Резкие, пронзительные звуки губной гармоники разрывали воздух. Мадди закрыл глаза и уши. В сотне метров от него Теодор бродил, не разбирая дороги. Кепку Хэнка он надел козырьком назад и изо всех сил дул в гармонику.

Хэнк нахмурился и пробормотал Маргарет:

– Мне кажется, у меня из ушей идет кровь.

Маргарет уселась с ним рядом, потерла глаза руками и тяжело, можно сказать, обреченно вздохнула.

– По крайней мере утешимся тем, что он не сможет сейчас сказать «я хочу».

Теодор выдал ужасную, душераздирающую ноту. Все поморщились и одновременно вздохнули.

– Боже мой! – простонал Хэнк.

Маргарет с жалостью посмотрела на мальчика.

– Он, я уверена, очень талантлив, просто его способности в чем-то другом.

– В покере, – хмыкнул Хэнк.

– Не могу поверить, что он потратил желание на карты. – Маргарет как будто разговаривала сама с собой. – Надо было предвидеть. Такая вероятность была.

Хэнк пригладил волосы, потом стал рассеянно тасовать колоду карт. Сосредоточенно глядя на карты, он задумчиво произнес:

– Это был настоящий шедевр.

– Какой еше шедевр?

– Те карты, которые я сбросил парнишке. Самые плохие карты, которые я кому-либо сдавал в жизни.

На лице Маргарет было написано величайшее возмущение и недоумение. Она посмотрела на Мадди. Тот пожал плечами, решив, что политика невмешательства – самый безопасный для него вариант. Она обратилась к Хэнку:

– Ты что же, обманывал пятилетнего мальчика?

Хэнк бросил на нее взгляд, который говорил о том, что он явно переоценивал ее умственные способности.

– Проклятие! Разумеется, я плутовал.

– Ох, извините меня, ради Бога! Как глупо было с моеи стороны думать, что взрослый мужчина может и так победить ребенка, не жульничая, особенно в игре настоящих мужчин.

Ответ Хэнка потонул в сильном раскате фальшивых звуков, извергавшихся Теодором. Мадди подумал, что это и к лучшему. Никто из них не услышит ответа. Сам он прочитал его по губам. Теодор дунул еще раза три. Мадди даже забеспокоился за свои зубы. Как бы они не вылетели, так их сводило. Взглянув на своих соседей, Мадди понял, что и им не лучше. Хэнк пробормотал:

– Как будто тысяча гусей умирает.

– Эй, Хэнк! – Теодор бежал к ним, размахивая несчастным инструментом. – Ты слышал? – Он выдал еще пять нот, одну хуже другой. – Тебе понравилось? Я стал лучше играть, правда?

Мальчик смотрел на Хэнка, как будто ожидал, что тот ему сейчас орден повесит.

Хэнк молчал как убитый и разглядывал Теодора, как миссис О'Лири, должно быть, смотрела на большой пожар Чикаго – с изрядной долей раздражения и покорности судьбе.

Теодор же, естественно, ничего не заметил и жизнерадостно продолжал:

– Я хотел бы...

Хэнка и Маргарет одновременно подбросило на месте, и они подскочили к ребенку, вместе вскрикнув:

– Остановись!

Хэнк успел зажать ему рот. Теодор смотрел на них поверх загорелой руки Хэнка широко раскрытыми глазами.

– Понимаешь, что ты мог сделать?

Теодор кивнул, и тогда Хэнк осторожно убрал руку.

– Прошу прощения, – сказал мальчик, опустив голову. – Я чуть не использовал свое последнее желание, да?

Маргарет обняла его за плечи.

– Теодор, ты дал нам слово, что ты обязательно поговоришь с нами прежде, чем загадаешь последнее желание.

Маленькое веснушчатое личико посерьезнело. Мальчик кивнул.

– А мы, в свою очередь, обещали не говорить больше о том, чтобы покинуть остров. Так мы договорились.

Теодор опять кивнул, и она потрепала его по плечу.

– Я знала, что ты не забудешь.

– У меня ведь уже лучше получается, да?

Мальчик поднес гармонику к губам и стал дуть с такой силой, что его лицо сразу покраснело.

Маргарет содрогнулась, а Хэнк отвернулся.

– Хэнк, ну скажи что-нибудь. Уже неплохо звучит? Я ношу твою кепку задом наперед для удачи и очень стараюсь.

– Уже получше, парень, – медленно повернулся к нему Хэнк.

– А Лиди страшно злится. Говорит, что я так громко играю, что кокосы падают с пальм, а один чуть не убил ее.

