СБОРНИК СТАТЕЙ ПО ИСТОЛКОВАТЕЛЬНОМУ И НАЗИДАТЕЛЬНОМУ ЧТЕНИЮ ДЕЯНИЙ СВЯТЫХ АПОСТОЛОВ

Барсов Матвей

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Церковь Христова в странах языческих (XIII-XXVIII гл. )

 

 

I. Первое апостольское путешествие Павла и Варнавы.

 

ГЛАВА XIII

 

Стих 1-12

 

Путешествие в Кипр и обращение проконсула Сергия Павла (XIII, 1-12).

Савл и Варнава, пробыв некоторое время в Иерусалиме, возвратились в Антиохию и привели с собой молодого ученика, по имени Иоанна — Марка, родственника Варнавы. Благодать Божия была на Церкви Антиохийской — она быстро умножалась и считала между членами своими много людей, святых и угодных Богу. Писание называет пророками и учителями: Варнаву, Савла, Симеона, называемого Нигером, Луция Киринеянина, Манаила. Когда они служили Господу и постились, Дух Святой повелел им отделить от себя Варнаву и Савла на дело, особенно предназначенное для них; и тогда братья, совершив пост и молитву, возложили на них руки и отпустили их. Варнава и Савл предназначались для благовествования в других странах.

Заметим здесь порядок правления, соблюдаемый в древней Церкви. Варнава и Савл, избранные Самим Духом Божиим, однако, принимают рукоположение от Церкви. Возложение рук есть вместе благословение и посвящение. Они готовятся к делу своему молитвой и постом. В память как этого поста, так и других подобных установлен у нас Апостольский пост, более известный под именем Петровского поста: название не совсем правильное.

Следуя внушению Духа Святого, Варнава и Савл отправились в путь; с ними был и Иоанн — Марк и служил им. Прежде всего они посетили остров Кипр, родину Варнавы. Жители этого острова были ревностные язычники; однако же, правитель острова, Сергий Павел, очень желал услышать новое учение и призвал к себе апостолов. Но один иудеянин, по имени Вариисус, выдававший себя за волшебника, старался отвратить его от этого. Вероятно, он приобрел влияние над народом и правителем и опасался, что потеряет это влияние, когда им будет известна сила Божия. Савл строго укорил лжеца за то, что он совращает людей с прямых путей Господних. «И ныне, — прибавил он, — ce рука Господня на тебе: ты будешь слеп и не увидишь солнца до времени». И внезапно лжеучитель ослеп и стал ощупью искать провожатого. Это чудо поразило всех, и правитель уверовал в Господа Иисуса (Рассказы из Истории Христ. Церкви, Бахметевой, ч. 1, стр. 48).

Отсюда евангелист Лука в своем повествовании о путешествиях апостола постоянно называет его Павлом, между тем как до сего времени всегда называл его Савлом. Такая перемена заставляет думать, что апостол около сего времени переменил прежнее свое имя на новое. Иероним решительно полагал, что Савл называл себя Павлом по случаю обращения проконсула Павла, дабы в новом имени своем иметь как бы некоторый знак столь славной победы над знаменитым римлянином, подобно как римские военачальники получали прозвания от имени городов и областей, ими покоренных. Но таковой знак, очевидно, несовместен со смирением апостола, который весь успех своей проповеди всегда приписывал не себе, а благодати. Посему многие отцы Церкви (Златоуст, Амвросий и др.) держались мнения, что апостол переменил свое имя еще при крещении. В подтверждение этого указывают на обыкновение иудеев означать важные события в своей жизни переменою имени. Но если так, то почему св. Лука начал употреблять имя Павла не прежде, как по обращении проконсула? — Нельзя не признать, что эти два события (обращение проконсула и перемена имени) находятся в связи: итак, в чем состоит сия связь? — Вероятно, проконсул, из любви и уважения к Павлу, предложил ему свое имя, как то делывали и другие знаменитые римляне с людьми, ими любимыми и уважаемыми; а Павел не отрекся принять предложенного имени, которое по своему значению совершенно соответствовало его смирению, вследствие коего он называл себя меньшим из апостолов. Впрочем, обращение проконсула могло иметь влияние на употребление имени Павла и в том случае, если Савл принял это имя еще при крещении. Доселе оно, как еще малоизвестное, оставалось без употребления, но с сего времени апостол, из уважения к вере проконсула и, может быть, по его просьбе, начал постоянно употреблять оное: а таким образом прежнее имя Савла вышло из употребления. — Всего невероятнее мнение тех, кои догадываются, что апостол переменил имя для того, дабы не узнали в нем прежнего гонителя христианства. С этим намерением он не избрал бы имени Павла, которое по сходству звуков невольно приводило на память Савла. Равным образом неважно мнение и тех, кои говорят, что апостол еще при обрезании получил два имени. Иудеи иногда давали при обрезании по два имени, но всегда избирали не сходные по звуку.

 

Ситих 3

 

О важности и необходимости епископского рукоположения (XIII, 3)

Филарета, Митроп. Московского.

Святой апостол Павел в чудесном откровении видел Господа Иисуса Христа и от Него непосредственно принял призвание к вере Христовой и к служению апостольскому; но когда пришло время действительно приступить ему к устроению Церквей и в них священства, тогда он с Варнавою принял для сего рукоположение от Симеона, Лукия и Манаила. Тогда (говорит книга Деяний Апостольских) постившеся и помолившеся, и возложше руки на них, отпустиша их (Деян. XIII, 3). Так необходимо и так важно священнотаинственное рукоположение!

Потом, когда он рукоположенных им поучал обязанностям их служения, тогда говорит им: вас Дух Святый постави Епископы (Деян. XX, 28). Так высоко начало священнотаинственного рукоположения! (т. V, стр. 571).

 

Ситих 11

 

О волхве, которого Павел ослепил своим приговором

Св. Исидора Пелусиота.

Поступок апостола с волхвом не противен Божию закону, повелевающему любить врагов. Но поелику волхв развращал пути проповеди (Деян. 13, 10) и удержал от веры Антипата, при содействии которого весь народ удобно мог быть приведен ко спасению; то Павел уцеломудривает хулителя тою же мерою, какая употреблена была с ним для вразумления его самого, наложив слепоту, которою и сам приведен к тому, что стал учеником Христовым. Ибо научился врачевать неверие тем же врачевством, каким сам исцелен от прекословия по привязанности к закону. Сказал же апостол: до времене (11), предоставив воле волхва сделать от себя самого зависящим возвращение света через исправление нравов (Тв. ч. 1, стр. 203).

Путешествие в Пергию и Антиохию Писидийскую и речь Павла в Антиохийской синагоге (XIII, 13-41). Из Пафа проповедники отплыли на твердую землю, в Малую Азию.

Примечание. Малой Азией называлась страна, простирающаяся к югу от Черного моря до моря Средиземного. Теперь, под именем Анатолии, это составляет часть Турции. Малая Азия находилась под владычеством Римлян; но господствующий в ней язык был греческий, ибо часть народонаселения была греческого происхождения. Она состояла из 15-ти областей, имена которых часто встречаются в истории христианской Церкви, ибо тут совершались с первых времен важнейшие события церковной истории. Потому мы считаем нужным поименовать за раз области и главные города Малой Азии. Область Вифиния: главные города: Никея, Халкидон и Никомидия; Понт: гл. г. Амасия; Пафлагония: гл. г. Синоп; Мисия: гл. г. Троада и Пергам; Лидия: гл. г. Фиатира, Сардика и Филадельфия; Иония: гл. г. Смирна, Ефес и Милет; Кария: гл. г. Книд; Ликия: гл. г. Патера и Мира; Памфилия: гл. г. Атталия и Перга; Писидия: гл. г. Антиохия Писидийская; Киликия: гл. г. Тарс; Каппадокия: гл. г. Кесария; Ликаония: гл., г. Икония, Листра и Дервия; Фригия: гл. г. Колоссы, Лаодикия, Иераполь; Галатия: гл. г. Анкира; Лидия и Иония вместе назывались иногда Асией. Это название встречается в Деяниях (XIX, 26 и 27).

Здесь Марк отстал от них (Деян. 13, 13; сл. 15, 38) и возвратился в Иерусалим вопреки желанию Павла и Варнавы. Последние через Пергию Памфилийскую достигли Антиохии Писидийской. В следующую субботу апостол со своими спутниками явился в тамошней синагоге. После обыкновенного чтения из закона, начальник ее предложил посетителям сказать что-нибудь в назидание и утешение братий. Нельзя было ожидать лучшего случая для проповеди. — Обширная нива представлялась сама собою, — и Павел начал щедрой рукой бросать семена благовестия. Напомнив о благодеяниях, коими Бог ущедрял народ еврейский, как Он извел его из Египта, питал чудесным образом в пустыне, даровал им судей для управления и защищения, наконец, избрал на царство прежде Саула, а потом Давида, мужа по сердцу Своему, Павел утверждал, что обетование, данное Давиду об имеющем произойти из потомства его Мессии, сбылось на Иисусе, Который перед появлением Своим был возвещен Иоанном Крестителем; но, не узнанный первосвященниками, осужден на смерть и распят сообразно предсказаниям о Нем пророков. Впрочем, Бог воскресил Его из мертвых, и Он явился по воскресении многим из учеников, что также предвозвещено было пророками и самим Давидом. Во имя сего-то воскресшего Мессии возвещается верующим в Него отпущение грехов и оправдание, коего не мог доставить закон. А посему иудеям должно быть осторожными, дабы, по примеру первосвященников, отвергнув Иисуса Христа, не подвергнуться ужасной казни, коей Бог угрожает презрителям Сына Своего.

Влияние речи на язычников и иудеев, гонение на Варнаву и Павла и отшествие их в Иконию (XIII, 42-52).

Речь эта произвела сильное впечатление в слушателях. Многие из иудеев и прозелитов последовали за апостолом, дабы получить от него обстоятельнейшее наставление в вере. В следующую субботу почти весь город собрался слушать слово Божие. Но столь счастливому началу не соответствовал конец. Иудейские раввины не могли снести равнодушно, видя, что бедные пришельцы сделались предметом уважения для всего города; может быть, соблазняла их и свобода, с которой апостолы, вопреки обыкновению иудеев, обращались с язычниками. Исполнившись зависти и злобы, они, вместо того, чтобы примером своим располагать других в пользу нового учения, начали противоречить проповедникам и злословить. «Вам, — отвечал при сем случае Павел со всей важностью божественного посланника, — Вам во-первых надлежало быть проповедану слову Божию; но как вы отвергаете оное и сами себя делаете недостойными вечной жизни, то мы теперь обращаемся к язычникам, ибо так нам повелел Господь». Слова сии тем более расположили в пользу евангелия язычников, кои никогда не замечали подобного беспристрастия в иудейских раввинах; ибо последние всегда полагали великое различие между иудеем и эллином. Но тем более возрастала и ненависть иудеев. Не имея возможности действовать против апостолов собственными силами, они возбудили против них некоторых женщин, славившихся набожностью и знаменитостью рода (любимое орудие фанатизма!) Влияние последних на городских правителей сделало то, что Павел и его спутники, отрясши прах от ног своих, оставили Антиохию (Деян. 13, 44-52).

 

Ситих 16-41

 

О речах св. Ап. Павла вообще и о речи в Антиохии Писидийской в частности (XIII, 16-41)

В. Певницкого.

Касательно достоинства и внешних принадлежностей публичного слова апостола Павла, как общественного учителя, существовали и заявлялись в разные времена неодинаковые представления. Многими поддерживалось в этом отношении мнение, неблагоприятное для ораторской славы апостола, — будто речь его была слишком проста и безыскусственна, будто слово его не имело в себе ничего внушительного, что язык его полон солецизмов, варваризмов и странных оборотов и что, вообще, он не владел тем, что может сделать из человека сильного и влиятельного оратора. Поводом к этому мнению могли служить собственные признания апостола Павла. В послании к Коринфянам он не раз с настойчивостью выставляет то, что проповедь его чужда премудрости слова. «Христос послал меня, — говорит он, — не крестить, а благовествовать, не в премудрости слова, чтобы не упразднить креста Христова (1 Кор. 1, 17). Ибо когда мир своею мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу безумием проповеди спасти верующих (1, 21)… Когда я приходил к вам, братия, приходил возвещать вам свидетельство Божие, не в превосходстве слова или премудрости. Ибо я рассудил быть у вас незнающим ничего, кроме Иисуса Христа, и притом распятого. И был я у вас в немощи, и в страхе, и в великом трепете. И слово мое и проповедь моя не в убедительных словах человеческой премудрости, но в явлении духа и силы, чтобы вера ваша утверждалась не на мудрости человеческой, но на силе Божией (II, 1-5). Мы приняли не духа мира сего, а Духа от Бога, дабы знать дарованное нам от Бога, что и возвещаем не от человеческой мудрости изученными словами, но изученными от Духа Святого (II, 12, 13)». В другом послании к тем же Коринфянам апостол Павел напоминает толки, какие ходили о нем тогда между коринфянами: сравнивали энергический язык его посланий с устным его словом и находили между тем и другим большую разницу. «Некто говорит, — пишет апостол Павел, — в посланиях он строг и силен, а в личном присутствии слаб, и речь его незначительна» (2 Кор. X, 10). И апостол как бы утверждает силу таких толков, говоря: «Я Павел, который лично между вами скромен, а заочно против вас отважен, убеждаю вас кротостию и снисхождением Христовым, (2 Кор. X, 1)… О, если бы вы несколько были снисходительны к моему неразумению (XI, I)… Хотя я и невежда в слове, но не в познании. Впрочем, мы во всем совершенно известны вам (XI, 6). Если должно мне хвалиться, то буду хвалиться немощию моею» (XI, 30).

Такие признания апостола Павла не были словом без основания. Их вызвали споры, бывшие в коринфской общине. Там был некто Аполлос, иудей александрийского образования, который прежде оглашен был пути Господню иоаннитами, последователями Иоанна Крестителя, а потом от Акилы и Прискиллы точнее узнал проповедь о Мессии Спасителе и, крещенный вместе с другими апостолом Павлом во имя Господа Иисуса, сделался ревностным сподвижником апостолов (Деян. XVIII, 24-26; XIX, 4-6). Деян. апостольские называют его мужем словесным, сильным в книгах (Деян. XVIII, 24). Ему приходилось говорить в синагогах и спорить с иудеями в тех местах, где возвещал слово Божие апостол Павел, — в Ефесе, Коринфе и других местах. Его речь была более учена и красноречива, чем речь апостола Павла, и любители человеческой мудрости и художественного красноречия, когда, после проповеди апостола Павла, услышали речь Аполлоса, отнеслись к ней с большим сочувствием и даже брезговали простой речью Павла. В Коринфе даже образовалась особая партия Аполлоса, которая противополагала себя тем, кои считали себя учениками то Павла, то Кифы, то Христа (1 Кор.1, 11-13). Она состояла из приверженцев греческой мудрости и чтителей греческого красноречия, и в ней слышались неодобрительные отзывы о простой безыскусственной проповеди о Христе распятом, какая слышалась из уст Павла, и Павел, узнавши об этих распрях и рвениях, должен был разъяснить Коринфянам, что в деле Божием естественная человеческая премудрость не иного значит, и что спасти верующих может и сильна та проповедь, которая кажется буйством людям, обольщенным внешней мудростью (1 Кор. I и II).

В церковной письменности коринфские толки нашли отражение у блаж. Иеронима. В своих комментариях на послания апостола Павла и в некоторых письмах он несколько раз касается вопроса о внешнем ораторском достоинстве речи апостола и дает на него ответ отрицательного свойства, не думая тем умалять его апостольский авторитет. Так в комментарии на послание к Титу Иероним замечает, что апостол «не по смирению, как очень многие думают, но истинно сказал: аще (аз) и невежда словом, но не разумом (2 Кор. XI, 6). Еврей из евреев, по закону фарисей, он не изъясняет надлежащим образом глубоких мыслей греческой речью и, что думает, то едва выражает в словах». В толковании на послание к Ефесянам, Иероним сознается, что он не в видах оскорбления апостола, как обвиняют его недоброжелатели, а в видах утверждения апостольского авторитета, сильного благодатью, несколько раз замечал у него солецизмы и тому подобное и доказывает, что апостол Павел не был совершенен в слове и впадал в погрешности против искусства грамматического, что он, еврей из евреев, без блеска ораторской речи, без стройного течения слов и без красоты выражения, никогда не мог бы привести весь мир к вере во Христа, если бы не благовествовал Его не в премудрости слова, но в силе Божией, как и сам он это признает в послании к Коринфянам… Иной раз отзывы блаженного Иеронима о манере речи апостола Павла принимают форму очень резкую, не совсем приличную по отношению к великому и святому имени, хотя Иероним к таким отзывам обращался не с тем, чтобы унизить апостола, а чтобы разъяснить его метод учения. Так в толковании на послание к Галатам он говорит: «Апостол, который всем был вся, чтобы всех приобресть, приспособлявшийся к грекам и варварам, мудрым и неразумным, по отношению к Галатам, которых немного выше назвал глупыми, и сам сделался глупым. Ибо по отношению к ним он не употреблял таких доказательств, какие употреблял перед римлянами, а употреблял гораздо более простые, такие, какие могли бы понимать и глупые, почти тривиальные. Но делал он это не по неопытности и неискусству», — замечает далее Иероним.

Подобные представления могут и должны быть принимаемы с самым строгим ограничением. В них справедливо то, что апостол Павел не имел греческого риторического образования и не владел публичной речью так, как владели ею другие, знакомые с искусством риторическим по греческим школам. Притом греческий язык, на котором часто приходилось ему писать и говорить, был для него язык чужой: он не мог изъясняться на нем с такой свободой, с таким безупречным изяществом, как природный грек, прошедший риторическую школу. Блаж. Иероним, чаще других касавшийся этого предмета и называвший апостола неискусным в слове, разумеет в этом случае именно то, что апостол затруднялся выражать свои мысли на греческом языке, который ему не так хорошо был знаком, как еврейский, и готов допустить, что на своем отечественном языке он мог быть человеком очень красноречивым. Во всяком случае, не будучи оратором по природному расположению и образованию, апостол Павел был великим общественным учителем. Ученая партия в Коринфе могла брезговать его неаттическим выражением и словом, чуждым всякого блеска и художественности, могла не придавать никакой цены его простой, безыскусственной проповеди о Христе распятом, с какой он явился в Коринфе. Но мог он говорить и действительно говорил и ученые речи, приноровленные к потребностям образованного общества, сильные по мысли и тонко соображенные по своему составу, как доказывает его речь, сказанная в Афинах (Деян. XVII, 19–33). В Коринфе апостол Павел оставил всякую заботу о естественной художественности слова и старался говорить как можно проще; но это потому, что ученая манера речи здесь была нецелесообразна, так как слушателями его были, за немногими исключениями, люди простые и некнижные. Видите звание ваше, братие, говорит апостол в 1-й главе 1-го послания к Коринфянам, объясняя свойство своей проповеди, яко немнози премудри по плоти, не мнози сильны, не мнози благородни: но буяя мира избра Бог, да премудрыя посрамит, и немощная мира избра Бог, да посрамит крепкая, и худородная мира и уничиженная избра Бог, и не сущая, да сущая упразднит (1, 26–28). В Коринф явился Павел прямо из Афин (Деян. XVIII, 1). А в Афинах опыт показал ему, что от ученых доказательств и искусственных приемов речи нельзя ожидать особенных успехов в деле проповеди евангельской: здесь, перед учеными и философами афинскими, апостол показал свою мудрость, но плода отсюда почти не было никакого, а или заметно было у слушателей холодное равнодушие к предмету проповеди, или слышались оскорбительные насмешки над нею. В сознании бессилия человеческой мудрости он тем с большим доверием обратился к благодати Божией и простым словом стал возвещать Христа распята, что служило безумием для эллинов (1 Кор. 1, 23). В Деяниях апостольских есть несколько указаний на то, что апостол Павел обладал внушительным словом, и если не внешним искусством, то внутреннею силой речи. Когда он являлся в синагоги, то начальники синагоги, например, в Антиохии Писидийской, предлагают ему, по чтении закона и пророков, открыть слово, конечно, во внимание к авторитету его, как человека учительного (XIII, 13). После его речи в одну субботу, увлеченные его учением просят его придти в другую субботу и подробнее разъяснить то, что он говорил, и в эту другую субботу едва ли не весь город собрался слушать его (XIII, 42-44). Конечно, здесь притягательной силой служило святое и спасительное учение, им возвещаемое; но, помимо этого, и мудрый образ его разъяснения был далеко не без значения в этом деле. В Листре его сочли Ермием слышавшие его речи, потому что он был начальник слова (Деян. XIV, 12). Когда он, будучи в узах, с увлечением говорил о вере во Христа и деле своего апостольства перед царем Агриппою, бывший при этом римский правитель Иудеи Фест получил впечатление от его речи, как от речи человека ученого, и сказал ему: беснуешися ли, Павле? Многия тя книги в неистовство прелагают (Деян. XXVI, 24). И Сам Агриппа, выслушав Павла, признался, что Павел едва не сделал его христианином (Деян. XXVI, 28).

Характеристические свойства, которые обращают на себя внимание в деятельности Павла, как общественного учителя, и дают значение его слову даже перед взыскательным судом, преследующим внешнее ораторское достоинство; это 1) гибкость и удобоподвижность его мысли, умевшей приноровиться ко всякому кругу слушателей. Это свойство сам апостол указывает в себе, когда говорит, что он всем был вся, да всяко некия спасет, с иудеями как иудей, с подзаконными как подзаконный, с беззаконными как беззаконный, не сый беззаконник Богу, но законник Христу, с немощными как немощный (1 Кор. IX, 20-22). В видах большего действия своего слова, иных он, как сам говорит, поил млеком, других питал брашном; людям плотяным, младенцам о Христе, он сообщал самое простое учение о Христе и спасении; с людьми же духовными, способными к восприятию высших тайн, он беседовал, как человек, посвященный в высшие тайны веры (1 Кор. III, 1-2). Из его речей, сохраненных для нас в Деяниях апостольских, мы видим, что он в синагоге умеет говорить от писания и затронуть национальные чувства и ожидания иудеев; в Афинах, среди язычников и философов, он обращается к естественному богопознанию человека и в нем находит пункты соприкосновения с откровенным учением, им проповедуемым. Другое свойство, отличающее апостола Павла, как общественного учителя, его диалектическая сила, видная в его посланиях и речах и засвидетельствованная священными историками. В Деяниях апостольских постоянно говорится о нем, что он состязался и препирался с людьми, не верующими тому, что он проповедовал (IX, 22-29; XV, 2; XVII, 17-18; XVIII, 4; XIX, 9), Мысль его, заметно, крепка была в спорах и любила разбирать возражения противников, и при этом разлагать их на частности, подмечать их ошибки и слабые стороны, едва уловимые, доводить их до заключений, явно не сообразных с истиной, и идти к предположенной цели путем длинных посылок и выводов, иногда довольно искусственных, как например, при доказательстве истинности воскресения мертвых (1 Кор. XV, 12-28), или при раскрытии учения об оправдании верой (Рим. V, 6-21), или при стремлении довести афинян до понятия о Боге, как существе духовном (Деян. XVII, 22-29). Природа апостола Павла была богатая, быстрая и стремительная: отсюда у него порывистое течение мыслей, не следующее прямому преднамеренному пути раскрытия предмета; отсюда повороты от одной стороны предмета к другой, усложняющие план его рассуждений; отсюда перестановки слов, затемняющие его речь; отсюда плодовитость его языка. В этом случае он отличается от других апостолов, говорящих обыкновенно прямо и коротко. Есть у св. Иринея лионского замечание об оригинальности стиля апостола Павла. В седьмой главе третьей книги против ересей он указывает не совсем обычную перестановку слов, допускаемую в речи апостолом Павлом, вводившую многих в заблуждение, и свидетельствует, что в ином, не дошедшем до нас, сочинении, он подробнее уяснил этот обычай Павла. Это перемещение в словах, уклоняющееся от правильной фразы, св. Ириней объясняет в речах св. апостола Павла быстротою речи и стремительностью находящегося в нем духа.

Из речей ап. Павла, записанных в Деяниях апостольских, для истории возвещения христианского учения имеют значение собственно три речи: 1) речь, сказанная им в синагоге в Антиохии Писидийской (XIII, 16-41), которая может служить образцом его наставлений, обращенных к иудеям; 2) речь, сказанная в афинском ареопаге (XVIII, 22-31), на которую можно смотреть, как на образец изложения апостолом учения христианского перед образованными греками-язычниками; и 3) речь, сказанная в Милете пресвитерам ефесским (XX, 18-36), — образец наставлений, обращенных к людям, соединенным с ним единством веры и призванным к особенному служению в Церкви.

Речь в Антиохии писидийской сказана апостолом Павлом в синагоге в день субботний, когда, по чтении закона и пророков, начальники синагоги, по обычаю, соблюдавшемуся у иудеев, предложили пришедшим в синагогу чужестранцам сказать слово утешения народу. Апостол Павел, после этого предложения, встал и, сделав знак, или движение рукой (обычный жест апостола и других его современников, которым перед началом речи как бы приглашали общество ко внимательности), начал свою проповедь. Эта проповедь по своему характеру и содержанию имеет большое сходство с речами ап. Петра, сказанными иудеям. Причиной сходства между речами двух апостолов было единство в направлении и воззрениях слушателей, которым они хотели раскрыть проповедь о Христе и к которым приспособлялись в своем слове. Подобно ап. Петру и архидьякону Стефану, ап. Павел припоминает слушателям историю особенного попечения Божия о народе израильском, избравшего отцов их в наследие Себе, припоминает далее проповедь Иоанна Крестителя и его свидетельство о Мессии, грядущем по нем, и затем возвещает слово спасения, посланное сынам рода Авраамова, обетованное отцам и исполненное чадам их, — слово о Христе, Которого живущие в Иерусалиме и князи их не признали и, не разумея, что делали, осудили и убили, исполнив через то все пророчества, о Нем бывшие, но Которого Бог воскресил из мертвых. Указав на необычайное событие, служившее исполнением прежних пророчеств, ап. Павел поясняет его пророческими изречениями Давида и других пророков и, посредством сближения события с предсказаниями, хочет проложить путь вере в воскресшего Спасителя. Новое, что здесь ближе напоминает учение ап. Павла, с особенной силой раскрытое в его посланиях, — это слово о вере спасающей и оправдывающей, дающей то, чего не мог дать закон Моисеев. Речи заканчиваются предостережением от неверия, которое апостол выражает словами пророка Аввакума: Блюдите убо, говорит он, да не приидет на вас реченное во пророцех. Видите нерадивии и чудитеся, и узрите и исчезнете: яко дело аз соделаю во дни ваша, ему же не имате веровати, аще кто повесть вам (Деян. XIII, 16-41).

В этой речи видно такое же приспособление к воззрениям слушателей, как и ап. Петра и Стефана. Приспособляясь к слушателям в развитии мыслей, ап. Павел опирается на ветхозаветный закон и пророческие изречения; снося с пророчествами тяжелое событие обвинения и смерти Иисуса Христа и извиняя неведением совершенное иудеями, живущими в Иерусалиме, он старается внушить Слушателям доверие к своему слову и расположить к предмету речи. Пример немногих лет внушал апостолу опасение, что иудеи писидийские отнесутся к проповеди о Христе с такой же холодностью, как и иудеи иерусалимские. Это опасение заставило его заключить свою речь предостережением, обращенным к их отцам. Апостол это предостережение выражает не своими словами, а словами пророка, для того, чтобы устранить от себя его жестокость и чтобы придать ему больше силы и авторитета в глазах иудеев.

Опасение апостола сбылось. Впечатление от его речи было очень сильное: многие, после этой речи, просили Павла и Варнаву придти в синагогу в другую субботу и продолжать проповедь; в течение недели многие иудеи и прозелиты приходили к Павлу и Варнаве, и они их учили и обращали к вере. Но когда в другую субботу почти весь город сошелся в синагогу слушать Павла, иудеи по зависти воспротивились проповеди апостола и не дали ему свободы речи. Тогда Павел и Варнава, обратившись к ним, сказали: вам бе лепо первее глаголати слово Божие: а понеже отвергосте е, и недостойны творите сами себе вечному животу, се обращаемся во языки (Деян. XIII, 46). (Руков. для с. п. 1874 г. № 46, стр. 325).

 

ГЛАВА XIV

 

Стих 1-7

 

Проповедь Павла и Варнавы в Иконии, потом в Листре и Дервии (XIV, 1-7)

Подобные плоды принесла проповедь Павла в Иконии. Великое число язычников и иудеев признало над собою победу евангелия; но некоторые из последних были столь упорны, что отвращали от веры и других. Постоянство апостолов, которые, несмотря на опасность, продолжали трудиться над обращением заблудших, дало время созреть злобе врагов их. Дошло до открытого возмущения: весь город разделился на две части, из коих одна почитала Павла и Варнаву за посланников Божиих, другая обвиняла их как врагов отечественной религии. Уже неистовая толпа народа, предвидимая своими слепыми вождями, текла для умерщвления свидетелей истины; но они, быв заблаговременно предварены об угрожающей им опасности, удалились в ликаонские города, Листру и Дервию (Деян. 1-7). (Сочин. Иннокентия, т. IX, стр. 393-394) . Есть предание, что во время пребывания своего в Иконии, святой апостол Павел обратил ко Христу молодую язычницу, по имени Фекла. Уверовав всем сердцем, девица отказалась от брака с язычником, которому она была обручена, и подверглась страшным гонениям от семьи своей. Сама мать обвинила ее перед начальством, и девицу осудили на смерть. Она должна была погибнуть в огне; но Господь чудесным образом спас ее, и Фекла посвятила всю жизнь свою служению Богу, ревностно проповедовала евангелие, не страшась никаких угроз и гонений, была вторично осуждена на смерть в Антиохии и вновь спасена силой Господа. Она скончалась в глубокой старости близ Селевкии, благовествованием и примером святой жизни обратив ко Христу множество язычников. Святая Церковь называет ее первомученицей и равноапостольной и чтит ее память 24 сентября (Рассказы из Истории Христ. Церкви, Бахметьевой, ч. 1, стр. 51).

