? У дома отдыха «Жигули»? — спросил дядя Спиря, не отводя озабоченного взгляда от смотрового стекла. Сидел он все так же прямо, чуть откинувшись на мягкую дерматиновую подушку, кое-где испещренную тусклыми матовыми полосками.

Навстречу самосвалу то и дело проносились кокетливые «Волги», скромные «газики», юркие «москвичи». Великаны ЯЗы, груженные лесом, надвигались медленно, под стать грозным танкам, окутанные черным дымком. Все встречные машины приветствовал весело трепыхавшийся флажок на радиаторе МАЗа.

— Ну, где же? — еще раз спросил дядя Спиря.

— У «Жигулей», — откликнулась Маришка. Помолчала. А потом, обращаясь к Костику: —Вон желтый заборчик… Видишь? А вон красная арка… Тоже видишь? Вот тут мы сейчас и сойдем.

Дядя Спиря остановил машину. Костик с трудом открыл тяжелую дверку и спрыгнул на горячий, пахнущий керосином асфальт. Принял от Маришки запыхтевшую Женьку. Сказал:

— Спасибо, дядя Спиря!

Дядя Спиря молча, не оглядываясь, кивнул. Еще миг-другой Костик видел его острый с горбинкой нос, твердые, плотно сжатые губы. Но вот самосвал взревел и, дымя известковой пылью, белесым облаком поднимавшейся из кузова, покатил дальше вниз. Спустя минуту он завернул направо и скрылся за летним кинотеатром — дощатым, похожим на высокий сарай помещением.

Ребята перебежали дорогу, прошли несколько шагов и очутились в тенистой тишайшей улочке.

— У меня братик был… на два годочка старше Женьки, — негромко, доверительно проговорила Маришка, заглядывая Костику в лицо.

В это время нерасторопная Женька, переваливаясь с боку на бок, затрусила вдогонку порхавшей низко над травой бабочке с выгоревшими салатными крылышками.

— В прошлую зиму умер братик… Папаня как вспомнит его, как вспомнит…

Маришка поджала губы. Костик не проронил ни слова. Он только все хмурил и хмурил брови. Вдруг Маришкина рука несмело коснулась Костиной руки. Костик продолжал шагать, по-прежнему глядя вперед, на дорогу, будто ничего не замечая. Тогда Маришкины пальцы сцепились с его пальцами. А немного погодя Костик и Маришка уже шли как ни в чем не бывало, размахивая крепко сцепленными руками.

И чем ближе они подходили к Волге, тем сильнее шумели над их головами старые осокори. Там, к вышине, светлая зеленая бездна листвы волновалась, гудела могуче, тревожно, призывно… Стоит прислушаться чутким ухом к этому несмолкающему шуму листвы, похожему на морской прибой, как начнет неистово биться в груди сердце, то замирая от сладостного восторга, то леденея от безысходного ужаса. Правда, почему так неспокойно и радостно на душе — в одно и то же время, когда шагаешь в солнечный ветреный день по лесу?

— А ты знаешь, вдруг заговорила шепотком Маришка, будто стесняясь чего-то, — знаешь?.. — Она замолчала, повертывая к Костику свое просветленное тихой кротостью лицо. — Мне, бывает, реветь хочется. Так бы вот шла по лесу и ревела… Просто так… нипочему.

Она вздохнула и стала смотреть в сторону дымно-золотой прозорины, образовавшейся между деревьями. Через минуту Маришка весело сказала:

— Волга!.. Волга показалась!

— Где Волга? — недоумевал Костик, видя перед собой лишь расступившиеся прямоствольные осокори с курчавыми шапками гудящей листвы да сине-серое небо, начинавшееся сразу же за рыжим обрывом у подножья деревьев.

— Да вон же она! Вон! — засмеялась Маришка. — Газанем на полную железку?

И они побежали к обрывистому берегу, все так же крепко держась за руки.

Костик и Маришка остановились на голом глинистом мысу, вылизанном ветрами. Под ними тянулись тяжелые сыпучие пески, будто вороха спелой ржи. Волга вся была рябой от блесток латуни и никеля, плясавших на ее зыбких волнах, рябой до противоположного берега — далекого-далекого, извивавшегося зеленым удавом у самого неба. А небо, утром налившееся густущей, неразмешанной синевой, сейчас глядело сверху васильковым полем — бескрайним васильковым полем с белыми и серыми бугорками облаков.

