После отъезда Верлена Рембо перебрался с Хазенбергштрассе на четвёртый этаж дома на Мариенштрассе. Эта улица была ближе к центру города, куда по вечерам он ходил прогуливаться и заглянуть в какое-нибудь кафе ради стакана вина, например белого из долины Незенбаха, речки, впадающей в Некар. Прибрежные холмы там покрыты виноградниками. Артюр пробовал сосредоточиться на уроках французского, которые давал детям Эрнеста Рудольфа Вагнера, и на изучении немец кого, но скоро понял, что атмосфера Германии ему не подходит. Впрочем, одно ему нравилось в Штутгарте — что люди там были одержимы музыкой. Он не прочь был бы и сам научиться играть на пианино.
В начале апреля 1875 года, решив переменить обстановку и побывать в Италии, он продал кое-что из своих вещей и чемодан, так как у него не хватало денег на железнодорожный билет. На центральном вокзале он сел в поезд до Альтдорфа, главного города кантона Ури в центральной Швейцарии. В этом городе, согласно легенде, Вильгельм Телль поразил стрелой яблоко на голове собственного сына. Потом Рембо прошёл вдоль долины Ройса, перевалил Сен-Готард, вершина которого поднимается до двух с лишним километров, и после бесконечного утомительного перехода через кантон Тессен достиг озера Маджоре, потом озера Комо, откуда дошёл до долины По и до Милана.
Вечером, побродив по улицам этого ломбардского города, он задержался в каком-то кафе, где познакомился с одной вдовой, которой рассказал о своём путешествии из Штутгарта. Под конец он сообщил ей, что, помимо прочего, является автором небольшого сборника стихотворений в прозе, изданного в 1873 году за свой счёт в Брюсселе. И, поскольку эта вдова согласилась приютить его у себя на четвёртом этаже дома на Соборной площади рядом с величественным собором, он тут же отправил письмо Эрнесту Делаэ с просьбой выслать ему экземпляр «Одного лета в аду». Он собирался сделать подарок сердобольной вдове, особе, по его выражению, molto civile [39]Очень любезной (ит.).
, {93} и увлечённой французской литературой. Но эта женщина быстро ему надоела, и он вновь отправился пешком, теперь в направлении Лигурии, а потом Эмилии и Тосканы.
По пути он обдумывал разные планы. А что если отправиться в Испанию и поступить наёмником в войска дона Карлоса? Эта мысль когда-то приходила в голову Верлену, а теперь и Артюру казалась совсем не дурной.
Там была бы возможность выучить испанский… А ещё можно дойти до Бриндизи, порта на берегу Адриатики, где, как он узнал когда-то из письма Делаэ, бывший член «Кружка чертыхателей», основатель эфемерного «Журнала нового мира» Анри Мерсье якобы владеет фабрикой по производству мыла и может предложить работу…
В середине июня по пути из Ливорно в Сиену Артюр сильно обгорел на солнце и его срочно доставили в муниципальную больницу. Туда прибыл извещённый о случившемся французский консул, который решил отправить его морем в Марсель.
Высадившись в Марселе, Артюр был всё ещё болен, и ему пришлось несколько недель пролежать в местной больнице. Он чувствовал себя одиноким. За время своего странствия по Швейцарии и Италии он накопил в памяти множество впечатлений и ярких образов, но уже не стремился записать их.
Да и что толку писать?
Какой смысл быть поэтом, драматургом, романистом, эссеистом?
И что эти люди, гордящиеся званием поэта, драматурга, романиста, эссеиста, — что они действительно понимают в литературе?
И чего собственно добиваются эти творцы, стремясь опубликовать свои книги или поставить свои пьесы на сцене театра?
В начале августа, когда Артюр уже выздоровел и собирался покинуть Марсель, он случайно встретил на улице Анри Мерсье, который приехал в город по делам, связанным с его мыловаренной фабрикой. От него он узнал, что Жермен Нуво, пожив в Бельгии и Англии, вернулся в Париж и теперь совместно с Шарлем Кро работает над некоей «драматической фантазией». Артюр решил, что ему надо бы его повидать, а заодно и убедиться, что Верлен собственноручно передал ему рукопись «Озарений».
Так случилось, что в это время в Париже находились мать и обе сестры Артюра. Они приехали туда не на отдых, а для того, чтобы проконсультироваться у специалиста по поводу туберкулёзного воспаления коленного сустава, которое обнаружили у Витали.