 

Стих 8

 

Исцеление хромого в Листре и попытка тамошних христиан принести им жертву (XIV, 8-18)

В Листре чудодейственная сила Павла оказала самое необыкновенное действие на сердца жителей; доказательством сему служит следующий случай: между слушателями Павла находился один нищий, который не владел ногами от самого рождения. Сила слова, а может быть, и слух о необыкновенных деяниях новых проповедников столько расположили его к христианству, что он в духе живой веры ожидал от них себе исцеления. Павел прочел его сердце на его лице и именем Иисуса Христа велел ему встать на ноги и ходить; хромой вскочил, как бы никогда не был хром. Такое чудо должно было уверить всякого в непосредственном содействии Божием тому человеку, который произвел его; но в глазах ликаонцев-идолопоклонников оно казалось признаком непосредственного присутствия самих богов. «Боги, — говорили они, — в человеческом образе сошли к нам». Варнава, как старший летами, был почтен за Юпитера, а Павел, отличавшийся даром слова, за Меркурия. Весть о явлении богов немедленно распространилась по всему городу. Жрец Юпитера спешил приготовить жертву и вывел за город (где было произведено чудо) волов, увенчанных венками, дабы вместе с народом совершить жертвоприношение.

Чудотворцы не менее ликаонцев поражены были изумлением, когда узнали, что им приготовляется божеская почесть. Разодрав одежды свои, они бросились в середину народа (который, вероятно, несколько удалился от них из благоговения), восклицая: «Братия! Что выделаете? Мы не боги, а люди, вам подобные. Мы проповедуем, чтобы вы оставили ложных богов, вами почитаемых, и обратились к единому истинному Богу, Который есть Творец неба и земли. Он попустил язычникам ходить до времени своими путями, следовать своему нечистому образу мыслей о Боге; впрочем, никогда не оставлял их без свидетельства о своем бытии. Блага, коими вы наслаждаетесь, дожди, выпадающие с неба, благорастворение воздуха, плодоносие полей и виноградов ваших, все сие есть дар Его отеческой десницы». Сии разительные слова едва убедили суеверный народ оставить свое безумное намерение.

 

Стих 19-28

 

Гонение там на апостолов, обратное путешествие по новообращенным обществам и возвращение в Антиохию Сирскую (XIV, 19-28)

Неимоверное уважение ликаонцев к Павлу и Варнаве заставляло ожидать, что весь город их обратится ко Христу. Так, конечно, и было бы; но иудеи превратили все дело. Воспрепятствовав успехам евангелия в Антиохии и Иконии, они не могли равнодушно слышать об успехах апостолов между ликаонцами, пришли в Листру и клеветами своими до того довели бессмысленный народ, что он побил камнями того самого человека, который недавно почитаем был за Меркурия. Изнемогший под ударами, Павел пал на землю и почитаемый за мертвого, был вытащен за город, как злодей, недостойный погребения. Какое торжество для злобных врагов его! Но истина бессмертна. Те из листрян, кои остались верными Христу, собрались вокруг своего полумертвого учителя. Подкрепляемый благодатью и чистой совестью, он собрал силы свои, встал и в сопровождении их возвратился в город. Поелику нельзя было ожидать успеха проповеди над ожесточенным народом, то Павел удалился из Листры в Дервию. Бедствие, претерпенное им в первой, вознаграждено было духовным утешением в последней: здесь многие со всем усердием присовокупились к числу учеников Господа (Деян. 14).

Нельзя при сем случае не заметить, что между противниками христианской религии всегда почти первые и упорнейшие были иудеи, — замечание, оправдываемое не только историей апостольского служения Павла, но и всей историей христианства первых веков. Закоренелый предрассудок, что они одни, вследствие завета Божия с Авраамом, имеют право на благодеяния Божии, ниспосланные в лице Мессии, ложные мнения, что исполнения обрядового закона достаточно для оправдания себя перед судом Божиим, и другие предрассудки, питаемые гордостью и корыстолюбием, преграждали путь к сердцам иудеев благотворному учению о вере в Иисуса Христа. Им нужна была не такая религия, которая сравнивала бы их с язычниками, ими презираемыми, а такая, которая еще более возвышала бы их мнимые права и преимущества. Не таково было состояние язычников. Им нечем было хвалиться по плоти; они не считали между своими предками Авраамов и Давидов, не участвовали в заветах обетования, не имели надежды и были как бы без Бога в мире (Ефес. 2, 12). Приверженность к бездушным идолам, ослабляемая философией и здравым смыслом, уже давно погасла во многих; потребность новой, лучшей религии давно пробудилась и соделалась почти всеобщей потребностью времени: посему-то многие из язычников уже тайно или явно держались иудейства, которое, при всех несовершенствах своих, привлекало сердца служением единому Богу. Но иудеи, позволяя язычникам участвовать в своих благочестивых собраниях и разделяя с ними надежду жизни вечной, не переставали однако же выставлять перед ними свое преимущество; не стыдились твердить, что язычник не иначе может войти в рай, как под ризой иудея. Итак, могли ли язычники равнодушно слушать провозвестников евангелия, которые отверзали для них врата царствия небесного, затворяемые раввинами; могли ли не прославлять благость Божию (Деян. 13, 48), которая простерла и на них отеческий взор свой, даруя им религию, коей давно искало их сердце? — Естественно, что они охотнее иудеев преклонялись под легкое иго евангелия и постояннее носили оное. На возвратном пути в Антиохию Павел снова посетил учеников в Листре, Иконии и Антиохии Писидийской. В его отсутствие они должны были потерпеть много озлоблений как от иудеев, так и от язычников, оставшихся во тьме идолопоклонства; а посему присутствие его было для них присутствием ангела-утешителя. Земные утешения не могли иметь места в сем случае: вера питается не землей, а небом. Павел старался открыть для них неисчерпаемый источник утешения в самом существе принятой ими религии, вразумляя их, что царствие Божие, внутреннее соединение с Богом в духе, не иначе может быть достигаемо, как путем скорбей и искушений. Для устроения внешнего порядка между новообращенными и для распространения истинной веры и святой деятельности, он рукоположил к каждой церкви пресвитеров и, препоручив их Господу, отправился в дальнейший путь. Прошед через Пергию, в коей проповедали слово Божие, путешественники достигли Атталии, из коей отплыли обратно в Антиохию. По прибытии их немедленно собрались все верующие; каждый желал слышать об успехах проповеди. Повествование Павла исполнило сердца всех радостью и благодарением Промыслу, Который отверз дверь веры для язычников.

В апостольских деяниях не сказано, как долго продолжалось первое путешествие Павла для обращения язычников. Надобно полагать, что в продолжение его протекло около двух лет. Надлежало употреблять время и на путешествие, и на проповеди, и на устроение новосозидаемых Церквей. О пребывании Павла в Иконии именно сказано (Деян. 14, 3), что оно продолжалось довольно долго. Притом апостолы, как можно заключать из 14, 6, проповедовали и в некоторых других городах, о коих не упоминает св. Лука (Сочинение Иннокентия, Архиеп. Херсон, т. IX, стр. 394-397).

 

Стих 21-22

 

О необходимости скорбей для достижения царства небесного (XIV, 21-22)

Филарета, Митроп. Московского.

Возвратишася в Листру и Иконию и Антиохию, утверждающе души учеников, моляще пребыти в вере и яко многими скорбми подобает нам внити в царствие Божие. Сие сказание святого евангелиста Луки о проповеди святых апостолов Павла и Варнавы представляет способ наставления, довольно необыкновенный. Цель наставления, как вы видите из самого сказания, была та, чтобы утвердить души учеников в вере. Какое же средство употребляют для сего богомудрые наставники? — Они предсказывают верующим скорби, и скорби необходимые, потому что через них надобно достигать царствия Божия. Многими скорбми подобает нам внити в царствие Божие. Не надлежало ли опасаться, что сия истина, грозная, поколеблет веру, а не утвердит? Не лучше ли было бы скрыть опасное предусмотрение опасностей? Но нет! Апостолы не скрывают учения о скорбях, предстоящих на пути к царствию Божию; видно, нужно сие учение. Они предлагают сие учение, желая утвердить души учеников в вере: видно, есть в сем учении сила для утверждения веры.

Многими скорбми подобает нам внити в царствие Божие. Апостолы не говорят: многими познаниями подобает внити в царствие Божие; хотя сие, по-видимому, было бы сообразно с сокровищами премудрости и разума (Кол. II, 3), сокровенными во Христе. Видно, многие познания полезны, но не совсем необходимы для достижения царствия Божия. В самом деле, мытарь достиг оправдания не многими познаниями, не многим смирением, не высокими созерцаниями, но очень простой молитвой: Боже, милостив буди мне грешному (Лук. XVIII, 13).

Не говорят: многим временем подобает внити в царствие Божие, хотя и на земле многое достигается не скоро; а небо, кажется, далее земли. Видно, продолжительность времени не есть строгое условие приближения к царствию небесному. В самом деле, разбойник на кресте, в несколько часов, и даже, может быть, в несколько минут совершил путь от врат адовых до дверей рая.

Не говорят: многими трудами и подвигами подобает внити в царствие Божие, хотя то правда, по слову Самого Иисуса Христа, что царствие небесное нудится (Матф. XI, 12). Видно, успех усилий, которыми достают царствие небесное, не всегда определяется тягостью трудов и числом подвигов. Перстень сына царствия дан блудному сыну скорее, нежели он окончил труд договорить покаянную речь оскорбленному отцу. Он едва успел изобразить свое недостоинство: Отче, согреших на небо и пред Тобою, и уже несмь достоин нарещися сын Твой (Лук. XV, 21); а не успел еще принести просьбы, как ему даровано более, нежели он смел желать и надеяться.

Не многими познаниями, не многим временем, не многими трудами, но, — говорят апостолы, — многими скорбми подобает нам внити в царствие Божие. Видно, скорби, паче других средств и пособий, нужны и полезны для достижения царствия Божия.

Разум, не довольно покоренный вере, не довольно ею просвещенный, не вдруг усмотреть может, подлинно ли, и почему путь к царствию Божию должен лежать непременно через скорби. Что, кажется, за необходимость заставлять человека страдать, чтобы потом сделать его блаженным? Отсюда может родиться догадка, не относится ли учение о скорбях ради царствия Божия только до первенствующих христиан, которым надлежало вытерпеть гонения от иудеев и язычников, до утверждения христианства во вселенной. Сим подлинно христианам, и в сих обстоятельствах, апостолы Павел и Варнава говорили о многих скорбях ради царствия Божия и притом вскоре после того, как Павел перед их глазами, в Листре, едва не до смерти побит был камнями за проповедование христианства. Но что учение о скорбях ради царствия небесного есть не временное только и частное, а всегдашнее и всеобщее в христианстве, в сем не трудно удостовериться из наставлений Самого Иисуса Христа, не случайных и примененных к особенным обстоятельствам, но коренных и всеобщих (T. IV, стр. 42).

 

Стих 22

 

Почему царствие Божие достигается не иначе,  как многими скорбями? (14, 22)

Никанора, Архиеп. Херсонского.

Бог есть потребность скорбящего сердца, — говорилось в старой философии. Эта истина основана на психологическом, на душевном опыте. Известно, что в счастьи человек легко забывает Бога, в несчастьи же, наоборот, вспоминает Бога и забывший Его. Самый стон скорбящей души, самый вопль боли, ею испускаемый, самое чувство беспомощности, естественно рождающееся в минуты невзгоды внешней и неисходной тоски внутренней, — все это невольно обращает очи страждущего к небу, с верой ли, без веры ли. Само безверие тогда естественно стремится переродиться в веру, сама безнадежность невольно окрыляется хотя слабой надеждой, увлекаясь естественным и невольным желанием выбиться из тоски и отчаяния, избавиться от душевно-телесной боли, устранить от себя грозу смерти, отвратить от себя, как наиболее противный и возмутительный, безысходный мрак смерти вечной, понимать ли ее, как муку вечную или же как вечное уничтожение. Бывает, что люди накликают на себя смерть, даже причиняют ее себе; но это преступное движение чувства и воли, а иногда и самоубийственной руки, всегда, по крайней мере, в самой большей части случаев, бывает порывом отчаяния и малодушия. Глядеть же всегда, или же слишком часто, в лицо смерти и смертной или посмертной муке слишком противоестественно, — тогда человеку непременно захочется жить, для света и радостей, просто даже для ощущения жизни; захочется опереться на высшую силу, способную отвратить смерть и смертную муку, как и всякое страдание; захочется прибегнуть к Богу, Владыке жизни и смерти, Богу, Подателю всех благ и Спасителю от всех зол. Частые скорби и страдания, постоянные же опасности, а особенно опасности смертные держат душу в постоянном напряжении, в постоянном обращении и стремлении к Богу Спасителю. А сохраняя и поддерживая душу в этом направлении, соблюдают ее, по возможности, от всякой скверны плоти и духа и, действительно, приближают к Богу, приближают не одним только обращением и стремлением к Богу, но и очищением и усовершенствованием, соблюдением заповедей Божиих и богоугождением. Так и достигает человек царствия Божия многими скорбями. Потому-то, его же любит Господь, наказует: бьет же всякого сына, его же приемлет за сына с любовью Отца. Потому-то, когда человек не погибельный забывается, Бог насылает на него скорби, ввергает его в пещь искушения, в которой человек и искушается, яко злато в горниле. Когда забывается и народ благоверный, Бог ввергает его в пещь или войны, или заразы, или голода и других всенародных бедствий. И смотрите, вспомните, как в годину всенародного искушения дух народа возвышается, как вера крепнет, как теплота народного благочестия возрастает, народные молитвы множатся, становятся неотступнее, доблестные подвиги терпения и самоотвержения, веры и верности, человеколюбия и милосердия учащаются, становясь даже заурядными и обычными, — и общество, в другие поры даже легкомысленное и во многих отношениях несовершенное, в годину народного бедствия больше и больше уподобляется царствию Божию на земле. Посмотрите, подумайте, как воины на войне, как моряки на море, которым смерть так часто и упорно глядит в глаза; как они, тайно ли, явно ли, но почти всегда и почти все в душе бывают невольно и естественно обращены к Богу, и как иные потрясения, в бурях ли морских, в бурях ли сражений, отражаются сильными и более или менее благотворными потрясениями в сердцах, нередко на всю жизнь до гроба, провожая и за гробовую доску (Бес. и поуч., т. IV, стр. 646).

Библиографический указатель к XIII-XIV гл.

Чтения о св. Апостоле Павле: Кипр, Антиохия Писидийская. Воскр. чт. 1872. I, 205-207.

Ст. 1. Манаил. Библ. поп. сл. Воскр. чт. 1876. II, 144.

Ст. 6-13. Пафос. Б. п. сл. Воскр. чт. 1877. I, 175.

Ст. 7. Проконсул. Там же, 320.

Ст. 9. Павел или Савл. Там же, 123-128.

Ст. 13. Пергия. Там же, 176.

Ст. 14. Писидия. Там же, 223. Антиохия Писидийская. Б. п. сл. Воскр. чт. 1874. I, 158.

Ст. 21. Икония. Б. п. сл. Воскр, чт. 1875. II, 64.

XIV гл., ст. 22. Объяснение. Воскр. чт. VII, 306.

О необходимости скорбей на пути к царствию Божию. Христ. чт. 1839. I, 336-349.

Чтения о св. ап. Павле: Икония и Листра. Воскр. чт. 1872. I, 295-298.

Ст. 6. Дервия. Б. п. сл. Воскр. чт. 1874. II, 288. Ликаония. Б. п. сл. Воскр. чт. 1876. II, 96. Листра. Там же, 96.

Ст. 12. Меркурий или Ермий. Б. п. сл. Воскр. чт. 1876. II, 238-239.

Ст. 25. Атталия. Б. п. сл. Воскр. чт. 1874. II, 288.

XIII гл. 14-41 ст. Ранинского. О речи св. ап. Павла в Антиохии Писидийской. Стран. 1890. III, 15-17.

XIII-XIV гл. Прот. Михайловского. Первое миссионерское путешествие Павла и Варнавы (45) г.). Св. ап. Павел. 21-26.

Иннокентия, Архиеп. Херсон. Первое апостольское путешествие св. Павла ?. IX, 387-397.

О том же. Фаррара, Жизнь и труды св. ап. Павла. I, 208-244.

 

ГЛАВА XV

 

Стих 1-35

 

Спор между христианами из иудеев и христианами из язычников и апостольский Собор в Иерусалиме. (XV, 1-35)

Прот. Горского.

Тогда как христианство все более и более распространялось между язычниками в Антиохии, а отсюда в Сирии и Киликии, — угрожало возникнуть между новыми Церквами несогласие, или раскол, который мог вести за собой и постоянную вражду двух главных составных частей христианской Церкви. Пришли в Антиохию из Иерусалима державшиеся строгого фарисейства христиане, которые говорили язычникам, что они без обрезания не могут иметь части в царстве Божием, и спорили с Павлом и Варнавой относительно проповедуемого ими учения. Церковь Иерусалимская, по всей вероятности, состояла из одних обращенных иудеев. Обращаясь ко Христу, они, как иудеи, еще продолжали соблюдать уважение к своему иудейскому закону не только в делах гражданских, но и в церковных; так как те и другие тесно были соединены между собой. Таким образом верующие иудеи соблюдали, как и прежде, праздники и другие обряды иудейской религии, подобно тому, как Сам Спаситель во время земной жизни подчинялся закону (Деян. 21, 20, 21). В этом они оказывали более ревности, нежели обратившиеся иудеи из рассеяния, или эллино-евреи.

Жившие вне Иерусалима иудеи и прежде не так тесно были привязаны и к храму, и к жертвам. Они только от времени до времени посещали Иерусалим на праздники или довольствовались и тем, что посылали деньги на содержание храма и на жертвы; между тем собирались в синагогах для чтения священных книг и наблюдали иудейские законы о пище и очищениях. Теперь, когда обращались они в христианство, то или совсем оставляли закон, или, по крайней мере, еще слабее были привержены к нему; им не стоило большого труда войти в общение с обращающимися язычниками, от которых не требовалось соблюдение закона иудейского. Сначала они, может быть, не оставляли своих синагог, но с течением времени, не находя в них такого назидания для себя, как в собраниях христианских, и не видя надежды подействовать благоприятно в пользу христианства на своих единоплеменников, оставляли мертвые училища; сближаясь с обращенными язычниками в церковной и домашней жизни, с ними вместе принимали пищу; от того и правила иудейские о пище и очищениях мало-помалу приходили в забвение. Через несколько лет (лет через 10) некоторые иудеи, обращенные в христианство вне Палестины, перестали совершать обрезание и над своими детьми: — последний решительный признак того, что они совсем отказывались от иудейства.

Так было между обращенными иудеями вне Палестины. Но не так в Иерусалиме. Хотя и иерусалимские христиане имели свои собрания для совершения таинств своей веры и взаимного назидания но не оставляли посещать и храм, и исполнять другие обязанности верного иудея. Само собою разумеется, что апостолы и другие богопросвещенные мужи не поставляли в этом никакой особенной святости, и потому согласились признать своим братом о Христе и Корнилия, обращенного язычника, хотя он не был из числа обрезанных; потому не требовали, чтобы и впредь язычники, обращающиеся в христианство, обязываемы были к соблюдению иудейского закона. Но не все так рассуждали. Многие ревнители закона (Деян. 21, 20) думали, что и для язычников закон необходим к оправданию и наследию царствия Божия (Деян. 15, 1); поэтому не хотели допускать их в Церковь прежде, нежели совершено будет над ними обрезание, как над прозелитами. Таким образом неудивительно, что им не нравились распоряжения Павла и его сотрудников.

Христиане антиохийские для разрешения сего спора положили отправить нарочитых мужей в Иерусалим; естественно, выбор пал на Павла и Варнаву, так как они всех деятельнее занимались проповедью между язычниками. Павел имел и свои на то причины, которые и без общественного поручения побуждали его предпринять такое путешествие. Теперь представлялось ему самым необходимым делом объясниться с апостолами об отличительном образе своего проповедания между язычниками, чтобы при разности способов, необходимой по разности места действования, соблюсти единство духа и отвратить все несогласия, которые бы могли возмутить сознание этого существенного единства. Божественным откровением он был уверен, что точно такое объяснение теперь для, блага Церкви необходимо (Гал. 2, 2). И таким образом в 14 г. по своем обращении, как сам говорит в послании к Галатам, он отправился в Иерусалим с намерением предложить там наиболее уважаемым апостолам образ своего проповедания Евангелия между язычниками, чтобы они не подумали, что все его действия напрасны, но узнали, что он проповедовал то же самое Евангелие, какое и они, и что это Евангелие с такой же божественной силой действовало между язычниками, как между иудеями. Чтобы представить живой пример действия Евангелия между язычниками, Павел взял с собой одного обращенного им юношу языческого происхождения, Тита, который потом был особенным его сотрудником в проповедании. В Иерусалиме прежде, нежели приступлено было к общественному исследованию, были произведены частные сношения. Павел представил апостолам Петру, Иоанну и Иакову (Гал. 2, 9) подробный отчет об образе своего проповедания Евангелия язычникам и плодах своей деятельности. Они признали божественность его призвания и были слишком далеки от того, чтобы учить его; согласились с ним, чтобы он продолжал действовать независимо между язычниками и только бы не забывал внушать новообращающимся церквам, чтобы они помогали в телесных нуждах Церкви иерусалимской (Гал. 2, 1-10).

Даже в отдельных обществах, где Павел и Варнава рассказывали о том, что Бог сделал через посредство их проповеди между язычниками, — их известия были принимаемы с радостным участием. Но некоторые из обращенных фарисеев начали настаивать, чтобы язычники вместе с Евангелием принимали и обрезание; и только под этим условием соглашались признать их своими братьями (а потому даже требовали, чтобы Тит был обрезан). Павел защищал равенство прав язычников в царстве Божием с обрезанными на основании одной веры в Искупителя (и потому не уступал даже и относительно Тита, потому что его уступка была бы сочтена за знак согласия на утверждаемое ими учение). Эта неуступчивость повела к дальнейшим спорам. Стало необходимо рассмотреть это дело целой Церковью. Собраны были избранные члены ее. В этом собрании много было прений с той и другой стороны. Наконец, выступил апостол Петр со своим предложением, которое основывал на собственном опыте. «Вы знаете, — говорил он к собравшимся, что задолго пред сим меня самого избрал Бог на то, чтобы возвестить в первый раз язычникам Евангелие. И когда Бог, Который взирает на сердце, сообщил им Духа Своего Святого так же, как верующим из иудеев, то этим засвидетельствовал, что язычники более не имеют никакой нечистоты в глазах Его; что, очистив сердца верою в Искупителя, они стали столько же чисты, как и верующие иудеи. Как же можно быть столь дерзким, чтобы сомневаться во всемогуществе и благости Божией и утверждать, что Бог не может допустить язычников к участию в благах царства небесного без закона? Зачем вы хотите положить на верующих то, чего ни сами, ни отцы ваши не могли снести?» Под этим игом Петр разумел, конечно, не внешнее соблюдение обрядов само по себе, так как и сам их соблюдал и не хотел, чтобы не соблюдали их иудеи, но понимал такое их соблюдение, которое происходило от внутреннего господства закона над совестью, с которым соединялась мысль, что от него зависит оправдание и блаженство: отчего страшились за малейшее уклонение от закона лишиться спасения, отчего рождалось мучительное беспокойство, измыслявшее различные предосторожности против всякого нарушения закона. Понимая таким образом свое положение, Петр мог присовокупить: но и мы, верою в Искупителя нашего, освобождаемся от ига закона; он не составляет для нас более средства оправдания, и мы вместе с язычниками веруем, что спасемся благодатью Господа нашего Иисуса Христа.

Слова Петра произвели глубокое впечатление на многих. За Петром восстал Варнава, пользовавшийся еще прежде великим уважением в этой церкви, потом Павел. Оба прибавили к событиям, указанным Петром, новые из своего собственного опыта, которыми подтверждалась мысль Петра, и рассказывали о чудесах, коими Бог подкреплял их в их действиях. Когда таким образом сердца всех были приготовлены, начал говорить апостол Иаков, брат Господень, который за строгое соблюдение закона находился в великом уважении даже между иудеями и которого голос тем более мог найти доверенности в этом случае. Он заключил совещание предложением, которое имело целью войти в посредство между спорящими сторонами. Опираясь на речь Петра, он говорил: «Уже показано было, как Бог в первый раз принял язычников, чтобы образовать Себе из них священное царство. С этим согласовались и предсказания пророков, которые возвещали, что в то время, когда падший престол Давидов восстановится, тогда почитание Бога истинного распространится и между язычниками. Поэтому ничего нет странного в том, что теперь совершается у язычников. Бог, Который все это творит, исполняет только Свой вечный совет, и так как вследствие этого вечного совета и язычники имеют войти в царство Мессии, то никто да не дерзает останавливать или затруднять течение этого дела. Поэтому не должно налагать на язычников никакой излишней тяжести. Нет нужды ни к чему их обязывать, кроме только того, чтобы они воздерживались от ядения мяса идоложертвенных, мяса животных удавленных, крови убитых животных и от блуда. Этого достаточно для обращающихся язычников потому что везде, где живут иудеи, закон Моисеев через еженедельное чтение в синагогах укоренился глубоко в сердцах их, и неуступчивость даже в этом может рождать только волнения. (Но что касается до верующих из иудеев, то они не требуют особых правил. Они знают, что они, как иудеи, должны соблюдать; в каждом городе, где есть иудеи, там читается в каждую субботу в синагогах закон).

Это предложение имело целью содействовать прекращению возникшего спора между христианами из иудеев и христианами из язычников взаимным сближением той и другой стороны. Соблюдение этих заповедей христианами из язычников могло служить к тому, чтобы смягчить и мало-помалу истребить то отвращение, с каким природные иудеи смотрели на христиан из язычников — нечистых, из владычества идолопоклонства вышедших людей. Если верующие иудеи не могли победить своего предрассудка против верующих язычников по причине необрезанности, то тем труднее бы было их сблизить между собою, когда бы язычники не согласились соблюдать и того, что требовалось от обыкновенных прозелитов; если бы не отреклись от того, что по иудейскому понятию тесно было соединено с идолопоклонством и нечистой идолопоклоннической жизнью. Содействуя таким образом сближению христиан из язычников с христианами из иудеев, эти заповеди, с другой стороны, служили к большому отдалению первых от обыкновенного языческого образа жизни, к предостережению их от соблазнов окружающего язычества и языческих пороков. При этом странным могло бы показаться, что наряду с обрядовыми, только для определенной цели положенными, заповедями поставлено запрещение прелюбодеяния, — запрещение, имеющее силу во все времена, основывающееся на чисто нравственном начале. Но связь, в какой это запрещение здесь встречается, дает и разрешение о причине и цели такого особенного напоминания. Πορνεία здесь упоминается только в том отношении, в каком и предыдущие части, т. е. по причине связи с идолослужением, как казалось это иудеям; еще из книг ветхозаветных они научились идолопоклонство и прелюбодеяние представлять между собой неразрывно соединенными; кроме того, пороки этого рода действительно были соединены с некоторыми отраслями идолослужения, и вообще строгое понятие о целомудрии далеко от начал натуральной религии. Здесь идет дело не об особом нравственном правиле христианства: в этом случае запрещение не было бы поставлено так отдельно, как чисто положительное; напротив, было бы выведено из целой системы христианского вероучения и нравоучения, как это делается в посланиях. Здесь идет дело только о старом иудейском отвращении ко всему, что имеет какую-нибудь связь с язычеством, и это отвращение теперь переносится на некоторые части в Церковь христианскую.

Когда это предложение всеми было принято, то от всей Церкви написано было послание (первое апостольское послание) к церквам из язычников в Сирии и Киликии, которое имело целью положить предел произведенным иудаистами возмущениям. В нем ясно было сказано, что эти люди, действуя самовольно, совсем не были уполномочиваемы так поступать ни апостолами, ни пресвитерами иерусалимскими. А Варнава и Павел, которых иудаисты, вероятно, выдавали за вредителей учения Христова, представлены истинными и ревностными проповедниками Евангелия, людьми, предавшими души свои о имени Господа Иисуса Христа. И чтобы придать этому определению более действительности и ясности, из среды самой Церкви иерусалимской избрали двух почтенных мужей, Иуду и Силу, которые могли дать Церкви наставления и утверждение.

