Так, с выстрела гранатомета и ураганного автоматно-пулемётного огня, начался в Гудермесе многочасовой, памятный вологодским омоновцам, калининградскому СОБРу, бойцам внутренних войск, а также опергруппе капитана Смирнова, тяжелейший бой за город в целом и за территорию педучилища, где располагалась комендатура.

Потом, на допросах пленных и выявленных уголовным розыском участников нападения, удалось установить, что в город, под видом местных жителей, прибыли-просочились около шестисот дудаевцев — практически два отлично вооруженных батальона. Присутствие боевиков, конечно, чувствовалось — не дремала военная разведка, знал кое-что и уголовный розыск. И тем не менее, боевикам Рамзана Гадуева удалось заминировать здание городской администрации — восемнадцать килограммов тротила должны были взорваться в условленный день и час, взрыв этот послужил бы сигналом к началу операции по захвату Гудермеса боевиками. Но тротил, взрывные устройства, нашли саперы лейтенанта Бровковича, здание разминировали. В городе шли интенсивные поиски боевиков, домá подозреваемых подвергались тщательным обыскам, а боевики, в свою очередь, баламутили народ на митингах, носились по Гудермесу на машинах с зелёными знаменами и провокационными транспарантами, кричали с трибун «Аллах акбар!» и «Джохар акбар!» Приближались выборы в Государственную Думу России и выборы главы Чеченской республики. Дудаевцы с оружием в руках рвались к власти.

Практически без боя, на рассвете того памятного дня, они захватили районную больницу, завязали неравный бой с федералами за железнодорожный вокзал, а спустя каких-то полчаса были уже у каменного забора педучилища, у комендатуры.

Атаковать ОМОН и СОБР в лоб дудаевцы не стали: КПП, контрольно-пропускной пункт, был под защитой суточного наряда, мгновенный бросок на ворота не удался бы, а лезть через забор, на минные растяжки, — себе дороже. Но педучилище с его неприступным сейчас забором окружали пятиэтажные жилые дома, с их балконов и крыш здания училища были как на ладони, даже бинокль не требовался. Вот эти балконы и крыши боевики и выбрали, кое-где торчали автоматные стволы прямо из окон квартир. Огневые точки — лучше не придумаешь.

А вскоре разорвалась близ общежития омоновцев граната, зататакали пулемёты и автоматы.

Опергруппа капитана Смирнова в полном составе (за исключением Линды — Олег скомандовал ей: «лежать», и она залегла под его койкой) заняла боевую позицию тут же, у общежития, за каменным высоким крыльцом, вела огонь в сером мареве затянувшегося по-зимнему утра по наводке трассирующих очередей тех омоновцев, кто был уже на крыше учебного, П-образного здания педучилища, кто хорошо видел огневые точки атакующих и самих боевиков.

А бой между тем разгорался.

Взять комендатуру, вообще, расположившуюся на территории педучилища военную базу — это была для боевиков наипервейшая задача. Расчет, конечно, строился на внезапность нападения и превосходящие силы дудаевцев — их стволов было раза в три больше, и эти стволы поливали сейчас смертоносным свинцом всё живое за забором педучилища. Единственное преимущество у федералов — стены, да корректировщик огня на крыше главного, учебного корпуса училища. Но и боевики палили из квартир, тоже были хорошо защищены…

В помощь осажденному Гудермесу из Грозного волей начальства выдвинулись резервные подразделения Северо-Западного округа внутренних войск. Но все три блокпоста вокруг города была уже в руках боевиков, а значит, они контролировали дороги, подходы к Гудермесу.

У блокпостов, в засадах, шла партизанская война: из гранатомётов подбивались первая и последняя машины колонны, спешившей на помощь, а остальные методично и хладнокровно расстреливались. Потери были большие…

И всё же к комендатуре, к окружённым и блокированным омоновцам из Вологды и калининградскому СОБРу, подмога прибывала.

Уже в десятом часу утра, когда совсем рассвело и отчётливо было видно поле боя, Олег, стрелявший из своего укрытия короткими очередями, видел, как через их транспортный КПП прорывались четыре бронетранспортёра с эмблемами «ВВ» (внутренние войска) и «Урал» с миномётчиками. Вернее, сначала он услышал ожесточенную автоматную стрельбу, глянул в сторону ворот: боевики, заметив приближающуюся колонну бронемашин и грузовик, перенесли весь огонь на эти цели.