Через несколько дней Артюр встретился со своими родными в Париже, а вот повидать Нуво ему не удалось, так как тот, по словам Шарля Кро, таинственным образом исчез, возможно, вернулся в свой родной Пурьер. Рембо посетил Жюля Мари, Эрнеста Кабанера и Жана Луи Форена, который теперь жил на улице Сен-Жак, а его рисунки, наброски и акватинты пользовались всё большим успехом у публики. С ними он вспоминал лучшие моменты их «Кружка чертыхателей». Но сразу же понял, что на него, как и прежде, смотрят искоса и его присутствие в литературной и художественной среде никому там удовольствия не доставляет. Кабанер избавился от него, сообщив, что в Мезон-Альфоре есть свободное место репетитора, и по рекомендовал ему поспешить его занять.
Артюр последовал его совету. Но проработал на этом месте всего две недели, после чего вернулся в Шарлевиль на улицу Святого Варфоломея, 31, где семья Рембо жила с 25 июня.
Там его ожидало письмо. Этого письма ему лучше было бы никогда не получать. Оно было от Верлена и по содержанию оказалось ещё более иезуитским, чем его штутгартские разглагольствования. Артюр не удержался и кое-что сказал об этом Делаэ, зная, что у того с Верленом превосходные отношения. Он заметил, что Верлен уже не доверяет тому, что видят его глаза, а всё, что он теперь проповедует, — не более чем нагромождение «грубостей».
И этот докучливый и настойчивый прозелит, претендующий на щедрость и искренность, вместо того чтобы выслать немного денег, имеет наглость отправлять ему через полицейского агента католические газеты! Между этими двумя упрёками в адрес Верлена Артюр поделился с Делаэ одной своей любопытной — вполне христианской — идеей, которая только что пришла ему в голову: поехать миссионером в Китай или какую-нибудь другую дальнюю страну. Это был бы наверняка лучший способ совершить путешествие без всяких издержек.
В декабре от Верлена приходит ещё одно письмо, отправленное из Стикни в Англии и похожее на изложение Символа веры:
«Вопреки моему обещанию (если мне не изменяет память), я не писал тебе, поскольку, признаюсь, ожидал от тебя удовлетворительного, в конце концов, письма. Но ничего не получил и потому не ответил. Сегодня я прерываю это долгое молчание, чтобы подтвердить всё, что писал тебе два месяца тому назад.
Я всё тот же. Всё так же строго религиозен, ибо это единственная умная и правильная позиция. Всё прочее — обман, злоба и глупость. Церковь создала современную цивилизацию, науку, литературу. Она создала в том числе Францию, и Франция погибает оттого, что порвала с нею. Это довольно ясно. Церковь делает и людей, она создаёт их, и я удивляюсь, как ты этого не видишь, это поразительно. За полтора года у меня было время обдумать это, и уверяю тебя, что держусь за это, как за якорь спасения. Семь месяцев, проведённые среди протестантов, укрепили меня в католицизме, в легитимизме, в смиренной стойкости. Смиренной по той простой причине, что я чувствую себя достаточно справедливо наказанным, униженным и что чем суровее урок, тем полнее благодать и тем больше обязанность на неё ответить. Невозможно, чтобы ты вообразил, будто с моей стороны это не более чем предлог. Относительно того, что ты мне писал, — я уже не помню точно твоих выражений — “разновидности всё того же чувствительного индивида” — “rubbish” — “potarada” шутки и чепуха, достойные Пеллетана и прочих…
Итак, я всё тот же. Так же сильно (но по-другому) привязан к тебе. Я хотел бы видеть тебя просвещённым, мыслящим. Для меня большая печаль наблюдать за идиотскими путями, которые ты выбираешь, ты, такой умный, такой “подготовленный” (хотя это может тебя удивить)! Я взываю даже к твоему отвращению ко всем и ко всему, к твоему постоянному гневу в отношении любого явления, — просто дело, по сути, в том, что этот гнев идёт от вопроса “почему?”, хотя и неосознанного. <…>
В апреле ты написал мне письма, слишком впечатляющие своим низким, злым замыслом, чтобы я рискнул дать тебе мой адрес (хотя, в сущности, все попытки навредить мне смешны и заведомо напрасны, да к тому же они, предупреждаю тебя, встретят законный, подкреплённый документами ответ), но я отвергаю это гадкое предположение. Я уверен, что это был у тебя мимолётный каприз, несчастное помрачение ума, которое по недолгому размышлению рассеется».