Определение апостольского собора в Иерусалиме составляет важную эпоху в истории Церкви апостольской. Первое несогласие, возникшее в христианстве, было немедленно предано общественному рассуждению и приведено в ясность; вместе с тем было признано, что это несогласие должно разрушать единство христианской церкви. Хотя в развитии Церкви между иудеями и язычниками должна была оставаться очень важная и поразительная разность по внешности, но притом должно быть сохраняемо и существенное единство церкви, основывающееся на внутреннем общении веры и жизни. Это единство независимо от внешних разностей. Пусть одни наблюдают такие внешние обряды, другие нет; но те и другие по силе общей веры в Иисуса, как Искупителя, имеют Духа Святого верным споручником их участия в царстве Божием. Впрочем, эта разность простиралась и не на одну только внешность; но, как можно было заключать из особенности иудейского взгляда на христианство, с нею соединились и другие догматические разноречия, которых теперь только не высказали и которые после, если не будут побеждены силой глубже и глубже водворяющегося Духа, восстанут тем с большей силой. Самое посредство, сколько оно ни было благоразумно, не могло уничтожить глубоко основанного раздвоения, если не уничтожится оно действием того же Духа, от которого произошло это посредство. Так как христиане, фарисейски мыслящие, издавна привыкли считать только то христианство подлинным и совершенным, единственно дающим право на обладание всеми преимуществами членов царства Божия, которое тесно соединено, сплавлено с иудейством, то меры апостольского собора были еще не совсем сильны произвести переворот в их образе мыслей. Они могли или совсем не смотреть на определение собора иерусалимского так, как бы его вовсе не существовало, или толковать его по своему разумению и в свою пользу, то есть, соглашаясь, что наблюдение закона не поставлено в обязанность христианам из язычников; но отсюда еще не должно выводить того, чтобы язычники не делали лучше, если бы добровольно, из любви к Иегове, соблюдали весь закон. И как прежде этого собора они не стыдились ссылаться на авторитет апостолов, хотя они, как сами ясно говорят, отнюдь не давали полномочия так поступать: так могли и впоследствии делать то же и еще более: употреблять к тому местную отдаленность церквей языческих от иерусалимской.

Однако в первый раз важность апостольского посредства заставила умолкнуть крики иудаистов, и разделение было примирено. Уже впоследствии оно опять вспыхнуло (История Евангельская и Церкви Апостольской, стр. 410).

 

Апостольский Собор в Иерусалиме

Фаррара.

За Павлом и Варнавою восстал Иаков. Каждый из присутствовавших чувствовал, что окончательное решение Церкви будет зависеть от того, что скажет этот древний летами апостол. К его личности, его словам, его действиям каждый из братьев чувствовал особое благоговение. Таинственно и высоко было носимое им имя «брата Господня». Такими же таинственностью и величием исполнены были его положение в Церкви, его одежда, его образ жизни и вся вообще наружность. Предание, содержащееся в евионитском рассказе, помещенном у Егезиппа, говорит, что он никогда не надевал шерстяной одежды, а был облачен с головы до ног в белую льняную и, по принадлежности ли к священническому роду или по званию епископа Иерусалимского, носил на груди petalon или золотую доску, которую возлагали на себя одни первосвященники. Рассказывают, что он был настолько свят и так высоко уважаем всем иудейским народом, что ему одному дозволялось, наравне с первосвященником, входить во Святая, — что он не был женат и вел жизнь аскетическую, — что он проводил в храме целые часы один в молитве за народ, так что кожа на коленях огрубела и ожестела, как кожа верблюда, — что он обладал властью творить чудеса, — что низводил молитвой дождь, — что только по его заслугам Господь отвратил гнев Свой на иудеев, — что он получил прозвания: «Праведный» и «Obliah», или «оплота народа», — что он провозвещен был пророками. Может быть, что часть этого рассказа принадлежит к древним легендам, но ведь и легенды, как кто-то хорошо выразился, похожи на собирающиеся над высокими горами облака, которые окутывают гору и принимают вид ее вершины.

Таков был человек, который поднялся со своего места, чтобы держать слово, и которого строгий вид характеризовал твердость его убеждений, неумытность его судов и резкость его речи. Мнение его важно было потому, что оно не могло было не быть принятым общиной, в которой он пользовался властью, хотя чисто местной и ограниченной, но более широкой, чем даже власть св. Петра. Самые фанатичные ханжи не считали себя вправе не подчиняться суду человека, который был до глубины своего существа христианином, а вместе с тем и иудеем. На него не обращенные в христианство евреи смотрели с почтением, потому что он, хотя высоко ценил учение евангельское (Иаков. 1, 25; 2, 12), но, тем не менее, как видно из его послания, питал ко всему древнему Закону высокое уважение и, по преданиям, был точным исполнителем всей его обрядности.

Речь его доказывает, что личные беседы с апостолом Павлом оставили глубокие следы в душе этого замечательного святого человека, который отказался от борьбы против того, что совершено под руководством Святого Духа. Св. Петр широко изложил принцип о необходимости обрядового закона для язычников. Но если бы поступил таким же образом и св. Иаков, то он не остался бы верен ни самому себе, ни тому, что мы о нем знаем, ни тому, что написано в его Послании. Впрочем, если речь его и различна от слова св. Петра, то в конце концов признает, что обрезание и обрядовые законы, в полном их составе, не существенны для язычников.

Прося собрание о внимании, он напоминает, что Симон рассказал уже, как «Бог первоначально призрел на язычников, чтобы составить из них народ во имя Свое», и доказал согласие этого с пророчеством (Амос.9, 11, 12), а, следовательно, и с Божественным предназначением. Но ясно, — как известно всем иудеям, — что язычники не примут всего Моисеева закона. Поэтому он полагает (как первый между равными, см. Деян. 15, 6; 21, 25) «не затруднять обращающихся к Богу из язычников», а внушать им соблюдение правил Ноева откровения (Быт. 9, 4), «чтобы они воздерживались от оскверненного идолами, от блуда, удавленины и крови», а затем, «чтобы не делали другим того, чего не хотят себе». «Ибо, — прибавляет он, — закон Моисеев от древних родов по всем городам имеет проповедующих его и читается в синагогах каждую субботу». То есть мы, иудеи, не имеем никакого желания освобождать их от исполнения того Закона, повеления которого они слушают каждую субботу.

В речи св. Иакова в особенности замечательно доказательство, выведенное из пророчества Амоса. В пророчестве говорится об освобождении Израиля от плена, но св. Иаков с более широким взглядом на обнимающие всегда больший горизонт пророчества применяет это к идеальному освобождению, к принятию Иеговы за общего Отца великой семьей всего рода человеческого. В возобновлении разрушенной скинии Давида он видит возникающую Церковь Христову, как идеальный храм, к которому должны присоединиться язычники. Нельзя не подивиться и тому, что пророчества цитирует он не из перевода семидесяти толковников, — между тем, как разница эта слишком велика.

У семидесяти толковников: «чтобы взыскали Господа прочие человеки и все народы, между которыми возвестится имя Мое, говорит Господь».

В еврейском тексте: «чтобы они овладели остатком Едома и всеми народами, которым возвестится имя Мое, говорит Господь».

Такое применение пророчества св. Иаковом доказывает положительно, что еврейский текст читался у евреев так, как говорит перевод LXX, — что подтверждается и другими местами Священного Писания (срав. Пс. 85, 9; 21, 31; 101, 18; Исайи 43, 7).

Спорный предмет был окончательно разъяснен начальствовавшими над Церковью. Возражения уже не повторялись: голос старейшего произнес решение, которое оставалось только передать тем, до кого это относилось непосредственно. Апостолы, старейшины и Церковь утвердили решение и избрали Иуду Варсаву и Силу, «мужей начальствующих между братиями», чтобы сопутствовать основателям антиохийской Церкви на возвратном пути и быть как бы живым залогом подлинности письменного сообщения.

За подлинность этого послания ручается его естественность. Никогда не было так благовременно, как в этот период, внушение обращенным из язычников, чтобы они воздержались от идоложертвенного, удавленины, крови и блуда. Первое из этих запрещений совершенно понятно, потому что христианам из язычников необходимо было доказать братьям из иудеев, что они действительно покинули навсегда «отвратительное идолопоклонство», от которого отреклись так недавно. Два следующие запрещения были желательны, как уступка, потому что иудеи и многие другие восточные народы с невыразимым ужасом глядели на употребление в пищу крови, как «души всякого тела». Никогда не было так своевременно, как в этот период, внушать христианам из язычников воздержание от блуда, потому что никогда развращение языческих нравов не доходило до такой низкой степени, как в этот период. Евреи, нельзя не сказать правды, из всех племен людских могли считаться народом чистейшей нравственности, но и они глядели на этот грех, не как на преступление против нравственности, потому что этот последний взгляд установлен был только христианством. Что же касается до язычников, то даже Сократ не считал блуда предосудительным, а Цицерон утверждал, что ни один из моралистов и не думал налагать на это дело запрещения. Взгляд на чувственность древнего человека изменился в новом, вследствие той чистоты, которой дышит и которую вселяет каждая страница Нового Завета. Основой для такого изменения взгляда служат высочайшие нравственные истины, преподанные миру в учении Законоположника и Господа. Но долг справедливости требует воздать благодарность и тому, чье учение было широким разъяснением этих великих истин. Если безумную растрату драгоценных даров жизни следует считать страшным бедствием для личностей и народов; если разврат есть проклятие и позор, подъедающие под корень человеческое счастье гораздо быстрее, чем все другие пороки, и если, напротив того, румянец скромности на молодых щеках считается одной из драгоценнейших принадлежностей юности, то истинным благодетелем, под влиянием духовно-нравственных поучений которого посеяны и возросли эти истины в сердцах юношей всякой христианской страны, следует признать того, кто, под наитием благодати Всесвятого Духа, с большой ясностью, с большим спокойствием, с большим убеждением, чем кто бы то ни было, разъяснил гнусность, унизительность, заразительность греха, через тело предающего и распространяющего, свой яд по душе, имеющего еще то особенное свойство, что губит душу не одного человека, но становит его в ответственность перед Богом за преграждение пути к спасению другим личностям, которые, при преступном влиянии грешника, могут остаться нераскаянными, между тем, как Христос пострадал и умер, как за них, так и за их развратителя (Жизнь и труды св. ап. Павла, т. I, стр. 255).

 

Примирение кажущегося противоречия между апостольскими писаниями относительно формы иерусалимских совещаний. (Деян., гл. 15 и. Гал., гл. 2).

H. Комарова.

По Деяниям (15 гл.) рассуждения ап. Павла с Иерусалимским Обществом о значении закона Моисеева имеют форму собора, и с самых древних времен принимаются за первый христианский собор: — здесь собирается вся Церковь (16, 6. 12, 22), происходят прения о предложенном вопросе, произносятся речи, место председателя собрания занимает предстоятель Иерусалимской церкви — апостол Иаков, — определение собора записывается в особый акт и рассылается с уполномоченными от собора лицами в Антиохию Сирию и Киликию, где и возникли споры, вызвавшие собор. Между тем сам ап. Павел в послании к Галатам — по Бауру — не только ничего не знает обо всем этом, но даже говорит так, как будто бы он наперед хотел противоречить такому представлению дела: я предложил им благовествование, проповедуемое мною язычникам особенно знаменитейшим άνεθέμην αύτοΐς το εύαγγέλιον о κηρύσσω έν τοίς εθνεσι, κατ' ιδίαν δε τοις δοκοΰσι (2, 2). По мнению Баура, здесь находится решительное противоречие. Неандер это противоречие примиряет тем, что ап. Павел в послании к Галатам говорит только о частных рассуждениях с апостолами (κατ ιδίαν), а в Деяниях говорится об общих соборных совещаниях. Но на это Баур со своей стороны замечает, и справедливо, что при таком понимании текста послания к Галатам нет основания для примирения, если там ничего не сказано о соборных рассуждениях, которые собственно и решили дело, — то и само примирение будет произвольно. В приведенных словах ап. Павла видят указание и частных — наедине с апостолами, и соборных — в присутствии всего иерусалимского общества, рассуждений апостола — именно словами предложил им Евангелие (άνεθέμην αύτοΐς το εύαγγέλιον) указывает на собор иерусалимский. Но и такое объяснение, по мнению Баура, несправедливо. Прежде всего эти слова вовсе не соответствуют тому описанию собора, какое находится в Деяниях, и не указывают на него, а главное затруднение в том, что при таком понимании этого места главные, соборные рассуждения, при которых должны также присутствовать и апостолы, совершенно отступают на задний план, а эти частные становятся главными. Поэтому единственно верное объяснение этого места, по его мнению, такое: здесь разумеется только одно совещание апостола Павла, и именно частное — со знаменитыми апостолами: Иаковом, Петром и Иоанном, — слова предложил им Евангелие указывают на них, хотя и не совсем определенно, — а особо знаменитейшим (κατ ιδίαν, praecipue, speciell — переводит Баур) относятся также к ним и только точнее определяют их, — поясняют, кому именно им. Апостол как бы так говорит: я путешествовал в Иерусалим для того, чтобы предложить членам тамошней церкви свое благовествование и обратился специально (κατ' ιδίαν) к знаменитейшим не для того, чтобы решить дело путем частных рассуждений, а потому, что это был самый прямой и непосредственный путь для его решения. Апостолы потому и названы знаменитейшими (δοκοϋντες), что они в глазах иерусалимского общества христиан были самые высшие авторитеты (но не с точки зрения Павла, оговаривается Баур), и потому после их решения были уже излишни всякие другие рассуждения. Только об этих переговорах со знаменитейшими, т. е. с Иаковом, предстоятелем иерусалимского общества, и с ап. Петром и Иоанном, во всем этом месте и идет речь. Отсюда Баур делает такое общее заключение: если бы иерусалимские рассуждения были общественные, соборные, именно такие, какими описываются они в Деяниях, то Павел о них, как о самом главном и существенном деле, не мог умолчать, — если же он молчит, то из этого можно заключить, что вовсе не были такими на самом деле, и только автор Деяний в своем собственном интересе и ради своих особых целей впервые придал им характер общественных соборных совещаний, — словом, из частных переговоров Павла со знаменитыми сделался церковный собор.

Но уже по одной только чисто формальной стороне такое заключение Баура не может быть признано основательным: оно, очевидно, не выходит из предыдущих его замечаний. Заключение о не существовании факта из одного только молчания писателя об этом факте может быть основательно (и то, впрочем, до известной степени, потому что у писателя всегда могут быть чисто случайные, неизвестные и непредвидимые для читателей причины, препятствовавшие ему говорить об известном факте, — вообще argumentum e silentio — несильный аргумент) только в таком случае, когда для писателя есть настоятельная, неотразимая, очевидная нужда говорить об этом факте, и пока не указана и не доказана эта необходимость, есть полное основание не придавать такому заключению никакого значения. Притом Баур забывает здесь возражение, которое он сам сделал против Неандера. Но этого мало. Само молчание ап. Павла во 2 гл. Гал. об апостольском соборе выдумано Бауром, — напротив, в тексте послания есть прямые и положительные указания на этот собор. Во 2 ст. 2 гл. посл. к Галатам, как это видно уже из прямого смысла речи, несомненно говорится не об одном, а о двух различных совещаниях ап. Павла в Иерусалиме — Άνεθέμην αύτοΓς, говорит он, το εύαγγέλιον о κορυσσω έν τοΓς έ'θνεσι, κατ' ιδίαν δε τοΓς δοκοΰσι (предложил им, особо же знаменитейшим, благовествование, проповедуемое мною язычникам). Здесь Павел различает два предложения Евангелия им (αυτοΓς) и знаменитейшим (τοΓς δοκοΰσι). Кому же первоначально предложил он свое Евангелие, — на кого он указывает местоимением им? По связи речи и по новозаветному словоупотреблению это местоимение поставлено здесь вместо собственного названия жителей страны или города, где происходило описываемое событие, — а оно происходит, как видно из 1 ст., в Иерусалиме (εις Ιεροσόλυμα), следовательно, и под первоначальными слушателями, которым ап. Павел предложил свое Евангелие, надобно разуметь иерусалимлян, т. е. вообще христиан иерусалимской Церкви (ср. Деян. 17, 16; 2 Петр. 3, 4, Иоанн. 15, 6). Потом, когда он говорит особо же знаменитейшим, под которыми разумеются апостолы — Иаков, Петр и Иоанн, как это видно из следующих стихов, то здесь он очевидно, говорит о другом (δε), отличном от первого, предложении своего Евангелия — в частности апостолам. Баур, стараясь найти в самом тексте основание для своего мнения, неправильно переводит κατ' ιδίαν δε — предложил им — именно-специально знаменитейшим. Κατ ιδίαν по новозаветному словоупотреблению никогда не значит именно, специально, а особо от других, наедине, и противополагается всегда κοινή или δημοσία, и потому не может иметь того смысла, какой придает этому слову Баур (см. Матф. 14, 13, 23; 17, 1. 19; 20, 17; 24, 3. Марк. 4, 34; 6, 31. 32; 7, 33; 9, 2. 28; 13, 3. Лук. 9, 10; 10; 23. Деян. 23, 19). Союз δε также никогда не служит подтверждением сказанного уже прежде — правда, именно; напротив, эта частица весьма часто выражает противоположение или же просто употребляется, как частица соединительная. Следовательно, Гал. 2, 2 по прямому смыслу и правильному словоупотреблению заключает в себе два разных понятия и обозначает различные факты. Отсюда ясно, что здесь ап. Павел говорит о двух различных совещаниях — публичном соборном, участники которого были αυτοί, т. е. вся иерусалимская Церковь, и частном — наедине с апостолами (δοκοΰντες). Таким образом воззрение Баура против подлинности соборной формы иерусалимских рассуждений в этом случае основывается на экзегетической ошибке — на произвольном и неправильном понимании 2 ст. 2 гл. к Гал.

Но и этого мало. В послании к Галатам есть прямое и совершенно достаточное для цели апостола указание на содержание и результат соборных рассуждений. Пример необрезанного Тита, спутника ап. Павла (ст. 3), которого в Иерусалиме не принуждали к обрезанию, достаточно ясно характеризует взгляд иерусалимской Церкви на обрезание и закон и выражает сущность соборного определения, как оно представлено в Деяниях апостольских. Так это выглядит и по связи речи. В ст. 6 апостол снова возвращается к знаменитейшим, т. е. старейшим его апостолам и рассуждениям с ними, о которых он упоминал уже во 2 ст.; между тем в ст. 4-5 говорит о лжебратиях и их вражде против свободы христианской, которые, очевидно, не апостолы; таким образом события, содержащиеся в ст. 3-5, не могут никаким образом относиться к частным совещаниям ап. Павла и указывают на соборные совещания и обстоятельства, предшествовавшие и сопровождавшие их (ср. Деян. 15, 5-7). Отсюда ясно, что ап. Павел не только упомянул о соборных совещаниях в Иерусалиме (ст. 2) касательно спорного вопроса, но и показал, что он, при полном согласии прочих апостолов и христиан, так победоносно противостал требованиям обрезывать язычников, заявленным лжебратиями (ст. 4), что они не посмели принуждать к обрезанию даже Тита (αλλ' ουδέ  ст. 3). Таким образом Тит, известный сотрудник ап. Павла в деле евангельской проповеди, служил для галатян живым доказательством, что требование обрезания от язычников в Иерусалиме было отвергнуто, и христианская свобода сохранена. Отсюда мы имеем право заключить, что текст послания к Галатам не только не исключает соборных совещаний, о которых говорится в 15 гл. Деяний, но и указывает на них.

В свою пользу обращает Баур то обстоятельство, что ап. Павел в послании к Галатам не говорит определенно о соборном решении, не пользуется им для своей защиты, а между тем оно-то одно и могло решить дело, — «он не мог умолчать о соборных совещаниях, если бы они были». Совершенно справедливо, что ап. Павел упоминает о соборных совещаниях только мимоходом, косвенно; он не пользуется ими, как оружием против своих противников, и вообще в посланиях к Галатам он придает гораздо больше значения своим частным сношениям с апостолами, чем соборным рассуждениям. Но это совершенно естественно, и иначе и быть не могло по самому ходу дела.

Нет никакого сомнения, что послание к Галатам, особенно же первые две главы его, написано апостолом в защиту своего апостольского достоинства, — есть личная его апология против взведенных на него иудействующими лжеучителями клевет. Эти лжеучители, чтобы вернее и удобнее распространить свое лжеучение, начали не с опровержения ненавистного им учения ап. Павла, не с полемики с ним в области вероучения, а старались уронить в глазах христиан его апостольский авторитет, поколебать доверие и уважение к нему лично. «Не должно слушать Павла, — говорили они, — ибо он только вчера, или даже ныне явился; Петр же и сущие с ним суть первейшие апостолы. Притом он апостольский ученик, а те Христовы; он один, а тех много, и еще столпы Церкви». Иудействующие учили в Галатии, «что должно обрезываться… и не должно принимать Павла, все это отвергающего; потому что этого не запрещают, говорили они, Петр, Иаков и Иоанн — первоверховные апостолы и бывшие со Христом». Не признавая Павла апостолом Христовым, равным по достоинству с другими апостолами, лжеучители говорили, что и учение его не божественное, а самим им измышленное, поэтому не следует слушать и принимать его. Понятно, что и апостол Павел должен был вести свою защиту сообразно с таким ходом аргументации своих противников, — иначе он не достиг бы своей цели. Так именно он и делает. Он прежде всего доказывает и утверждает свое апостольство, свою независимость от других апостолов и самостоятельность, указывая сначала на его происхождение и потом на свои отношения к другим старейшим его апостолам, и отсюда уже выводит истину и божественность своего учения. Он призван к апостольству Самим Иисусом Христом и от Него получил учение, которое проповедует, — и потому оно, как учение божественное, истинно и непреложно (Гал. 1, 1, 6, 8-9, 11, 12, 15-16). Обращая внимание на свои отношения к другим апостолам, ап. Павел показывает, что он никогда не был в подчиненном, зависимом от них положении, и не только не заимствовал от них своего учения, но даже редко виделся с ними (1, 17-20); и несмотря на все это, когда он предложил им свое учение, они признали его истинным и не нашли нужным что-нибудь прибавить и изменить в нем, живым доказательством чего служит необрезанный Тит, вместе с ним путешествовавший в Иерусалим (2, 2-3, 6-9). Даже более, — он до такой степени был независим от других апостолов и так мало нуждался в подтверждении своего апостольского авторитета с их стороны, что сам восстал против верховного из них — Петра, и обличил его, когда тот поступал неправо (2, 11-21). Таким образом он совершенно опроверг и уничтожил все нарекания и клеветы, взведенные на него лжеучителями и вполне защитил свое апостольское достоинство и учение, и для его цели вовсе не было надобности подробно приводить для этого соборные совещания и решение. Его апостольский авторитет был уже совершенно восстановлен признанием его и его учения прочими апостолами, — и соборное решение не могло прибавить к этому ничего. Столь важный для всей Церкви вопрос об отношении закона Моисеева и обрезания к христианству, решенный на соборе апостольском, здесь становится чисто личным вопросом ап. Павла, — а потому должен решиться с другой, так сказать, личной точки зрения. Учение Павла о свободе христианской от закона Моисеева отвергалось иудействующими, как произвольное, не имеющее за себя высшего авторитета, — потому, как скоро доказано апостольское достоинство Павла (а оно доказано, как мы видели выше), доказана и истина его учения; тогда апостол имел полное основание ожидать со стороны гал. христиан безусловной веры своему слову, — его слово для них теперь должно быть так же важно и обязательно, как и «соборное определение». Следовательно ап. Павел не имел причины придавать особенное значение иерусалимскому собору и его решению, — выставлять его на вид и рассказывать о нем подробно, — он только упомянул о нем вообще и мимоходом, — для него гораздо важнее были его частные отношения к апостолам. Даже, напротив, ап. Павел имел прямые побуждения говорить об иерусалимском соборе осторожно, не вдаваясь в его подробности и не выставляя его на вид, как сильное доказательство против своих противников, потому что они легко могли перетолковать его и обратить в свою пользу. Сошлись он в подтверждение своего учения прямо на собор и соборное определение, — враги его могли представить дело так, что он испугался их, не посмел лично взять на себя ответственность за свое учение, а пошел посоветоваться со старшими его апостолами, признавал зависимость своего учения от них, — между тем как перед этим он настойчиво и горячо отстаивал свою самостоятельность и свое равенство с ними. С другой стороны, не упомяни апостол прямо и открыто о своих частных, дружеских переговорах с апостолами, — враги его соборное определение могли мотивировать тем, что Павел заранее принял на себя, по требованию других апостолов, известные угодные им условия или признал их авторитет, — и вот поэтому-то и они со своей стороны согласились сделать уступку в пользу его учения и произнесли на соборе решение, благоприятное ему.

Да, наконец и само по себе невероятно, чтобы ап. Павел, пришедши в Иерусалим для решения столь великого и важного вопроса, волновавшего тогда всю Церковь, прежде, чем предложить его на соборное рассмотрение, не поговорил о нем с апостолами наедине, — не видевшись с ними столь много времени, он естественно теперь постоянно общался с ними, делился теми мыслями и чувствами, которые тогда наполняли его душу, рассказывал о тех великих успехах, которыми Бог благословил его апостольские труды, и о тех трудностях, которые он испытал в своем великом подвиге. А, с другой стороны, для пользы всех христиан, всей Церкви, чтобы предупредить опасность разделения церковного, необходимо было придать решению этого спора характер соборного определения, — определения, вышедшего от лица всей Церкви.

Таким образом Баур прежде всего несправедливо утверждает, будто ап. Павел говорит об одних частных своих рассуждениях с апостолами, а о соборных не только не говорит, но даже исключает их. По буквальному смыслу речи, апостол в послании к Галатам говорил о тех и других. Нисколько не удивительно и то, что Павел не пользуется соборным решением для своей защиты и не говорит о соборе обстоятельно, — сообразно с его целью; для него важнее его частные отношения к апостолам, которые он обстоятельно и излагает.

Напротив, св. Лука (автор Деян. ап.) смотрел на этот факт совершенно с другой точки зрения. Он пишет не биографию и апологию Павла, а историю всей Церкви; поэтому ему нет никакой надобности подробно и точно отмечать и рассказывать каждое событие из жизни апостола, если оно не важно для истории всей Церкви и не имеет прямого влияния на ее ход и развитие, — нигде и никогда не касается исключительно личных обстоятельств ап. Павла, потому что он всюду смотрит на него, как на орудие, избранное Господом, вознесшимся на небо, — для управления Церковью и для распространения ее до концов земли, — справедливо замечает Баумгартен. Поэтому и факт апостольского собора важен был для него по его всеобщему значению для Церкви потому, что он установил норму отношения закона Моисеева к христианам из язычников и норму именно, как закон, как неизменное правило исходящее от лица всей Церкви, следоват., обязательное для всех христиан. Поэтому и его описание собора чисто объективное, — он и изображает в своей книге, так сказать, официальную сторону собора — бывшие на нем рассуждения и постановленное на нем определение. До частных рассуждений ему нет дела.

Из всего сказанного выходит то заключение, что рассказ ап. Павла во 2 гл. послания к Галатам о форме Иерусалимских совещаний не только не противоречит и не исключает рассказа Деян. 15 гл., но положительно указывает на него и вполне согласуется с ним. Каждый из них как нельзя более целесообразно и взаимно дополняет другой ( Прав. Обозр. 1872 г., 1-е полугодие, стр. 806).

 

Апостольский Собор в Иерусалиме

В. Михайловского.

Важное путешествие в Иерусалим, упоминаемое Павлом во 2-й гл. Послания к Галатам и бывшее спустя 14 лет после его обращения, — одно ли то же с путешествием на Апостольский собор (Деян. 15) или с четвертым путешествием (Деян. 18, 21, 22), предпринятым четырьмя годами после того и приходившимся в 54-м году?

