На следующее утро после убийства Бонни и Клайда Диллинджер все еще разъезжал по проселочным дорогам Северо-Западной Индианы на своем красном фургоне. Они с Ван Митером жили в нем уже три недели, и Диллинджер понимал, что долго так продолжаться не может. При последней встрече О'Лири сказал ему, что Луис Пикетт нашел пластического хирурга, который сделает лицо Диллинджера неузнаваемым. Теперь бандит готовился к операции.

Поздно вечером, после одиннадцати, двое сыщиков из полицейского управления Ист-Чикаго, Мартин О'Брайен и Ллойд Малвихилл, получили задание проверить очередное сообщение о появлении Диллинджера. Они занимались расследованием ограбления банка в Ист-Чикаго с января того же года и периодически соприкасались с делом знаменитого бандита. Примерно через два часа после того, как они покинули полицейский участок, их Нашли мертвыми в машине на безлюдной дороге за городом. Причиной смерти были многочисленные пулевые ранения в голову и шею — по-видимому, из автомата.

Впоследствии Диллинджер рассказал О'Лири о том, что тогда произошло. По его словам, сыщики заметили красный фургон, догнали его и приказали Диллинджеру съехать на обочину и остановиться. Он подчинился, а затем Ван Митер, сидевший на пассажирском месте, расстрелял полицейских из автомата еще до того, как те успели выйти из машины.

Судя по некоторым замечаниям Диллинджера, это убийство было связано с деньгами, которые он платил полицейским из управления полиции Ист-Чикаго. Единственным копом, имя которого назвал бандит, был Мартин Заркович. Диллинджер сказал, что те двое полицейских приехали, чтобы «вытрясти из меня побольше денег». Однако в другой раз он предположил, что это были честные люди, которые заподозрили связь Зарковича с Диллинджером. По словам бандита, Заркович отправил их искать красный фургон, зная при этом, что они будут убиты. О'Лири цитировал слова Диллинджера: «Не надо было убивать этих копов. Они просто выполняли свою работу, и ничего в этом плохого не было. Но они стали слишком любопытны, и Зарк задергался. Их послали, чтобы заставить раскошелиться пару подозрительных парней, которые ездили по округе в красном фургоне. Я думаю, Вану вся эта история тоже была неприятна, но что же мы могли поделать? А Зарк знал, что должно было случиться». Был ли Мартин Заркович причастен к убийствам или нет, но, во всяком случае, этот человек не в последний раз появляется на сцене в диллинджеровской драме.

На следующее утро чикагские газеты обвинили Диллинджера в убийстве полицейских. В Бэнкерс-билдинге Пёрвис прочитал рапорты об этом деле и решил ничего не предпринимать. Когда один из помощников Гувера спросил почему, Пёрвис ответил, что «практически невозможно определить личности убийц, поскольку не было никаких очевидцев, кроме самих убийц».

ФБР не проявило интереса к этому делу, зато Диллинджер убедился в том, что вести жизнь на колесах стало небезопасно. Той же ночью они с Ван Митером приехали в Чикаго и отыскали Малыша Нельсона и Томми Кэрролла. Эти двое жили в коттедже в Воконде, на севере города, и иногда заезжали поесть в таверну Луиса Черноцки в Фокс-Ривер-гроув. Нельсон весь май обдумывал, как освободить свою жену Хелен, которая все еще оставалась под арестом в Мэдисоне, но в конце концов решил нанять адвоката.

Кроме Пикетта и О'Лири, Диллинджер не знал в городе никого, кому он мог бы доверять. Однако у Нельсона такие знакомые были. Той же ночью, спрятав красный фургон в гараже у своего приятеля, Нельсон отвез Диллинджера и Ван Митера в гостиницу «Рейн-Боу-инн» и уговорил ее хозяина — своего старого знакомого, скупщика краденого Джимми Мюррея, — приютить бандитов в мансарде. Мюррей поначалу согласился, но потом передумал. Уже следующим вечером он объявил Нельсону, что так дело не пойдет. Диллинджер не сдержал своего обещания не высовываться и, к ужасу Мюррея, спустился вниз, стал прохаживаться среди постояльцев, и некоторые из них заметили, до чего этот человек похож на Джона Диллинджера.

Все сообщники Диллинджера — Нельсон, Мюррей и Пикетт — поняли, что его надо куда-то надежно спрятать. У Мюррея и Пикетта оказался общий знакомый — 68-летний смуглый, невысокого роста итальянец по имени Джимми Пробаско. Он оказывал различные услуги людям из уголовного мира: перевозил краденые товары и торговал незаконным алкоголем. Пробаско как раз собирался купить таверну, но не мог набрать достаточную сумму. В воскресенье 27 мая к нему приехали гости.

Чикаго, Иллинойс

27 мая, воскресенье

Обшарпанный деревянный дом Джимми Пробаско находился рядом с заправкой «Шелл» в промышленном районе чикагского Норт-сайда, по адресу: Кроуфорд-авеню, 2509. Перед входом росла чахлая живая изгородь, а задний двор окружал деревянный забор. На дворе Пробаско держал двух темпераментных немецких овчарок — Короля и Королеву. Соседи часто слышали, как он ругает собак. В доме было два этажа, и верхний хозяин сдавал.

Пикетт и О'Лири поджидали Диллинджера и Ван Митера на улице, возле автозаправки. Открыв входную дверь и увидев Пикетта с двумя незнакомцами, Пробаско вздрогнул. Из соображений конспирации ему не сказали, кто именно приедет. «Знакомься, Джимми, — сказал Пикетт. — Это мой знаменитый клиент Джон Диллинджер. Где бы мы могли присесть и поговорить?» Диллинджер и Ван Митер вошли в дом. Там имелись гостиная и две спальни, окно одной из них выходило на улицу, а второй — на задний двор. Пробаско пожал гостям руки и отвел их в кухню. Он явно нервничал.

— Значит, вот как это выглядит, — начал Диллинджер, оглядывая помещение. — Решили ли вы вопрос с платой, мистер Пикетт?

Адвокат сказал, что это будет им стоить 50 долларов в день.

— Дороговато, — сказал Диллинджер.

— Ну, вы же знаете, насколько это опасно, — ответил Пробаско — Но я хочу, чтобы вы остались довольны. Какая ваша цена?

— Тридцать пять в день, — предложил бандит.

Сошлись на этой сумме. Диллинджер спросил Пикетта про докторов. Все было готово. Врачи приедут сюда следующим вечером и сделают операцию. Диллинджер достал бумажник и отсчитал 3000 долларов. «Остальное — после операции», — сказал он.

В этот момент в кухню вошла дородная черноволосая женщина. Диллинджеру это не понравилось. «Кто она такая?» — спросил он. Пикетт объяснил, что это подруга хозяина и что она живет тут вместе с ним. По профессии она медсестра, и в дневное время всегда на работе. Пробаско добавил, что она отлично готовит, и Диллинджер разрешил ей остаться в доме. Затем хозяин отвел Диллинджера в спальню, выходившую окном на улицу, и показал, как раскладывается диван. Диллинджер сказал, что все в порядке. Вскоре после этого он лег спать.

28 мая, понедельник

Следующим вечером Арт О'Лири привез в дом двоих врачей. Они вошли в спальню бандитов и огляделись: Пробаско приготовил кушетку для операции. Худощавого врача, который должен был изменить лицо Диллинджера, звали Вильгельм Лёзер, но он скрывался под именем Ральфа Робинда.

Лёзер был уже известен ФБР: Оклахомское отделение бюро разыскивало его по другому делу и этой весной просило помощи в поисках у чикагских коллег. Этот солидный на вид 58-летний доктор происходил из семьи немецких иммигрантов, его привезли в Америку в возрасте 12 лет. Он изучал медицину в университете Канзаса и в Северо-Западном университете. В середине 1920-х годов Лёзер зарабатывал на жизнь продажей незаконных лекарств в своей чикагской аптеке, был арестован и в 1931 году приговорен к трем годам заключения в Левенуэрте. Его освободили условно-досрочно, и вскоре после этого он скрылся: оказавшись под угрозой повторного ареста, бежал в Мексику. Пикетт защищал его в суде. В начале 1934 года Лёзер вернулся в Чикаго под именем Ральфа Робинда, и Пикетт дал ему работу: сделать пластическую операцию мошеннику по имени Уильям Элмер Мид.