Наступило неловкое молчание. Хэнк потянулся, ободряюще потрепал Теодора по плечу и сказал:

– Мы потренируемся, хорошо?

Мальчик радостно заулыбался:

– Вот здорово! Мне почему-то казалось, что я ужасно играю.

Он повернулся и побежал, но вдруг остановился и повернулся к Мадди:

– Ты зеваешь.

– Да, господин.

– Ты хочешь обратно в свою бутылку?

– Хотелось бы, хозяин.

В бутылке хорошо. Тихо, спокойно. Никаких споров, никаких концертов для гармоники соло. Теодор достал из кармана штанов бутылку и протянул руку вперед.

– Оставь ее здесь, Теодор, – сказала Маргарет, – я ее сохраню.

Мальчик посмотрел на бутылку, потом на Мадди. Тот с радостью кивнул, так как женщина внушала ему доверие.

Теодор поставил бутылку на камень рядом с джинном и побежал, размахивая гармошкой.

Мадди удовлетворенно вздохнул и стал парить над горлышком.

«Домой», – подумал он с удовольствием. Там ждут его покой и хорошая книга. Его пурпурный дым сгущался и закручивался спиралью, которая концом упиралась в ворота его прибежища. Последнее, что он слышал, были отдалявшиеся звуки губной гармошки.

Маргарет сидела на камне и разглядывала белый песок пляжа под ногами. Воздух стал тяжелее, потому что солнце поднялось выше, лучи его стали жарче. Она чувствовала, как сильно припекает затылок.

– Он совсем не ребенок, – сказал вдруг Хэнк.

Она подняла глаза. Оказалось, он наблюдает за Теодором.

– Это карлик пятидесяти лет от роду.

Маргарет понимала, что он чувствует. За последнее время она тоже усвоила, что дети – совсем непонятные существа.

– Нелегко смириться с тем, что тебе нанес поражение пятилетний ребенок, не так ли?

Хэнк ничего не ответила На вид он был так же непоколебим, как скала, на которой сидел.

– Ах да, я забыла. Признать поражение еще труднее.

Казалось, он с удовольствием пронзил бы ее взглядом.

– Почему же? Я признаю справедливые замечания и веские доводы.

– Неужели? Какие же, например?

– То, что я прав, а ты нет. – Он злорадно усмехнулся.

– У тебя одна песня.

– Да, милочка. Я – само постоянство.

Она встала со своего места и подошла к бутылке. Три желания. Маргарет подняла ее и осторожно повертела в руках. Кому сказать! Она держит в руках бутылку с настоящим джинном. Маргарет подумала, что дома ей никто бы не поверил. Если она вообще когда-нибудь доберется домой.

– А что, если мы застрянем на этом острове надолго? – повернулась она к Хэнку.

– Значит, будем здесь жить. Я бывал в местах и похуже.

Маргарет оглянулась. Настоящий тропический рай. Внезапно ей представилось, что она может пробыть здесь двадцать или даже тридцать лет.

– Боже мой! – Она опустилась опять на камень, так ее затрясло, все тело похолодело от ужасной мысли. А что, если их никогда так и не найдут?

Хэнк заметил, что Маргарет как будто окаменела. Потом вдруг пошла к пляжу с решительностью и энергией германского кайзера. Черт... Видно было, что она думала-думала и что-то придумала. Он медленно пошел за ней, прислонился к стволу высокой пальмы, скрестил руки на груди и стал наблюдать. Она таскала куски дерева отовсюду так же прилежно, как бобры, строящие плотину. Маргарет складывала все, что находила, на небольшом каменистом возвышении. Он наблюдал, не отвлекаясь, она видела это, но не останавливалась. Наконец она встала, уперла руки в бока и принялась критически осматривать свое творение.

– Получила удовольствие? – спросил Хэнк.

Маргарет молча переложила несколько кусков дерева с одного места на другое, пока ей не понравилось, – Бог знает, почему так, а не иначе.

– Если тебе не терпится что-нибудь построить, Смитти, то у нас еще впереди хижина.

Она отвлеклась от своего костра и решила, очевидно, заметить его и дать ответ по существу:

– Если корабль пройдет, мы должны быть готовы.

Она наклонилась и вернулась к прерванному занятию.

– Ага!

Маргарет как раз отбрасывала песок от своей пирамиды, но она тут же остановилась, выпрямилась, набычилась и заявила:

– Ненавижу этот снисходительный тон.

– Я только сказал «ага».

– Ты сказал это отвратительным тоном. – Маргарет огляделась, постукивая пальцем по губам и раздумывая. – Может, сделать еще один такой костер? Вон там.