Самое важное основание против тождества путешествия, упомянутого в послании к Галатам (2 гл.), с путешествием на Апостольский собор — то, что Павел в приведенном месте ни слова не говорит о соборных рассуждениях, а Лука, напротив, о частных собеседованиях между апостолами. Д. Баур, предполагающий, впрочем, тождество этих двух путешествий, старается доказать, что между рассказом ап. Павла (Гал. 2) и повествованием Луки (Деян. 15) существует неразрешимое противоречие, которым он далее и пользуется, как оружием против достоверности Деяний апостольских. Визелер, напротив, и справедливо, не видит никакого противоречия; мало того, его хронологическое сочинение даже есть общее и притом победоносное оправдание исторической верности Деяний апостольских; при этом он думает совершенно избежать значения Баурова доказательства только тем, что переговоры, описанные в послании к Галатам (2 гл.), относит к позднейшему времени. Но если вникнуть хорошенько, то Визелер для своей собственной мысли не приобретает ничего, и упомянутая разность, как она дальше подробнее раскрывается, говорит не против, но в пользу тождества обоих путешествий. Потому что Павел рядом со своими частными собеседованиями со столпами-апостолами, — словами άνεθέμην αύτοΐς  (предложил им) в отличие от κατ' ιδίαν δε τοίς δοκοΰσιν  (наедине же рассуждающим) указывает на общее рассуждение с Иерусалимскими братьями, хотя о нем он и не говорит подробно, так как мог предполагать его уже известным Галатам, после того, как он раньше того объявил своим малоазийским общинам решение апостольского собора и увещевал их исполнять его (Деян. 16, 4). Главным предметом для Павла наперекор Галатским лжеучителям, ложно ссылавшимся на Петра и Иакова и ни за что не соглашавшимся его считать за истинного апостола — был результат его частных рассуждений с самими апостолами для иудеев, и уведомление о его признанном последними самостоятельном апостольском достоинстве. Лука со своей стороны имел в виду не личные отношения Павла к его противникам, а вообще права христиан из язычников; но этим нисколько не исключает предшествовавших частных переговоров. А что он рассказывает о публичных собеседованиях, это легко видно из всего догматического характера и цели его рассказа. Притом он умалчивает о многом таком, что касается собственно только частной жизни, как напр., о пребывании в Аравии св. Павла, о его внутренней борьбе, видениях и т. п. Если здесь нет никакого достаточного основания в пользу Визелерова мнения, зато с другой стороны говорят против него решительные доказательства. Упоминаемое в послании к Галатам путешествие в Иерусалим (2, 1) нельзя считать четвертым (Деян. 18, 22), во-первых, потому, что Павел, по свидетельству Луки, только приветствовал тамошнюю Церковь, что, очевидно, указывает на какое-то кратковременное посещение, в которое не было времени для таких важных рассуждений, каковы упомянутые в послании к Галатам (2 гл.); во-вторых, потому, что в Деян. апост. 18 гл. не упоминается о Варнаве, который еще при тех переговорах (Гал. 2 гл.) вместе с Павлом заметно выдается (см. Деян. 15). Кроме того, нельзя вполне доказать, да и невероятно, что Варнава, недолго спустя после апостольского собора отделившийся от Павла и предпринявший самостоятельное миссионерское путешествие с Марком заодно (Деян. 15, 39), уже опять в 54 году соединился с Ним.

Наконец, главное основание, почему мы посещение Иерусалима, описанное в послании к Галатам (2, 1), считаем за одно с тем, о котором речь в Деян. апост. (15 гл.) — это то, что Павел в послании к Галатам никак не мог пройти молчанием о своем путешествии на собор апостольский. Даже — если он намеренно не хотел перечислять о всех своих путешествиях в Иерусалим, так как он умалчивает о втором, упомянутом в Деян., 11, 30 и 12, 35 ст., когда оно имело целью только доставку милостыни и, по всей вероятности, было кратковременно; то все-таки всего менее он мог пропустить именно третье путешествие, так как оно было важнее всех по цели, какую имел Павел в виду в послании к Галатам, именно доказать независимость своего апостольского служения от человеческого авторитета, а вместе с тем признание его собственного воззрения самими апостолами иудеев.

Таким образом отрицательными и положительными доводами мы принуждены примкнуть к тому мнению, которое высказано еще св. Иринеем и защищено знаменитейшими хронологами и толкователями. По этому мнению мы должны смотреть на рассказ Павла (2 гл.), как на лучшее дополнение к рассказу Деяний Апостольских 15 гл. о том же предмете, и должны ставить его в понятии наперед, так как частные совещания с самими апостолами, изложенные Павлом сообразно довольно подробно, по ходу дела были, конечно, прежде публичных рассуждений и окончательного решения.

 

Частные совещания (Гал. 2, 1 и др.)

Таким образом Павел явился в Иерусалим в сопровождении Варнавы и только что обратившегося из язычников Тита, которого он взял с собою, как живое доказательство его успешной миссионерской деятельности, как печать его апостольского служения. Прежде всего естественно ему нужно было частным образом и лично переговорить со знаменитыми представителями общества и всей христианской из иудеев части столпами — апостолами Иаковом, Петром и Иоанном, и побудить их к формальному признанию в нем апостольского достоинства, его основоположение и благодатной деятельности между язычниками. Когда он привлек их на свою сторону, особенно Иакова, который за свое исполнение Моисеева Закона и свое служение в одном Иерусалиме у иудаистов пользовался особенным уважением, между тем как Петр со времени своего обращения с Корнилием у них подвергся подозрению; тогда вкравшиеся ложные братья, как он называет фарисейски мыслящих лжеучителей, лишились своего мнимого главного авторитета, а в то же время восстановилось и освятилось братское общение его христианских, составившихся из язычников, обществ с христианами из иудеев, следовательно восстановилось единство Церкви, о котором он так много заботился (Еф. 4 и 1 Кор. гл. 12-14). Его повествование о больших успехах своей проповеди между язычниками должно было по правилу: «от плодов их познаете их» произвести сильное впечатление на апостолов веропроповедников между иудеями. Да уже вследствие обращения Корнилия, приявшего Духа Святого помимо обрезания, они приходили к более свободному воззрению, и подготовлены были к примирению с Павловым учением. Павел со своей стороны нисколько не отвергал того, что Бог предопределил Петра на дело обращения иудеев и руководил его в том Своей благодатью, а и они со своей стороны признали, что Павел Самим Богом был избран на такое служение среди язычников (ст. 7. 8). Мало того, три столпа — апостолы, в доказательство признания полученных Павлом и Варнавою даров благодати, братски подали им руки и согласились с ними на то, чтоб без ущерба друг другу действовать заодно, каждому на указанном ему Господом месте, тем — между иудеями, а этим — между язычниками, с тем только условием, чтобы последние любвеобильно, посредством сборов милостыни между христианами из язычников, помнили о множестве бедных иерусалимских христиан и таким образом свидетельствовали о своем духовном общении и благодарности к Матери-Церкви (9, 10), о чем и Павел ревностно заботился (сн. Деян. 24, 17; 1 Кор, 16, 1 и д. 2 Кор. 8, 1 и д. Римл. 15, 15 и д.).

Таким образом через эти совещания сохранились права обеих сторон. Павел вовсе не требовал от христиан из иудеев насильственного разрыва с их исторической почвой и с истинной свободой духа признал право их собственного особенного призвания. Апостолы иудеев со своей стороны согласились с его важным началом, что вера в Иисуса Христа составляет единственно необходимое условие спасения; они не налагали на язычников никакого ига и не принуждали св. Павла к обращению его спутника Тита (Галат. 2, 3), между тем как ложные-то братья настойчиво требовали того, как можно заключать из тотчас следующих стихов в связи с 5 стихом 15 гл. Деяний Апостольских. Во-первых, здесь идет речь не о легких условиях, вроде, напр., соблюдения Ноевых заповедей, каковые условия вслед за тем Собор вообще предписал христианам из язычников. Далее, конечно, не могли идти Палестинские апостолы, взгляд которых для тогдашних отношений и последнего успеха царства Божия был столь же справедлив и необходим, как и воззрение Павла и Варнавы. Одним словом, эти частные переговоры носят на себе характер христианской мудрости, самоотвержения и братского общения. Кто читает беспристрастно послание к Галатам, тот должен согласиться, что недавно высказанное с такой благовидностью предположение о непримиримой противоположности между Павлом и Петром не имеет в нем ни малейшего основания, что, наоборот, апостолы иудеев в этих частных беседах снизошли к Павлу еще больше, чем на описанном в Деяниях Апостольских (гл. 15) соборе, где имелись в виду отношения к целому обществу и нужно было проложить средний путь. В этом-то и заключается, как выше показано, причина, почему Павел в борьбе с Галатийскими лжеучителями ссылается на частные беседы, которые для его цели имели больше силы и доказательности, чем решение собора. Потому что эти иудаисты отвергали его апостольское достоинство (Гал. I, 1, 15 и др.), которое вполне было признано за ним на частных собеседованиях, и, вероятно, ссылались не на публичное решение, которого не могли отвергнуть, но на практику апостолов — среди иудеев, причем из соблюдения апостолами Моисеева закона (который Иаков соблюдал весьма строго и точно) они делали несправедливый догматический вывод, как делается еще и доселе в интересах партий. Когда же Павел свое вполне самостоятельное апостольское достоинство доказал поведением самих апостолов, для иудеев тогда его собственного слова уже было достаточно и ссылка на чужое уверение тем менее нужна была, после того, как это удостоверение уже было раньше сообщено и известно обществам.

 

Публичные рассуждения и постановления Собора (Деян. гл. 15)

Так как спор об отношении язычников к Евангелию нарушил мир во всей Церкви, то естественно было и разрешить его публично. По этому случаю апостолы и старейшины и много других христиан, интересовавшихся этим спором и имевших жилище здесь в Иерусалиме (Деян. 15, 1, 12, 22), собрались для общественного рассуждения. Здесь дело шло не столько о личных отношениях апостолов друг к другу и об апостольском достоинстве Павла, сколько о правах и обязанностях христиан из язычников. После того, как обеими сторонами много было высказано и за и против, встал ап. Петр, который был, вероятно, председателем на соборе и занимал середину между Иаковом и Павлом и по деятельности и по учению: он собственным своим опытом в истории Корнилия засвидетельствовал об успехе, какой имело Евангелие между язычниками, и о духовных дарах, какие Бог сообщил им помимо иудейства. При этом ап. Петр высказал чисто Павлово основоположение, что и они, т. е. христиане из иудеев, наравне с необрезанными братьями спасутся не посредством неудобоносимого ига закона, но единственно по благодати Господа Иисуса и живой верой в Него. При этом он ссылался на общеизвестный факт — на обращение и возрождение Корнилия — первенца между язычниками, обратившимся в христианство, и на нем основывал свое учение о правах язычников на свободную благодать Евангелия. Такие речи из уст знаменитейшего апостола не могли не произвести впечатления, которое высказалось в торжественном молчании собрания. Затем выступили Варнава, еще издавна пользовавшийся в Иерусалиме большим уважением, и Павел,  — и рассказали о знамениях и чудесах, которыми Бог сопровождал и запечатлевал их деятельность между язычниками.

До сих пор рассуждения, кажется, хотели доставить Павлу полное торжество и подтвердить частные совещания апостолов. Но так как тут присутствовали также христиане из иудеев, вообще еще несовершенные в вере, то и нужно было несколько снисходить их мнительной набожности, их немощной совести, для того, чтобы вполне восстановить мир во всей церкви. Это и делает теперь Иаков, который по своему настроению и жизни был весьма близок к ним и от того-то имел на них огромное влияние. Он высказался посредником между интересами обеих сторон и обнаружил при этом большую практическую мудрость и благоразумие. Именно: он отдал полную справедливость Петрову основоположению, что Бог и из язычников приготовлял для Себя народ в наследие, и видел в этом исполнение пророчества (Амос. 9, 11 и д.) о славном восстановлении и распространении феократии между языческими народами — осуществление вечного божественного домостроительства. Такой ссылкой на Ветхий Завет дан был делу другой оборот, через который оно могло заслужить одобрение от христиан из иудеев. Чтобы вполне их удовлетворить, он сделал предложение, что хотя обратившиеся язычники не подлежат обрезанию, потому что иначе это было бы поблажкой еретическому освобождению «ложных братьев», — все-таки они должны воздерживаться от тех обычаев, которые были особенно соблазнительны для совестливых и сомнительных, и с которыми нельзя согласить истинного благочестия: именно, должны воздерживаться от вкушения идоложертвенного мяса, крови и, содержащего ее, удавленного животного и, наконец, от блуда (Деян. 15, 20). Эти же определения находятся и в Ноевых (т. е., по преданию, еще будто бы Ноем данных) заповедях, соблюдать которые обязаны были пришельцы врат.

Странным, правда, кажется то, что наряду с вещами, которые, по-видимому, безразличны сами по себе и только относительно безнравственны, запрещается и нечто безусловно безнравственное. Но нужно при этом вспомнить, что блудодеяние очень часто соединялось с идольскими жертвами и язычниками считалось за дело безразличное, так как у них вовсе не было более глубокого взгляда на блуд. Идолослужение, которое в Ветхом Завете так часто называется духовным блудом, имело необходимым следствием телесное осквернение. Оттого-то Павел так часто и предостерегает язычников именно от этого греха (1 Кор. 5, 9, Евр. 5, 3, 5, Сол. 4, 3, Кол. 3, 5). Во-вторых, это выражение нужно понимать, вероятно, в более обширном смысле, именно: здесь разумеются супружества с необрезанными язычниками (Исх. 34, 16) и браки в таких степенях родства, которые запрещены не только иудеям в пятикнижии, но и пришельцам врат — заповедями Ноевыми и казались кровосмешением (1 Кор. 5, 1, где πορνεία стоит вместо кровосмешения), между тем как язычники не имели об этом никакого понятия.

Такое предложение Иакова, если исключить лишь лжеучителей, которые этим, конечно, как показывают их дальнейшие козни, не могли быть довольны или по временам объясняли в своем смысле, встретило общее одобрение и было принято собором за решение. Оно было и в самом деле для тогдашних отношений как нельзя более, исполнимым и, как нельзя лучше, способным восстановить равновесие между спорящими сторонами и мало-помалу примирить их совершенно, так как оно с одной стороны, ближе ставит иудеев к язычникам, а с другой, отклоняет последних на будущее время от их прежнего образа жизни, равно как от увлечений и соблазнов в идолопоклоннических беседах. Справедливо говорит Гесс, что апостолы сделались через это всем для всех — для иудеев иудеями, для язычников язычниками, доставляя первым случай — без оскорбления своей совести, обращаться с иноплеменниками христианами, а последних уверяя в их свободе. Иаков и Павел здесь с различных точек зрения высказывают одинаковую практическую мудрость и сдержанность, — первый в том, что свою привязанность к иудейству подчиняет общим христианским интересам, а последний в том, что для христиан из язычников, из снисхождения к их немощной совести и ради братского единодушия, не противореча себе, согласился на то ограничение, которое в тогдашних обстоятельствах, правда, было необходимо и весьма полезно, но, что касается одной части его, т. е. воздержания от идоложертвенного мяса, крови и удавленины, должно было утрачивать свою обязательную силу в той мере, в какой исчезала национальная разобщенность между христианами из иудеев и христианами из язычников. Впрочем, и в настоящее время могут случиться такие отношения, в которых воздержание от этих и им подобных предметов, не безнравственных самих по себе, а считаем обыкновенно безразличными, составляет долг христианской любви. Апостол Павел предлагает нам на этот раз прекрасное правило: «Все мне позволено, но не все полезно; все мне позволено, но не все назидает. Никто не ищи своего, но каждый пользы другого» (1 Кор. 10, 23, 24). Истинно христианская свобода здесь обнаруживается в снисхождении к немощному, в самоограничении и в нежной осторожности. Так, он с силой советует Коринфским христианам из язычников воздерживаться от вкушения идоложертвенного мяса, чтобы не оскорбить совесть немощных братий, за которых тоже Христос умер (1 Кор. 8, 7-13; 10, 14, 24-29); между тем, как в то же время, с другой стороны, утверждает, что земля со всем, что на ней, принадлежит Господу и что каждая пища сама по себе добра, если мы принимаем ее с благодарностью (1 Кор. 10, 25, 26; 8, 4, 8; 1 Тим. 4, 4). Точно такой же мудрый и истинно свободный взгляд высказывает ап. Павел в споре, возникшем между Римскими христианами о вкушении известной пищи и о соблюдении иудейских праздников (Рим. гл. 14 и 15). Такое примирительное решение от лица собора и в коротком послании, составителем которого был, вероятно, Иаков, было сообщено христианским, образовавшимся из язычников, обществам в Сирии и Киликии двумя знаменитыми мужами Церкви, вероятно, из пресвитеров Иерусалимских, именно Иудою, Варнавою и Силою. Официальный документ должен был послужить для них основанием для более точного и подробного ознакомления с Евангельским учением при посредстве живой речи. Посланные с таким поручением в этот раз до самой Антиохии были спутниками Павла и Варнавы, который опять взял с собою своего двоюродного брата Марка. Таким образом первое важное и серьезное разногласие в христианской церкви было высказано; но в то же время и публично было признано, что разность воззрения у христиан из иудеев и у христиан из язычников, пока они держат себя в должных границах, не касается сущности христианского благочестия и может существовать при единстве Церкви. Конечно, противодействие не исчезло и продолжалось еще немало времени до тех пор, пока не упразднилась совсем древняя фарисейская закваска (Св. апостол Павел. Спб. 1863 г. стр. 27).

 

К вопросу о главенстве Ап. Петра

Еп. Иустина.

В доказательство учения о главенстве папы, римские богословы с особенной любовью ссылаются на место в книге Деяний, где описывается Апостольский Собор. При рассмотрении этого места, они останавливаются на том факте, что ап. Петр говорил на Соборе первый, а отсюда выводят заключение, что следовательно он был лицом, от которого зависело решение Собора. Но если что, так это место служит самым разительным опровержением католического учения о княжестве Петра. Из текста его мы усматриваем целый ряд признаков, говорящих против учения католиков. Во-первых, если бы ап. Петр считался главой и князем апостолов, то Варнава и Павел, отрицавшие нужду обрезания (что было поводом к созванию Собора), отправлены были бы из Антиохии для решения сего вопроса только к одному ап. Петру; а между тем они посылаются ко всем апостолам и старцам (пресвитерам), и при этом, замечательно, имя Петра даже не упоминается (ст. 2, 4); следовательно ап. Петр не был князем апостолов. Во-вторых, самые прения на Соборе показывают равно несправедливость мысли римских богословов. Так мы читаем: по долгом рассуждении, Петр, встав, сказал… и затем: тогда умолкло все собрание и слушало Варнаву и Павла. Из этого ясно видно, что вопрос подлежал строго общему обсуждению Собора, и потому, если ап. Петр первый говорил на Соборе, то не как апостольский князь, а как первый, через которого Богу было угодно открыть доступ язычникам в царство небесное в лице Корнилия (см. Деян. гл. 10). Неприложимость же княжеского достоинства к Ап. Петру видна, наконец, и из заключительного действия Собора Завершение дела на Соборе принадлежит Ап. Иакову; словами Иакова заканчивается решение Собора, и с его слов пишется послание, а не со слов Петра. Так что, если бы было позволительно из Деяний апостольского собора выводить какие-либо заключения о княжестве в среде Апостолов, то княжество сие скорее бы следовало относить к ап. Иакову (Догмат. Богословие, т. 2, стр. 303).

 

Стих 2, 4

 

Вопрос Верцелиуса и ответ на него (кто послал апостолов Павла и Варнаву?)

(Толкование на стих 2 и 4, гл. XV).

Из книги Деяний апостольских (15, 2, 4) видно, что во время недоумения в Церкви, для разрешения некоторых вопросов, отряжены были ап. Варнава и Павел и посланы в Иерусалим. Спрашивается: кто же мог послать апостолов? Неужели простые, так сказать, рядовые христиане, ученики их и последователи? Ведь в писании сказано, что «несть ученик над учителя своего, ни посланник болий пославшаго его, и что меньший посылается от большаго». Конечно, апостолы действовали по внушению Св. Духа; но тут речь идет и о наружном поручении, и не сказано, чтоб это поручение дано было Варнаве и Павлу собором апостолов; да собора тогда и не было, ибо он только еще собирался в Иерусалиме.

Слишком много сказано: «отряжены были Павел и Варнава». Это было бы чисто демократическим преобладанием «простых, или рядовых христиан» над предстоятелями церковными, и притом апостолами. Такого преобладания также не было в апостольской Церкви, как не было и иерархического преобладания над Церковью. По сказанию книги Деяний Апостольских, дело было так, что, по случаю появления в антиохийской Церкви иудействующих лжеучителей и состязания с ними апостолов Павла и Варнавы, учиниша взыти Павлу и Варнаве и неким другим от них ко апостолом и старцем во Иерусалим о вопрошении сем (Деян. 15, 1, 2). Это значит, что по общецерковному в Антиохии затруднению, Павел и Варнава отправились в Иерусалим, следуя по внушению, именно, Духа Святого (см. Гал. 2, 1, 2), по общецерковному же желанию и решению, а не своему только личному. Так и на соборе апостольском разбирали и решали всецерковный вопрос не одни только сами апостолы, но и пресвитеры, да и не одно только церковное пастырство, но вместе со всею Церковию или со всецерковным братством (Деян. 15, 22-23), единодушно внимая и соизволяя, одушевляющему Церковь Духу Святому (25 и 28 ст.). Такова норма истинно апостольской Церкви на все времена, в отношениях между иерархией и прочим составом церковным по делам и вопросам общецерковным (Душепол. Чт. 1868, г., ч. 3, стр. 260).

 

Стих 21

 

Толкование на ст. 21

Еп. Михаила.

Ибо закон Моисеев (Пятикнижие Моисеево) от древних родов (в смысле — с незапамятных времен, исстари), по всем городам (в которых живут евреи среди языческого мира) имеет проповедующих его, так как читается в синагогах (вместе с пророками), каждую субботу. Связь этого изречения со всем предшествующим не довольно ясна. Частица «ибо» указывает, что оно составляет основание для предшествующего, но какая мысль обосновывается им не довольно ясно. Или оно составляет основание для мысли о необходимости обращающимся в христианство из язычников воздерживаться от указанного выше (ст. 20), и в этом случае смысл сего изречения будет таков: надобно, чтобы они воздерживались от указанного, ибо иначе же субботнее чтение в синагогах закона Моисеева будет постоянно и все более и более питать и поддерживать в христианах из иудеев нерасположение к христианам из язычников, как к нечистым, и поселят и усиливать взаимное раздражение между ними. Или рассматриваемое изучение составляет основание для мысли о необходимости освободить христиан из язычников от ига закона Моисеева (ст. 19), и в этом случае смысл его будет таков: несмотря на то, что Моисеев закон всюду читается в синагогах каждую субботу, немногие из язычников (прозелиты) располагаются к его принятию и немногими он принимается, а это показывает, что при принятии язычниками христианства он будет только затруднением, препятствием к благоуспешному распространению христианства между язычниками, следовательно, нужно обращающихся ко Христу язычников освободить от ига его. Или, наконец, это изречение составляет основание для всего воззрения Иакова, выраженного в его речи, и служит ответом на предполагаемое возражение, что в случае освобождения христиан от исполнения закона Моисеева, самый этот божественный закон придет в забвение, и в этом случае смысл изречения будет таков: христиане из язычников должны быть свободны от соблюдения закона Моисеева, кроме воздержания от вышеуказанного, и при этом напрасно опасение, что этот богодарованный закон придет в забвение, потому что он всюду еженедельно читается в синагогах. Какое бы из этих объяснения ни принять, сущность дела от сего не изменяется. «Таким образом он (Иаков) разрешил все. По-видимому, он заповедует соблюдать закон, потому что из него заимствует эти предписания, но и освобождает от него, заимствуя только это» (Злат.) (Толковый Апостол, стр. 387).

 

Стих 28

 

Толкование на ст. 28

Св. Василия Великого.

Апостолы говорят: изволися же Святому Духу и нам, не наряду себя ставя со властью Духа, но подчиняя себя Духу, как Им тогда наставленные. Они выражают сим, что как бы одно видение, одна мысль и одна власть у них с Духом. А ты (еретик) усиливаешься низвести Духа в число тварей. Это значит то же, как если бы слыша, что вероваша людие Богу и Моисею, угоднику Его (Исх. 14, 3), стал бы утверждать, что Бог сравнен с Моисеем. Но очевидна разность между Владыкой и рабом, на которую и писатель, указывая, сказал: Моисею, угоднику Его. Ибо веруют Богу, как Владыке и как пославшему Моисея; Моисею же веруют, как посланному служителю. Так и Духу изволися владычественно данное Церкви узаконение. Апостолам же изволися служебно провозглашенное ими постановление (Тв. ч. III, стр. 203).

 

Стих 29

 

Толкование на ст. 29

Игнатия, архиеп. Воронежского.

Особливого примечания достойны части соборного определения об удавленины и крови. Закон о крови, повторяем, был в правилах церковных всегда (Всел. 6. Собора, прав. 67) и стал теряться на самом деле с тех только пор, как на место правил Церкви стали возвышаться правила так называемой гастрономии, которая нашла в крови животных особенный вкус, как и во всяком нарушении закона есть своя временная греха сладость (Евр. 11, 25); но закон столь важен, что введен был в самые первые и, как сказано на соборе, необходимые правила Церкви апостольской. Надобно сказать притом, что закон сей, закон о неупотреблении крови животных, был не только в законе Моисеевом, но еще гораздо ранее того, в законе патриархальном, в одно время, как только, по исходе обновляемого мира из ковчега, дано Богом дозволение употреблять в пищу и животных. Закон о крови, как душе животных, основан там на уважении к жизни вообще.

Что же касается до идоложертвенного, то вопрос о нем повторен был впоследствии Коринфскими христианами и разрешен снова в послании к ним апостолом Павлом. На разрешение Павлово надо смотреть там, не как на некоторую отмену правила, постановленного на Иерусалимском соборе, где из числа первых был сам Павел, но как только на изъяснение, в каком разуме постановлено было правило в Иерусалиме. Запрещалась не вещь, а понятие, соединяемое с вещью, когда бы т. е. кто стал считать идоложертвенное за вещь, посвященную идолам, с уважением к ней, или употреблять идоложертвенное в пищу с соблазном для других. Иначе не было бы то и идоложертвенным, что нимало не считалось бы таким (Чтения о Св. ап. Петре, стр. 197).

 

О том же

H. Комарова.

Апостольский собор, поставивший своею задачей — дать норму отношения христианства к иудейству и примирить и соединить обе половины Церкви в одно целое, должен был отнестись с возможной терпимостью к иудейству, а следовательно, и к иудейской обрядности; крутое и решительное отменение ее могло раздражить иудеев и заградить им вход в христианскую Церковь. С другой стороны — и полное пренебрежение со стороны христиан из язычников к иудейскому обряду, явное нарушение его могло также еще больше усиливать и без того уже существовавший между ними антагонизм и весьма затруднять желаемый мир и единство Церкви. Таким образом историческое положение вещей требовало, чтобы иудейскому закону и обряду оказано было внимание, и собор апостольский вполне признал это; задача его в этом отношении состояла, следовательно, только в том, чтобы, из множества иудейских предписаний — выбрать более нужное и целесообразное, и собор в этом отношении выполнил свою задачу, как нельзя лучше.

Первая заповедь, возложенная на христиан из язычников — воздержание от оскверненного идолами или идоложертвенного (από των άλισγημάτων των είδΰλων είδωλοθύτων— Деян. 15, 20, 29; 21, 45; ср. 1 Кор. 8, 1), — т. е. от пищи (по большей части мяса), которая составляет остаток идольской жертвы. — Иудеи за то именно и презирали язычников и отказывались от всякого общения с ними, что они были идолопоклонники, — служили своим богам, а не единому живому Богу; главный же обряд, символ религии, в котором яснее всего выражалось служение Богу — по понятию как иудеев, так и язычников — было жертвоприношение. Жертва служила для иудеев знаком их общения с Иеговою (Исх. 29, 28), — поэтому и на участие в идольской жертве они естественно смотрели, как на общение с идолами; потому и ап. Павел идоложертвенное называет оскверненным идолами. Закон Моисеев весьма строго судил за подобное участие и виновных в нем наказывал смертью (Втор. 17, 2-13). В свою очередь и язычники всегда непременно требовали, чтобы иудеи отступление от своего Бога и закона, — когда это случалось, — свидетельствовали принесением идольской жертвы (напр. 1 Мак. 1, 41-48; 2, 23-26 и много подобных примеров в той же книге). — Отсюда хорошо понятно, какое омерзение внушала иудею идольская жертва и какой великий соблазн для них было свободное отношение христиан из язычников к идольским жертвам: оно напоминало им ненавистное язычество, от которого так грозно предостерегал их богодарованный закон, и участники идольской жертвы были в их глазах почти те же язычники. Потому, в видах примирения и единения Церкви, весьма важно и необходимо было заповедать христианам из язычников более осторожное и благоразумное отношение к идоложертвенному, особенно там, где были соблазнявшиеся им иудеи, — пока последние не достигли полного сознания и ясного понимания христианской свободы. С другой стороны, и для самих новообращенных христиан из язычников, еще недостаточно утвердившихся в вере Христовой, идоложертвенное представляло немало опасностей, — потому что и они легко могли принять участие в невоздержании всякого рода, которым непременно и даже обязательно сопровождались все почти идольские жертвоприношения и праздники. Таким образом иерусалимский собор имел полное основание — и именно историческое — заповедать христианам из язычников воздерживаться от употребления идоложертвенного.

Далее собор предписывает воздержание от крови и удавленины (πνικτοϋ και αΓματος (15, 29),  — т. е. от употребления в пишу крови животного, в каком бы ни было виде, а равно и мяса животного, убитого через удавление, в котором осталась кровь животного, — следовательно, основание обоих предписаний одинаково, и в сущности оба они запрещают употребление крови (Лев. 17, 10-14). Запрещение употреблять в пищу кровь относится к самой глубокой древности и потом очень определенно и не один раз повторено в законе Моисеевом с сильными угрозами (Быт. 9, 4; Лев. 3, 17, 7, 26, 17, 10-14; Втор. 12, 16, 23 и след. 15, 23). Здесь же указаны и основания этого запрещения: кровь есть основной элемент животной природы, носитель жизни животного — душа всякия плоти кровь его есть; поэтому кровь животного, как сама существенная часть его, — составляет собственно и сущность животной жертвы, приносимой Богу и Аз дах ю (кровь) вам у алтаря умоляти о душах ваших, кровь бо его вместо души умолит (Лев. 17, 11); поэтому кровь жертвенных животных и имеет такое важное значение в иудейской религии (кропление, помазание кровью и т. п. Евр. 9, 22). Таким образом — кровь была священным предметом для иудея, к которому он относился с величайшим благоговением и ни в каком случае не мог употреблять ее в пищу, того, что собственно приносилось Богу, еврей не смел есть. Если употребление и вообще нечистой пищи казалось соблазнительным для иудея, — то можно себе представить — как возмутительно было для него видеть нарушение самого существенного в этом отношении закона! В безразличном употреблении в пищу крови христианами из язычников иудеи могли видеть мало того, что нарушение весьма важного законного постановления, — но оскорбление всей своей религии, неуважение к самому великому и важнейшему ее обряду, — можно сказать — даже ветхозаветному таинству, жертве (Евр. 9, 22). Наконец, пренебрежение и нарушение столь существенной заповеди, прямо касающейся истинной жертвы, могло напоминать иудеям о прежнем идолослужении христиан из язычников, — о их ложных, омерзительных идольских жертвах. Таким образом и для этого постановления были у собора прямые и вполне достаточные исторические основания.