Помощником Лёзера тем вечером был 32-летний Гарольд Кэссиди, двоюродный брат Арта О'Лири, человек трусоватый и к тому же горький пьяница. Кэссиди закончил медицинский факультет университета штата Иллинойс семь лет назад. Ему все время не хватало денег, а бывшая жена донимала его исками об алиментах. Его дело также вел Пикетт. В своем кабинете, расположенном над одним из баров, принадлежавших клану Аль Капоне, Кэссиди делал незаконные аборты и брался за любые дела, которые могли принести деньги. Он уже помогал Лёзеру во время предыдущей пластической операции, а за нынешнюю ему пообещали 600 долларов.

Диллинджер объяснил Лёзеру, что он хочет от операции. Тот ответил, что не видит никаких препятствий, а потом спросил:

— Какую анестезию вам делать — местную или полную?

— Полная — это значит, что я вырублюсь совсем? — спросил Диллинджер.

— Да.

— Арт, ты останешься здесь? — обратился бандит к О'Лири.

— Если ты этого хочешь, Джонни, то останусь, — ответил тот.

— Хочу.

Лёзер спросил, что Диллинджер сегодня ел. Пациент ответил, что только грейпфрут и пару тостов на завтрак. Это была неправда. На самом деле Диллинджер весьма плотно поужинал всего час назад, но ему не терпелось поскорее начать. Лёзер пошел мыть руки в ванную, а Диллинджер снял рубашку и лег на кушетку. Кэссиди разложил инструменты, а затем положил пациенту на лицо полотенце и принялся поливать его эфиром.

— Ты здесь, Арт? — спросил Диллинджер.

— Стою рядом с тобой, Джонни, — ответил тот.

Прошла минута, потом другая, но Диллинджер все еще находился в полубессознательном состоянии. Устав ждать, Кэссиди вылил на полотенце весь остававшийся в банке эфир. Вдруг он заметил, что цвет лица пациента меняется: Диллинджер синел на глазах и вдруг перестал дышать. Кэссиди в ужасе отступил назад и прижался к стене.

— Что случилось? — спросил О'Лири.

— Он не дышит! — взвизгнул Кэссиди.

То обстоятельство, что Диллинджер плотно поел перед операцией, сказалось на результатах анестезии. Лёзер стрелой влетел в комнату и бросился делать искусственное дыхание. За ним появился Пробаско, его лицо было искажено паническим страхом. «О господи, умер! — кричал он. — Умер! О господи!» О'Лири распахнул окно, чтобы выветрились пары эфира. Лёзер продолжал делать Диллинджеру искусственное дыхание. Прошло еще несколько тяжелых мгновений, и пациент задышал. О'Лири и Пробаско облегченно вздохнули и переглянулись. Они отлично понимали, что сделали бы с ними Ван Митер и Нельсон, если бы Диллинджер умер. В несчастный случай бандиты не поверили бы.

Когда состояние Диллинджера стабилизировалось, Лёзер склонился над его лицом и приступил к делу. Операция шла медленно. Несколько раз Диллинджера рвало, раны сильно кровоточили, и вся кушетка была залита кровью. Лёзер вытирал рвоту и кровь и продолжал работу. В первую очередь он удалил три родинки на лице. Затем занялся подтяжкой: сделал надрезы и подтянул кожу так, чтобы исчезли морщины. Кожей от надрезов он заполнил ямочку на подбородке. Затем наложил швы и забинтовал голову пациента.

Когда все было кончено, Диллинджер выглядел как окровавленная мумия. Где-то через час он пришел в себя. О'Лири рассказал ему, что он чуть не умер во время операции. Диллинджер нашел в себе силы ухмыльнуться: «Мог бы сейчас помереть, а мог бы и раньше».

Диллинджер лежал в маленькой спальне и приходил в себя в течение двух дней. В четверг 31 мая Кэссиди заехал к нему и снял бинты. Диллинджер взглянул на себя в зеркало. Предательская ямочка на подбородке исчезла, родинок тоже не было. На него смотрел другой человек.

Весь май Гувер размышлял о том, что Война с преступностью заходит в тупик. «Маленькая Богемия» сделала ФБР посмешищем для всей страны. Диллинджер исчез, как, впрочем, исчезли и Баркеры. Загадка бойни в Канзас-Сити так и осталась нерешенной, а о новых появлениях Красавчика Флойда не было подтвержденных сведений в течение вот уже нескольких месяцев. Уничтожение Бонни и Клайда никто не связывал с ФБР, и правильно, ФБР было здесь действительно ни при чем. Фрэнк Хеймер в одном интервью сказал, что готов заняться охотой на Диллинджера, если ФБР его об этом попросит. Позиция Гувера в этом вопросе оказалась предсказуемой: «только через мой труп».

После «Маленькой Богемии» директору стали ясны некоторые вещи. Этот случай ярче других показал, насколько его люди не готовы к перестрелкам. Несколько месяцев интенсивных тренировок ни к чему не привели: ребята из колледжа по-прежнему не умели обращаться с оружием и совершенно терялись в боевой обстановке. Гувер хотел, чтобы в следующий раз агенты могли принять бой. А это означало только одно: надо привлекать настоящих «ковбоев». Гувер поручил Натану поискать в юго-западных отделениях хороших стрелков. Несколько человек нашлось, и в мае они начали съезжаться в Чикаго.

Одним из первых прибыл 38-летний Чарльз Винстед — суровый техасец, который преследовал Автомата Келли, Бонни и Клайда, а также принимал участие в аресте Харви Бейли. Он прилетел 12 мая из Лав-Филда в Далласе. Явившись на девятнадцатый этаж, Винстед возобновил знакомство с другим старым техасцем — бывшим рейнджером Дж. С. Уайтом по прозвищу Док (младшим братом Тома Уайта, лучшего агента Гувера в 1920-е годы). В свои 55 лет Док Уайт был самым старшим по возрасту среди сотрудников, расследовавших дело Диллинджера, и он стал учителем для многих сотрудников.

Не все новые агенты, приехавшие в Чикаго, были техассцами. 31-летний Герман Холлис ранее работал агентом-резидентом ФБР в Талсе и месяцами кропотливо изучал старые связи банды Баркеров в Восточной Оклахоме. Холлис, которого все звали «Эд», был из тех немногих «ребят из колледжа», кто хорошо владел пистолетом. Этот длинноносый выпускник юридического факультета из Де-Мойна получил медаль на соревнованиях по стрельбе из автомата Томпсона.

Энергичный и трудолюбивый, Холлис считался одним их лучших следователей ФБР. Однако у Холлиса были и недостатки. Он работал начальником отделения в Детройте, но затем во время очередной аттестации его административные способности оказались под сомнением. Он постоянно просил бюро перевести его в Калифорнию или Аризону: у его жены Женевьевы были «расшатаны нервы» и доктора утверждали, что ей нужен более благоприятный климат. Дамский угодник, частенько болтавший со стенографистками, Холлис еще любил покрасоваться. «Он слишком любуется своими аккуратными нарядами, — писал Хью Клегг в одной из служебных записок, — в особенности когда проходит мимо зеркала». Но при этом он был талантливым следователем, умел обращаться с оружием, а Гуверу не хватало именно таких людей. Поэтому, когда Папаша Натан составил список агентов, «пригодных в особенности… для работы в опасных обстоятельствах», он включил имя Холлиса в число одиннадцати избранных.

Нехватка кадров была катастрофическая, и Гувер решил их поискать в юго-западных полицейских управлениях. Из Далласа он взял шефа следственной части Боба Джонса. Из Уэйко переманил сыщика Бака Бьюкенена, а из Оклахома-Сити — двух членов сборной полицейского департамента по стрельбе: 30-летнего сыщика Джерри Кэмпбелла и 39-летнего шефа ночной полиции Кларенса Хёрта, который принимал участие в перестрелке с Андерхиллом. Они оба потом очень долго служили в ФБР. Заметим, что Хёрт ранее подавал заявление о приеме на службу в бюро, но оно было отвергнуто: Натан отметил, что «не видит у претендента никаких признаков сколько-нибудь конструктивного воображения». Но пистолетом Хёрт владел отлично, и теперь этого оказалось достаточно.