Веселый упругий ветер, трепавший из стороны в сторону маковки непокорных осокорей, дыбом взъерошил Маришкины волосы, задрал до пупа Костину легонькую на выпуск рубашонку.

— Как бы дождя не надул ветер, — сказал Костик, щурясь от света, до ломоты в глазах ликующе-радостного, пронизывающего весь этот мирный волжский простор.

— Дождя? — переспросила Маришка. — Нет… и не жди! Ни вот настолечко не накличет! — Маришка оглянулась назад, на притихшую Женьку, сидевшую в траве на солнечной полянке, и спросила: — Угадай, какие у Волги глаза?

Костик посмотрел Маришке в лицо: может, она смеется над ним? Нет, она не смеялась, а лишь так же, как и он, все щурила и щурила свои глаза — на диво в этот миг пронзительно зеленые, и ловила раскрытым ртом посвистывающий по-разбойничьи ветер.

— Какие глаза… у Волги? — пожал плечами Костик.

— А что, по-твоему, у Волги нет глаз?.. Разуй-ка свои гляделки!

Костик пощурился-пощурился и нерешительно сказал:

— Серые… и еще немножечко синеватые. А у берега… у берега вода вроде бы прозеленелая…

Подняв руку, Маришка повела ею вправо, в ту сторону, где берег, на котором они стояли, изгибаясь подковкой, переходил в лиловато-молочные меловые нагорья. И вот там, в тишайшем заливе, у студеного оврага, вода зеркально голубела, отрезанная от коренной Волги невидимой чертой. Еще же дальше, у Жигулевских ворот, дымно-черная, хмельная Волга бурлила, зацелованная разгулявшимися на гибельной быстрине беляками.

— Вот и скажи теперь, какие у Волги глаза! — засмеялась Маришка и стала выделывать босыми, в царапинах ногами потешные коленца. — Она у нас — кра-асивая-раскрасивая!.. Папаня сказывал: много разных рек повидал в войну, а такой, как наша Волга, ему не довелось встретить!

Костик молчал. Молчал и думал: какие же все-таки у Волги глаза?

 

„Караул! Украли Женьку!“

Первой разделась Маришка. Увязая по щиколотки в горячем рассыпчатом песке, тут, вблизи, казавшемся тускло-пепельным, она также первой помчалась к воде. Увесистые стеклянные волны цвета увядшей травы били и били в шафранно-мокрую прибрежную полосу.

Костик на одной ноге подскакал к Маришке. Шагнул было в воду, да сразу же отпрыгнул.

— Аль жгется? — спросила Маришка, повязывая голову косынкой. Острые концы косынки белыми рожками торчали у нее на лбу. После некоторого молчания Маришка снова спросила: — Махнем, что ли Костька? Ты как? Саженками плаваешь?

— Ara, саженками, — соврал Костик, сам не понимая почему.

— А я могу по-всякому: и саженками, и кролем, и на боку, и на спинке… Чуть не забыла: еще стоя умею!

К ним подошла, вся как-то ежась, розовая Женька. Она взмахнула ручонками и пропела:

— Я тоже буду плавать! У бережка! Что, а?

— Умница! У бережка будет плавать наша Женечка, — охотно поддакнула Маришка и снисходительно-ласково потрепала сестренку за льняной петушиный хохолок.

И, разбежавшись, кинулась в реку, обдавая и Костика и Женьку холодными брызгами.

Через минуту-другую Маришка, виляя своим худеньким смуглым телом, так отчетливо видным сквозь засиненную воду, была уже далеко от берега. Вот она перевернулась на спину, приветливо махнула Костику рукой:

— Зна-атно! Плыви!

У берега ползала Женька, держась руками за песчаное дно и нещадно молотя по воде ногами. Она визжала, смеялась, страшно довольная купаньем.

А Костик все никак не решался окунуться. Тимка обещал этим летом научить брата плавать, да почему-то все ленится. Все торчит и торчит на даче. На что она ему сдалась? Он даже нынче, пообещав Костику пойти после обеда на Волгу, взял да отказался от своего честного слова. «Завтра, Костик, уж это точно! Обязательно двинемся на Волгу, — сказал Тимка во время обеда. — Завтра и Кира… она тоже обещала завтра пойти с нами». Но Костик не стал дальше слушать неверного своему слову Тимку. И правильно! Он теперь сам будет учиться плавать.

Вон парнишка, года на три, наверно, младше Костика, а посмотрите-ка на него: вьюном вертится в воде! А вон еще… Ну, совсем лет пяти пацаненочек. И тоже не страшится. Смело заходит в реку по грудь, поворачивается лицом к берегу и плывет по-собачьи, хлопая изо всей силы руками по воде.