Наконец, последняя заповедь собора — воздержание от блуда (πορνεία, Деян. 15, 29). Эта  заповедь возбуждает больше всего недоумений  и  разногласий  между   толкователями  св. Писания. Причина этого главным образом заключается в самом характере этой заповеди, которым она отличается от других, предыдущих: она одна из всех них имеет положительно нравственное значение, потому что запрещает такой проступок, который никогда и ни в каком случае не может быть терпим в христианине, тогда как предыдущие сами по себе безразличны, касаются больше обряда, зависят от временных условий, а потому имеют и временное значение. Отсюда существует много объяснений πορνεία, употребленного в соборном акте, — и справедливость требует сказать, что в числе их объяснение Баура, который видит здесь запрещение второго брака, принадлежит к числу самых неосновательных и искусственно-натянутых. Единственно правильное понимание этого слова, конечно, то, которое основывается на буквальном смысле текста и подтверждается историей того времени. В соборном определении поставлено слово πορνεία без  всякого дополнения и объяснения, следовательно, и понимать его нужно в том общем значении и смысле, как   оно  обыкновенно   везде   употребляется; — очевидно, всякие прибавки к нему, ограничения его будут произвольны и ни на чем не основаны. Тем больше, что здесь, как и вообще во всяком   законодательном   акте, предназначавшемся для точного исполнения и практического применения, должна быть соблюдена точность в выражениях и определениях, — иначе неизбежны недоумения и перетолкования; притом различные и несобственные значения, которые стараются придать πορνεία (напр., образное запрещение идолопоклонства и идольских жертв, потому что в Ветхом Завете блуд     служит их образом, — публичного разврата (проституции) и т. п. ), очевидно не могли быть понятны и доступны христианам из язычников, для которых собственно и назначалось соборное послание. Словно πορνεία в Новом Завете везде употребляется в смысле блуда вообще, всякого непозволительного и незаконного удовлетворения половых влечений, всякого нарушения 7 заповеди, за исключением разве Апокалипсиса, где блуд служит образом идолослужения (14, 8; 17, 2, 4; 18, 3; 19, 2), но здесь, при общем характере символической речи, это само собою очевидно (Римл. 1, 29; 1 Кор. 5, 1, 6, 13, 18; 7, 2 и мн. др. ); в том же смысле оно употреблено и здесь. Блуд, конечно, такой порок, который прямо и  положительно запрещается христианством, и христиане из язычников, без сомнения, знали это и без соборного определения, но были особые причины, по которым собор нашел нужным снова и торжественно напомнить им о воздержании от блуда. Едва ли нужно говорить о том невероятном разврате, который господствовал повсюду в языческом мире в эпоху явления и первоначального распространения христианства; этим пороком едва ли не лучше и ярче всего характеризуется состояние тогдашнего язычества, и — недаром ап. Павел всюду в своих посланиях блуд считает самым характеристическим и распространенным пороком языческим и всюду в своих посланиях настоятельно предостерегает от него христиан (Напр. Римл. 1, 24, 26–29; 1 Кор. 5, 1, 13–20 и многие другие места). Писатели того времени, и христианские и языческие, оставили нам яркое описание тогдашнего разврата, которого нельзя читать без содрогания и омерзения: это была какая-то безумная и исступленная оргия сладострастия, в которой было забыто все — и религия, и человеческое достоинство, и самая природа человеческая, и естественные чувства, и узы самого близкого родства; и мало того, что все делалось публично, открыто, без всякого стыда, разврат освящен был языческой религией, составлял часто часть, необходимую принадлежность языческого богослужения и обряда. Таким образом разврат господствовал во всей наготе, не имея даже внешнего прикрытия, хотя бы даже только для благопристойности и приличия, — в глазах язычников он не считался чем-нибудь особенно позорным и     непозволительным, — напротив, к нему относились не только терпимо и равнодушно, но даже и благо склонно. Нет ничего удивительного, если язычники, и по обращении в христианство, смотрели на этот порок легко, по крайней мере, не с христианской строгостью и сами не соблюдали в жизни той чистоты, какая свойственна христианам; — в послании ап. Павла к Коринфянам  есть поразительный  факт, вполне подтверждающий это предположение (1 Кор. 5, 1–2): один христианин впал в такое блужение, яково же ни во языцех именуется  — он открыто жил со  своею  мачехою  (Златоуст, Орр. T. X., р. 125), и прочие христиане смотрели на это равнодушно. Ввиду таких обстоятельств собор апостольский  имел  настоятельную нужду напомнить христианам из язычников об их непременной обязанности — воздерживаться от блуда, избегать всяких поводов к этому греху и вообще  относиться   к   нему   строже. — В заключение собор апостольский заповедует христианам из язычников — не делать другим того, чего  они  не  хотят   себе, т. е. в  своих  отношениях к христианам из иудеев руководиться всегда чувством правды, любви и терпимости христианской. Таким образом и происхождение заповеди о воздержании от блуда  исторически объясняется также легко и естественно (Прав. Обозр. 1872 г. т. 2, стр. 274). 

 

Апостол Иаков, брат Господень

Прот. Горского.

В Церкви иерусалимской после Иакова, брата Иоанна Богослова, скончавшегося в гонение Ирода Агриппы, около 44 года, когда апостол Павел во второй раз был в Иерусалиме, является другое важное лицо, тоже Иаков. Его видим на соборе иерусалимском. К нему являлся Павел в последнее прибытие в Иерусалим. Кто же был этот второй Иаков? В книгах Нового Завета, кроме Иакова Заведеева, упоминается еще Иаков Алфеев. У Матфея и Марка упоминается еще Иаков, брат Господень. Но это одно лицо с Иаковом Алфеевым, а не другое. Представим доказательства. В истории страданий Иисуса Христа встречаются следующие жены, о которых говорится, что они стояли при кресте Иисуса и находились при Его погребении (Матф. 27, 56): стояла Мария Магдалина и Мария Иакова и Иосии мати, и мати сыну Заведееву; при положении во гроб (ст. 61) Мария Магдалина и другая Мария. Марк пишет (15, 40): Мария Магдалина и Мария Иакова малого и Иосии мати и Соломиа. Иоанн говорит (19, 25), что стояли при кресте Иисуса Мати Его, и сестра Матери Его, Мария Клеопова и Мария Магдалина. Из этого исчисления открывается, что сестра Матери Божией, Мария Клеопова была одно лицо с материю Иакова и Иосии. Исчисляются одни и те же лица, только с некоторыми разнообразиями. Если теперь эта Мария -сестра Матери Божией, то ее сыны — двоюродные братья Господа. Если она называется еще Клеоповою, то или по отцу, или по мужу. Мы увидим далее, что Клеопа был отец Иакова и Иосии, следовательно, муж Марии.

В исчислении апостолов (Матф. 10, 2-4; Марк. 3, 16-19; Лук 6, 14-16 и Деян. 1, 13) встречается Иаков Алфеев Ιάκωβος ό του Αλφαίου и Ιάκωβος Αλφαίου. Алфей и Клеопа два произношения одного и того же имени, как Хаггай еврейское и Аггей греческое. Следовательно, когда Марк называет его малым, младшим, то называет его только в отличие от старшего — Иакова Заведеева. Употребление сего прозвания: «малый», а другого «Заведеев» (хотя. и Иоанн был также Заведеев, но нигде он так не называется), показывает, что было два имени Иаков в одном и том же обществе.

Что брат Господень Иаков действительно был апостолом, это видно из слов апостола Павла: иного же от Апостол не видех, токмо Иакова, брата Господня (Гал. 1, 19). Что хочет доказать Павел в рассматриваемом месте? Что ни от кого из апостолов он не заимствовал своего учения, но прямо от Иисуса Христа. Что же он приводит в. доказательство? Что в начале своего озарения светом христианства не имел обращения ни с одним апостолом. Был в Иерусалиме, но апостолов никого не видал, исключая Петра, у которого пробыл только две недели, и Иакова, брата Господня. Очевидно, за кого считает Павел сего Иакова. К чему говорить о нем здесь, когда он не апостол, хотя бы и был уважаемым лицом в Церкви иерусалимской, епископом. Утверждать учение — дело апостола. Прибавление: брат Господень Павел делает только для того, что в то время, когда он был в Иерусалиме, был еще жив и другой Иаков, — Заведеев. А вот, когда дело идет о позднейших событиях, в том же послании к Галатам (2, 9-12; сл. Деян. 15, 13), он называет его просто Иаковом.

Иаков апостол и брат Господень есть единственное лицо, известное в Церкви апостольской с сим именем. Лука, сказав (Деян. 12, 2) о кончине Иакова Заведеева, говорит потом об Иакове том самом, о котором у нас дело, просто не прибавляя ничего к его имени, как о лице, всем известном (Деян. 15, 13 и 21, 18).

По-видимому, «братья Господни» исключаются из числа апостолов (1 Кор. 9, 5; Матф. 12, 48, 49; Марк. 3, 31-34; Иоан. 7, 5, 10), где μαθηταΐ и άδελψοι  различаются: братья не вероваху (Иоан, 7, 5); а в книге Деяний (1, 14) братья Иисуса прямо отличаются от Его апостолов. Но во всех случаях стоит только внимательнее присмотреться к словам и смыслу речи, чтобы не было противоречия в выводах из тех ясных мест. Из братьев Господних, кроме Иакова, только Иуда еще принадлежал к лику апостолов, как это видно из того, что и сам он себя называет братом Иакова (Иуд. ст. 1; Лук. 6, 16; Деян. 1, 13). Прочие евангелисты, именно Матфей, называют его -Левий, глаголемый Фаддей (10, 3), а Марк просто Фаддеем (3, 18).

Кроме книг священных, находим и посторонние исторические свидетельства, что Иаков был брат Господень и апостол. Егезипп (у Евсев. 4, 22) пишет: «После мученической кончины Иакова праведного, епископом поставлен Симеон, которого предложили все: он был второй, двоюродный брат Господа». Кто же первый двоюродный брат? Очевидно, Иаков. Иосиф Флавий, приписывая разрушение Иерусалима, между прочим, умерщвлению Иакова праведного, того именно брата Господня, сына Алфеева, выражается о нем так: «Иакова праведного, который был брат Иисуса, глаголемого Христа». (Это место приводится у Оригена Contr. Cels. I, 11. uum. 13. Lib. 1, 47; у Иеронима Catalog. Script. Eccl. c. 2, 13; но в известном ныне сочинении Флавия не встречается).

Климент Александрийский говорит, что по воскресении Спасителя, Петр, Иаков и Иоанн, хотя и предпочтенные от Господа, не стали спорить о чести, но избрали Иакова праведного епископом Иерусалимским. Иероним пишет, что Иаков 30 лет был епископом. Иаков, по свидетельству Егезиппа, был Назореем от самого рождения, был усердным молитвенником и в народе именовался Sedek (праведный) и Oblias (стена, крепость города). В чертах жизни Иакова, как ее описывает Егезипп, можно замечать прикрасы ефиопские; но его свидетельства о жизни апостола Иакова подтверждаются Иосифом Флавием, который также Иакова называет праведным.

Когда Фест, прокуратор иудейский, умер, а Альбин еще не бывал, Иаков был умерщвлен иудеями. В его смерти особенное участие принимал первосвященник Анания, который был недоволен тем, что Павел был исхищен Иаковом из рук иудеев. Причиной его смерти, по свидетельству Егезиппа, было то, что он не хотел публично перед всеми отказаться от Иисуса Христа, ими распятого ( История Евангельская и Церкви Апостольской, стр. 532).

 

Черты сходства между отношением Апостолов к ревнителям Моисеева закона из христиан и — нашей православной Церкви к старообрядцам из раскольников

Никанора, Архиеп. Херсонского.

Первоверховный апостол Петр, по повелению Божию, пошел к необрезанному язычнику Корнилию и крестил его со всем домом его. Верующие из обрезанных (сопоставьте их с нашими ревнителями старины), пришедшие с Петром, ужаснулись, изумившись, что дар Св. Духа излился и на язычников (Деян. 10, 45). Когда Петр пришел в Иерусалим, обрезанные упрекали его, говоря: ты ходил к людям необрезанным и ел с ними, т. е. нарушил закон Моисеев (Деян. 11, 2, 3). И Первоверховный апостол Петр оправдывался перед этими ревнителями иудейской старины. Когда Бог отверз широкую дверь веры язычникам по разным городам и, между прочим, в Антиохии, то некоторые, пришедшие туда из Иудеи, учили братьев: если не обрежетесь по обряду Моисееву (не будете соблюдать старую букву ветхого закона), не можете спастись. На них похожи наши ревнители старины, которые учили и учат братию, что если не будете молиться по старопечатным книгам, не можете спастись. Когда же в Антиохии произошло разногласие и немалое состязание у апостолов Павла и Варнавы с ними-то положили Павлу и Варнаве и некоторым другим из них отправиться по сему делу к апостолам и пресвитерам в Иерусалим. На эти препирания в первой апостольской Церкви похожи препирательства в нашей российской Церкви относительно то неприкосновенного хранения, то нужды исправления старопечатных книг и старых обрядов. По прибытии в Иерусалим, Павел и Варнава были приняты церковию, апостолами и пресвитерами. На Варнаву и Павла похожи греческие святители, посещавшие Москву и зазиравшие некоторое погрешение в наших старых обрядах. Тогда восстали против апостолов Павла и Варнавы некоторые, из фарисейской ереси уверовавшие, и говорили, что должно обрезывать язычников и заповедовать им соблюдать закон Моисеев. На этих фарисеев похожи первые наши расколоучители, каковы: Неронов, Аввакум, Никита и другие, которые учили, что должно соблюдать старый обряд, иначе нельзя никому и спастись. Тогда апостолы и пресвитеры собрались на собор для рассмотрения. Так и святители греко-российской церкви собирались на соборы и, наконец, на великий московский собор для рассмотрения дела по исправлению старопечатных, в то время пока еще новопечатных книг. Многу взысканию бывшу, восстав Петр сказал, что по вере нашей мы обрезанные иудеи, как и они, необрезанные язычники, спасемся благодатию Господа Иисуса Христа, без дел Моисеева закона. Сие многое взыскание, долгое рассуждение апостольского собора напоминает собой многое же взыскание на московских соборах по вопросу об исправлении книг. Тогда по окончательному заключению председателя апостольского собора, апостола Иакова, апостолы, пресвитеры и братия написали соборное определение в свитке, где пишут братьям из язычников, находящимся в Антиохии, Сирии и Киликии, что некоторые, вышедшие от нас, смутили вас своими речами и поколебали ваши души, говоря, что должно обрезываться и соблюдать закон Моисеев, чего мы им не поручали. Почему мы, собравшись, единодушно рассудили: изволися Святому Духу и нам не влагать на вас бремени Моисеева закона, кроме необходимого (Деян. 15, 1-29). По сему священному апостольскому примеру действовали и московские соборы и завершительный между ними великий московский собор, которому изволися, по изволению Святого Духа, изменить в некоторых погрешениях так называемый старый обряд и утвердить исправление церковных книг.

Но так как и после определения апостольского собора, некоторые из фарисействующих иудеев, уверовавших во Христа, имеющих ревность Божию, но не по разуму, упорствовали не только сами соблюдать старую мертвую и убивающую букву Моисеева закона, но и навязывать ее всем верным из язычников, то великий апостол языков Павел, в опровержение этих слепых и упорных ревнителей, писал несколько посланий, и главным образом, послание к Галатам, в котором на упорных противников прямо изрекает анафему. Чуждуся, — писал он (Гал. 1, 6-9), — удивляюсь, что вы от призвавшаго вас благодатию Христовою (от апостола, который учил, что мы спасаемся верою и благодатию Христовою, а не делами по старой букве Моисеева закона) так скоро переходите к иному благовествованию, — которое, впрочем, не есть иное. А только есть люди, смущающие вас и желающие превратить благовествование Христово, — это фарисействующие верные из иудеев, которые учат, что для спасения необходимо соблюдать и старую, убивающую букву Моисеева закона. Но если бы даже мы или Ангел с неба стал благовествовать вам не то, что мы благовествовали вам, да будет анафема. Как прежде мы сказали, так и теперь еще говорю: кто благовествует вам не то, что вы приняли от нас, да будет анафема. На эту апостольскую анафему, изреченную и повторенную на ревнителей мертвой старой буквы Моисеева закона, похожи изреченные и повторенные московскими соборами анафемы на упорных ревнителей старой, мертвой буквы старопечатных книг.

Тем не менее, несмотря на определение великого апостольского собора, несмотря на эту анафему, изреченную и повторенную апостолом Павлом, сам же он, ради немощных совестью христиан из иудеев, неразумных ревнителей иудейской старины, — сам он, апостол Павел, первый в апостольской Церкви учредил тогдашнее единоверие, буквально единоверие, при разности обряда. Так скоро после апостольского собора, прибыв в Дервию и Листру, взял с собою туда ученика Тимофея, которого мать была иудеянка, уверовавшая во Христа, а отец еллин язычник, почему Тимофей был и необрезан, апостол Павел взял и обрезал его, ради иудеев, находившися в тех местах. Ибо все знали об отце его, что он был еллин. Однако же, несмотря на это началоположение единоверия, апостол языков вовсе не думал распространять его на всех веровавших, на всю Христову Церковь. Напротив, проходя по городам, апостол Павел предавал верным соблюдать определения, поставленные апостолами и пресвитерами на соборе в Иерусалиме (Деян. 16, 1-4). А следующее обстоятельство покажет еще яснее, что сами апостолы учредили в Иерусалиме своего рода единоверие, так что даже они сами подчинялись требованиям этого единоверия, соблюдая его уставы. Так, уже много лет спустя после апостольского собора, в последнее посещение Иерусалима апостолом Павлом со спутниками, между которыми находился и священный апостольский дееписатель и евангелист Лука, Иерусалимская братия радушно приняли их. На другой день Павел, со своими спутниками и Лукой, пришел представиться предстоятелю иерусалимской Церкви, апостолу Иакову, тому самому, который во дни оны председательствовал на апостольском иерусалимском, соборе. Явились туда к Иакову и все иерусалимские пресвитеры. Приветствовав их, Павел рассказывал подробности, что сотворил Бог у язычников служением его. Они, выслушав, прославляли Бога. Однако же, сказали ему: видишь, брат, сколько тысяч уверовавших иудеев, и все они ревнители закона Моисеева (в своем роде то же, что наши единоверцы). А о тебе наслышались они, что ты всех иудеев, живущих между язычниками, учишь отступлению от Моисея, проповедуя необязательность старой буквы Моисеева закона, отмененной апостольским собором, и говоришь, чтоб они не обрезывали детей своих и не поступали по старым иудейским обычаям. Итак, что же делать? Верно, соберется народ; ибо услышат, что ты прибыл. Да не соблазним их, брате. Сделай же, что мы скажем тебе. — Заметьте, это говорит апостол Иаков, брат Господень, с иерусалимскими пресвитерами, апостолу языков Павлу. — Сделай, что мы скажем тебе: есть у нас четыре человека, имеющие на себе обет. Взяв их, соверши вместе с ними иудейское очищение по закону Моисееву, и узнают все, что слышанное ими о тебе несправедливо, но что и сам ты продолжаешь соблюдать старый Моисеев закон.  — Так Иаков с пресвитерами приглашают Павла, чтоб он сам исполнил обряды тогдашнего единоверия. Тем не менее, они весьма далеки были от мысли упразднить обязательность определения великого апостольского собора. А об уверовавших язычниках, — продолжает бывший председатель апостольского собора Иаков, — мы писали, как и положили тогда на соборе, чтобы они ничего такого не наблюдали, т. е. чтоб спасались верой и благодатью Христовой, а не делали по старой, умершей теперь, букве Моисеева закона. Так апостол Павел и поступил, — исполнил предложенные ему обряды тогдашнего единоверия, ходил в иудейский иерусалимский храм, семь дней соблюдал иудейский устав очищения (от соприкосновения с необрезанными) и приносил во храме иудейскую жертву очищения (Деян. 21, 17-26).

Подобным же образом и сам Первоверховный апостол Петр долго соблюдал обряды тогдашнего единоверия; тот самый Петр, который первый, по повелению Господню, вступил в общение веры с необрезанными; тот самый Петр, который на апостольском соборе первый подал решительный голос за отмену старой буквы Моисеева закона.

Но за это, простертое дальше благопотребного, благоснисхождение к требованиям тогдашнего фарисействующего единоверия, смущавшего совесть других истинно верующих, Первоверховный апостол Петр сам удостоил подвергнуться, для благоустроения и мира Церкви, нелегкому личному перед народом укору от апостола языков Павла, о чем сам же Павел, на память и в назидание Церкви не только своего времени, но Церкви и всех времен, и записал в послании к Галатам (Гал. 2, 11 -18). Так, он повествует, что когда Петр прибыл в Антиохию, где были христиане как из иудеев, так и язычников, откуда и послано было на апостольский собор в Иерусалим вопрошение, должно ли христианам из язычников соблюдать старый Моисеев закон, — то в этот раз, здесь в Антиохии, апостол Павел нашел благопотребным лично противостать ему, Петру, потому что Петр подвергался нареканию. Ибо до прибытия в Антиохию некоторых от апостола Иакова, тогдашних иерусалимских единоверцев, Петр имел общение в пище вместе с язычниками. А когда те пришли, стал таиться и устраняться, опасаясь обрезанных, тогдашних единоверцев. Вместе с ним лицемерили и прочие иудеи, так что даже спутник и сотрудник Павла, апостол Варнава был увлечен их лицемерием. Но когда я увидел, — пишет апостол Павел, — что они не прямо поступают по истине Евангельской, то сказал Петру при всех: если ты, будучи иудеем, живешь, как жил доселе, по-язычески, а не по-иудейски, то для чего язычников принуждаешь жить по-иудейски, лицемерно показывая вид, как будто необходимо для спасения соблюдать всем старую букву Моисеева закона. Мы по природе иудеи, а не из язычников, грешники. Однако же, узнав, что человек оправдывается не делами закона, а только верою во Христа Иисуса, и мы уверовали во Христа Иисуса, чтобы оправдаться верою во Христа, а не делами закона. Если же я, снова придерживаясь буквы Моисеева закона, буквы, отмененной всем апостольским собором, буквы убитой и убивающей, мертвой и мертвящей, снова созидаю то, что сам же разрушил, то сам себя делаю преступником.

Таким образом, в священно-историческом раскрытии этого обстоятельства разъяснен весь смысл единоверия, как тогдашнего, допущенного самими апостолами в апостольской Церкви, так и современного нам, допущенного святой соборной и апостольской Церковью всероссийской. По указанию Божию, Первоверховный апостол Петр усмотрел, что ни обрезание, ни вообще соблюдение старой буквы ветхозаветного Моисеева закона не обязательно для спасения. Многу взысканию бившу, иерусалимский апостольский собор также не признал необходимым для спасения соблюдение буквы Моисеева закона, и главенствующие голоса по сему на соборе подали апостолы Павел, Петр и председатель собора, брат Господень, апостол Иаков. тем не менее, первый апостол языков, Павел признал нужным допустить в апостольской Церкви единоверие, попуская немощным соблюдать отмененную букву Моисеева Закона. Даже сами апостолы даже те же Павел, Иаков и Петр по нужде, желая всем быть вся да всяко некия спасут, да не соблазнят ни единаго от малых сих, немощных совести/о, сами по временам соблюдали требования и обряды допущенного ими единоверия. Тем не менее, никто из них, ни Иаков, ни Петр, ни Павел, не думал отменять свое собственное апостольское постановление, состоявшееся, наконец, и на великом апостольском соборе. Тем не менее, апостол Павел весьма далек был от мысли снять анафему, изреченную и повторенную им на тех, которые благовествуют всеобщую обязательность исполнения старой буквы Моисеева закона и необходимость ее для спасения. Он нашел нужным даже противостать самому Первоверховному апостолу Петру, который, впадая сам, и других увлекал в лицемерие, к смущению других, к нареканию на себя, и в лицо ему обратил упрек, что если я снова созидаю то, что разрушил, то сам себя делаю преступником; а к Галатам по сему поводу с упреком писал: како возвращаетеся паки на немощныя и худыя стихии, имже паки еще служити хощете (Гал. 4, 9)? Таким образом временно допущенное святыми апостолами единоверие само собою, с течением времени, исчезло, а истинная Церковь Христова пошла своим царским путем, к своему преуспеянию, к исполнению своих горних судеб, вперед, а не назад (Бес. и поуч., т. III, стр. 370).

 

О деяниях и обстоятельствах жизни св. ап. Петра после Собора св. апостолов

Леонида, Еп. Дмитровского.

Вскоре после Собора св. апостолов случилось происшествие, которое Петра, сего первого провозвестника Евангельской свободы, подвергает, по-видимому, нареканию за неверность своему правилу. Когда Павел находился в Антиохии, где он обыкновенно пребывал во время, свободное от путешествий, туда пришел апостол Петр. Сначала Петр, по своему правилу, свободно обращался с антиохийскими христианами из язычников и участвовал в их трапезе. Когда же пришли некоторые из христиан Иерусалимских, то Павел заметил, что Петр стал удаляться от верующих из язычников и что его пример увлекал многих, даже Варнаву. Павел восстал против сего и при всех сказал Петру: «Ежели ты, будучи иудеи, живешь по-язычески, а не по-иудейски, то для чего язычников принуждаешь жить по-иудейски?» (Гал. 2, 11-14)

Как объяснить сей поступок апостола Петра? Наилучшим образом разрешает сие затруднение св. Златоуст. Он находит, что апостол Петр переменил образ своего обращения по двум причинам: во-первых, чтобы не привести в соблазн верующих из иудеев, которых невозможно было вдруг приучить к свободе от обрядового закона, и, во-вторых, чтобы Павлу доставить благоприятный предлог к обличению. «Если бы Петр, который проповедовал в Иерусалиме, не отвергая обрезания, стал теперь, перед глазами иерусалимских братий из иудеев, поступать иначе, то они подумали бы, что он действует так, опасаясь Павла, и таким образом осудили бы его за удобопреклонность, а это произвело бы немалый соблазн. Между тем Павлу намерение Петра было вполне известно, и Павел никак не мог подозревать Петра, потому что он знал цель, с которою было сие сделано. Вот почему и Павел обличает, и Петр терпит. После сего ученики, видя, что учитель их подвергается обличению, но молчит, и сами удобнее могли вразумиться. Если бы ничего этого не было и Павел ограничился бы одними увещаниями, то не произвел бы великого действия. Но теперь, пользуясь случаем к сильнейшему обличению, Павел тем сильнейший страх навел на учеников Петровых». Таким образом между апостолами Петром и Павлом, собственно, никакого не было разногласия в учении: апостол Петр, для большего обличения иудействующих братий, принял вид единомышленного с ними, и благодушно, в смирении, принято сие обличение, которое собственно относилось к увлеченным слепой привязанностью к закону Моисееву. Что же касается того, что Павел называет поступок Петра лицемерием и говорит, что Петр ходил не во истине благовествования, то св. Златоуст примечает в этом желание Павла скрыть прямое намерение свое, чтобы удобнее исправить иудействующих христиан и дать словам своим такой вид, чтобы они были сноснее для слуха тех, кого хотел он вразумить обличением Петра.

Здесь для истории апостола Петра богодухновенные источники прекращаются. Нам остается обратиться к преданиям и известным памятникам, более или менее близким к священному повествованию апостольскому. Сии предания знакомят нас со многими замечательными обстоятельствами жизни апостола, не упомянутыми в Св. Писании.

Мы уже знаем, что апостол Петр пребывал некоторое время в Антиохии Сирийской. Простираясь далее и далее на север, он возвещал силу и пришествие Господа нашего пришельцам, рассеянным по северо-восточным, в Малой Азии, областям империи, именно — был в Понте, проходил область Галатийскую, где Церковь основана Павлом во время второго его путешествия; посещал обширную Каппадокию. Склоняясь отсюда к западу, апостол благовествовал в Асийской провинции и наконец в Вифании, куда Дух cв. до времени не допустил Павла и Силу. Следы апостола Петра видим также и на европейском берегу Эгейского моря (Архипелага).

По крайней мере, когда в Церкви Коринфской, вследствие разногласия, разделились было христиане на общества, так что одни называли себя последователями Павла, другие Аполлоса — основателей Коринфской Церкви; то появились и такие, которые называли себя последователями Кифы. Во 2-м столетии Дионисий, епископ Коринфский, прямо свидетельствует о пребывании апостола Петра в Коринфе. Первое соборное послание апостола Петра служит памятником пребывания его в Египте, ибо написано в египетском городе Вавилоне. Нам, впрочем, достоверно неизвестны обстоятельства пребывания и деятельности апостола Петра в сих странах.