Эти люди составили костяк усиленной группы по поиску Диллинджера. Новых сотрудников отправили на месяц в Вашингтон на переподготовку, по окончании которой Кларенс Хёрт писал приятелю, что он и его партнер Джерри Кэмпбелл оказались в своем классе единственными, у кого не имелось юридического образования. В этом-то было все дело: новых агентов приняли в ФБР не для того, чтобы арестовывать таких, как Диллинджер, а для того, чтобы их уничтожать. «Они меня взяли точно так же, как я беру свой пистолет, об этом нечего и спорить; слишком много бухгалтеров и юристов из числа их сотрудников было уже убито» — так говорил своим друзьям принятый в ФБР чуть позже бывший оклахомский полицейский Д. А. Брайс по прозвищу Джелли (по словам его биографа Рона Оуэнса).

Однако набрать хороших стрелков еще не значило поймать Диллинджера, и Гувер это понимал. Другая проблема заключалась в руководителях. Прежде всего в Пёрвисе. В последующие годы опалу начальника Чикагского отделения приписывали зависти директора. Целое поколение авторов писало, что Гувер не мог смириться со славой Пёрвиса: его подчиненный, преследовавший Диллинджера, привлек внимание всей американской прессы. Возможно, это в какой-то мере и соответствовало действительности, однако подлинная причина падения Пёрвиса заключалась не столько в его жажде славы, сколько в постоянных, повторявшихся в течение года грубых просчетах. Достаточно вспомнить арест невиновного по делу о похищении Хэмма или то, как Пёрвис «забыл» о приказе арестовать Автомата Келли. Несмотря на все это, Гувер долго продолжал любить своего «маленького Мэла» и даже оправдывал его поведение в «Маленькой Богемии». Но нельзя было отрицать того, что Пёрвис продемонстрировал свою неспособность решить дело Диллинджера. Найденные им подозреваемые исчезали. Его информаторы оказывались бесполезны. Он брал штурмом не те квартиры. Он не сумел наладить отношения с чикагской полицией и вызывал раздражение других полицейских департаментов. Наконец, его машину угнали прямо от подъезда дома.

Недовольство Гувера усилилось, когда в руках Пёрвиса появилась: самая лучшая приманка за все время расследования. 26 мая федеральный судья в Висконсине назначил женщинам, задержанным в «Меленькой Богемии», — Хелен Джиллис, Джин Делани и Микки Конфорти — наказание в виде пробации. Перед освобождением их допросили в Бэнкерс-билдинге. Пёрвис отрядил для слежки за ними шесть агентов. Конфорти отправилась к своим приемным родителям, а Джиллис и Делани поселились в квартире сестры Нельсона, Джульетты Фицсиммонс, на Маршфилд-авеню. Все три женщины вели себя тихо. Они знали, что за ними следят.

Пёрвис искал способы сделать своих агентов незаметными. Напротив дома, где жила Фицсиммонс, находилась бензозаправка, и он заставил владельца взять на работу своего человека. 29 мая, во вторник, через три дня после освобождения Хелен Джиллис, Пёрвис позвонил этому агенту и был совершенно ошарашен его докладом. Оказалось, что агент видел, как Нельсон накануне посещал свою жену. Бандит четыре раза проехал мимо дома, очевидно высматривая шпиков, а потом зашел внутрь и исчез.

Терпение Гувера лопнуло. Он написал Пёрвису грозное письмо: «Я в высшей степени озабочен положением дел в Чикаго. Мы стали свидетелями целого ряда случаев, когда наружное наблюдение проводилось в корне неправильно и лица, за которыми мы следили, скрывались… Я не могу долее терпеть деятельность следователей, оставляющих версии неразработанными или, по крайней мере, плохо разработанными. Я требую, чтобы вы приложили все усилия для эффективного руководства данным делом».

Позиции Пёрвиса еще больше ослабли после того, как чикагская газета сообщила о том, что вдова Эдди Грина приехала в город и побеседовала с агентами ФБР. Один из помощников Гувера спросил Пёрвиса об источнике утечки, и тот ответил, что репортер, скорее всего, «выдумал» все это. «Очень странно, что журналисты выдумывают правду», — черкнул Гувер на докладной помощника. Затем он послал Пёрвису краткую телеграмму, требуя объяснений, почему многие газеты, вышедшие на следующее утро, цитируют слова Пёрвиса: «Я думаю, что Диллинджер мертв». Гувер снова требовал объяснений, а Пёрвис снова утверждал: все это плоды воображения репортеров. «Я не мог сделать заявления о смерти Джона Диллинджера хотя бы потому, что не верю в его смерть», — ответил Пёрвис Гуверу.

Решающим для директора ФБР стал вечер следующего дня — четверга 31 мая (это был тот самый день, когда на другом конце города Диллинджер снял бинты). Агенты, следившие за Хелен Джиллис, занимали пост в квартире через улицу от дома, где она жила. Старшим Пёрвис назначил Эда Холлиса. Слежка с самого начала была малоперспективной затеей: как писал Пёрвис Гуверу, Хелен «прекрасно знает, что за ней постоянно следят». Но тем не менее он заверял шефа: «Я уделяю этому делу самое пристальное внимание».

Пёрвис решил, что нужно подослать к Хелен человека, который сумеет втереться к ней в доверие. Он подыскал человека, но выбор оказался крайне неудачным: эту роль согласился сыграть ранее осужденный за мошенничество и условно-досрочно освобожденный Джордж Нельсон. Он утверждал, что знал Диллинджера в тюрьме Мичиган-Сити. Кроме того, он заявлял, что Малыш Нельсон «украл» его имя. Пёрвис согласился платить осведомителю 20 долларов в день и в четверг вечером отправил его в дом на Маршфилд-авеню. Со своего поста на другой стороне улицы Холлис и его агенты видели, как Джордж Нельсон подъехал к дому. Как раз в этот момент Хелен Джиллис и Джин Делани вышли на улицу. Осведомитель подошел к ним и сказал, что его прислали с сообщением Диллинджер и Малыш Нельсон. Обе женщины видели его впервые и, как впоследствии сами рассказывали, сразу догадались о провокации. Они пошли дальше, свернули за угол и скрылись в здании кинотеатра. Нельсон тоже свернул за угол. Холлис и его люди, вместо того чтобы следовать за женщинами, решили подождать, когда они вернутся. Прошло пятнадцать минут, никто не возвращался. Агенты выскочили на улицу и побежали за угол. Там они увидели Джорджа Нельсона, сидевшего в машине. К их удивлению, он узнал фэбээровцев и вышел поговорить. Нельсон сказал, что Хелен и Джиллис в кино, и заверил их, что контролирует ситуацию. На самом деле ничего он не контролировал. Холлис и его люди вернулись в квартиру и стали ждать. Они прождали до самого рассвета. Женщины исчезли.

Пёрвис сообщил эту новость Гуверу по телефону утром в субботу 2 июня. В тот же день директор ФБР вызвал одного из своих главных помощников, Сэма Коули, и сказал ему, что пришла пора кое-что переменить. Коули, работавший последний год в главном управлении бюро, был направлен в Чикаго, чтобы возглавить расследование по делу Диллинджера.

Сэмюел П. Коули, который неожиданно стал звездой третьего акта гуверовской войны с преступностью, был полной противоположностью Мэлвину Пёрвису. Человек с грустными глазами и двойным подбородком, спокойный, строгий — настоящий клерк, лицо безликой вашингтонской бюрократии. Коули происходил из известной в штате Юта мормонской семьи. Его отец Мэтиас Коули был одним из двенадцати правящих апостолов мормонской церкви вплоть до 1903 года, когда его вынудили покинуть этот пост (Сэму в это время исполнилось четыре года). Причиной ухода была приверженность Мэтиаса к многоженству, отвергнутому церковью. Сэм рос в одной из четырех семей, которые его отец создал с четырьмя женами. Окончив школу в 1916 году, Сэм Коули служил в миссии мормонской церкви на Гавайях, там он выучился свободно говорить на местном языке. Он вернулся домой в 1920 году и поступил в сельскохозяйственный колледж штата Юта. Играл в футбольной команде колледжа, а летом подрабатывал — развозил для продажи вязаные изделия по Небраске и обеим Дакотам. Ему хотелось стать юристом, однако в то время в Юте не было юридического факультета, и потому в 1925 году Коули поступил в альма-матер Гувера — Университет Джорджа Вашингтона. После получения диплома в 1929 году Коули намеревался заняться юридической практикой в Юте, но не смог найти там работу. Тогда он решил пока что поработать в ФБР и сказал своим родным, что вернется на запад, как только улучшится экономическая ситуация.