Наконец Костик отважился. Вздрагивая, морщась от прохладной, как чудилось ему, воды, он зашел в нее по пояс, заткнул пальцами уши и окунулся с головой.

«И ничуть она не холодная», — сказал себе Костик, из-под руки глядя на Волгу. Он искал глазами отчаянную Маришку и никак не мог отыскать. Всюду: и справа, и слева, и прямо впереди — торчали из воды головы купающихся. И которая из них Маришкина — попробуй угадай!

Возле Костика остановился малец с гулко подпрыгивающим на волне резиновым колесом.

— Дай поплавать! — сказал Костик большеголовому посиневшему мальчишке.

Выкатив красные кроличьи глаза, тот никак не мог разлепить свои фиолетовые губы. Но вот он сказал, лязгая зубами:

— О…озьми. А я на пе…очке погреюсь!

Выпустил из рук рвущееся на простор черное гладкое колесо и побежал на берег, корчась от озноба.

Утопив поглубже непослушное колесо, все пытавшееся вырваться из рук, Костик навалился на него грудью и сразу же очутился над плескавшимися волнами. Заработали руки: правая, левая, правая, левая…

«Как бы мне не уплыть на ту сторону», — подумал немного погодя счастливый Костик, когда он очутился неподалеку от красного буя, бешено подпрыгивающего вверх, будто пытавшегося вознестись на небо.

Низко над рекой носились крикливые быстрые чайки. Одна из них — острокрылая, с поджатыми лапками, прямо перед самым Костиным носом выхватила из воды тонюсенькую плотичку с крючковатым трепыхавшимся хвостом.

Костик не успел еще проводить взглядом взметнувшуюся в вышину чайку, как его кто-то цапнул за ногу.

— Ой! — закричал Костик, крепче хватаясь руками за скользкое колесо.

Оглянулся, а это Маришка. Влажно сверкали ее широко раскрытые хитрющие глаза.

— А я знала… Думаешь, я тебе так и поверила? — закричала Маришка.

Пенная волна окатила ей лицо. Она фыркнула, сплюнула и опять закричала:

— Знала: ты только так… заливаешь, а сам по-топорному на дно плаваешь!

Она сильно взмахнула одной рукой, потом другой… Миг, и уже рядом с Костиком.

— Смерть или живота? — хватая Костика за локоть, спросила Маришка. — Утопить тебя с музыкой или без музыки?

— Отстань! — рассердился Костик. — Ну, чего привязалась?

Но Маришка и не думала отставать. Ей явно хотелось как можно дольше покуражиться над перепуганным Костиком. Выпустив Костин локоть, она так крутанула зыбкое колесо, что оно волчком завертелось на хлюпающих волнах. Костик еле остановил колесо, тормозя растопыренными ногами.

Какой-то ловкач парень в канареечной шапочке, проплывая мимо, попытался поймать Маришку, но она сразу же нырнула, уйдя под воду столбиком. И вынырнула — где бы вы думали? — по другую сторону резинового колеса.

А Костик, не теряя зря время, уже плыл к берегу, изо всей силы подгребая воду под себя, страшно боясь, как бы Маришка снова не стала потешаться над ним.

— Догоняй, вороные! — свистнула Маришка, едва только вынырнула. Но уже к Костику не подплывала, все время держалась от него на некотором расстоянии.

Так они и вышли на берег: впереди Костик, неся над головой черное колесо, а за ним Маришка, размахивающая руками.

— Эй, моряк! Сюда топай с камерой! — крикнул Костику малец, хозяин колеса. Он уже не дрожал, и губы его отошли, порозовели.

— И как это она тебя не утопила? — спросил он, глядя на Костика насмешливыми бегающими глазками. — А я-то думал, капут моряку!

— Если захочу — сам ее утоплю! — сказал Костик нарочито небрежно, опуская на песок автомобильную камеру. — И тебя с ней в придачу.

Мальчуган приподнял большую голову на тонкой гусиной шее и расхохотался. Расхохотался прямо Костику в лицо.

— Мы, морячок, Мишку тут все знаем! Она с десятком таких, как ты, справится!

Костик решил для поддержания авторитета заехать нахальному головану по уху, но помешала Маришка. Она подбежала, расстроенная, запыхавшаяся, со слезами на глазах.

— Костька, а Женька… утопла, видно, Женька! Весь берег обежала… нигде не нашла!