Теперь обращаемся к Риму. Первые семена христианства принесены в Рим, вероятно, иудеями, свободно проживавшими в сем городе, при первых императорах. Еще в первый христианский день Пятидесятницы были в Иерусалиме из Рима чтители Иеговы, которые вместе с прочими внимали первой проповеди апостола Петра. Очень вероятно, что некоторые из них были тогда же уловлены мрежею богодухновенного слова апостольского, а другие впоследствии, когда являлись в Иерусалим на праздники. Что успехи христианства в Риме были весьма быстры, об этом свидетельствует апостол Павел. Он говорит в своем послании к римлянам, которое писано около 58 года, что христианство не только утвердилось в Риме, но что вера христиан римских уже прославляется во всем мире. Но еще гораздо прежде благие начатки сей веры обратили на себя внимание другого верховного апостола.

Хотя не Петру определено было сделаться основателем Церкви в столице язычества, однако, ревность о славе Божией скоро направила туда его стопы, и около 45 года он прибыл в Рим. Как продолжительно было пребывание его в сем городе, совершенно неизвестно; но не могло оно продолжаться долее 49 года, ибо в этом году иудеи, и вместе с ними христиане, были изгнаны императорским указом из Рима и вообще из Италии. Клавдий благоволил к иудеям по любви к Ироду Агриппе. Со смертью любимца кончились и милости к народу. Сие пребывание св. Петра в столице цесарей не осталось бесплодным: оно способствовало к преуспеянию веры в римлянах, которые, как свидетельствует предание древней Церкви, не ограничиваясь в своей ревности слушанием известной проповеди апостола, просили ученика апостольского Марка, чтобы он составил для всегдашнего употребления верующих письменный памятник всего, чему учил ап. Петр о Иисусе Христе. Таким образом написано и, с одобрения ап. Петра, предано Церкви Евангелие, занимающее второе по порядку место между книгами Нового Завета. К этому же времени предание относит и другие события жизни Петровой: а) отправление назначенного Петром для проповеди в Александрию того же евангелиста Марка; б) новую встречу и прение апостола с самарянским волхвом Симоном, который, как мы знаем, принял вместе с прочими уверовавшими крещение от руки ап. Филиппа и потом обличен был Петром за свое нечестие. Сей-то Симон, устрашенный тогда угрозами апостола, но не сокрушенный сердцем, обратился на прежний путь. Уже не находя удовлетворения своему тщеславию в отечестве, он, как говорит предание, пришел в Рим испытать счастье. Известно, что во времена императоров Рим наполнен был подобными людьми. Надежды волхва оправдались: не только суеверная чернь, но и легкомысленный двор приведен был в изумление его искусством. Вероятно, и в Риме, как прежде в Самарии, глаголя некоего быти себе велика, Симон приобрел себе не только зрителей, но и учеников и почитателей усердных. Только с прибытием апостола Петра в столицу империи менее стали обращать внимания на волхва. Петр проповедовал свободно; его слово, полное духа и силы, легко привлекало к нему народ, который недавно удивлялся, а теперь начал посмеиваться Симону. Оскорбленный волхв, напрасно истощив все средства к помрачению славы святого Петра, объявил толпе слепых суеверов, еще не отстававших от него, что хочет оставить неблагодарный город, вознестись на небо и оттуда излить свое мщение. В назначенный день собралась толпа любопытных. Симон, после грозной речи, стал действительно отделяться от земли. В числе зрителей был и Петр. Вероятно, намерение посрамить обманщика для общего блага и привело его сюда. Он выступил из толпы и силой молитвы низверг волхва. Совершенно разбитый в своем падении, Симон, не раскаянный, испустил дух вскоре после своей неудачи. Толпы с новым усердием потекли к апостолу Петру.

О событиях последующей жизни апостола до последнего путешествия его в Рим свидетельства предания скудны и неопределенны. Повествуют, что, поставив Лина епископом Рима, святой Петр пошел в Террачину, был в Испании, в Карфагене (африканском), в Египте и в Иерусалиме, оттуда снова пришел в Африку, побывал в Риме, отправился в Британию, пробыл там довольно долго и, по повелению Божию, объявленному через Ангела, возвратился в Рим. Когда был апостол в той или другой стороне, определить нельзя.

Обращаемся к повествованию о последнем пришествии апостола Петра в Рим и о последней судьбе его. Прошло около пяти лет после издания указа об изгнании иудеев и с ними христиан. В это время (именно в 54 году) правление сменилось; изгнанники начали опять поселяться в Риме; слово Божие стало проникать во все сословия. Двухлетнее пребывание апостола Павла в сей столице чрезвычайно способствовало распространению веры: он обратил даже некоторых придворных императорских. Правительство заметило усиление нового религиозного общества и стало отличать его от иудеев, с которыми прежде смешивало. Уклонение христиан от празднеств и зрелищ народных, тайные ночные собрания, темные, сбивчивые слухи о догматах и пророчествах христиан — возбудили против них подозрительность языческого правительства и приготовили им бедствие гонения. Следующий случай ускорил его. В 10-й год царствования Нерона, вспыхнул пожар в Риме. В течение 6 дней, огонь, волнуемый сильным ветром, быстро разливался по зданиям и садам и превратил в пепел 5 седьмых частей города, храмы, дворец императорский. Во многих местах пожар усилила рука грабителей, которые, желая усугубить народное смятение кричали, что действуют так по воле правительства. Народ, в отчаянии, верил зловещему крику. Император старался отклонить от себя страшное подозрение, но когда ни благодеяния бедствующим ни всенародные жертвоприношения богам не могли успокоить общее негодование, тогда измыслил Нерон другое средство для цели своей: сложить вину пожара на христиан. Гонение воспылало. Весть о гонении, сильно распространившемся, достигла до апостола Петра, когда он находился на востоке. Почитая необходимым свое личное пребывание в Риме, он немедленно отправился в Европу и, по свидетельству весьма древнего предания, вместе с апостолом Павлом прибыл в Италию из Коринфа.

Прибытие знаменитых проповедников гонимого учения в столицу не скрылось от языческого правительства, и, следовательно, апостолам предстояла верная смерть. Но они спокойно ожидали своей участи, ревностно исполняя долг своего призвания. Апостол Петр, прежде собственного страдания, должен был, по свидетельству Климента александрийского, увидеть мученическую кончину своей супруги, вероятно, также немало потрудившейся во славу имени Христова. Петр укреплял ее среди мученических подвигов напоминанием имени Божия. Апостол был извещен о близости своей кончины особенным откровением. Когда до верных дошел слух о намерении римского правительства схватить Петра, то они стали уговаривать апостола скрыться в уединенное место от преследователей. Петр долго не соглашался. Наконец, сильные убеждения склонили его принять совет. Ночью он вышел из города; но внезапно, еще у самых ворот, видит он Господа Иисуса Христа, идущего в город. На вопрос изумленного Петра: куда идешь? — Господь ответствовал: «Иду в Рим, чтобы снова быть распятым». Сие видение заставило Петра возвратиться. Он понял, что настало ему время своей смертью прославить Бога, что Христос, «страждай в рабех своих, якоже во истиннех Своих чудесех, хощет и в его теле пострадати в Риме».

Смерть апостола Петра была предварена девятимесячным заключением в мамертинской темнице, которая находилась у подножия холма капитолийского. Вероятно, ближайшим поводом к обречению его на смерть были сведения о нем, как о старейшем и ревностнейшим учителе христианства, и обращение некоторых придворных и преторианцев. Нерон определил его казнь перед отправлением своим в Грецию, и она последовала 29 июня 67 года. Петр кончил свою жизнь на кресте. Так исполнилось пророчество Иисуса Христа, сказанное ему в ночь страданий Богочеловека: не можеши ныне по Мне ити, последи же по Мне идеши, и другое пророчество, во время утренней трапезы подле Генисаретского озера: егда состарешися, воздежиши руце твои, и ин тя пояшет, и ведет, аможе не хощеши. Есть древнее предание, что Петр просил своих распинателей, чтобы они распяли его в обратном положении, ибо он считал себя недостойным умереть в том именно виде, как благоволил умереть Сам Господь. Его желание исполнили, его пригвоздили ко кресту стремглав, и тем еще более увеличили мучения и без того ужаснейшей из казней. Так оставил свою телесную темницу дух Первоверховного Петра.

По соображению преданий с изречением евангельским, можно заключить, что апостол Петр скончался в старости, на 7-м десятилетии жизни своей, — на 37-м году апостольствования (Жизнь св. ап. Петра, стр. 82) .

 

Путешествие св. ап. Петра в Рим и его мученическая смерть.  Был ли он епископом Рима?

Что ап. Петр был в Риме, это не подлежит никакому сомнению; но вопрос в том, когда именно прибыл туда апостол? Римские христиане, думая авторитетом апостола Петра возвысить свою церковь перед всеми другими церквами и особенно своего первосвященника перед всеми другими, с особенным усердием защищают мнение, будто св. Петр пришел в Рим еще во второй год царствования римского императора Клавдия и управлял там Церковью сряду двадцать пять лет. Но из священного писания мы достоверно знаем, что в указанное время и даже несколько позже ап. Петр был в Иерусалиме в узах, наложенных на него Иродом; а смерть Ирода, последовавшая скоро по освобождении св. Петра из заключения, совпадает с 4-м годом царствования Клавдия. Кроме того, и после, спустя несколько лет, мы видели св. Петра в Иерусалиме на соборе и потом — в Антиохии при встрече с Павлом. Явно, что Петр не мог быть в Риме во втором году царствования Клавдия, тем более не мог управлять там Церковью двадцать пять лет. Если был ап. Петр в Риме во время царствования императора Клавдия, то он был, разумеется, позже второго года его царствования. Повод к сему путешествию и, обстоятельства пребывания св. Петра в Риме, по объяснению Евсевия, были следующие: некто Симон волхв, родом из Самарии, быть может, тот самый, который встречался там с апостолом Петром при первом обращении им самарян, начал возмущать народ своими волхованиями. Достигши Рима, он увлек там за собою многих и пользовался уважением и славой, почти божеской. Но, к счастью верных, «благое Провидение привело туда же и Петра. Будучи подкрепляем божественною силою, св. апостол разрушил все то, что сделал соблазнитель и, рассеявши тьму ложного учения, разлил свет истины». Благоразумные из римлян увидели преимущества истинного божественного учителя перед ложным, слушали проповедь Петра об Иисусе Христе, и плодом сего было то, что некоторые из воинов императорского войска, обратившись к вере Христовой, просили Марка, сотрудника Петрова, передать им письменно то, что апостол проповедовал устно. Марк исполнил их просьбу, — написал евангелие, которое читал и одобрил сам ап. Петр для употребления христианам римским. Сколько времени св. Петр был в этот раз в Риме, неизвестно; но то достоверно, что он не оставался там долго, потому что св. апостол Павел, прибыв в Рим, не нашел его там и после в посланиях своих, писанных из Рима, не упоминает о Петре, а говорит в одном из них, что с ним был только Лука, а в другом — что Аристарх и Марк, и Иисус, нареченный Иуст, сии едини были ему споспешниками в царство Божие (Колос. 4, 11, 12).

Путешествие ап. Петра в Рим, о котором не может быть и сомнения, это — путешествие его при императоре римском Нероне. Свидетельства на это находим у Оригена и Лактанция. Первый говорит, что св. Петр пришел в Рим под конец своей жизни, а последний свидетельствует прямо, что это было уже тогда, когда царствовал Нерон. Известно, что этот тиран, первый из языческих государей, поднял убийственную руку свою на Церковь Христову. Юным чадам ее предстояла великая опасность, и нужно было необыкновенное мужество, чтобы не поколебаться в борьбе с ужасными мучениями, каким они были подвергаемы от бесчеловечного гонителя. Ужас этого гонения если не тяжестью мучений, то страхом и молвой распространился в отдаленнейших областях римской империи. Услышав об опасном состоянии Церкви в Риме, ап. Петр поспешил туда на подкрепление верных, на разделение с ними страданий. Гонение Нероново на христиан в той сильной степени, в какой началось, продолжалось недолго, именно в ноябре и декабре месяцах 64 года по рождестве Христовом, но совсем оно не прекращалось до самой смерти гонителя. Поэтому, для укрепления верных, апостолы Петр и Павел, оставаясь в Риме, занялись внутренним устройством римской Церкви и поручили, как говорит св. Ириней, епископство для управления этой Церковью Лину. Поэтому тот же св. отец называет римскую Церковь «основанною и утвержденною двумя славнейшими апостолами — Петром и Павлом».

Частным епископом какой-либо Церкви св. Петр, как апостол и вселенский учитель, не мог быть; ибо ап. Павел полагает резкое различие между апостолом и епископом, когда говорит: Той (И. X.) дал есть овы убо апостолы, овы же пророки, овы же благовестники, овы же пастыри и учители (Еф. IV, 11). И для чего бы св. Петру поставлять при жизни своей епископом римским Лина или кого-либо другого, если бы он сам там был епископом? Что же касается до преемства в епископстве после Петра, на основании которого римские папы думают утвердить свою вселенскую власть над Церковью, то оно ничем не возвышает их кафедры перед кафедрой иерусалимской, александрийской, где епископы могут хвалиться таким же преемством, потому что первые из них рукоположены самими апостолами, а Еводий, первый епископ антиохийский, был рукоположен именно апостолом Петром. Преемство апостольства ни к кому не перешло и не могло быть передано от апостолов, потому что апостолов поставляли не апостолы, а Сам Господь, как это ясно видно из примеров избрания Матфия и призвания Павла.

Между тем, утверждая уверовавших, св. Петр не переставал учить и неверных. По свидетельству одного древнего христианского писателя (Лактанция), проповедь Петра, подкрепляемая чудесами, которые он творил во имя Иисуса Христа, была так успешна, что не только из Рима, но и из окрестных мест народ в великом множестве с каждым днем отставал от идолопоклонства и обращался к истинной религии. Римское правительство, заботившееся издревле о неприкосновенности старой религии, конечно, не могло равнодушно смотреть на чрезвычайный успех новой религии, и это заставило Нерона, как говорит тот же писатель, «устремиться на разрушение небесного храма и попрание правды». Для достижения этой цели он решается погубить святых апостолов, как виновников распространения Церкви христианской, и с этим намерением заключает их в темницу. Но верные, как гласит древнее предание, узнав об опасности, угрожавшей св. Петру, просили его и дали ему средство удалиться из Рима. Амвросий св. пересказывает, что Петр, выходя из Рима, увидел Господа, идущего к нему навстречу, и с простодушным любопытством спросил: «Куда Ты, Господи, идешь? — Иду в Рим опять страдать, — отвечал Господь», — объясняя тем волю Свою пострадать в учениках Своих. Святой Петр понял эту волю Господню и возвратился в Рим. В это-то время писал он к малоазийским христианам второе свое послание, в котором как бы наводит мысль нашу на только что рассказанный случай, когда говорит: скоро есть отложение телесе моего, якоже и Господь наш Иисус Христос сказа мне (2 Петр. 1, 14). Это послание есть последнее апостольское завещание св. Петра верным. В нем апостол увещевает христиан преуспевать в познании веры, умоляет остерегаться лжеучителей и, опровергая ложное мнение ругателей, представляющих обетования Божии несбыточными, научает, как должно вести себя в ожидании скорого пришествия Христова.

Единогласное свидетельство древних утверждает, что св. Петр, когда узнал, что осудили его на крестную смерть, просил мучителей своих, чтобы они распяли его на кресте головою вниз, потому что почитал себя недостойным страдать и умереть так, как страдал и умер Богочеловек. Усердные христиане заметили место погребения св. Петра. На этом месте теперь в честь св. апостола возвышается один из великолепнейших храмов в мире (Воскр. чт. 1864 г., № 13, стр. 315).

 

Приматство ап. Петра

Фаррара.

Что ап. Петр был в некоторых отношениях главным руководящим апостолом, этого никто не будет оспаривать; но что он никогда не имел главенства, приписываемого ему римско-католическими писателями, это можно доказать даже на основании Нового Завета. Всякий, кто исследует список двадцати восьми прерогатив ап. Петра, исчисляемых Баронием, увидит в их крайней натянутости лучшее опровержение притязаний римского приматства. Ап. Петр имел, так сказать, первенство в порядке, но не первенство во власти. Такое первенство Спаситель выразительно отрицал (Матф. XX, 25-27; Лук. XXII, 24-26). В своем послании ап. Петр не принимает титул апостола, а только называет себя сопресвитером и порицает все попытки «господствовать над наследием Божиим». Другие апостолы посылают его в Самарию. Церковь иерусалимская с негодованием требует его к ответу за тот смелый шаг, который он сделал в отношении Корнилия сотника. Ап. Павел в Антиохии противодействует ему лично и заявляет притязания быть отнюдь не ниже самого главного апостола, присваивая апостольство необрезания, т. е. всего языческого мира, как исключительно свое собственное. Ап. Петр не был специально «учеником, которого любил Иисус»; и хотя он получил от Спасителя некоторые из высочайших похвал, он в то же время навлек на себя и самые жестокие укоры. Даже, когда мы обратимся к отцам Церкви, то найдем, что св. Киприан говорит, «что остальные апостолы были то же, что был и ап. Петр; одаренные равным участием как в чести, так и во власти». Пресвитер Исихий называет не ап. Петра, а св. Иакова «князем священников, вождем апостолов и венцем среди глав, светлейшим среди звезд».

Он называет ап. Андрея «Петром прежде Петра». Св. Кирилл Иерусалимский говорит, что Петр и Иоанн были равночестны. Обетование дано было одинаково всем апостолам (Матф. XVIII, 17, 18; Иоанн XX, 21-23), и в Апокалипсисе не делается различия между Кифой и остальными из двенадцати (Откр. XXI, 14). Он был знаменитейший среди апостолов, но верховным он никогда не был (Первые дни христианства, стр. 777. Приложения).

 

Наружный вид апостола Петра. Основные черты его характера и деятельности до возрождения и по возрождении Святым Духом.

Святой апостол Петр был среднего роста и стройного сложения тела. Лицо у него было бледное и особой белизны; волосы на голове и на бороде — кудрявые и густые, но не очень длинные; глаза — черные и покрасневшие, как бы от плача; брови — высокие, нос — довольно длинный, тонкий и немного поднятый на конце. Так описал нам, по древнему преданию, изображение его Никифор Каллист. Прибавим еще к этому, что Петр, по замечанию блаженного Иеронима, под старость не имел волос на верхней части головы, — и мы будем иметь понятие о наружном виде святого апостола, очень сходное с тем, какое дают нам изображения его, встречающиеся обыкновенно в наших святых храмах. Тем ли остался ап. Петр, по внутренним чертам характера и души своей, чем он является нам в первое время по призвании в апостолы? Сравнивая в этом отношении жизнь ап. Петра до просвещения его Духом Святым с жизнью его после того, не можем не видеть, что тот же ап. Петр является тем же и по вознесении Иисуса Христа на небо, но не таким: тайна благодатного возрождения положила видимую печать на всех чертах души апостола Петра. Поучительно и назидательно всмотреться в основные черты характера и деятельности святого апостола до возрождения и после возрождения его.

Мы видели, что в св. ап. Петре, до возрождения его Духом Святым, все являлось неустойчивым, нерешительным, двойственным. Он иногда обнаруживал недоумение в понимании истин, довольно простых и ясных, иногда же проявлял способность легко и скоро уразумевать самые высокие тайны. Сердце Петрово, которое св. Иоанн Дамаскин, по основным чертам, называет твердым и жестоким, могло однако ж любить Господа Иисуса Христа так пламенно, что в этом отношении св. Златоуст называет ап. Петра «горячим любителем Христовым». Мы видели, что тот человек, который своей неудержимой горячностью часто оскорблял Иисуса Христа, заслуживает при всем том у Него преимущество доверия перед другими апостолами. Такую же двойственность и неустойчивость видели мы в намерениях и действиях Петра. Он оставляет семейство, дом, занятия свои, для того, чтобы последовать за Христом, и вместе с тем не может отстать от некоторых ложных мнений и видов честолюбивых; послушен в таких случаях, когда разум имел бы прекословить, и — непреклонен в некоторых случаях до того, что вместо слов, его нужно было вразумлять делом: имел веру твердую, как камень, но иногда обличаем был в маловерии; решителен и мужествен в намерениях, но часто малодушен в действиях, горяч и ревностен, как юноша, и в то же время простодушен, как дитя; незлобив, когда его называют сатаною, и огорчается, когда замечает легкий упрек в погрешности. Посмотрим и сравним, чем является апостол Петр после воспитания и приготовления его к званию апостольскому Самим Иисусом Христом и — после возрождения и просвещения его Духом Святым. Не более, как через 50 дней по смерти Иисуса Христа, апостол Петр является всенародным обличителем этого убийства и, несмотря на то, что мог и должен был опасаться той же участи, какую испытал его Учитель, не боится главнейшим виновникам смерти Иисуса Христа говорить: вы убили Его, повесивши на древе, но Он воскрес. Ему запрещают, под страшной угрозой, проповедовать о имени Иисусове, — но он пренебрегает угрозою и говорит, что не может не свидетельствовать того, что видел и слышал; его подвергают биению за дерзновение проповеди, а он благодарит Бога, что сподобился потерпеть ругание за имя Христово; его заключают в темницу, — он благодушествует и в заключении; наконец, осуждают его на мучительную смерть, — и он просит мучителей усугубить свои страдания. Это — тот самый апостол Петр, который прежде устрашился вопроса служанки о его сообществе с Иисусом Христом и отрекся от Него с клятвой при другом вопросе слуги!.. Но, готовый вступить в борьбу с целым миром за имя Христово, святой Петр был однако до всецелого самоотвержения послушен теперь воле Божией: повиноватися подобает Богови паче, нежели человеком (Деян. 5, 29), — вот правило св. Петра и в деле апостольского служения его, и во всей жизни его.

Но это все — свойства св. Петра, которые и прежде принятия им Духа Святого замечаемы были в его душе, и теперь являются только усовершенными силой Святого Духа. А вот в нем дарования — чисто благодатные. Это — дар языков, дар помазанного слова и проповедания. На что лучше похвалы, как похвала врагов, а они, как известно, удивлялись дерзновению слова и силе проповеди ап. Петра. Удивление внезапное и необходимое: потому что они знали, что Петр был человеком неученым и простым. Но можно ли было узнать в нем некнижного рыбаря, видя, как благодатной силой своей проповеди увлекал он тысячи слушателей, то сообразуясь, где нужно, с их понятиями, то внушая им истины новые. Перед иудеями он является человеком, который глубоко уважает их боговдохновенное писание, еще глубже понимает смысл пророчеств его и с очевидной верностью сводит их с событиями; на язычников действует иным способом, возводя их неприметно от чувства и разума к духу и вере; — тех и других непреоборимо уверяет, что нет под небом другого имени, кроме имени Иисуса, о Котором подобает спастися; и все истины своей проповеди излагает с такой трогательной простотой и силой, которая одинаково доступна и убедительна и для людей простых и неграмотных, и для великих мудрецов и философов. Кроме речей, записанных к книге Деяний Апостольских и двух посланий св. Петра, не осталось нам более письменных памятников от его апостольской проповеди. Это оттого, что апостолы вообще не писали без особенной нужды, а больше хотели глаголати усты ко устом, чтобы радость и слушающих и говорящих была совершеннее (2 Иоан. 1, 12; 1 Иоан. 1, 13, 14). Но дар слова и проповеди на разных языках в св. Петре могли почесть неестественным даром только те, которые знали, что Петр не имел его в такой мере от природы и не приобрел наукой. Между тем Петру нужно было непререкаемое свидетельство того, что он проповедовал истину не свою, а Божию, и не силами своими собственными, а благодатными. Этим свидетельством служил для него дар чудотворений. Исцеление хромых, расслабленных и всякого рода недужных, а особенно воскрешение умерших, совершенные св. Петром, — это такие дела, которые не только превышают человеческие силы, но возвышают св. Петра над многими из посланников Божиих и дают всякому разуметь, что чудотворец действовал силой не своей, а Божией.

Это лучше всех знал апостол Петр и поэтому, несмотря на то, что даже апостолы почитали его одним из столпов Церкви Христовой, желал лучше именоваться по отношению к другим пастырям стада Христова не более, как сопастырем (1 Петр. 5, 1), а не главой Церкви, как впоследствии римские богословы злоумышленно и, так сказать, в обиду для апостола называли его. Он именовал себя не преемником Иисуса Христа, каким ни он, ни другой кто-либо не был, а рабом Господа, и не ставил себя выше не только перед апостолами, но и перед всеми получившими, по его собственному выражению, равночестную с ним веру в правде Бога и Спаси нашего Иисуса Христа (2 Петр. 1, 1).

Православная Церковь названием апостолов Петра и Павла первоверховными отличила их этим перед другими апостолами. Это потому, что они больше, чем другие апостолы, потрудились в распространении царства Христова на земле. Св. Иоанн Златоуст в свое время не знал, кого из них предпочесть, и сказал, что они лучше друг друга и большие всея вкупе твари.

Древняя православная Церковь одинаково чтила память и доблести и заслуги двух первоверховных апостолов, в честь обоих установила пост и в один день празднует память их одинаковым торжеством (Воскр. Чт. 18б4/65 г. № 14, стр. 342).

 

Апостол Петр до преобразования его Благодатию

1. Мыслит не о том, что Божие, но что человеческое.

Оттоле начат Иисус сказовати учеником Своим, яко подобает ему ити во Иерусалим и много пострадати от старец и архиерей и книжник, и убиену быти, и в третий день востати. И поем Его Петр, начат пререцати Ему, глаголя: милосерд Ты, Господи: не имать быти Тебе сие. Он же обращся, рече Петрови: иди за Мною, сатано, соблазн Ми еси: яко не мыслиши, яже суть Божия, но человеческая (Матф. 16, 21-23).

2. Говорит, не зная что, и оказывается непонятным.

И бысть, егда разлучистася (Моисей и Илия) от Него (И. Хр.), рече Петр ко Иисусу: Наставниче, добро есть нам зде быти: и сотворим сени три, едину Тебе, и едину Моисеови, и едину Илии, неведый, еже глаголаше (Лук. 9, 33).

Отвещав Петр рече ему: скажи нам притчу сию. Иисус же рече им: еще ли и вы без разума есте? (Матф. 15, 15, 16).

3. Водится преданиями человеческими.

И вопросиша Его ученицы его, глаголюще: что убо книжницы глаголют, яко Илии подобает прийти прежде? (Матф. 17, 10). Сошедшеся вопрошаху Его, глаголюще: Господи, аще в лето сие устрояеши царствие Израилево? (Деян. 1, 6).

4. Страждет маловерием и утопает.

Излез из корабля Петр, хождаше по водам, прийти ко Иисусови. Видя же ветр крепок, убояся: и начен утопати, возопи, глаголя: Господи, спаси мя! И абие Иисус простер руку, ят его и глагола ему: маловере, почто усумнелся еси? (Матф. 14, 29-31).

5. Самонадеян и всего ожидает от себя самого. Отвещав Петр Рече Ему (Иисусу Христу): аще и вси соблазнятся о Тебе, аз никогдаже соблазнюся. — Аще ми есть и умрети с Тобою, не отвергуся Тебе (Матф. 26, 33, 35).

6. Ищет награды за свои пожертвования. Тогда отвещав Петр, рече Ему (Иис. Христу): се мы оставихом вся, и вслед Тебе идохом: что убо будет нам? (Матф. 19, 27).

7. Предается сну на Фаворе и в саду Гефсиманском.

Петр же и сущий с ним бяху отягчени сном (Лук. 9, 32). И пришед ко учеником, и обрете их спящих, и глагола Петрови: тако ли невозмогосте единаго часа побдети со Мною? (Матф. 40).

8. Находится в опасности соделаться игралищем диавола. Рече Господь: Симоне, Симоне, се сатана просит вас, дабы сеял, яко пшеницу: Аз же молихся о тебе, да не оскудеет вера твоя (Лук. 22, 31, 32).

9. Не может терпеть креста Христова и не разумеет силы его.

И поемь Его Петр, начат пререцати Ему, глаголя: милосерд Ты, Господи, не имать быти Тебе сие! (Матф. 16, 22). И тии ничесоже от сих разумеша: и бе глагол сей сокровен от них, и не разумеваху глаголемых. (Лук. 18, 34).

10. Трекратно отвергается Господа своего пред слугами архиерейскими.

Отвержеся пред всеми, глаголя: не вем, что глаголеши! — И паки отвержеся с клятвою, яко не знаю человека. — Начат ротитися и клятися, яко не знаю человека (Матф. 26, 70, 72, 74).

11. В любви к ближним не тверд.

Приступил к нему Петр, рече: Господи, колькраты аще согрешит в мя брат мой, и отпущу ли ему до седмь крат? Глагола ему Иисус: не глаголю тебе до седмь крат, но до седмьдесят крат седмерицею (Матф. 18, 21, 22).

12. Готов отражать силу силою.

Симон Петр, имый нож, извлече его и удари архиереова раба, и уреза ему ухо десное (Иоан. 18, 10).

По преобразовании его Благодатию

1. Мыслит единственно о том, что Божие.