Он стал специальным агентом в возрасте 29 лет. На протяжении следующих трех лет Коули перебрасывали из офиса в офис: он служил в Детройте, Чикаго, Бьютте, Солт-Лейк-Сити и под конец в Лос-Анджелесе, где он встретил свою будущую жену Лэвон Чипмен — девушку родом из Юты. Коули был основательным, трудолюбивым, но ничем не выдающимся следователем, который отличался только в канцелярской работе. Он забрасывал центральный офис предложениями по улучшению системы регистрации документов. Гувер был впечатлен этими предложениями и в октябре 1932 года Перевел его в Вашингтон, поручив ему только что созданный отдел по борьбе с похищениями людей.

Коули был ростом пять футов девять дюймов, весил 170 фунтов, у него был серо-желтый цвет лица, он всегда ходил в мешковатых костюмах, и его вечно недооценивали. «Этот служащий, честно говоря, не производит сильного впечатления своими личными качествами, да к тому же небрежен или беспечен при выборе портного», — писал о нем инспектор в начале 1934 года. Однако тут же продолжал: «Коули весьма уравновешен и уверен в себе… Этот сотрудник имеет привычку всегда все делать правильно».

Вежливый и трудолюбивый Коули всегда находился на своем рабочем месте — и рано утром, и поздно вечером, и по воскресеньям, и в праздники. Это был настоящий автомат по написанию служебных записок, способный переработать гору папок в связный текст, помещавшийся на одной страничке. Он настолько прикипел к своему столу, что так и не побеспокоился получить зачет по стрельбе в новом фэбээровском тире. Винсент Хьюз, начальник следственной части, оценил рвение Коули и в конце 1933 года сделал его своим заместителем. Это ввело Коули в суть дел, касающихся Войны с преступностью. Он каждый день по многу часов беседовал по телефону с местными отделениями — передавал их сообщения, версии, просьбы и проблемы Гуверу. Его работа оказалась столь впечатляющей, что, когда Хьюз скоропостижно скончался в январе 1934 года (говорили, что он переработал), Коули получил его место. Обязанностей стало еще больше, и это явно шло не на пользу его молодой семье. В марте жена родила ему второго сына, но Коули не смог приехать в роддом. Он был до того занят, что никак не мог найти времени придумать имя для мальчика. Лэвон шутила, что если бы Сэм так и не предложил имя, то ей пришлось бы называть сына просто Младший. В мае, когда отношение директора к Пёрвису стало совсем кислым, Коули превратился в одного из самых доверенных помощников Гувера. Сотни звонков от начальников отделений по делам Бремера и Диллинджера прошли через его пишущую машинку, прежде чем лечь на стол к директору.

Никто не объявлял — ни во всеуслышание, ни приватно, — что Коули назначен руководителем Пёрвиса, и это привело к долгому непониманию роли Коули. В ближайшие месяцы газеты будут постоянно называть его «первым заместителем Пёрвиса». Поначалу Пёрвису сказали, что Коули приедет в Чикаго с инспекцией, — чтобы дать помощнику Гувера возможность понять и оценить структуру организации, созданной Пёрвисом для поимки Диллинджера. Но как только Коули прибыл в Чикаго, всем сразу все стало ясно. «Никто ничего не говорил, но все понимали, — вспоминает Дорис Роджерс. — Это был, знаете ли, такой офисный способ общения — щепотки и взгляды. Тебе говорят: „Коули приезжает“, а ты просто киваешь. Мы понимали, что это значит, без всяких слов».

Коули сразу взялся за дело. Он прилетел в Чикаго утром в воскресенье 3 июня, а к полудню был уже в Бэнкерс-билдинге. Когда он явился на девятнадцатый этаж, Пёрвиса не оказалось на месте, и Коули принялся допрашивать агентов, потерявших след Хелен Джиллис. Вывод его был однозначным: они сработали отвратительно, и он так и сказал вслух. Когда Пёрвис появился, он стал защищать своих людей, но Коули объявил, что слежка попросту провалена. Из четырнадцати агентов, постоянно занимавшихся делом Диллинджера, четверо следили за домом сестры Нельсона. Коули немедленно дал троим из них другие задания.

Внешне Пёрвис принял свое понижение в должности сдержанно, но по тону его докладных записок видно, что его отношения с Коули не отличались теплотой. В своей книге 1936 года «Американский агент» Пёрвис сознательно не упоминает ни Коули, ни своего понижения в должности.

«Они оба были внутренне напряжены, — вспоминает Дорис Роджерс. — Мне было жаль Коули. Он ведь всего лишь выполнял свою работу. Но он чувствовал себя так же неловко, как и Пёрвис. Достаточно было посмотреть на их лица, чтобы понять: им обоим не по себе. Мэлвина в каком-то смысле предали. Мы все ощущали себя преданными, побежденными. Это угадывалось в походке [Пёрвиса], в том, как он надевает шляпу. Теперь он ходил немного сгорбившись. Мы все чувствовали себя как во время осады. Нас постепенно окружали враги. Все наши друзья [в Вашингтоне] вдруг превратились во врагов».

Боевой дух обитателей девятнадцатого этажа пал. И дело было не только в том, что люди Пёрвиса вымотались и что их доверие к вашингтонским руководителям пошатнулось. Изменилось само их отношение к работе. Немногие из них сознательно выбрали службу в правоохранительных органах как главное дело жизни. Для большинства ФБР было всего лишь временным пристанищем, приключением после окончания учебы или вынужденным занятием, пока не кончилась Депрессия и не появилась настоящая работа. Они не искали такой службы, на которой можно погибнуть. У Дорис Роджерс бывали романы с некоторыми из агентов, и они поверяли ей свои сомнения. Она вспоминала: «Когда мы почувствовали, что под Пёрвисом зашаталась земля, всем агентам захотелось уйти со службы. И причина заключалась не в преданности Мэлвину. К тому времени все устали, вымотались. Хотелось уехать домой и заниматься чем угодно, хоть разливать газированную воду в аптеках. Все были готовы на что угодно, чтобы только вырваться отсюда. Агентов постоянно бросали на операции, где можно было в любой момент погибнуть. А никто этого не хотел. Все равно бы за это не дали Почетную медаль конгресса. Просто убили бы — и все. И они это понимали. Это не была их цель в жизни. Все задавались одним и тем же вопросом: что мы делаем на этой жуткой работе?»

Ситуация накалилась в воскресенье, когда Пёрвис и Коули отправились в Форт-Уэйн, чтобы проверить второй по значимости наблюдательный пост, устроенный Пёрвисом в доме Одри Расса. Однако и тут их поджидал провал. Оказалось, что трое агентов оставили пост и переехали в гостиницу за двенадцать миль от дома, поскольку воинственная миссис Расс в этот день ожидала гостей. Она великодушно согласилась позвонить, если Диллинджер появится. После допроса, который длился полночи, Коули приказал незадачливым агентам возвращаться в Чикаго. Они с Пёрвисом прибыли в Бэнкерс-билдинг в четверть шестого утра.

Коули, чья работоспособность была воистину феноменальной, провел весь понедельник в беседах с остальными агентами Пёрвиса. Он выспрашивал об эффективности информаторов и о том, что предпринимается для ускорения дела Бремера, которым постоянно занимались шестеро агентов. Вечером того же дня он поехал в Индианаполис, где на следующее утро вместе с Эрлом Коннелли осмотрел окрестности Морсвилла. У Коннелли вокруг Индианаполиса работало 16 агентов, наблюдавших за фермой и другими домами семьи Джона Диллинджера, еще двое находились в Дейтоне и один в Коламбусе (Огайо). Коули сомневался в том, что засады, организованные Коннелли, принесут какой-либо результат. Гувер писал в служебной записке тем же вечером: «По замечанию [Коули], наблюдение ведется уже от одного до полутора месяцев, и маловероятно, что об этом никто не знает. Вряд ли [Диллинджер] станет контактировать [с родственниками], которым известно, что за ними наблюдают».