Он скрестил руки.

– Ты не скажешь мне, что тебя вдруг разобрало?

Она оглянулась через плечо:

– О чем это ты?

Он помахал рукой.

– Ну, эта неожиданная жажда строить сигнальные огни?

Она долго стояла, ничего не отвечая, по всей вероятности, в ней происходила внутренняя борьба. Он видел это по ее лицу и позе. Она крепко обхватила себя руками, как человек, которому внезапно стало холодно.

– Да так, ничего, – вот и все, что она сказала.

– Я сложил костер для сигнального огня в первое утро на острове.

Она резко обернулась, кисти рук все еще были прижаты к локтям.

– Шутишь? – спросила она на всякий случай, ибо поверила ему сразу.

Она провела рукой по лбу и подошла к нему поближе. Маргарет стояла рядом с Хэнком, но смотрела на океан и вдруг спросила, как будто разговаривала сама с собой:

– Что, если нас никто не найдет?

Ах вот в чем дело! Хэнк наклонился, подняв первую попавшуюся раковину, потом тоже стал смотреть на безбрежные просторы.

– Кто-нибудь да появится.

– Но это не обязательно. Может пройти лет двадцать.

– А может, это произойдет завтра.

Они долго молчали. Издалека были слышны только звуки гармоники, да волны разбивались о скалы на мысу и тихо плескались в лагуне.

– Тебя кто-нибудь ждет? – спросила она.

– Меня? – Он засмеялся. – Кто, например, тебя интересует? Жена или любовница?

Она пожала плечами. Хэнк посмотрел на воду, бросил ракушку и выпрямился.

– Я сам по себе. Один. Меня никто не ждет. – Он немного подождал, думая, что она обязательно обернется.

Но она этого не сделала, села на песок, обхватила руками колени и продолжала смотреть вдаль. Он подсел к ней поближе, ожидая, что она будет делать. Против его ожидания она не сдвинулась с места.

Маргарет показала ему на серебряную бутылку:

– Посмотри, какая она старинная, даже, может быть, древняя.

Хэнк бросил беглый взгляд на бутылку, а Маргарет подняла ее повыше, к солнцу.

– Посмотри на гравировку и рисунки. Они сделаны вручную, так как слишком несовершенны. То, что делает машина, всегда ровно и правильно и сильно отличается от несовершенства ручного резца.

Он не отвечал, хотя, надо признаться, ему было интересно узнать, куда она клонит.

Маргарет чуть поколебалась, потом спросила:

– Интересно, что бы изменилось, если бы мы нашли эту бутылку?

Хэнк лукаво усмехнулся:

– Мы бы были уже далеко отсюда.

– Думаю, да. Я бы уже вернулась в Сан-Франциско. – Она немного помолчала, закопала ступни в мокрый песок, потом задумчиво продолжила: – Была бы дома. А где бы ты был?

Хэнк пожал плечами:

– Где-то в Штатах.

– Разве нет такого места, которое бы ты мог назвать домом?

– Я вырос в Питсбурге.

– Что привело тебя в южные моря? Такой выбор мне представляется странным.

– Ты же тоже здесь.

– Я в отпуске, путешествую. По крайней мере я отправлялась отдыхать. – Она бросила на него лукавый взгляд. – Мне не кажется, что ты приехал сюда в отпуск, а тем более путешествовать.

– Это перекрестный допрос?

– Вовсе нет. – Она от души расхохоталась. – Старое как мир любопытство. Не нужно сразу лезть в бутылку.

– В свое время я слышал, что здесь много денег, золота, жемчуга. Люди приезжали сюда за состоянием.

– Только этого не хватало. Неужели ты приехал искать клад? – В притворном ужасе она закатила глаза.

– Да можно и так сказать. – Он рассмеялся.

– Что тут смешного?

– Я не собирался ни охотиться за состоянием, ни заниматься кладоискательством. – Он помахал колодой карт. – У меня были большие планы найти тех, кто бы добровольно поделился со мной.

– Но тебя схватили, и ты кончил в тюрьме, – продолжила она за него.

– Нет, меня не повязали. – Хэнк не смог скрыть горечи в голосе. – Все дело в том, что на этих островах не существует «невиновности, пока вина не доказана». – Он бросил раковину в набежавшую волну.

– Да, наполеоновские законы, – пробормотала она рассеянно, рисуя что-то на песке. – Иногда мы, американцы, принимаем как должное то, что имеем, и не ценим того, за что должны воздавать хвалы судьбе и Создателю ежедневно.