Теперь самим прорвавшимся нужна была помощь: бойцы, сидевшие на броне, и минометчики в грузовике, крытом брезентовым верхом, оказались в ловушке: двор педучилища простреливался практически со всех сторон. По остановившимся машинам боевики вели прицельный, злорадный огонь — бойцов расстреливали беспощадно, совсем как танкистов и тех же бэтээрщиков в Новогоднюю ночь год назад, в девяносто четвертом, на площадях Грозного…

И снова вдруг вспомнилось Олегу наставление полковника Колчина: «Хочешь остаться в живых… режь брезент… держи автомат наготове…»

Сейчас, под жутким огневым натиском боевиков, бойцы, кто сидел в «Урале», мешая друг другу, не видя противника, не имея возможности оказать ему сопротивление, прыгали через задний борт и многие тут же падали — раненые и убитые, не понявшие, почему так бессмысленно и бездарно кончилась вдруг их молодая жизнь.

Но были и уцелевшие — не струсившие, не спасовавшие, каким-то чудом увернувшиеся от пуль, понимающие, что в этой ситуации нужно только воевать, продолжать бой — в этом спасение.

Выбить боевиков из их квартир-укрытий, с крыш и балконов могла сейчас малая артиллерия — минометы, эти простейшие современные мортиры, бьющие, однако, прицельно и довольно точно. Понимали это и боевики, и потому ни на секунду не снижали интенсивность огня — били и били, прежде всего, по «Уралу».

На помощь мечущимся миномётчикам бросились собровцы, они были ближе всех к грузовику. Таскали стволы и боеприпасы вместе с оставшимися в живых или легкоранеными бойцами, номерами боевых расчетов, а те из обороняющих базу, кто был с этой стороны здания педучилища, поддерживали их огнем.

Всё больше и больше становилось неподвижных тел у бэтээров и «Урала», всё громче кричали раненые, просящие о помощи, погиб, не успев даже открыть дверцу машины, и командир миномётчиков в капитанских погонах (Олег на мгновение увидел его широко открытый в мучительном, смертном крике рот), но всё же несколько миномётов удалось спасти, их утащили в недоступные для автоматного огня укрытия, и скоро ахнула мина, за ней вторая, третья…

Но лишь через несколько часов этого кровопролитного, изнурительного боя им, федералам, удалось переменить ситуацию в свою пользу, — подоспела ещё помощь из Грозного, теперь взялись непосредственно за дома, в которых засели боевики, выкуривали их огнем и едким газом, и к быстрым, зимним сумеркам бой постепенно затих.

Но на полное освобождение Гудермеса от боевиков ушла целая неделя.

В этом бою никто из опергруппы капитана Смирнова не пострадал — повезло офицерам.

* * *

Как только стихла стрельба, и боевики частью ушли из Гудермеса, а иные снова превратилась в «мирных жителей», объединенные силы ОМОН, СОБРа и уголовного розыска снова взялись за дело: нужно было найти и привлечь к ответственности тех, кто держал в напряжении город в течение восьми дней, кто напал на комендатуру и стрелял в представителей законной российской власти.

Задача эта была не из простых, но виновных нужно было установить и наказать.

Сил теперь в Гудермесе по распоряжению главоперштаба прибавилось: многократно возросла охрана железнодорожного вокзала и больницы, усилены блокпосты на въездах в город, а об омоновской базе, «военном городке», и говорить нечего: кровь погибших и раненых требовала отмщения, бдительности, чёткости в выполнении поставленных задач, инициативы и упреждающих действий.

Как известно, одним из эффективных ударов по противнику является нарушение управления его войсками. Во все времена спецназ и разведка охотились за военачальниками, руководителями боевых действий. Не стала в этом отношении исключением и Чечня — главари бандформирований, полевые командиры, сам Дудаев, а позже Масхадов, Закаев, Басаев, Яндарбиев… всегда были целью номер один для ФСБ, ГРУ и милиции.

Идёт эта незримая война-охота за лидерами и по сей день.

… Засаду у дома Вахи Бероева велел организовать комендант Гудермеса, подполковник Коржов. Иван Алексеевич вызвал в очередной раз капитана Смирнова, сказал сурово:

— Вот что, Алексей. Давай-ка, представь мне этого Ваху живого или мёртвого. Хватит с ним возиться. Разведка доложила, что в нападении на город он сыграл значительную роль — организовывал боевиков, распределял их по объектам нападения, руководил одним из отрядов. Вообще, штабу Рамзана Гадуева оказал, как местный житель, неоценимую помощь.

— Да, похоже, — кивнул Смирнов.

— Не похоже, а так оно и есть, — голос Коржова стал ещё более жёстким. — Тут мы с тобой много прошляпили, — То, что вы находили стволы, взрывчатку, — всё это хорошо, но, как показала жизнь, это были крохи. Что-то мы недосмотрели, расслабились, пожалуй. Вот и заплатили…

— Мы свою работу делали, Иван Алексеевич, — возразил Смирнов. — В конце концов, в моей опергруппе пятеро, не считая собаки.