Но при всем этом Коули доложил Гуверу, что не видит причин что-то кардинально менять. Гувер впервые за последнее время был доволен. Через два дня он позвонил Коули. О содержании этого разговора мы знаем из письма Гувера: «Я выразил мнение, что [новая] ситуация в Чикаго пойдет на пользу дела, и сказал, что я сообщил мистеру Пёрвису: до тех пор, пока дело Диллинджера не будет завершено, я хотел бы, чтобы мистер Коули осуществлял полновластное руководство».

Коули стал руководителем расследования, но на этом несчастья Пёрвиса не закончились. Мэри Киндер, бывшая подруга Пита Пирпонта, обручилась с новым женихом. Коннелли нашел выход на этого парня, и он сообщил, что Мэри собирается вскоре встретиться с Диллинджером. Во вторник Пёрвис отправился в город Мишавок (Индиана), где родители Пирпонта открыли закусочную. Агенты проследили, что Мэри направилась туда. Пёрвис и его люди вели ночью наблюдение за домом, как вдруг подъехали восемь полицейских машин. Оттуда выскочили двенадцать полицейских в бронежилетах и с автоматами и подступили к Пёрвису с вопросом, кто он такой. Тот покорно объяснил, в чем дело, и извинился за то, что не предупредил о своем приезде местные власти. После этого ему снова пришлось плестись к телефону и сообщать в Вашингтон плохие известия. Помощник сообщил Гуверу: «Мистер Пёрвис сказал, что дело, разумеется, „провалено“ — с нашей точки зрения». Гувер «согласился, что наблюдение теперь надо передать полиции», и просил предупредить полицию о неразглашении всей этой истории.

В то воскресенье, когда Сэм Коули прилетел в Чикаго, Ван Митер последовал примеру Диллинджера и попытался путем пластической операции начать новую жизнь. Он заплатил за это 5000 долларов. Доктор Лёзер и его ассистент Кэссиди снова побывали в доме Пробаско и сделали операцию. На этот раз все прошло гладко. Доктор обработал нос Ван Митера, удалил горбинку и уменьшил основание, а потом укоротил верхнюю губу. С помощью кислоты Лёзер уничтожил татуировку «Надежда» на правом предплечье бандита — и это, по всей видимости, никто не принял за плохое предзнаменование.

Через два дня Лёзер вернулся и с помощью раствора соляной кислоты удалил рисунок на подушечках пальцев и у Диллинджера, и у Ван Митера. Диллинджер перенес операцию молча, хотя лицо его кривилось и на лбу выступал пот. Ван Митер же громко ругался, прыгал по комнате и хлопал в ладоши, словно хотел уменьшить боль. После этого к ним заехал Малыш Нельсон. Он плюхнулся на диван в гостиной и, ухмыляясь, посмотрел на физиономии своих партнеров:

— Стало быть, вы, ребята, решили прикупить себе новые рожи? Ну что ж, возможно, они вам пригодятся.

— По крайней мере я теперь смогу ходить по улицам, — ответил Диллинджер.

Заехал Пикетт и сказал Диллинджеру, что нужны деньги для адвокатов, защищающих Билли на суде в Сент-Поле. Ожидалось, что ее осудят на год женской федеральной тюрьмы. Диллинджер отправил О'Лири за деньгами к своему отцу.

Вечером в среду 6 июня О'Лири зарегистрировался в отеле «Клейпул» в Индианаполисе. На следующее утро он отыскал на заправке Губерта Диллинджера. Губерт показал взглядом на Арта Макгинниса — шпиона ФБР, который околачивался на заправке уже месяц.

— Говори осторожнее, — предупредил Губерт.

— Что эта крыса тут делает? — спросил О'Лири.

— Мне лучше, если он тут ошивается, по крайней мере знаешь, кто за тобой следит, — ответил Губерт.

— Я привез записку от Джонни твоему отцу, — сообщил О'Лири.

Губерт сказал Макгиннису, что О'Лири — агент ФБР, которому надо повидаться с Диллинджером-старшим, а затем отвез гостя на ферму в Морсвилле. Диллинджер-старший встретился с ним на обочине дороги. О'Лири отдал ему записку, в ней, в частности, говорилось:

Папа,
Джонни. [329]

Я тут в порядке, и даже оказалось, что у меня еще есть друзья, которые не продадут. Хотелось бы пожить в этом доме подольше. Очень здорово было повидаться с тобой и с девчонками. Я уже полстраны объехал, но дома лучше всего… Приходится много переезжать, ничего не поделаешь. Я скоро отсюда уеду, и тебе не надо будет обо мне больше беспокоиться. Передай привет девочкам. Надеюсь, что у вас все хорошо.

— Как он там? — спросил отец у О'Лири.

— У него все в порядке, мистер Диллинджер, — ответил тот. Старик зашел в амбар и вернулся с завернутым в газету свертком. В нем О'Лири обнаружил 3000 долларов — деньги, которые Диллинджер отправил отцу после ограбления в Фостории. «Если увидишь Джонни, — сказал на прощание Губерт, — то скажи ему, что Арт Макгиннис у меня на бензозаправке». О'Лири обещал передать.

В архивах ФБР нет сведений о том, что агенты, наблюдавшие за фермой Диллинджеров, заметили посещение О'Лири. В противном случае они могли бы той же ночью проследить его до дома Джимми Пробаско в Чикаго. Арт Макгиннис, однако, что-то заподозрил. На следующий день Эрл Коннелли позвонил в Вашингтон и сообщил, что «некий человек, пытавшийся выйти на Диллинджера, представился его брату Губерту федеральным агентом. Информатор сообщил, что этот неизвестный вчера увез Губерта для разговора на несколько часов». Фэбээровцы так и не узнали, кто был этот человек. Будем считать, что это был О'Лири.

Вернувшись в Чикаго той же ночью, О'Лири приехал в дом Пробаско и увидел Диллинджера шагающим по дому из комнаты в комнату. Настроение у него было отвратительное. «Только что по радио передали новость», — сказал он.

Новость была о Томми Кэрролле.

Ватерлоо, Айова

7 июня, четверг

Кэрролл и его подруга Джин Делани отправились в путешествие по Айове, надеясь в конечном итоге добраться до дома родителей Джин в Сент-Поле. Они переночевали неподалеку от Сидар-Рапидса и поехали дальше. В городке Ватерлоо у них случилась небольшая поломка, и, чтобы ее устранить, они остановились у бензоколонки. Около полудня местный полисмен Эмиль Стеффен принял звонок от механика из автомастерской. Тот сообщил, что только что чинил «Гудзон» бронзового цвета и заметил в машине автоматическую винтовку и целую коллекцию номерных знаков под ковриком на полу. Клиент, по его словам, был «крутой парень».

Стеффен взял с собой еще одного полицейского, Уокера, и отправился искать машину на улицах городка. Они кружили около часа, однако так ничего и не нашли и вернулись к полицейскому участку в центре города. Там, прямо напротив их дверей, стояла эта машина. Полицейские припарковались рядом и решили ждать. Через некоторое время они увидели, что к «Гудзону» подходят молодой человек и симпатичная блондинка. Кэрролл открыл дверцу со стороны пассажира, и Делани села в машину. Бандит направился к водительской дверце.

Полицейские вышли из машины.

— Эй! — окликнул неизвестного Уокер. — Погодите-ка минутку. Кто вы?

— А вы кто?

— Полицейские.

Кэрролл сделал шаг назад и сунул руку под полу пальто. Уокер тут же выхватил пистолет. Пока Кэрролл вытаскивал свой, Уокер размахнулся и ударил его кулаком в лицо. Тот упал спиной на тротуар, но в ту же секунду вскочил и бросился бежать. Пистолета он не выпустил. Стеффен выстрелил ему вслед с расстояния примерно пятнадцать футов. Пуля попала в спину бегущему, девушка вскрикнула. Кэрролл выронил оружие, но не упал, а пошатываясь двинулся к переулку. Стеффен выстрелил еще трижды и два раза попал. Кэрролл, дойдя до переулка, упал на бок.