Рембо даже и не думал отвечать на это письмо. Хотя можно было ещё раз посмеяться над Верленом или оспорить его крайности, грубости, притом что, характеризуя «гнев» Артюра, он выказал проницательность.
Артюр продолжал задаваться вопросом о своём будущем, даже подумывать о том, чтобы сдать экзамены на бакалавра, а за несколько дней до нового года в возрасте семнадцати с половиной лет его сестра Витали умерла от туберкулёзного воспаления коленного сустава, распространившегося по всему организму. Артюр вместе с одним из соседей сам пошёл в мэрию сообщить о её кончине. Потеря юной сестры потрясла его, особенно если принять во внимание, что он лучше узнал её и сблизился с ней в июле 1874 года в Лондоне. Он чувствовал, что ему надо ещё некоторое время побыть в Шарлевиле при матери.
Намереваясь получить диплом бакалавра, он занялся алгеброй и геометрией, углублённого курса которых не прослушал в коллеже Шарлевиля. По старым, запылённым учебникам он начал изучать некоторые иностранные языки, включая арабский и русский, и совершенствовать свой немецкий, в чём отчасти преуспел и даже преподавал его сыну соседа.
Ещё он стал обучаться игре на пианино. Так как мать отказалась загромождать жилище таким большим инструментом, он играл там, где удавалось его находить, например в кафе «Вселенная» напротив вокзала, куда зачастил к тому времени Бретань, которому кафе «Дютерн» надоело. Иногда к ним присоединялся там и Делаэ.
Дома же он довольствовался тем, что, глядя на партитуру, выстукивал ритм пьесы на столе. Он сожалел, что занялся этим так поздно, и упрекал мать за то, что она не записала его к какому-нибудь учителю музыки, когда он ещё учился в заведении Росса и в коллеже.
Между тем он уже подумывал об отъезде. У него появилось новое увлечение — Восток. Он даже начал учить язык хиндустани. Когда он рассказал об этом матери, она срочно взяла напрокат пианино, чтобы только он отказался от новой затеи. Больше того, она подыскала ему частного учителя, образованного органиста, помощника капельмейстера церкви Богоматери, молодого человека с безупречной репутацией, несмотря на его имя Луи Летранж.
Для поддержания здоровья Артюр пил молочную сыворотку, продолжая мечтать о путешествии на край света. Его решимость поехать на Восток усилилась после того, как в феврале 1876 года его лучший друг детства, один из немногих ровесников, с которым он общался в Шарлевиле, его старый приятель Делаэ получил место репетитора в коллеже Богоматери в Ретеле.
В начале апреля Артюр снова отправился в путь. Он собирался дойти до Варны в Болгарии, оттуда до Крыма, а потом и до Кавказа. Он готов был использовать для этого любые средства передвижения — поезд, коляску, почтовую карету, дилижанс или свои ноги.
Пройдя юг Германии, он достиг баварской столицы — Мюнхена, где правил король Людвиг II, который в 1864 году сменил на троне скончавшегося отца Максимилиана II. Там Артюр провёл несколько дней, после чего направился в Австрию и пересёк её западную часть. Вот он уже в Вене, то есть за тысячу километров от Шарлевиля, но ещё далеко от Среднего Востока. Он осматривает город, заглядывая в план, купленный у уличного торговца, идёт налево, потом направо, потом садится в фиакр, где под действием принятого алкоголя засыпает. Проснувшись, он обнаруживает, что у него вытащили из котомки ту небольшую сумму денег, что была при нём…
Его арестовали за бродяжничество. Хотя он настаивал на своей добропорядочности, австро-венгерская полиция препроводила его до баварской границы. Он пытался найти выход из положения, быть может, подыскать в Германии какую-нибудь работу, чтобы заработать на дорогу и отправиться в Варну другим путём — через Швейцарию и север Италии.
Потом он всё же принял решение вернуться в Арденны, или, как он их называл на жаргоне, понятном, кроме него, только Верлену, Делаэ, Бретаню и Нуво, — в «Ардомфы».