Коржов мрачно помолчал, передвинул папки на столе. Сказал раздраженно:

— Да все свою работу делали, капитан! Разведка, ОМОН, СОБР, штаб… А боевики двумя батальонами взяли да и вошли в город. По одному ли, кучей — это сейчас неважно. Вот тут, под боком у нас с тобой сидели! — он кинул гневный взгляд на окна пятиэтажек за забором. — Наверное, в бинокли сюда, в мой кабинет заглядывали…

Смирнов тоже глянул в окно, но промолчал — да и что тут можно было сказать?! Враг хитер и коварен, и в каждой войне защитники Отечества учатся защищать его по-новому, набираясь опыта, знаний, и расплачиваясь при этом жизнями, очень дорогой ценой. И всегда при этом — во всех практически несчастьях, катастрофах, боевых поражениях — присутствует так называемый «человеческий фактор»: кто-то чего-то не выполнил, недосмотрел, недодумал, проявил халатность… Впрочем, аналитику критиковать и советовать легко, а как бы он сам, лично, повёл себя в той или иной ситуации, в боевой обстановке?…

Тот ещё вопрос. Но в любом случае во всех делах, в том числе и военных, вершить судьбы людей, должны профессионалы — подготовленные и ответственные люди. Нужно уметь просчитывать шаги противника, думать о своих солдатах — тогда потерь будет значительно меньше.

— Рамзана нам, думаю, не достать, — продолжал Коржов. — Это задачка для ФСБ, они за ним охотятся. А Ваха — наш, местный. Он где-то рядом, я это чувствую. Хитёр и осторожен, да, чужими руками жар загребает. Но дома бывает.

— Мне бы ещё пяток толковых ребят, Иван Алексеевич, — сказал Смирнов. — Чтобы круглосуточное наблюдение за его домом организовать. Там, рядом, есть двухэтажный заброшенный дом, наблюдать удобно.

— Хоть целый взвод бери, Алексей! Я скажу Нуйкову. Главное, чтобы результат был.

— Задачу понял. Постараюсь выполнить, товарищ подполковник!

— Хорошо, старайся. И вот ещё что, Алексей: Залимхану про операцию ничего не говори, не надо. Сами будем теперь действовать. Залимхан хоть и коллега твой, опер, а прежде всего чеченец. Что у него в голове — черт его знает! И Аллах, пожалуй, тоже. Да мне и в разведке намекнули, что Залимхан может быть причастен к нападению боевиков. Если и сам в ночной этой пальбе против нас с тобой не участвовал, то какие-нибудь дельные советы Вахе, а то и самому Гадуеву давал… Контрразведка занимается сейчас, допрашивает пленных. Глядишь, что-нибудь интересное про Залимхана и всплывёт.

— Стрелять по нашим Залимхан может быть и не стрелял, но о нападении на город знал, — предположил Смирнов.

— Да, скорее всего, — согласился Коржов. — Поэтому действуй самостоятельно и в обстановке полной секретности.

… Ваха появился дома на четвертые сутки засады. Ночью.

Возник вдруг во дворе некий мужской силуэт, мелькнул возле гаража и сейчас же пропал. Потом тихо заскрипели ворота, силуэт шмыгнул в гараж, и снова всё стихло.

Гудермес спал или только притворялся, что спал, ибо время от времени, носились по плохо освещенным улицам легковушки, кое-где светились в домах окна, бодрствовала милиция, работал вологодский ОМОН — патрулировал улицы города.

Ворота гаража снова открылись, теперь силуэтов было два — пригнувшись, они торопливо перебежали к крыльцу. Потом загорелся свет в дальней, не с улицы, комнате, и тут же пригас — задёрнули штору.

— Ну вот, птичка в клетке, — произнес Смирнов, — нынче опергруппа сидела в засаде в полном составе, даже с Линдой. — Осталось нам захлопнуть дверцу.

Это был самый ответственный и опасный момент операции: два боевика в доме, вполне возможно, что они с оружием, значит, бой, стрельба неминуемы.

По рации, назвав свой позывной, Смирнов, приглушив голос, произнес условную фразу:

— КАПКАН 3АРЯЖЕН.

— Принято.

Там, в комендатуре, тотчас заработал оперативный механизм: по заранее обговоренному маршруту к известному адресу выехала группа захвата ОМОНа.

Потекли томительные минуты ожидания — самые нервные для оперативников. Ваха мог выкинуть уже в следующий миг что-нибудь непредусмотренное: уйти со своим напарником в ночь, с той, непросматриваемой, стороны дома, или завести свою «Ниву» и укатить, иди почувствовать наблюдение — значит, он успеет схватить автомат, а два ствола под защитой добротного кирпичного дома — это серьёзное препятствие для группы захвата.

Но — тихо в доме, отсюда, с крыши, где оборудован наблюдательный пункт оперативников, через разбитое слуховое окно не слышно во дворе Вахи Бероева ни звука.