Стеффен подбежал к нему и потребовал назвать имя. «Томми Кэрролл», — чуть слышно ответил раненый. На другие вопросы он не отвечал. «У меня с собой семьсот долларов, отдайте их девчонке, — попросил он полицейских. — Она ни при чем».

Джин Делани арестовали. Кэрролла отвезли в больницу, и во второй половине дня туда приехали двое агентов из сент-польского офиса ФБР. Врачи предупредили, что Кэрролл долго не протянет. Агенты в течение сорока пяти минут забрасывали раненого вопросами, но он ничего не сказал. Томми Кэрролл умер в 18 часов 55 минут тем же вечером.

Ни Диллинджер, ни Ван Митер пока не могли выйти из дому. Их реакция на смерть друга оказалась совершенно различной. Ван Митер клялся, что никогда так не умрет. Чтобы его застрелили на какой-то грязной улице?! Ну нет, он теперь до конца жизни будет держаться подальше от людей. Диллинджер смотрел на вещи совсем иначе. Как только с него сняли все повязки, его обуяла жажда жизни.

Уже на следующий день после смерти Кэрролла, в пятницу 8 июня, он отправился смотреть бейсбольный матч с участием команды «Чикаго кабз» на стадион «Ригли». Пикетт пошел вместе с ним и потом утверждал, что видел на стадионе Джона Стиджа из фэбээровской группы по розыску Диллинджера. «Легавый, — шепнул Пикетт Диллинджеру, когда они сидели на трибуне. — Большой легавый».

Однако Диллинджера не беспокоило, что его видят другие, или, по крайней мере, не подавал виду, что боится. Он явно испытывал эйфорию от самой возможности ходить в уличной толпе, в которой его никто не узнавал. Впоследствии причины такого поведения Диллинджера одни будут объяснять удачной пластической операцией, другие — его возросшей самоуверенностью. К концу недели Диллинджер осмелился даже посетить ночной клуб и, возможно, бордель. Не позднее понедельника 11 июня он познакомился с симпатичной официанткой по имени Полли Гамильтон и намеревался встречаться с ней и дальше. «Эта девушка мне напоминает Мари», — заметил Ван Митер. Он имел в виду свою бывшую подружку Микки Конфорти, которую не видел два месяца, с тех самых пор, как сбежал из «Маленькой Богемии», бросив ее там.

В среду 13 июня Ван Митер почувствовал себя настолько хорошо, что решил пуститься на поиски своей прежней возлюбленной. Он встал рано утром, надел свой лучший черный костюм и белые башмаки, а потом добавил к новому облику последний штрих: нацепил на нос тонкое пенсне, крепившееся длинной черной ленточкой к пуговице пиджака. В таком виде он спустился к своему малиновому «форду» и сел за руль. При этом Ван Митер, разумеется, сильно рисковал: ФБР давно следило за Конфорти.

Убийство Томми Кэрролла наконец-то дало людям Гувера новые улики — чего не происходило уже давно. Однако источником была не Джин Делани. После смерти Кэрролла ее допрашивали до четырех утра, но она не сказала почти ничего полезного для следствия. Даже настойчивость Хью Клегга не помогла выудить из нее какие-либо сведения. Делани приговорили к одному году и одному дню лишения свободы и отправили в федеральную женскую тюрьму в Западной Вирджинии.

Улики содержались в черном гладстоновском саквояже, принадлежавшем Кэрроллу. Две его рубашки были завернуты в упаковки из прачечной, находившейся в Найлс-Центре — пригороде Чикаго.

Когда хозяйке показали фотографию Кэрролла, она тут же узнала клиента: он был здесь пару раз. Она узнала по фотографиям и других членов банд Диллинджера и Баркеров. Малыш Нельсон оказался ей известен как «мистер Коуди, прекрасный молодой джентльмен», который пользовался услугами прачечной с начала мая. Хозяйка вспомнила, как однажды он приехал, чтобы забрать свои рубашки, а они еще не были готовы, и тогда он, забыв о приличиях, заорал: «Да ведь я ехал пятьдесят миль ради них!»

Прогресс в следствии был налицо, но Коули требовалось еще многому учиться. Самой большой его ошибкой стал приказ о снятии наблюдения с Микки Конфорти. Девушка знала, что за ней следят, и Коули решил не тратить время даром: все равно она не решится встретиться с Ван Митером. Он ошибался. Ночью 14 июня в Чикагское отделение ФБР позвонила приемная мать Конфорти и сообщила, что та исчезла. Коули едва не кусал локти от злости. Ван Митер попросту заехал к одной из подруг Микки и попросил отнести той записку о том, что хочет воссоединиться. Микки побросала несколько вещей в дорожную сумку, вышла на улицу, села в машину и уехала. Прошло всего две недели с того дня, когда Пёрвис позволил Малышу Нельсону увезти Хелен Джиллис, — эта промашка и привела к назначению Коули, и вот теперь сам Коули повторил ошибку предшественника. Последний прямой выход на банду Диллинджера был утерян.

Потеря Микки Конфорти нанесла удар по следствию. Но самой необъяснимой оплошностью Коули в эти жаркие июньские дни было то, что он не стал следить за Луисом Пикеттом. Люди Коули изучили прошлое адвоката и раскопали некоторые грязные делишки, связанные с мошенничеством на бирже. Кроме того, они допросили его бывшую секретаршу Эстер Андерсон — ту самую женщину, которая указала Диллинджеру на дверь сразу после его побега из Кроун-Пойнта. Ее спрашивали о событиях того дня, однако она не пожелала сотрудничать со следствием. Несмотря на все это, Пикетту позволили передвигаться свободно.

В результате Пикетт и О'Лири продолжали помогать Диллинджеру прямо под носом у ФБР. Они бывали в доме Пробаско почти каждый день. У Пикетта возникало множество планов того, как можно нажиться на славе Диллинджера. Он предложил журналисту из «Чикаго америкэн» сделать интервью с Диллинджером за 50 тысяч долларов, но газета отказалась. Пикетт обсуждал с журналистами из «Чикаго америкэн» и возможность того, что знаменитый бандит сдастся не полиции, а редакции этой газеты. Но Диллинджер мог стать предметом любой игры, кроме сдачи. Например, он мог опубликовать автобиографию. Пикетт предлагал принести диктофон, и Диллинджер надиктует свои мемуары.

Сам Диллинджер больше всего загорелся идеей сняться в кино. Пикетт предложил купить камеру и все необходимое для записи, а Диллинджер и Ван Митер прочтут перед объективом лекции о порочности преступления. Ван Митер пришел в восторг:

— Я произнесу послание к американской молодежи!

— Ну нет, Ван, — охладил его пыл Диллинджер. — Мы им скажем только, что рано или поздно все равно попадешься.

— Ладно, — согласился Ван Митер. — Ты им скажешь, что рано или поздно попадешься, а я произнесу послание к американской молодежи.

Когда Диллинджер не обсуждал подобные бредовые идеи, он по большей части сидел в гостиной у Пробаско и читал газеты. Ван Митер, не будучи любителем чтения, проводил время, слушая по радио новости полиции. Все услышанное он с жаром пересказывал Диллинджеру. Они от души хохотали над непрерывным потоком сообщений об их появлении в разных местах, которые ФБР и чикагской полиции приходилось каждый раз проверять. Приходили известия о том, что Диллинджера видели в Кентукки, в Висконсине. Его видели даже прячущимся на плато Озарк вместе с Красавчиком Флойдом. Над большей частью этих новостей Диллинджер просто смеялся. Но один раз он вышел из себя: когда одна радиостанция передала ложное известие о том, что министр юстиции разрешил каждому, кто увидит Диллинджера, убить его на месте.

Когда О'Лири в очередной раз заехал в дом Пробаско, Диллинджер протянул ему лист бумаги. На нем были написаны домашние адреса Мэлвина Пёрвиса и агента Гарольда Рейнеке (гнев Диллинджера на последнего был вызван газетными сообщениями о том, что он угрозами выбивал показания из Билли Фрешетт). «Ты не мог бы проверить, правильные ли это адреса?» — спросил Диллинджер. О'Лири помчался к Пикетту. Укрывательство преступника — это было одно дело, убийство — совсем другое. Пикетт на следующий же день приехал убеждать Диллинджера отказаться от опасной идеи.