— Твоя сестренка? — спросил малец, вставая на четвереньки. — Она у тебя какая?.. Толстая? С вихром на голове?.. Не реви, не утопла. Тетенька чья-то во-он туда ее увела.

Но Маришка, вместо того чтобы успокоиться, запустила в свои мокрые космы руки и басом — на весь пляж — заревела:

— Караул! Украли Женьку!

 

„Спокойной ночи, Волга!“

Через минуту Маришка, большеголовый мальчуган и Костик уже стояли в тесном, шумном кругу купальщиков.

Коротконогая женщина с газетной нашлепкой на длинном носу дергала за плечо не на шутку перепуганного мальца и визгливо спрашивала:

— Велосипед украли? У кого украли?

— Какой вам велосипед! — бархатным баритоном не спеша проговорил волосатый упитанный старик с младенческим розовым лицом. — Часы, понимаете, часы у девочки позаимствовали.

— И никакие не часы!.. И никакой не велосипед! — ревела Маришка, размазывая по лицу кулаком слезы. — Женьку… сестричку, украли.

— Ах, сестричку! — обрадованно протянул старик все тем же бархатным приятным баритоном. — Вполне возможно, вполне возможно. Такие случаи бывают. Помню, в двадцать третьем…

— Да перестаньте вы!.. Перестаньте чепуху молоть! — прикрикнул на старика парень-крепыш в полосатой задравшейся на спине тельняшке и синих плавках. — И как не стыдно панику поднимать?

Парень протолкался вперед, взял Маришку за руку. И на нее тоже прикрикнул:

— Не реви! Не пропала твоя сестра!

И повел ее к пригорку, на котором стояло старое дерево с кривыми засохшими ветвями. За ними следом поплелись и Костик с мальцом. Толпа стала расходиться.

Навстречу Маришке и парню торопливым шагом уже спешила девушка в пестром купальнике. На руках у нее сидела веселая Женька, с конфеткой в пухлой ручонке.

— Твоя сестричка? — улыбнулась девушка сбычившейся Маришке и опустила Женьку на землю.

Маришка мотнула голоеой.

— Зачем же ты ее одну оставила? — продолжала девушка. — Сестричка у тебя такая еще крошка…

— Я больше не буду, — вдруг снова заревела Маришка. — Спасибо вам, тетенька… спасибо!

— Ну вот, Сашок, ты уже и тетенька! — сказал, посмеиваясь, парень в тельняшке. Он провел ладонью по Маришкиным склеившимся вихрам, спросил: — Успокоилась, коза?

Отбежав чуть-чуть в сторону, Маришка насмешливо сощурилась.

— Это ваша невеста?

— Угадала! — сказал парень и осторожно обнял девушку за округлое незагорелое плечо. — Тебе она нравится?.. А я?

— Хитрый какой! Так я и скажу! — Маришка взяла Женьку за руку. — Шевелись, лысый самовар!

Разыскав свое бельишко, Костик, Маришка и Женька блаженно растянулись на горячем песочке.

Стихал ветер. Все реже и реже вспыхивали на Волге никелевые и латунные блестки. А у противоположного берега вода как бы «замаслилась»: в ее отполированной глади отражалось спокойное лазурно-слюдяное небо и редкие позлащенные облачка, уплывавшие на восток.

— Смотри, яхта, — сказала Маришка, толкнув пяткой Костика в ногу. — Не яхта, а птица!

И верно, по Волге неслась, точно сказочная птица, легкая яхта с вздыбленным к небу крылом-парусом.

— Покататься бы! — вздохнул Костик, неотрывно следя взглядом за скользившей по-над самой водой плоскодонной яхточкой.

— А я плавала, — сказала Маришка. — Может, не веришь? С папаней… В мае еще. У папани в техникуме товарищ есть. Мой папаня в вечерном автодорожном техникуме учится… А товарищ папани — активист яхт-клуба.

Маришка выбросила вперед руки, словно собиралась лететь.

— Ты, Костька, и вообразить не можешь… дух прямо-таки захватывает на этой яхте! Особенно на крутых поворотах. Ну и здорово!

— Мишка, а я… я тоже хочу на яхту! — запыхтела вдруг Женька. Она уже успела вся вымазаться шоколадной конфеткой. — Я тоже…

Шлепнув сестренку по загорбку ладонью, Маришка прошипела:

— Замри, лысый самовар! Теперь никогда не видать тебе Волги!.. Съела конфетку одна, а с нами не поделилась, пачкуля!