Призвавше их (апостолов, начальники иудейские), заповедаша има: отнюдь провещавати, ниже учити о имени Иисусове. Петр же и Иоанн отвещавше к ним реста: аще праведно есть пред Богом вас послушати паче, нежели Бога, судите! (Деян. 4, 18-19). Повиноватися подобает Богови паче, нежели человеком (5, 29).

Яко камение живо зиждитеся в храм духовен, святительство свято, возносити жертвы духовны, благоприятны Богови Иисус Христом (1 Петр. 2, 5). Господа Бога осветите в сердцах ваших (3, 15). Тому слава, и держава во веки веков (5, 11).

2. Является мудрым и поучает мудрости.

Видяще Петрово дерзновение и Иоанново, и разумевше, яко человека некнижна еста и проста, дивляхуся; знаху же их, яко со Иисусом беста (Деян. 4, 13).

Подадите в вере вашей добродетель, в добродетели же разум, в разуме же воздержание. — Сия бо сущая в вас, и множащаяся, не праздных, ниже бесплодных сотворят вы в Господа нашего Иисуса Христа познание (2 Петр. 1, 5-8).

3. Слушается одного гласа Божия.

Не ухищренным баснем последовавше, сказахом вам силу и пришествие Господа нашего Иисуса Христа, но самовидцы бывше величествия онаго (2 Петр. 1, 16). Не можем бо мы, яже видехом и слышахом, не глаголати (Деян. 4, 20).

4. Силен верою и чудодействует.

Рече Петр (хромому): сребра и злата несть у мене: но еже имам, сие ти даю: во имя Иисуса Христа Назорея, востани и ходи! И емь его за десную руку, воздвиже; абие же утвердистеся его плесне и глезне, и вскочив ста, и хождаше (Деян. 3, 6-8. См еще 5, 3-10; 9, 34; 39-41).

5. Смирен и все относит к силе Божией.

Мужие Израильтяне, что чудитеся, или на ны что взираете, яко своею ли силою или благочестием сотворихом его (хромого) ходити? (Деян. 3, 12). Симон Петр, раб и посланник Иисус Христов, равночестную нам получившим Благодать (2 Петр. 1, 1). Старцы иже в вас молю, яко старец сый (1 Петр. 5, 1). Возлюбленнии, молю, яко пришельцев и странников (2, 11), друг другу повинующеся, смиренномудрие стяжите: зане Бог гордым противится, смиренным же дает Благодать (5, 5). Да о всем славится Бог Иисус Христом (4, 11).

6. Страдать за Господа почитает радостию.

Идяху (апостолы) радующеся от лица собора, яко за имя Господа Иисуса. сподобишася безчестие прияти (Деян. 5, 41). Аще добро творяще и страждуще терпите, сие угодно пред Богом. Аще и страждете правды ради, блажени есте (1 Петр. 2, 20; 3, 14).

7. Бодрствует духом и учит бодрствованию.

Сего ради не обленюся воспоминати присно вам о сих, аще и ведите, и утверждени есте в настоящей истине (2 Петр. 1, 12). Трезвитеся в молитвах и бодрствуйте (1 Петр. 4, 7; 5, 8). Хранитеся, да не лестию беззаконных сведени бывше, отпадете своего утверждения (2 Петр. 5, 17).

8. Провидит козни диавола и поражает его.

Супостат ваш диавол, яко лев рыкая, ходит, иский кого поглотити: ему же противитеся тверди верою (1 Петр. 5, 8, 9). Рече Петр: Анание, почто исполни сатана сердце твое — солгати Духа Святому? (Деян. 5, 3)

9. Любит крест Христов и исповедует силу его.

О немже спасении взыскаша и испыташа пророцы, иже о вашей благодати пререкоша: испытающе, в каково или в кое время являше в них Дух Христов, прежде свидетельствуя о Христовых страстех, и о словах, яже по сих (1 Петр. 1, 10, 11).

Неистленным сребром или златом избавистеся от суетнаго вашего жития, отцы преданнаго, но честною кровию, яко Агнца непорочна и пречиста, Христа (1, 18, 19. см. еще Деян. 2, 36; 3, 18; 1 Петр. , 2, 6-8).

Христу пострадавшу за ны плотию, и вы в ту же мысль вооружитеся (1 Петр. 4, 1; 2, 21-24; 4, 12 и дал. ).

10. Небоязненно свидетельствует о имени Распятого Иисуса пред всем синедрионом.

Разумно буди всем вам, и всем людем Израилевым, яко во имя Иис. Христа Назореа, Его же вы распясте, Его же Бог воскреси от мертвых, о сем сей стоит пред вами здрав! Сей есть камень, укоренный от вас зиждущих, бывый во главу угла, и пр. — Видяще же Петрово дерзновение и Иоанново, — дивляхуся (Деян. 4, 10-13. см. и еще 18, 19; 5, 17-21, 29-33).

11. В любви постоянен и утверждает других.

Прежде же всех друг ко другу любовь прилежну имейте, зане любовь покрывает множество грехов и пр. (1 Петр. 4, 8-10; см. еще 2 Петр. 1, 5-7).

12. Готов все терпеть для Христа.

Не воздающе зла за зло, или досаждения за досаждение: супротивное же благословяще, ведяще, яко на сие звани бысте, да благословение наследите (1 Петр. 3, 9). (Воскр. Чт., ?. I, стр. 93).

 

Сказание о поклонении веригам св. ап. Петра и обретение честной его главы

Здесь присовокупим сказание о веригах св. Петра, в которые он был закован при заключении в темницу, по повелению Ирода, во время первого гонения на христиан.

Когда распространилась по всему Иерусалиму весть о чудном и славном освобождении св. апостола Петра из темницы ангелом Божиим; тогда некоторые из христиан узы сии, спадшие со св. Петра в темнице, тайно взяли и хранили у себя усердно, как бы имея пред очами самого св. апостола, который, по исшествии из темницы, в скором времени оставил Иерусалим. К таковому хранению сих уз побуждала верующих целебная и чудодейственная их сила, полученная ими от прикосновения к святому апостольскому телу. Ибо как платки и полотенца, наполнившиеся потом апостола Павла, исцеляли болящих, так и вериги св. Первоверховного апостола Петра, врезавшиеся некогда в его тело, исцеляли болезни и прогоняли нечистых духов. Посему христиане благоговейно почитали узы те, поклонялись им и, тщательно сберегая, передавали из рода в род, извещая притом, какого узника касались, чьим телом освящены они. Переходя таким образом от одного поколения к другому, вериги св. апостола Петра соделались достоянием святейшего патриарха иерусалимского Ювеналия. И когда супруга греческого царя Феодосия Младшего, благочестивая царица Евдокия, посетив Иерусалим, создав там многие церкви и украсив на свое иждивение святые места, собиралась уже возвратиться в Царьград; патриарх Ювеналий, видя ее великое благочестие и любовь к Богу, одарил ее многими священными сокровищами, а в том числе дал ей и чудотворные вериги св. Первоверховного апостола Петра. Привезя святыню сию в Царьград, царица Евдокия одну из вериг положила в храме святого апостола Петра, а другую послала в Рим своей дочери, Евдоксии, бывшей в замужестве за римским императором Валентианом Третьим. Евдоксия, подражая благочестию матери своей, с радостью приняла это бесценное сокровище и создав храм во имя св. апостола Петра, на горе Ексквилинской, положила в нем присланный матерью дар. Тогда найдена и третья верига, которою св. апостол был скован, по повелению мучителя императора Нерона, и она была также положена в храме том. А при сем установлен и праздник Поклонения честным веригам святого и всехвального апостола Петра в шестнадцатый день января месяца.

Честное тело св. апостола Петра оставалось почивающим в Риме; но глава его перенесена была в Царьград, и в истории упоминается, что во время пятого Крестового похода, когда крестоносцы овладели Царьградом, тогда со множеством другой святыни найдена там и честная глава апостола. Когда же венгерский король Андрей II возвращался из шестого Крестового похода, в котором принимал деятельное участие, тогда, проезжая Царьградом, принадлежавшим в сие время Латынам, взял с другою святынею и главу св. Петра и привез ее в Венгрию, где как от нее, так и от другой привезенной им из Царьграда святыни, совершались многие чудеса (Жития 12 апостолов, Ив. Крылова. M., 1869 г. стр. 55).

Библиографический указатель к XV гл.

Начало ересей в Церкви Христовой (из Шаффа) Митропольского. Прав. Об. 1861. VI, 451.

Чтения о Св. ап. Павле. Апостольский Собор. Воскр. Чт. 1872, № 20, 312, 316.

К. Пер-ов. Беседа об апостольском Соборе в Иерусалиме, в применении к современному положению св. Церкви Христовой. Воскр. Чт. 1892, № 46, 717-726.

Об апостольском Соборе. Руков. для с. п. 1877. И, 501-503.

О том же, Иннокентия, Архиеп. Херс. Св. ап. Павел. Сочин. T. IX. 397-400.

Ст. 36-41. Гал. II, 11 и дал. Прот. Михайловского. Размолвка у Павла с Петром и Варнавою. Св. ап. Павел, 40-42.

О том же, Фаррара. Жизнь и труды Св. ап. Павла. I, 262-271.

Прот. Горского. Второе путешествие ап. Павла. Размолвка между Павлом и Варнавою. Еванг. история и история Апостольской Церкви. 420-421.

О том же, Иннокентия, Архиеп. Херс. Сочин. T. IX, 401-402.

Игнатия, Архиеп. Воронежского. Чтения о св. Первоверховном ап. Петре. О деяниях св. Апостола после двух первых апостольских путешествий его до конца сказаний о нем в кн. Деян. 179-206. О дальнейших путешествиях его и о кончине 207-228.

Леонида, Еп. Дмитровского. Жизнь Св. Ап. Петра 80-95.

А. Яковлева. Апостолы. Вып. I, 121-133.

 

II. ВТОРОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ АП. ПАВЛА. (XV, 36-41; XVI-XVIII, 22).

 

ГЛАВА XV

 

Стих 36-41

 

Огорчение между ап. Павлом и Варнавою. (XV, 36-41).

Св. Иоанна Златоуста.

По-видимому (между Павлом и Варнавою), произошло некоторое огорчение; но все это происходит по устроению (Божию), чтобы каждый из них занял соответственное себе место. С другой стороны, нужно, чтобы не все были в равной чести, но один начальствовал, а другой подчинялся, и это по устроению (Божию). Притом Кипряне ничего такого не показали, что — бывшие в Антиохии и другие; для одних нужен был нрав более мягкосердечный, а для других напротив. Варнава же восхоте пояти с собою Иоанна, нарицаемого Марка, Павел же глаголаше отступльшаго от нас в Памфилии и не шедшаго с нами на дело, на неже послани быхом, не пояти сего с собою. Бысть убо распря, яко отлучитися има от себе. Варнава убо, поем Марка, отплы в Кипр: Павел же, избрав Силу, изыде предан благодати Божией от братий (ст. 37-40). И в пророках мы видим различные характеры и различные нравы; например, Илья строг, Моисей кроток. Так и здесь — Павел более тверд. Но смотри, как и при этом он кроток. Он просил, говорит (Писатель) отступльшаго от них в Памфилии не пояти с собою. Как военачальник не желал бы иметь при себе оруженосца, постоянно небрежного, так (поступает) и апостол. Это и других вразумляло и того самого исправляло. Итак, скажешь, Варнава был не хорошего нрава? Отнюдь нет; думать так о нем весьма нелепо. Ибо не нелепо ли считать его дурным за такое маловажное дело. И смотри, во-первых, от того не произошло никакого зла, что они разлучились друг с другом, сделавшись таким образом достаточными для всех язычников, а напротив — великое благо; во-вторых, если бы этого не случилось, то они не легко решились бы отделиться друг от друга. Подивись лучше тому, что (Писатель) не умолчал об этом. Но скажешь, если следовало разделиться, то можно было и без распри? Но здесь особенно и обнаруживались человеческие свойства их. Ибо если этому следовало быть во Христе, то тем более в них. С другой стороны, распрю нельзя называть предосудительной, когда каждый препирается о таких предметах и с такой справедливостью. Если бы кто из них огорчался, домогаясь собственной пользы и собственной чести, то, действительно, было бы неодобрительно; если же каждый из них, желая учить и наставлять, отправляется один одним, а другой другим путем, что здесь предосудительного? Многое они делали и по человеческому рассуждению, ибо не были камнями или деревами. И смотри, Павел выражает неудовольствие (на Марка), но приводит и причину. Он уважал Варнаву за великое смирение, за то, что он находился при нем, разделял с ним столько трудов; но уважал не так, чтобы пренебрегать долгом. Кто из них советовал лучше, не наше дело исследовать; по крайней мере, великое было смотрение (Божие), что одни (из верующих) удостоились вторичного их посещения, а другие ни одного. В Антиохии они не просто пребывали, а учили. Чему учили? Что проповедовали? Что нужно было, как для верующих, так и еще неверующих. Было множество соблазнов, и потому присутствие их было необходимо. А что касается их распри, то мы должны смотреть не на то, в чем они были не согласны, а на то, в чем они согласились между собой. Разделение их послужило к большему благу, которое произошло по этому поводу. И врагами ли они расстались? Нисколько. Ибо и после того Павел в посланиях своих упоминает о Варнаве с великими похвалами (2 Кор. 8, 18). Распря бысть, говорит (Писатель), но не вражда, не раздор. Распря сделала то, что они разделились; и хорошо. Ибо что после каждый из них порознь предпринял полезного, того не сделал бы по тому самому, что были бы вместе.

Мне кажется даже, что и разделение произошло у них по согласию и что они сказали друг другу: так как я не желаю этого, а ты желаешь, то, чтобы нам не ссориться, разделимся по разным местам. Таким образом они сделали это, совершенно уступая друг другу. Варнава хотел, чтобы оставалось мнение Павла, и потому отделился; также и Павел хотел, чтобы оставалось мнение Варнавы, и потому делает то же и отделяется. А Марку эта распря принесла большую пользу. Строгость Павла вразумила его, а доброта Варнавы сделала, что он не остался; так распря, бывшая между ними, достигает одной цели — пользы. Видя, что Павел решается оставить его, Марк весьма устрашился и осудил себя; а видя, что Варнава столько расположен к нему, он весьма возлюбил его; таким образом распря учителей исправила ученика, так он далек был от того, чтобы соблазняться ею. Ибо, если бы они делали это для собственной чести, то, конечно, он мог бы соблазниться; но так как они препирались для его спасения и единственно для того, чтобы показать, как премудры советы (Бога), удостоившего его такой чести, то что здесь предосудительного? (Беседы на Деяния ап. Ч. 2, стр. 94).

 

ГЛАВА XVI

 

Стих 1-40

 

Путешествие ап. Павла до Фессалии. (1-40)

Иннокентия, Архиеп. Херсон.

Гл. XVI, ст. 1-3. Он посетил церкви в Сирии, Киликии, в Дервии и Листре. В сем последнем городе он взял с собой молодого ученика, по имени Тимофей. То был иудей по матери, по отцу язычник. Еще до пришествия апостола он уже знал Христа и своим поведением (вероятно, и проповедью) снискал себе всеобщее одобрение не только в Листре, но и в Иконии. Павел, обладая даром проникать в души и сердца, тотчас заметил редкие способности юного Тимофея и сделал его своим спутником. Поелику подлежало опасаться, что Тимофей, как необрезанный, будет соблазном для христиан из иудеев, коим всем известно было его происхождение от язычника, то апостол совершил над ним обряд обрезания. Он, бывши в Иерусалиме, не согласился обрезать Тита (Гал. 2, 3), потому что сей и по отцу и по матери был язычник, а посему обрезание его было соблазнительным нарушением свободы христианской; но Тимофей, происходя от матери иудеянки, мог быть обрезан без нарушения сей свободы: ибо тогда еще все почти верили, что обрезание нужно для иудея в христианстве. Учитель язычников и здесь, как и в других случаях, смотрел на обрезание, как на вещь безразличную, и поступил сообразно своему мнению об употреблении безразличных вещей, употреблять их так, чтобы из них выходило как можно более пользы. «Павел, — говорит Златоуст (толк. на Деян.), — обрезал Тимофея, дабы упразднить обрезание; ибо обрезанный будет проповедовать учение апостола о том, что не нужно обрезание». Таковой поступок, по замечанию того же отца Церкви, обнаруживает, что Павел был совершенно свободен от предрассудков; что он, при всей ревности по свободе христианской, не был, однако же, предубежден против обрезания, знал его цену и умел делать из него употребление.

Ст. 4-7. Взяв Тимофея, Павел проходил прежние города, извещая учеников об определении Иерусалимской Церкви касательно свободы обращающихся язычников от обрядового закона. Извещение сие было тем нужнее, что из Палестины уже готовились выйти безрассудные ревнители сени законной, дабы прекращать труды и успехи апостола. Павел скоро проходил те места, в коих проповедовал Евангелие, конечно, потому, что посеянные семена жизни сами собой давали вожделенные плоды. Впрочем, и краткое посещение прежнего учителя сопровождаемо было видимым умножением верующих и утверждением в вере слабых (Деян. 16, 4-6). В сие время основана Павлом Церковь Галатская, которая сначала принесла весьма много духовной радости, а потом еще более сердечной печали своему основателю. Несмотря на бедность внешнего состояния Павла и на гонения, коим он всюду подвергался, галаты приняли его со всем уважением, приличным посланнику Божию, и слушали Его, как ангела Божия, как самого Иисуса Христа. Любовь к его учению, преданность к его лицу вскоре возросли в сердцах их до того, что они, если бы возможно было, исторгли бы свои очи, дабы отдать ему. Столь благословенное сеяние, без сомнения, принесло бы богатейшую жатву, если бы плевелы иудейства, посеянные руками палестинских выходцев, не прозябли на сей удобренной благодатью ниве, как увидим впоследствии (Гал. 2, 3).

Из Галатии апостол хотел идти на проповедь в Азию, но был удержан Духом Святым. Подобным образом Провидение остановило его, когда он из Мисии думал перейти в Вифинию. Очевиднейшее доказательство, как все великое дело распространения христианской Религии зависело от невидимого управления Духа Божия! Один только сей Водитель, испытующий сердца и утробы, мог безошибочно видеть, где труды проповедников Евангелия не останутся без плода. Азия и Вифиния, конечно, еще не были способны к тому, чтобы для них воссиял свет славного благовествования о Христе.

Ст. 8-15. Итак, вместо Вифинии Павел пошел в Троаду, город, лежавший недалеко от древней Трои, на восточном берегу Эгейского моря. Здесь в ночном видении предстал ему некоторый муж и молил его придти к ним в Македонию для подания духовной помощи. Апостол заключил из сего, что сам Промысл призывает его проповедовать Евангелие Македонцам. Вследствие сего проповедники отплыли на остров Самофракию, а на другой день пристали в Неаполе, одном из приморских городов Македонии. Не останавливаясь в сем городе, Павел поспешил в Филиппы. Здешние иудеи имели за городом молитвенницу. Апостол, придя к ней в следующую субботу, вступил в разговор с женщинами, собравшимися на молитву. Слова его падали на добрую землю; особенно тронута была одна богатая и набожная женщина из Фиатира, торговавшая багряницею, именем Лидия. Окрестившись со всеми своими домашними, она убедила проповедников избрать дом ее своим жилищем.

Ст. 16-24. После сей утешительной встречи ожидала апостола новая, весьма неприятная. В городе одна служанка была одержима духом прорицания. Верили, что она может предсказывать будущее, и сия вера доставляла господам ее большой доход. Принуждаемая духом злобы или собственной совестью, сия несчастная сопровождала Павла всякий раз, когда он шел на молитву, и кричала в слух всех: «Эти люди рабы Бога Всевышнего, которые возвещают нам путь спасения». Павел, который, подобно великому Учителю своему, Иисусу Христу, не хотел, чтобы божественность его учения получила свидетельство из таких уст, кои разверзлись для пророчества по любостяжанию, именем Господа Иисуса повелел нечистому духу выйти из нее. Порицательные уста служанки сомкнулись; вместе с сим исчезли и корыстолюбивые виды господ ее. Нечистый дух, вышедший из первой, как бы перешел в последних. Они напали на Павла и его спутников и повлекли их на судилище. Если не совесть, то благоприличие не позволяло открыть истинную причину их негодования на добродетельных и миролюбивых странников; и корыстолюбие, по обыкновению, прикрылось личиной любви к отечеству и религии. Говорили: «Сии люди, которые суть иудеи, возмущают наш город, проповедуя богослужение, которого нам римлянам принимать и исполнять не следует». Обвинение подействовало: мятежный народ толпами бросился на невинных проповедников Евангелия; самые судьи, забыв свое достоинство, осыпали их ударами. Изъязвленные, они ввержены были в темницу; страже приказано было усугубить надзор; для большей безопасности, ноги узников забиты были в колоду.

Ст. 25-34. Но для слова Божия нет уз (2 Тим. 2, 9). В полночь, когда земные судьи совершенно не думали об узниках, Павел воззвал к Судии небесному, — не для того, чтобы молить Его об отомщении, но чтобы в духе веры и святой преданности излить перед Ним чувства хвалы и благодарности. Оглушаемая воплями ропота и отчаяния, темница, может быть, в первый раз огласилась звуками чистой равноевангельской молитвы: зрелище умилительное для всякого, кто не совершенно закоснел в грехе, способное пробудить совесть самого упорного грешника! Узники слушали апостолов с безмолвным вниманием: слышал и Тот, перед Коим не таится ни одна слеза невинности, ни один вздох правды. Землетрясение вдруг с такой силой поколебало основания темницы, что все двери ее растворились сами собою. Между прочим, произошло то, чего обыкновенное явление в сем роде никогда произвести не может, — с заключенных спали все узы. За умилительным явлением непоколебимой преданности Промыслу последовало явление отчаянного малодушия. Отверстые двери темницы не позволяли сомневаться, что узники воспользуются сим случаем для своего спасения: тем более надлежало опасаться за Павла и его спутников, отданных под особенное смотрение. Посему темничный начальник извлек меч и хотел вслед за мнимыми беглецами бежать — из сего мира. Он не знал Бога Павлова, не знал, что на апостолах были другие узы, коих не могло расторгнуть никакое потрясение не только земли, но и неба, что они были связаны Духом (Деян. 20, 22). «Не делай себе никакого зла, — воскликнул Павел, — мы все здесь!»При сих словах гибельное смятение отчаяния уступило место новому смятению чувств в душе римлянина. Он с трепетом входит в темницу, не видит более уз на заключенных, но видит, что никто из них не помышлял о бегстве. Можно ли было не повергнуться с благоговением перед сим явлением торжествующей непорочности? Римлянин пал к ногам Павла и Силы и молил разрешить собственные его узы — узы душевного ослепления, в коих содержало его идолослужение. — Такова сила добра над сердцем человеческим! Когда ужас римских законов и казней не мог исправить сердца преступные, одно молитвенное излияние сердечных чувств, сделанное узником, так сильно подействовало на преступников, что они явили пример повиновения законам, достойный времен Регула! Но сей узник был — Павел! Проникнутый страхом Божиим, начальник темничных стражей не думал более о страхе человеческом. Проповедники взяты были к нему в дом, их раны омыты; а ему преподано крещение.

Ст. 35-40. Когда таким образом усердствовала к Павлу и его сотрудникам сердечная признательность новых чад его по вере, самая злоба врагов должна была преклониться перед их кротостью и невинностью. Пораженные ужасом необыкновенного землетрясения, которое могли представлять наказанием за оказанную несправедливость, рассмотрев дело и свою опрометчивость или, наконец, узнав о случившемся в темнице, градоправители прислали к темничному начальнику приказание отпустить апостолов. Начальник с удовольствием спешил исполнить оное, но напрасно. «Как? — возразил Павел: — Нас, граждан римских, без суда всенародно били и бросили в темницу, а теперь тайно выпускают! Нет, пусть придут сами (судии) и освободят нас». В самом деле, наказать римского гражданина розгами и притом без суда (как был наказан Павел) значило оскорбить величие Рима и Кесаря. Наказанный таким образом мог подвергнуть судей своих строжайшей ответственности. Но не того хотел Павел. Он желал только отклонить соблазн, могший произойти от того, если бы он тайно удалился из Филипп: враги его не преминули бы разгласить, что проповедники Евангелия спаслись постыдным бегством, воспользовавшись землетрясением, разрушившим темницу. Посему, когда градоначальники явились и, признавая свою несправедливость перед Павлом, смиренно молили его оставить город, он беспрекословно повиновался их желанию. Одно только могло еще удерживать проповедников в Филиппах — потребность утвердить в вере новообращенных: но чудо землетрясения, как справедливо замечает св. Златоуст, еще сильнее должно было располагать в пользу Евангелия Филиппийцев по отшествии тех, для коих оно произведено Промыслом; притом, вместо проповедника, оставался обращенный начальник темницы. — Из того, что апостолы не решились, хотя имели полное право, вопреки просьбам градоначальников, остаться в городе, видно, как тщательно избегали они всех случаев быть поводом к народным беспокойствам (Сочин. т. IX, стр. 402).

 

Стих 9-10

 

Видение святого апостола Павла

Когда сошли они в Троаду, было ночью видение Павлу: предстал некий муж, македонянин, прося его и говоря: «Прийди в Македонию и помоги нам». После сего видения, тотчас мы положили отправиться в Македонию, заключая, что призывал нас Господь благовествовать там» (Деян. 16, 9, 10).

Нельзя, без особенного чувства, представить себе ту минуту, когда святой Павел, достигнув морского берега в Троаде, остановился в виду Европы, и когда, в первый раз, она явилась взорам его, по ту сторону голубых волн Геллеспонта. Здесь предел родной ему Азии; а там неизвестная Европа. Что должен он был почувствовать, завидев вдали землю Яфетидов? Вот он с светильником веры обошел всю переднюю, или прилежащую к восточному берегу Средиземного моря, Азию и возвестил повсюду имя Иисуса Христа. Довольно, казалось бы, всех перенесенных им опасностей и подъятых трудов. Для другого достаточно было бы нести духовное бремя столь многих основанных им Церквей, столь многих тысяч душ, обращенных им к Богу живому. Но сердце апостола расширяется вместе с успехами его проповеди, усердие растет по мере препятствий; Европа близко и влечет его к себе. За морем, расстилающимся у ног его, он видит Грецию, с ее блестящими искусствами и жалкими божествами; очами ума он видит Рим, этот царственный город, с коленопреклоненными перед ним народами; он обнимает мир неизмеримым взглядом своих апостольских стремлений… И вот в нем зарождается странная, несбыточная, по-видимому, мечта, — покорить этот гордый языческий мир под державу Иисуса Христа.

«Тогда, — говорит св. Лука, -по наступлении ночи, было видение Павлу. Предстал муж пред ним и звал его, и говорил: «перейди море и помоги нам». Итак, Бог внял молитве апостола, пламенное желание сердца его освятил Своим повелением».

«Помоги нам!» Таков был вопль древнего мира, вопль гибнущего, крик отчаянного. Итак, вот заключительное слово блестящей цивилизации, многовекового развития человечества! Столько было мыслителей и мудрецов, столько лицеев и академий, столько рассуждений и исследований, столько законоположений и государственных учреждений, столько витий и гениальных писателей, — и все это для того только, чтобы придти, напоследок, к необходимости взывать: «Приди и помоги нам». Сомнение терзает нас, и, игралище всех возможных волн человеческой мысли, мы, наконец, потерпели крушение и выброшены на зыбучие пески безотрадного сомнения. «Помоги нам», ибо растление снедает нас, зараза проникла до мозга костей наших, — мы не знаем уже, что такое правда и невинность; перед развратом нашим содрогается сама природа. «Помоги нам», потому что мы все — в неволе, все у ног того, кто обольстил и погубил первого человека. «Помоги нам», потому что боги наши мертвы, хромы, безмолвны, и жрецы наши смеются над собственными обрядами и жертвоприношениями. «Приди», — мы страждем, и для нас нет ниоткуда надежды. Итак апостол, уверенный видением, готов предпринять это необычайное дело, — идти спасать страждущее язычество. Через море, которое ему предстоит переплыть, не раз уже переходили завоеватели с своими многочисленными полчищами: Ксеркс, Александр и Кесарь; при виде их грозных полчищ, с распущенными знаменами и громадными обозами, говорили обыкновенно: «Мир перейдет скоро в руки другого властелина». Теперь, с одного берега на другой, утлый челн переносит четырех неизвестных мужей: Павла — тарсянина и учеников его: Луку, Силу и Тимофея; никто, конечно, и не заметил их плавания, никто не знал, кто они, куда и зачем плывут. Однако же, эти люди предпринимают войну своего рода: хотят завоевать мир, основать негиблющее царство. И — чудное дело: они достигают своей цели, — и мы, потомки народов, которым они принесли глаголы жизни и спасения, через осьмнадцать веков, прославляем и благословляем их память!..

Итак, пусть эта замечательная страница из истории апостольских времен послужит к нашему назиданию. То, что было в Троаде, повторяется во все века Церкви и в событиях жизни каждого христианина. Всем, кто еще может внимать голосу веры, случалось слышать подобный призыв, вопль крайности и нужды, — материальной или духовной, и голос этот звал нас и умолял о помощи. Внимаете ли вы этому голосу? Исполняете ли призвание ваше? — Вопросы, — на которые должна отвечать совесть каждого из нас.