— Что ты задумал, Джонни? — спросил он.

— Ну, они же хотят меня убить? Хотят или не хотят? А почему я должен сидеть и ждать, когда меня убьют?! Мы просто припаркуем машины возле их домов как-нибудь ночью и прикончим их раньше, чем они прикончат нас.

— А ты понимаешь, что будет дальше? — спросил Пикетт. — Они призовут армию и объявят в городе военное положение. А меня повесят на фонаре.

Пикетт победил в споре, но эта стычка заронила между ним и Диллинджером семена раздора. Расхождение усилилось, когда Диллинджер и Ван Митер в шутку объявили Пикетту, что собираются ограбить «все банки» в его родном городке, в Висконсине. Пикетт не понял шутки. Он вышел из себя и поклялся — как уже делал после угрозы убить Пёрвиса, — что если Диллинджер это сделает, то «между ними все будет кончено».

Пикетту не нравились и прогулки Диллинджера по улицам Чикаго. Он отправлялся на них почти каждый вечер, а иногда и днем. Посетил еще пару игр «Чикаго кабз», снова зашел на Всемирную выставку и, по всей видимости, регулярно навещал бордели в Норт-сайде. Никто его пока не узнавал. Вслед за операцией Диллинджер еще больше изменил свою внешность: покрасил волосы в черный цвет, отрастил усы и купил очки в золотой оправе. После жутких недель, проведенных в красном фургоне, он снова почувствовал уверенность в себе.

Ван Митер снял для Микки Конфорти комнату в Саут-сайде. Он полагал, что Диллинджер сошел с ума, раз так скачет, и свое мнение высказывал прямо. «Если ты будешь так резвиться, то тебя грохнут очень скоро», — ворчал он.

Еще одна тема для разговоров возникла 23 июня, когда Гомер Каммингс объявил новую награду за поимку Диллинджера — 15 тысяч долларов. За выдачу Нельсона давали 7500.

— Смотри-ка, на меня цена растет, — говорил Диллинджер Ван Митеру. — Вот увидишь, как вскипит Джимми, когда узнает, что на него повесили меньший ценник, чем на меня. А тебя-то, Ван, тебя вообще не ценят!

— Псих ты, — отвечал Ван Митер. — Ты бы лучше смотрел, чтобы кто-нибудь не обналичил чек от этой награды.

Коули отправил агентов сразу в несколько новых засад. Он просил у Вашингтона больше людей, и ему их дали. За один месяц в группу по поиску Диллинджера пришло восемь новых агентов, и, таким образом, общее число тех, кто занимался его делом в Чикаго, выросло до двадцати двух. Но тем не менее к среде 27 июня Коули был все так же далек от цели, как три недели назад, когда он только приехал в город. В этот день он провел в Бэнкерс-билдинге совещание по стратегии расследования. Из Индианаполиса приехал Эрл Коннелли, из Сент-Пола — Хью Клегг, а из Вашингтона прилетел осуществлявший координацию расследования в центральном офисе Эд Тэмм.

Они обсудили все версии и оценили эффективность всех засад. В Индиане агенты следили за десятком разных мест, а сам Коннелли регулярно созванивался с Артом Макгиннисом. Тэмм считал, что надо усилить давление на родственников Диллинджера. Агенты Клегга устраивали рейды в Индианаполисе и Сент-Поле; как раз в этот день они добились первого успеха, арестовав бармена из «Зеленого фонаря» — Пэта Рейли, который был в «Маленькой Богемии». Рейли заявил, что Диллинджер, скорее всего, мертв, и эти слова вызвали массу публикаций. Журналисты нагрянули в Морсвилл — услышать, что скажет отец бандита. Старик заверил их, что его сын жив и здоров.

Наиболее многообещающей засадой, устроенной Коули, был восстановленный пост в доме Одри Расса в Форт-Уэйне. Супруги Расс уверяли, что Ван Митер может заехать к ним в любой день. Коули отменил собственный приказ и послал четырех человек круглосуточно дежурить в их доме. Среди агентов были двое его лучших стрелков — «ковбои» Чарльз Винстед и Кларенс Хёрт. Они целыми днями сидели в доме, вызывая гнев воинственной миссис Расс.

Коули в это время был доволен ходом расследования. В половине городов, расположенных между Индианаполисом и Чикаго, работали его агенты. К сожалению, никого из них не оказалось в городе Саут-Бенд в Северной Индиане, а именно там в следующее воскресенье Диллинджер нанес очередной удар.

Ограбление отделения Коммерческого национального банка в Саут-Бенде было самым бестолковым и хаотичным из всех дел Диллинджера. О его подготовке сохранилось мало достоверных сведений. Бандиты собирались для обсуждения планов в заброшенной школе, находившейся в одном из северо-западных чикагских пригородов — в излюбленных местах Нельсона. В течение июня Ван Митер и Диллинджер несколько раз приезжали туда ночью, чтобы встретиться с Нельсоном, которого обычно сопровождала его постоянно растущая «собственная банда». В это время в нее входили приятель Нельсона по Калифорнии Джонни Чейз, толстый хвастун из Сан-Франциско Фацо Негри, друг детства Нельсона рэкетир Джек Перкинс и чикагский механик, с которым Нельсон познакомился на скачках, — Клэри Лидер. Об этих встречах впоследствии рассказывал только Негри, и его рассказы с годами сильно менялись.

До сего дня никто так толком и не знает, кто принимал участие в ограблении в Саут-Бенде. Очевидцы говорили то о четырех, то о пяти, то о шести грабителях. Большинство версий сходится на цифре пять. Участие Диллинджера, Ван Митера и Нельсона подтверждено. Джека Перкинса впоследствии привлекали к суду по этому делу и оправдали: его участие не было доказано. Возможно, хотя это и малоправдоподобно, что четвертым и пятым грабителями были Джонни Чейз и Фацо Негри.

Предлагалась и весьма интригующая версия событий: оставшимися двумя грабителями были Красавчик Флойд и его подручный Адам Ричетти. Эти двое давно исчезли из поля зрения ФБР, надежных сообщений о них не имелось в течение года. Один свидетель твердо опознал Флойда в «толстяке» со смуглым лицом, который действовал в тот день бок о бок с Диллинджером. Через несколько месяцев после ограбления на участие Флойда указывал и Фацо Негри: на допросе в ФБР он сообщил, что подслушал разговор бандитов о том, что на этот раз с ними будет работать «знаменитый налетчик с юго-запада». Если это был действительно Флойд, то он, скорее всего, связался с Диллинджером через Ричетти, который сидел вместе с ним в тюрьме города Пендлтон в Индиане. Но возможно, Негри придумал все это, чтобы скрыть собственное участие.

Кто бы ни помогал Диллинджеру в тот день, отношения между членами банды становились все более напряженными. Как всегда, возмутителем спокойствия был Нельсон. Он постоянно повторял, что Диллинджер и Ван Митер живут слишком открыто. Это вызвало стычку между Нельсоном и Ван Митером во время одной из сходок в школе, когда Нельсон узнал, что Ван Митер воссоединился с Микки Конфорти. Этой девушке Нельсон не доверял. Вот что говорил об этом Негри: «Джимми [Нельсон] вступил в спор с Ван Митером, вроде бы как тот живет с девчонкой, а девчонка эта нехорошая. А Ван Митер сказал, что девчонка хорошая, и тогда Джонни [Чейз] мне сказал: „Пошли погуляем“. Ну, я и пошел погулять, потому что они могли начать стрелять в любую минуту. В общем, они договорились между собой, и Джонни мне говорит немного погодя: „Слышишь, Ван Митер обещал Джимми грохнуть эту бабу — раз, и все…“ Спорили они так, что я все слышал, потому что был недалеко… [Ван Митер] пообещал грохнуть девчонку, а если бы не пообещал, то Джимми его наверняка бы убил… я уже думал, сейчас такая пальба начнется…»

Этот анекдот иллюстрирует не только психическую неустойчивость Нельсона, но и то, как Диллинджеру и Ван Митеру приходилось приспосабливаться к нему: конечно, Ван Митер совершенно не собирался убивать Микки Конфорти. В такой обстановке и проходили сходки, на которых банда обсуждала свое очередное дело. Если верить Негри, они обследовали несколько банков в Иллинойсе и Индиане, прежде чем выбрали наконец банк в Саут-Бенде. Ван Митер, надев пенсне, съездил туда на разведку. Вечером в субботу 29 июня бандиты собрались в школе в последний раз и проверили оружие и бронежилеты. Последние им особенно пригодились.