Они посидели еще недолго молча, став как бы ближе друг другу. Ветер шелестел в кронах соседних пальм. Песчаный краб пробежал по берегу и исчез в норке, спрятался в мокром песке, только небольшой бугорок остался на том месте. Через несколько минут Смитти снова обратилась к бутылке.

– Если бы у тебя, – она крутила ее в руках, – было три желания, то что бы ты загадал? Что бы ты выбрал?

– Свободу, – сразу ответил он.

Он чувствовал, что она смотрит на него, и даже знал, что она хочет спросить. Ее интересует, почему ему присудили пожизненное заключение. Он обернулся и, следуя ее манере, посмотрел ей прямо в глаза. Он увидел интерес и любопытство, в какой-то степени оправданное, но он и так сказал слишком много.

– А ты? Что бы ты выбрала?

Хэнк поднял маленькую палочку, потыкал ею песок, потом посмотрел на нее. Ответа все не было.

– Я думаю.

Он рассмеялся про себя. Какая неожиданность. Смитти думает. Он бросил палочку в воду и стал наблюдать, как волна подхватила ее и понесла опять на берег.

– Чего, интересно, могла бы захотеть женщина-адвокат? Выигрывать каждое дело?

– Совсем нет. Я люблю борьбу и с удовольствием принимаю вызов. Трудности меня вдохновляют, ситуация так часто меняется. Мне очень нравится бороться за справедливость.

– Это твой любимый оксиморон, милочка. Мир в принципе не может быть устроен справедливо.

– А я верю, что он может быть справедлив для всех.

– Ты пытаешься влезть на радугу.

– Закон – он один для всех. Подумай об этом. Без законов в мире царил бы хаос.

– Хаос царит и с законами. – Он рассмеялся еще более едко. – Представляешь, какой будет ад на земле лет через сто?

– Мир станет еще лучше, справедливее, совершеннее.

Он просто покачал головой. Идеалистка. Для него все это звучало как шутка. Да, пожалуй, она и вправду адвокат.

– Ну так что там с желаниями, Смитти? Чего хочет адвокат, который работает для того, чтобы мир стал совершеннее?

– Ты забываешь, что до того, как стала адвокатом, я была женщиной.

– Хорошо, тогда что бы загадала женщина?

Она покачала головой:

– Не могу ответить за всех, только за себя. Я бы хотела очутиться дома.

– У тебя три желания, остается еще два.

– Не знаю, на самом деле не знаю, – сказала она, как будто рассуждая вслух. Она вдруг взглянула ему прямо в глаза. – Странно звучит, да?

– Нет, ты, наверное, просто не думала об этом достаточно долго. – Хэнк постарался сохранить серьезное лицо, только сделал ударение на слове «думала».

Смитти бурно расхохоталась:

– Хорошо тебе смеяться надо мной.

Ее смех прекратился так же внезапно, как и начался. Налетел порыв ветра и растрепал ее волосы, она машинально откинула их. Хэнк наблюдал за тем, как она убрала прядь с самых красивых губ, какие он когда-либо видел. Все в ней: и лицо, и тело – было именно тем, о чем мечтают в тюрьме, да и не только там, мужчины. Именно тот тип красоты, который сбивает с ног: полная грудь и бедра, узкая талия, длинные-длинные ноги. Он все время чувствовал присутствие рядом женщины, и не просто женщины, а именно ее. Кроме того, он вдруг понял, что они могут вместе провести на этом острове долгое время. Как давно у него не было женщины! До него долетал ее нежный запах, смешанный с запахом моря и леса. Женский запах, который так знаком любому мужчине. Запах, который может побудить мужчину перейти грань и взять то, что возбуждает желание. Он никогда не принуждал женщин. Ему это никогда не требовалось, и он презирал идущих на это мужчин. Он всегда был способен отговорить себя от ненужного поступка, убедить себя отказаться от любой женщины. Да и не так уж трудно это было.

Но сейчас... Он смотрел, как она чертит что-то рассеянно на песке, видел ее профиль и не мог удержаться. Ему так хотелось потрогать, коснуться ее!

Он придвинулся ближе к ней, одну руку положив на песок сзади нее.

Маргарет обернулась. Глаза ее расширились от удивления, когда она увидела, как близко он от нее. Ее взгляд упал на его рот, потом снова поднялся к глазам. Ее губы раскрылись, и она глубоко вздохнула.

Свободной рукой он отвел еще одну прядь волос с ее губ и щеки, потом обхватил ее шею, и не успела она ничего сообразить, как он уже ее целовал.