— Шорохов и Шевцов со мной, Рыжков с Александровым — в гараж, — отдавал Смирнов последние указания. — Олег, повнимательнее там, в гараже. Пусть Линда хорошо понюхает.

— Понял, товарищ капитан.

Олег ответил также полушепотом — меры предосторожности сейчас не лишние. Ощутил вдруг, что пальцы, сжимающие автомат, слегка подрагивали — что ждёт их всех, и каждого в отдельности, уже через две-три минуты, как только подъедет группа захвата? Придется брать безвестного этого Ваху и его напарника штурмом или всё обойдется без выстрелов?

Омоновцы явились буквально в следующее мгновение. Оставили машину поодаль, бесшумно, цепочкой, пробежали вдоль заборов соседних домов, один из них перемахнул через ворота дома Бероева, открыл их. Остальные, всё также бесшумно, вбежали во двор, рассредоточились — кто стал у крыльца с автоматом наизготовку, кто у окна. Убежать теперь незамеченным из дома было невозможно.

Старший группы захвата застучал в дверь:

— Бероев, открывай! Милиция! Ваха, слышишь меня?!

Тишина.

Потом шаркающие шаги в коридоре, женский голос:

— Никого здесь нету! Чего барабаните по ночам? Какая ещё милиция?!

Это был голос матери Вахи, оперативникам он был известен.

— Откройте дверь! Или будем взрывать! — это уже приказывал капитан Смирнов, надеясь на то, что мать Вахи помнит его. — Дом окружён! Никто отсюда не выйдет!

В доме явно совещались. Потом в дальней комнате с грохотом распахнулись створки окна, в проём вывалился бородатый, в берете, человек, и угодил прямо в руки омоновцев. Это и был Ваха Бероев.

— Ответите за всё!… Найдём!… — злобно шипел он.

— Второй где?

— Никого больше нет. Женщины и дети!… Я домой, пришёл, почему задерживаешь?!

— В комендатуре тебе всё объяснят! — омоновец в чёрной маске прикладом подталкивал Ваху к воротам. — Пошёл!

А Олег с Линдой в это время осматривали гараж. Нашли два автомата с парными, скрученными изолентой магазинами. Оружие было запрятано в смотровой яме, да так искусно, что, конечно же, человек тайник не нашёл бы.

Второго боевика нашли в смешном для обученной собаки месте — в платяном шкафу. Вылез оттуда перепуганный, с трясущимися руками парень лет шестнадцати, затравленно смотрел на лающую на него собаку, на вопросы капитана Смирнова отвечал невпопад:

— В шкаф я так залез… просто. Живу рядом, зашел к дяде в гости… Я по комендатуре не стрелял… На вокзале был, да, но я там… просто смотрел… интересно.

— Как людей убивали — это тебе интересно?!

— Я не знаю… Я не убивал.

— Автомат в гараже… твой?

— Я не знаю ничего… Какой автомат?

— Правое плечо покажи!

Парень показал — следы от приклада, синяки, на правом плече были.

— А говоришь, не стрелял!… Граната зачем в кармане? Линда, вон, тебя по ней, и нашла.

— Я… я продать хотел… Это не моя!

— Зовут тебя как?

— Имран.

— Тоже Бероев?

— Да. Ваха мой дядя, я же сказал.

— Ну, иди в машину, разберемся в комендатуре.

Пошли толпой со двора Бероевых, за спинами омоновцев выли женщины, сыпали вслед проклятия:

— Русские, вам отомстят за Ваху!

— Сами бандиты!… Отпусти Имрана, он ещё ребенок!

— Наши вернутся в Гудермес! Они вам снова кровавую баню устроят!…

В ту ночь все эти оскорбления и угрозы воспринимались пустым сотрясением воздуха — мало ли что могли кричать разозленные женщины, у которых уводили в неизвестность мужа и племянника?!

А женщины, окружённые плачущими, проснувшимися от шума детьми, бежали за омоновцами до самой машины, всё пытались отнять Ваху и Имрана, а потом, когда грузовик тронулся, потрясали кулаками:

— Наши мужчины вернутся, русские!

— Имран, не говори им ничего, сынок! Я утром к прокурору пойду!

Лаяла в темноту, на оставшихся на улице женщин, возбужденная Линда, Олег гладил её по спине, уговаривал:

— Ладно тебе, хватит. Кричать они имеют право.

Ваха сидел мрачный, насупленный, зелёный его берет с оскаленной волчьей мордой сполз на самые глаза. Ни к кому конкретно не обращаясь, он уронил сквозь зубы:

— А вам, ментяры, за меня и правда отомстят!…

И согнулся под ударом, смолк, — чей-то увесистый кулак ахнул его сзади, в шею.