Саут-Бенд, Индиана

30 июня, суббота

Было жаркое, ясное летнее утро. В половине двенадцатого машина бандитов подъехала к перекрестку Уэйн-стрит и Мичиган-стрит в самом центре города Саут-Бенд. Туда-сюда по Мичиган-стрит сновали трамваи, по тротуарам шла людская толпа. На перекрестке 29-летний полисмен Говард Вагнер регулировал движение транспорта. Алекс Слейби, боксер-любитель, припарковал машину на Уэйн-стрит.

Вдруг бок о бок с ним, вторым рядом, встал коричневый «гудзон», и из него вышли четверо мужчин. Один из них показался Слейби знакомым. Он был в комбинезоне и соломенном канотье, а в правой руке держал что-то завернутое в платок. Слейби внимательно глядел на него, пытаясь вспомнить, где он видел это лицо. Диллинджер быстро развернул платок и направил на Слейби пистолет. «Ты бы лучше сматывал», — сказал он.

Ошарашенный Слейби смотрел, как бандиты сворачивают за угол, направляясь к Коммерческому банку. Он вздрогнул, осознав, что банк сейчас будут грабить.

Слейби вышел из машины и взглянул на стоящий рядом «гудзон»: его двигатель работал, ключ зажигания был на месте. Слейби потянулся к ключу. «Эй, ты что это делаешь?» — окликнули его. Слейби выпрямился и увидел молодого блондина. Под плащом у него явственно просматривался автомат. Это был Нельсон. «Да так, ничего», — пробормотал Слейби. Бандит дал ему уйти беспрепятственно. Слейби побежал к телефону-автомату, чтобы вызвать полицию.

Ван Митер остался у входа в банк с автоматической винтовкой в руках, а Диллинджер и «толстяк» зашли внутрь. В тот день Диллинджер не тратил времени на любезности. В операционном зале было около двух десятков посетителей, они стояли в небольших очередях к кассам. Диллинджер выхватил автомат и крикнул: «Это ограбление!»

Большинство посетителей тут же подняли руки. Люди стали пятиться к стенам. Вице-президент банка спрятался под столом. Человек десять кинулись в зал заседаний, они захлопнули за собой дверь. Не обращая на все это внимания, Диллинджер прошел сквозь низкую вращающуюся дверку за ограждение и принялся сгребать пачки банкнот со столов кассиров к себе в мешок. Второй грабитель — тот самый «толстяк» — вдруг дал оглушительную очередь в потолок. Посыпалась штукатурка, завизжали женщины. «Толстяк» ухмыльнулся.

Услышав выстрелы, люди на улице останавливались и недоуменно оглядывались: может быть, это фейерверк? Полисмен Вагнер — регулировщик, стоявший на перекрестке, — тоже слышал пальбу, он вынул свисток изо рта и побежал к банку. Ван Митер увидел его, поднял винтовку и выстрелил. Пуля попала Вагнеру в грудь. Полисмен упал на спину, но все еще пытался открыть кобуру и достать пистолет. Он умер через полчаса.

Началась паника. Повсюду кричали и бежали люди. Из дома, находившегося неподалеку от банка на Уэйн-стрит, выскочил ювелир Гарри Берг с пистолетом в руках. Он увидел Нельсона, стоявшего с автоматом на углу, и выстрелил. Пуля попала бандиту в грудь, и его спас только бронежилет. Нельсон развернулся и дал очередь. Берг стремглав вбежал обратно в свой магазин. Пули Нельсона попали в припаркованный автомобиль, разбили лобовое стекло и ранили сидевшего в машине человека. Еще один человек был ранен в живот отрикошетившей пулей — он ввалился в ювелирный магазин и упал.

Нельсон палил как сумасшедший, люди прятались, спасаясь от пуль. В этот момент 17-летний юноша по имени Джозеф Павловски вдруг перебежал через улицу и кинулся на бандита сзади. Они боролись несколько секунд, но потом Нельсону удалось ударить напавшего прикладом в висок. Тот упал на тротуар, но тут же поднялся и побежал.

Ван Митер, стоявший перед входом в банк, понимал, что он уязвим для выстрелов со всех сторон. Он вошел в соседний обувной магазин Нисли и вывел находившихся там людей на улицу. Затем он выстроил их как живой щит перед входом в банк. Трое патрульных дорожной полиции, услышав стрельбу, подбежали к банку и увидели на тротуаре людей с поднятыми руками. Ван Митер дал очередь, полицейские укрылись за припаркованными машинами. В этот момент Диллинджер и его неизвестный партнер вышли из банка с полотняными мешками в руках. Там было более 28 тысяч долларов. Они вели перед собой заложников, в том числе президента банка Делоса Коэна.

Полицейские, прятавшиеся за машинами на другой стороне перекрестка, открыли огонь. Коэн упал, раненный в лодыжку. Другому заложнику, кассиру, пуля задела ступню.

— Я ранен! — крикнул он бандитам.

— А ну, иди вперед! — ответил Диллинджер, подтолкнув его автоматом.

Когда Диллинджер, Ван Митер и «толстяк» подвели заложников к машине, завязалась бешеная перестрелка. Укрывшиеся за машинами полисмены стреляли не переставая. Нельсон, стоя возле «гудзона», поливал очередями все вокруг. Пули крушили витрины магазинов и шатер кинотеатра.

Вдруг Ван Митер упал. Диллинджер обернулся и увидел, что у того голова в крови. Бросив двоих заложников, он подхватил Ван Митера под руки и потащил к машине. «Гудзон» был уже изрешечен пулями, и, пока он отъезжал, в него непрерывно стреляли. Впоследствии шестеро полисменов рассказывали, что они преследовали бандитов до восточного выезда из Саут-Бенда. «Гудзон» нашли брошенным на окраине городка Гибсланд.

Бандиты вернулись в здание бывшей школы во второй половине дня. У Ван Митера было сильное кровотечение. Приехал Фацо Негри и увидел Ван Митера лежащим на полу, всего залитого кровью. Негри рассказывал об этом на допросе в ФБР: «Он лежал на полу, и мне показалось, что у него уже агония, что он помирает». Негри хотел съездить за доктором, но Нельсон его не пустил. Кто-то предложил похитить врача. Диллинджер и Нельсон вступили в жаркий спор по этому поводу. В конце концов Диллинджер решил довезти Ван Митера до дома Джимми Пробаско. Туда они могли вызвать врача.

Диллинджер повез истекающего кровью Ван Митера в Чикаго. До съемной квартиры он добрался уже с наступлением темноты. Пробаско пытался дозвониться до анестезиолога Гарольда Кэссиди, но того не оказалось дома. Тогда Пробаско сам забинтовал раненому голову.

Следующим вечером прибыли Пикетт и О'Лири. Пробаско расхаживал по дому и ругался: «Где этот чертов Кэссиди? Я звонил ему уже сто раз, но сукин сын как в воду канул. Если бы мы его дожидались, Ван был бы уже мертв. Скажите спасибо, что я оказался таким хорошим врачом. А ну-ка, покажи им свою голову!» Ван Митер сидел на диване, ему было явно лучше. «Я тебе жизнь спас, — продолжал Пробаско. — Всю ночь сидел и вытаскивал волоски из раны». Чуть позже Кэссиди все-таки приехал. Пока Пробаско и Ван Митер бранили его, он вычистил рану и заново ее забинтовал.

Диллинджер рассказал всей компании про сумасшедшую перестрелку, особо задержавшись на эпизоде, как еврей-ювелир нагло пальнул в Нельсона.

— Слушай, Джонни, — сказал Ван Митер, — а давай вернемся в Саут-Бенд на той неделе и поквитаемся с этим еврейчиком?

— Конечно вернемся, — ответил со смехом Диллинджер. — Конечно вернемся.