Потом они снова купались, ловили Женькиным платьишком мальков с тускло серебрившимися чешуйками. Пойманных мальков выпускали в «озерцо» — продолговатую застругу с прозрачной водицей.

Уходили с Волги вечером, когда солнце, большое, огнистое, уперлось раскаленным своим краем в далеко черневший лесок на противоположном берегу.

Поднялись на голый глинистый мыс, постояли, глядя на Волгу с бегучей алой дорожкой, протянувшейся от берега к берегу. Низко, над самым обрывом, проносились стремительные стрижи, тоненько — стеклянно — попискивая.

Солнце уже пряталось за лесок на той стороне, а над ним вполнеба уже кто-то развесил сушиться яркие ситцы: кумачовые, бирюзовые, кубовые, подсолнечные… Да разве все их перечислишь?

— Ой, и небушко! — всплеснула руками Женька. — Вот бы мне платьице такое!

— Будет тебе платье! — пообещала Маришка. — Пожалуюсь на тебя мамане… Скажу ей про то, как ты по чужим людям таскалась… Будет тебе тогда платье — серо-буро-малиновое! Вот какое! Всю сахарницу твою маманя ремнем исполосует!

— И не бреши, и не бреши! — упрямо затвердила Женька. — Это тебя ремнем, тебя!

— Перестаньте! — сказал Костик. — Пойдемте лучше домой, а то есть хочется.

— Пойдемте оврагом, тут ближе, — сказала Маришка. — Только ты, Женька, заруби себе на носу: нести тебя на горбу я не обещаюсь!

Костик в последний раз оглянулся на Волгу. Солнце уже скрылось, а длинные разноцветные полотнища все еще сушились… Пустынной стала река. От ее глохнувшей свинцово-тусклой глади тянуло стынущей прохладой. Опустел пляж. Лишь кое-где еще копошились люди.

«Спокойной ночи, Волга! — сказал про себя Костик. — Спокойной ночи! Я знаю, ты теперь усталая… Отдыхай, Волга. А завтра я опять приду к тебе».

 

Ливень

Прошла неделя. И все дни этой недели были как именинники: тихи и солнечны. Мир между братьями был восстановлен, и это Костика даже радовало. Каждое утро они с Тимкой ходили на улыбчивую кроткую Волгу с горячими раздольными песочками. Часто за ребятами увязывалась и Маришка. А соседская рыжая Кира зачем-то укатила в город и всю неделю не показывалась на даче. О ее существовании Костик даже забыл.

В самую пылкую полдневую жару возвращались с купанья. Дача встречала пьянящими запахами жасмина, роз и мяты.

Не заходя в домик, Костик бежал в купалку. И долго стоял под светлым теплым дождичком. Ловил ртом струйки воды, задирая вверх голову, а перед глазами все еще мерещились голубая сияющая Волга, белые знойные пески и бездонная высь июльского неба.

И вот кончилась эта счастливая неделя, кончились солнечные денечки.

Проснулся утром Костик и никак не мог понять, что же вокруг него происходит.

«Ши-ши-ши!» — угрожающе шипел кто-то за стеной домика.

«У-у-у! — завывало протяжно на чердаке. — Уж-жа-асно весе-ело!»

«А мне, наверно, новый сон снится, — подумал Костик, все еще не решаясь открыть глаза. — Ну да! Все это происходит со мною во сне: лежу я в каюте парусника… Может, даже с алыми парусами. На той книжке, от которой Тимку нельзя было за уши оторвать, нарисован красивый корабль с красными парусами… Лежу вот себе, а на улице… то есть на море бушует штормище. Волны так и хлещут, так и хлещут! И суденышко, ровно щепку, бросает с одного водяного хребта на другой, из одной жуткой ямины в другую».

А не открыть ли все-таки глаза? Так, самую малость? И глянуть в узенькие щелочки? Вдруг Костик и на самом деле бедует в штормующем океане? Что тогда ему делать? А он и плавать еще не научился! Внезапно раздался оглушительной силы взрыв. От адского взрыва жалобно зазвенела посуда в шкафчике. А Костино лицо опалило зловеще-огненное пламя. С перепугу Костик с головой закутался в одеяло. И лежал, притаясь, не дыша.

«Ах-ха-ха-ха!» — загоготал кто-то над самым Костиным ухом. А потом как сорвет с него одеяло.

— Тимка! — завопил Костик. — Тимка!

И тотчас услышал спокойный Тимкин голос:

<