Бывший Савл, иудей из секты фарисеев, тронулся воплем погибавшего древнего мира, потому что он был тогда уже апостолом Иисуса Христа, служителем Того, Кто сжалился над бедствиями погибавшего человека и Кто предал Самого Себя, чтобы спасти его. В Иисусе Христе видит теперь Павел Царя своего. Но какая же отличительная черта Его царства? Оно все исполнено любви и самоотвержения. Все цари прежде Него и после Него имели в виду свое «возвышение». Он, Царь земли и неба, Один восхотел «смирить Себя». Все думали о себе: «Мы должны властвовать». Он один сказал: «Я пришел послужить и отдать душу Свою за спасение мира». Иисус Христос преклонил с высоты престола Своего взор Свой долу, услышал вопли и стоны преступного человечества, — и, для спасения его, сошел в глубину бездны наших зол и нашего осуждения.

Каков Наставник, таковы должны быть и ученики. Иисус Христос и словом и примером Своим заповедал нам любить ближних, заботиться о меньшой братии Его. Он постоянно упоминал о тех, кого, казалось, никто дотоле не замечал. На них-то хочет Он обратить участие и заботы Своих учеников. Блаженными назовет Он, в последний день, и введет в славу Свою тех, кто помогал бедным, странным, болящим и страждущим. Сам Он ставит Себя на их место и делается, в некотором роде, представителем их. Кто помогает им, тот оказывает помощь и милосердие Ему Самому. Чтобы показать ученикам, до какой степени должно простираться служение их меньшей братии Его, Он, готовясь возвратиться на небо, опоясывается лентием, становится перед ними на колени и умывает ноги им, приняв, таким образом, самое положение и обязанности последнего из рабов и прибавив: «То, что Я делаю, делайте и вы».

Повсюду в учении Его проявляется эта заповедь о смирении, о любви к бедным. «Когда делаешь обед или ужин, не зови друзей твоих, ни братьев твоих, ни сродников, ни соседей богатых (из опасения), чтобы и они когда-нибудь тебя не позвали, и не получил бы ты воздаяния (опасаться, чтобы не получить воздаяние!.. Многие ли из нас знакомы с подобным опасением?). Но когда делаешь пир, зови нищих, увечных, хромых, слепых, — и блажен будешь, что они не могут воздать тебе» (Лук. 14, 12-14). Предположим, что мир усвоил бы себе дух этой заповеди и проникнулся им, — что тогда явилось бы перед нами? Мы увидели бы, что всякое преимущество, природное ли, приобретенное ли: богатство, власть, дарования, гений — налагают на человека обязанность — служить тем, кои не имеют этих даров. Силы эти, из которых грех так часто делает орудия своеволия и гордости, стали бы орудиями духовного возрождения и общего постепенного совершенствования. Стоящие на высоте помогали бы тем, кто внизу, восходить к свету и достигать своего назначения. Вместо редких подаяний, небрежно бросаемых в пучину людских нужд, вместо немногих добрых дел, совершаемых для того лишь, чтобы заставить молчать нашу совесть, и которыми мы скоро начинаем тяготиться, явилось бы постоянное попечение, устремленное на пользу бедных и страждущих. Мы увидели бы еще, что нации, образованные и просвещенные верой Христовой, вместо того, чтобы из умственного превосходства своего над народами, еще погруженными в уничижение идолопоклонства, делать орудие корысти и властолюбия, стали бы напротив, снисходить к ним и говорили бы им словами Спасителя: приидите, обедуйте (Иоан. 21, 12). Тогда тот, кто обладает наукой, вместо того, чтобы замкнуться в вельможное пренебрежение ко всем, сказал бы невежде: «Прииди и садись за трапезу познаний и возьми принадлежащую тебе на ней долю». И тот, кто имеет достаток, вместо того, чтобы считать богатство подножием для эгоизма и средством выказывать обидную для других пышность, служащую притом не в пользу, а, напротив, во вред его собственному счастью, — понял бы, что Бог вручает ему истинное и разумное попечительство над всеми теми, кто не пользуется благами земли, кто подавлен ежедневными заботами и тяжестью беспрерывного труда. Да, предположите, что все общество проникнуто этим духом и, побуждаемое его постоянным и могущественным воздействием, старается проводить свет и жизнь и преуспеяние в свои самые низшие слои, — не переменился ли бы вид человечества, не улучшились ли бы взаимные отношения народов, сословий и состояний? Не исчезла ли бы надобность бороться вооруженною силою против лютого недуга всеобщего равенства, сословной ненависти? Говорю об этих язвах, потому что они составляют коренное зло и опасность новейшей цивилизации.

Для истребления этого зла, для отвращения этой опасности, требуется, прежде всего, чтобы любовь христианская господствовала в наших душах, чтобы, настроенные в духе Божественного Учителя, мы подражали примеру Его, служили ближним нашим всеми данными нам силами, — чтобы, как святому Павлу, нам являлись в видениях страждущие и погибающие и чтобы, как он, мы были внимательны к голосу их, взывающему о помощи.

То ли мы видим на самом деле? Не случалось ли нам иногда, глядя на генеральную карту всех стран и народов и замечая на ней ограниченное пространство, какое занимает христианское народонаселение, почувствовать в душе глубокую печаль? Правда, много великого и геройского совершено христианскими миссионерами в Сибири, на Кавказе, в Японии, Китае, Тибете, Сирии и Африке. Но разве могут удовлетворить нас эти успехи? Можем ли мы удовольствоваться ими? Не так же ли и ныне языческий мир обращает к христианству свои взоры и говорит ему: «Приди и помоги нам?»

Еще большая часть земного шара погружена во мрак. В меньшей из частей мира — Европе, видим цивилизацию, со всем ее блеском, науками, удобствами путей сообщения, мягкостью нравов, утонченностью образа жизни, наслаждениями всякого рода. А там, в большей части Азии и Африки, дикое варварство, необузданный деспотизм, народы, постепенно вымирающие от невежества, грубости, от голода, периодически посещающего, например, Индию и Персию. Не надлежало ли бы ожидать, что такое безмерное неравенство должно, год от года, исчезать; что народы, освещаемые и согреваемые европейским христианским образованием, соединятся в общих усилиях — дать и остальным народам немного образования, немного правосудия, немного человечности? И, кроме того, до сих пор, некоторые образованные народы пользовались своим умственным превосходством и своей силой лишь для того, чтобы притеснять и унижать слабейших и извлекать из них для себя выгоду; политика сильных, по отношению к слабым, была, в продолжение целых веков, лишь длинной цепью несправедливостей и угнетений, как, например, в Турции; и потому самое естественное чувство справедливости должно бы внушить им долг воздаяния и умиротворения. Мы хотели бы этого; но знаете ли, каким делом озабочены теперь христианские народы? Они наблюдают один за другим, подстерегают друг друга, пополняют свои арсеналы, и неизвестно еще- не ринутся ли опять завтра же друг против друга для взаимного истребления? Да, люди эти, которых вы встречали во всех частях света, которые разделяли одни и те же благородные труды, занимались одними и теми же возвышенными изысканиями в области науки, восхищались одними и теми же красотами искусства и природы, потрясались одними и теми же чувствами, — более того, склоняли голову перед одним и тем же Богом, призывали одного и того же Искупителя, — люди эти, в день международной борьбы, встречались, как враги, истребляли друг друга, как звери. Еще не зажили раны этих народов, — и они как будто готовятся к новой войне, на новом поле битвы, на котором должен пасть, может быть, ваш единственный сын. Вот до чего мы дошли, вот как образованные народы исполняют свое назначение, по отношению к остальному миру!

О, если бы хотя пастыри понимали свое призвание! Если бы они слышали голос страждущих и отзывались на него! Конечно, немало трудятся и они в наше время; но есть ли тут что-либо похожее на энергический великодушный порыв? Перед лицом этих двух третей наших ближних, коснеющих еще в язычестве, при виде разливающегося потока неверия и заблуждения, не чувствуем ли мы с содроганием угрызения совести? Не слышим ли и мы голоса, который потряс душу святого Павла? Когда вы проходите через наши большие города и видите эту беззаботную и легкомысленную толпу, когда мимоходом наталкиваетесь на низость и порок, то в изящном, то в грубом виде, — когда в глубине столь многих душ гнездится бесстыдное безбожие и на дне стольких огорчений таится отчаяние: находите ли вы, что пастыри Церкви могут оставаться спокойными и сказать: «Мы исполнили свое назначение, совершили дело, которое Бог вручил нам?» И как не скорбеть душой, когда подумаем о всех пустых спорах и междоусобных препирательствах, поглощающих наши живые силы, наши способности и наше время? Для такой борьбы пища всегда найдется; первого встретившегося обстоятельства достаточно будет, чтобы раздуть пламя спора и отвлечь от своих прямых обязанностей тех, кому бы следовало делать свое ближайшее дело. Скажут, что необходимо защищать истину от нападений. Конечно, было бы преступлением, под предлогом любви к ближнему, проповедовать холодность к истинам откровения, которых мы должны быть блюстителями и проповедниками. Притом делясь с другими истиной, мы тем лучше всего выражаем и доказываем любовь свою к ним; а оставить истину в пренебрежении значило бы истощить самые источники любви к ближнему.

Да, будем защищать истину или, лучше и вернее — засвидетельствуем ее сами своей преданностью и уважением к ней. Будем сами, первые, — глубоко и искренне веровать в нее, доверимся ее могуществу более, чем доказательствам, которыми мы стараемся поддержать ее; исследуем глубину ее богатства, будем служителями и поклонниками святыни — более, чем ее стражами; будем чаще находиться внутри святилища, а не около внешней его ограды. Будем не столько защитниками Евангелия, сколько исполнителями и свидетелями его; позаботимся прежде о том, чтобы самим быть верными истине, и потом уже о том, чтобы торжествовать над нашими противниками. Иная победа в полемике не более, как обман, мало удовлетворяющий рассудку и оставляющий совесть в смущении. Доставлять торжество истине, при посредстве наших страстей, наших вспышек и насмешек друг над другом, спускаться на почву личностей, наслаждаться злобной радостью, доставляемой уничижением наших пререкателей, — значит предаваться занятию бесплодному, бросать семена в песок и, еще хуже, — унижать значение того дела, которому мы желаем успеха, возводить клевету на него. Нет сомнения, что без борьбы нам не обойтись; но дело в том, в каком духе мы будем к ней относиться, и будет ли наша любовь к Богу, к ближнему и даже к врагам нашим достаточно сильна, чтобы изгнать из наших сердец всякие личные стремления. Св. Павел защищал христианскую истину с величайшей ревностью, с неотразимой силой. Но посмотрите, как он избегает напрасных словопрений и спешит туда, где он более нужен и где можно привлечь сердца людей к Господу!

Представив иудейству упражняться в ученых спорах, он прислушался к стонам язычников и как бы так сказал себе: «Пришло время, пойдем и приведем Богу народ новый». И он, ученик Гамалиила и сам законоучитель, прежний фарисей, прежний сектант, почувствовал в себе сердце, способное неизмеримой любовью своей обнять весь мир, как иудеев, так и язычников.

Скажут, может быть, что вопль, слышанный святым Павлом, теперь не раздается вокруг нас и что, когда нет призыва, то не на что и откликаться. Правда, в наше время громче всего слышится крик материальной нужды, вопль о хлебе. Но не думаете ли вы. что и при Павле не было того же самого? Не думаете ли вы, что в Антиохии и в Афинах совесть в большинстве людей была менее притуплена, чем в наше время? Не полагаете — ли, что ложная тишина, плотская беспечность не была тогда как бы нормальным состоянием грешников? Не думаете ли, что если бы святой Павел остановил свои взоры на одной внешности тогдашних греков и римлян, на их свободных нравах и самодовольных пиршествах, то он услышал бы голос, заставивший его пуститься в Европу? Конечно, нет. Голос этот услышала и угадала и поняла его любовь к ближнему; внешние покровы были ею расторгнуты, и он услышал вопль душ целого народа и увидел, что они были в печальном и безнадежном состоянии. Но не ошибайтесь, и теперь все то же. Невзирая на горделивые притязания известного рода учености, несмотря на спокойствие духа, высказываемое многими людьми, — во всякой душе, не погрязшей еще в чувственности и не обратившейся еще в плоть, как у людей допотопных, есть скрытая скорбь, требующая утешения, — есть взволнованная совесть, взывающая о мире и о успокоении, — есть остатки, часто, увы, разбитые и оскверненные, но, все же — остатки того алтаря, который святой Павел видел в Афинах и который был посвящен «неведомому Богу», но назначался Богу праведному, живому и истинному, — Тому, Кто один может подавать нам прощение и помилование.

Я до сих пор говорил о людях вообще; но нет ничего бесплоднее обобщений. Теперь обращаюсь к каждому из вас, братья, искупленные Иисусом Христом. Слышите ли вы голос, звавший святого Павла? являлись ли вам в видениях люди, погибающие от незнания своего Спасителя?

Видения ваши! Знаете ли, какого они рода? Я скажу вам про это; ибо и вас преследуют видения, даже в безмолвии ночном.

Вот молодая и богатая особа, слушающая или читающая слова мои. Что видит она в своих снах? Грезились ли ей когда-либо некоторые из бедствий этого дольнего мира? Помыслила ли она когда, что, в то время, когда все вокруг нее спешит угождать ее желаниям, предупреждать их, услаждать и украшать ее жизнь, — другие, также молодые, девицы растут при лишениях, в нищете, может быть, в пороке? Говорила ли она себе, что вера, пролившая на ее детство столько чистоты и сладостного небесного спокойствия, неведома в других семействах или находится там в жестоком поругании? Печалилась ли она о том, понимала ли свою обязанность и то счастье, когда подобные бедствия она могла бы облегчить своим участием и утешениями? Привидилось ли ей когда, что она сама идет по суровому, но благородному пути самоотвержения из любви к ближнему? Но едва ли я ошибусь, если скажу, что мечты и сны этой молодой особы обращены к удовольствиям света, к его похвалам, к его обольщениям… Она видит себя даже и во сне прелестной, нарядной и грациозной; она слышит за собой шепот восхищения. Если этот сон назавтра повторится, если всегда в мечтах ее призрак этот будет манить и прельщать ее, если жизнь ее будет состоять в том одном счастьи, которое дает свет и упоение светом, — то пусть ею любуются и носят ее на руках, — пусть даже те, кого Бог дал ей в покровители и руководители, и которые обязаны были говорить ей правду, — пусть и они примешивают свои ласкательства к удивлению света. Но надобно разорвать завесу, мешающую ей видеть, надобно сказать ей, что в сердце ее, под всей этой милой внешностью, нет ничего, кроме эгоизма во всем его безобразии… Какая же ожидает ее будущность? Какой ответ даст она в последний час? Какой неизбежный приговор будет уделом этой жизни без Бога и без земных скорбей!

Отмечу здесь одно мнение, весьма распространенное и излюбленное в свете. Нередко удается слышать, будто самопожертвование и дела благотворительности могут совмещаться с распутством и с увлечениями пылкого темперамента. Многие любят приводить удивительные черты некоторых полусветских женщин и, с лукавым злорадством, противопоставляют им прикрытый эгоизм тех, жизнь которых не подвергается нареканию.

Надо сознаться, что нередко встречаются примеры внезапного самоотвержения, неожиданной благотворительности, истинного великодушия среди людей весьма рассеянной и даже открыто преступной жизни. Понятно, что при терзаниях совести и тревогах сердца, вследствие безумных поступков, находят иногда на человека как бы припадки добрых дел, — самоотречения и даже самопожертвования; он чувствует, по временам, потребность в пристанище, в убежище, в чем-либо таком, что хоть на минуту успокоило и умиротворило бы душу. Но что же в подобных порывах, есть прочного и постоянного? Могут ли они искупить позор бессмысленной жизни, удаленной от Бога? Могут ли уничтожить пагубное действие примера? К тому же, неужели вы верите в искренность таких порывов?

Обыкновенно люди, ведущие распутную жизнь, подмечают смешную сторону ложной набожности; но разве фальшивая монета водится в одной лишь нравственной области? Разве в свете нет ложной чувствительности, добродетели напоказ, льстивой приверженности, — фарисейства, одним словом? За то только, что какая-нибудь легкомысленная женщина вздумает раз совершить одно из тех добрых дел, на которые христианка смотрит, как на свои самые обыкновенные обязанности, на нее сыплются похвалы, щедрость ее превозносят до небес: разве это справедливо? Мимолетное движение души изменит ли жизнь этой женщины в ее основании? Что, если для неё целью существования останется, по-прежнему, одно удовольствие, т. е., на самом деле, эгоизм, или отрицание истинной любви к ближнему?

Бывает, что эгоизм иногда мирится и с правильными убеждениями, полным приличием в поступках. При весьма похвальном образе жизни, можно быть совершенно неспособным жертвовать собою для других. Можно иметь добродетели, уважаемые в свете: привязанность к семейной жизни, уважение к своему долгу. Следствием этого бывает отвращение от шумных удовольствий и некоторая условная степенность, которая внушает довольство собою и внутреннее о себе хорошее мнение и даже уважение от знакомых. Отличающиеся этими добродетелями выражают ужас при одной мысли о неприличии или об огласке; они не сознают, что все делают для собственных своим интересов, из видов сословной гордости, из любви к комфорту, к богатству; они воображают себя христианами, хотя и не подчиняют себя заботам о ближних, ни лишениям, ни жертвам. Светские люди это очень хорошо примечают и про себя смеются. Но я отниму у них их злорадное веселье, когда скажу им: знаете ли, откуда проистекает такое чрезмерное ослепление? От вас. Да, от вас; ибо, если бы вы не подавали примера рассеянной и порочной жизни, то никто не стал бы ставить себе в заслугу того, что он не развратен, не вор, не лишен чести. Это вы понижаете нравственный уровень, — вы причиною того, что женщина спокойна в своей совести и считает себя безупречной, если только не нарушила обязанностей супруги. Если бы не вы, то она искала бы своего идеала выше, и, вместо того, чтобы воображать себя добродетельной потому только, что избегла падений, она узнала бы, что, сверх обязанностей семейных, существует бесконечный мир самоотречения и благотворительности. Если бы не вы, то эгоизм этот, которого мы не одобряем, остался бы без всякого прикрытия; он ужаснулся бы самого себя и своего преступного бездействия. Это вы усыпляете его. Не дозволим же долее укореняться тому лжемудрованию, будто рассеяние светской жизни не убивает любви к ближнему. Оно, напротив, самый лютый враг ее; оно отнимает принадлежащее ей время, а затем иссушает и искореняет способность любить и жертвовать собою для других.

Да, если вы проходите мимо страждущих, не замечая их, — или слышите стоны нуждающихся и не обращаете на них внимания, то это потому, что светская суета помутила ваше зрение, сделала глухим ваше сердце и затыкает вам уши. Если голос бедного досаждает вам и напоминание о застое в делах благотворительности кажется вам докучливым, так это потому, что удовлетворение гордости, удовольствиям и всякой суетности бесстыдно поглотило долю нуждающихся в нашей помощи. Не заблуждайтесь: здесь решается вопрос о жизни вечной и о спасении. На пути, по которому вы идете, вы погубите вашу душу; вы погубите ее, невзирая на ваши православные верования, на ваше исправное хождение в церковь и ежегодную исповедь, потому что Бог требует от человека сердца; ваше же принадлежит миру и суете; сокровище ваше на земле, далеко от Бога: так и удел ваш в вечности будет не с ним.

А твоим внутренним очам, брат мой, какие являются видения? Когда ты смотришь в будущность, что в ней тебя манит и влечет? помышляешь ли ты, что тебе не раз придется, может быть, постоять за правое и святое дело? Готовишься ли ты к борьбе? Заботишься ли о том, чтобы приобрести твердость ума и характера, для противоборства злу и для борьбы со всем тем, что держит нас в рабстве, — и, прежде всего, — с плотью и с грехом? Проходят ли перед твоим воображением те нуждающиеся и страждущие, на пользу которых ты посвятишь твои телесные силы и твои душевные способности? слышатся ли тебе голоса, взывающие, как к святому Павлу: «Приди, помоги Нам»? Но кто уверит меня, что ты не мечтаешь о суетных почестях? Может быть, идол твой — слава писателя. Тебе снится знаменитое имя, повторяемое тысячами уст, или богатство, со своим могуществом и влиянием, или высокое положение, быстро достигнутое… Может быть, выше всего этого, видишь ты науку с ее благородными приобретениями и чистыми наслаждениями? Таковы ли твои мечты? Талант, богатство, знание — вот прекрасные средства когда они посвящены на служение Богу, на усовершенствование человечества и на вспомоществование ему; но, в противном случае они суть не более, как орудия эгоизма и блестящие кумиры отвлекающие от Бога наше поклонение и наше сердце.

Где, в наше время, люди, перед глазами которых проходят видения, подобные видениям святого Павла? Где те, чье сердце слышит страдания и нужды своего поколения и понимает, что следует помочь ему, хотя бы ценою своей жизни? Святой Павел видел, что древний мир погибает, — и пошел к нему на помощь с проповедью Евангелия. Так ли поступаете вы, величающие св. апостола своим учителем? Вы думаете и говорите, что все эти великодушные порывы, заботы о благе общем, не более, как мечты, сновидение, грезы? Но вот еще за двадцать веков до Рождества Христова, один молодой пастырь, из племени Авраамова, рассказывал своим братьям свои сны. Эти сны в далеком будущем предвещали ему необычайную власть и славу; но братья слушали его с улыбкой презрения и ненависти, и говорили, когда он шел к ним: «Вот идет сновидец!» И что же? Предчувствия его сбылись: сны стали действительностью. И о Самом Иисусе Христе даже близкие к Нему люди говорили: «неистов есть»; а фарисеи уверяли: «беса имать»; неверующий же Пилат только пожал плечами и сказал: «что есть истина?» Правитель Иудеи, римский военачальник Фест, выслушав мудрую, многосодержательную речь св. Павла, сделал одно замечание: «твоя большая ученость, Павел, доводит тебя до безумия» (Деян. 26, 24). Апостол показался ученому римлянину, без сомнения, мечтателем. Так смотрят на дело многие и нынешние ученые. «Мечтатель!» Но в том-то и заключается обвинение миру, что любовь к ближнему, самоотвержение кажутся ему мечтою, а крест — безумием!.

«Мечта, безумие!» А между тем, Евангелие победило мир с мудрецами его. Если и ныне христиане будут стыдиться евангельского безумия, то мир отвергнет их, как угасший светильник, как соль обуявшую. Отдайте Евангелие в руки мирских мудрецов, — они тысячу раз уронят его. Так называемые миром, мечтатели тысячу раз доставляли ему торжество; юроды о Христе отдавали с радостью жизнь свою, любили Иисуса Христа не по расчету, не по ученым исследованиям, а всеми силами души, до самоотречения.

Святой Павел, получив рассказанное выше видение, отправился немедленно в путь. Можно и теперь удостоиться самых возвышенных видений; можно почувствовать в сердце живой отголосок на самые трогательные призывы; можно испытать трепет благоговения перед христианскими идеалами, — и, тем не менее, остаться жалким эгоистом, одним из бесполезных существ, которых Господь отвергнет в последний день и скажет им: не вем вас. Что же делать? Надобно отправиться в путь, то есть разорвать все узы, привязывающие нас к мирской суете, к чувственности, к превозношению; — надобно пуститься в путь, то есть устремиться к своей задаче и исполнить ее до конца.

Аще сия весте, — сказал Господь ученикам Своим на тайной вечери, — блажени есте, аще творите я (Иоан. 13, 17). (Духов. Бес. 1876 г. I, № 17. стр. 513).

 

Стих 16-21

 

Об изгнании духа нечистого из некоторой служанки в Филиппах (XVI, 16-21)

Блаж. Феофилакта.

Бысть же идущим на молитву, отроковица некая, имущая дух пытлив, срете нас, яже стяжание много даяше господем своим, волхвующи (ст. 16). Та последовавши Павлу и нам, взываше глаголюще: сии человецы раби Бога вышняго суть, иже возвещают нам путь спасения (ст. 17). Ce же творяще на многи дни: стужив же си Павел, и обрящся, духови рече: запрещаю ти именем Иисуса Христа, изыди из нея, и изыде в том часе (ст. 18). Видевше же господие ея, яко изыде надежда стяжания их, поемше Павла и Силу, влекоша на торг ко князем (ст. 19). И приведши их к воеводам, реша; сии человецы возмущают град наш, иудее суще (ст. 20). И завещают обычаи, яже недостоит нам ни приимати, ни творити, римляном сущим (ст. 21).

Имущая дух… Что это за демон? Называют его по месту богом Пифоном. Он хотел ввести апостолов в искушение. Иначе, это — та женщина — Пифия, о которой говорят, что она садилась на треножник Аполлона, раздвинув ноги, и что злой дух, поднимаясь из углубления, находившегося под треножником, проникал в нее и приводил ее в исступление; тогда она приходила в бешенство, испуская изо рта пену, и в состоянии такого исступления произносила бессвязные слова. Сии человецы раби Бога вышняго суть. О, дух нечистый! Если ты знаешь, что они возвещают путь спасения, то почему не удаляешься их? Стужив же си Павел, т. е., возбужден и взволнован. Заградив ей уста, хотя она говорила и истину, он научает нас не допускать к себе демонов, хотя бы они принимали вид, что защищают истину, но преграждать им всякий повод к соблазну и не слушать ничего, что они говорят Если бы Павел обратил внимание на свидетельство этого духа, то последний обольстил бы многих и верующих. Поэтому Павел на первый раз только не принял, а отверг его свидетельство, не желая увеличивать числа своих знамений. Но когда дух упорствовал, тогда повелел ему выйти из отроковицы. Итак, дух действовал коварно Павел же разумно. Видевше же господие ея, яко изыде надежда стяжания их. Везде виною зла — деньги. В видах обогащения господа отроковицы желали, чтобы она держима была бесом. Посмотри: они и демона не хотят знать, но поглощены одной своей страстью — сребролюбием. Демон говорил, что человеце сии раби Бога вышняго суть, а они говорят, что человецы возмущают град наш; демон говорил, что они возвещают нам путь спасения, а господа отроковицы говорят, что они завещают обычаи, яже не достоит нам приимати (Толкование на Деян. св. апостолов, стр. 211-213).

 

Стих 16-34

 

Об изгнании духа прорицательного из некоторой служанки и пребывании апостолов в темнице (XVI, 16-34)

Евсевия, Архиеп. Могилевского.

Ст. 16. «Случилось, говорит Лука, что, когда мы шли в молитвенный дом, встретилась нам одна служанка, одержимая духом прорицательным, которая чрез прорицание доставляла своим господам большой доход».

Это событие, о котором говорит повествование, было в городе Филиппах, в Македонии. Служанка, упоминаемая в повествовании, была одержима духом нечистым. Этот дух называется пытливым, или прорицательным потому, что, при его помощи, служанка делала некоторые предсказания. Верно ли исполнялись эти предсказания, в повествовании Луки не сказано. Но можно предполагать что некоторые предсказания, основанные на усмотрении законов природы, исполнялись, и тем поддерживалось доверие к предсказательнице. Можно это предполагать потому, что дух, не стесняемый телом, яснее видит законы природы и последствия естественных сил, действующих по определенным законам, что он может предсказывать и в то время, когда обыкновенный взор человеческий или взор людей необразованных совсем еще не видит тех последствий. Прорицания служанки продавались за деньги и тем доставляли господам ее большой доход. Этот промысел, по влиянию злого духа, направляем был к целям, соответствующим его злобе.

17. «Идя за Павлом и за нами, она кричала, говоря: «сии человеки рабы Бога всевышнего, которые возвещают нам путь спасения».

«Идя за Павлом и за нами». Отселе видно, что повествователь, св. Лука, при этом случае был с Павлом, хотя потом скоро расстался с ним, и стал говорить о Павле и Силе (ст. 20) в третьем лице.

Служанка, одержимая духом прорицательным, кричала: «сии человеки рабы Бога всевышняго, которые возвещают нам путь спасения». Такие слова истины, по-видимому, не свойственны злому духу; но они, имея вид истины, не имели силы, или духа истины; злой дух, по свойству своему, не мог желать спасения людям. Злые духи исповедовали Господа Иисуса и поклонялись Ему, когда Он изгонял их; но они искали только того, чтобы как-нибудь продолжать злое свое владычество над людьми (Марк. 5, 6-10). Так и дух, обладавший служанкою, прославляя проповедников истины, или хотел поддержать свою власть ложью, будто он не враг истины, или хотел льстить проповедникам, чтобы они не преследовали его: он знал могущество имени Иисусова.

18. «Это делала она (служанка) много дней. Павел, вознегодовав, обратился и сказал духу: именем Иисуса Христа повелеваю тебе выйти из нея. И дух вышел в тот же час».

Действие Павла показывает, что прорицательный дух, говоривший устами служанки, говорил не с доброй целью. Апостол много дней терпел духа, говорившего в служанке, может быть, для того, чтобы тем более обличилось его бессилие: потому что он в эти многие дни мог бы делать с проповедниками истины, что замышлял, но ничего не сделал. Наконец, Павел — «вознегодовав или прервав свое терпение, обратился и сказал духу: именем Иисуса Христа повелеваю тебе выйти из нее. И дух вышел в тот же час». Дух не мог противиться повелению во имя Христово; он тотчас оставил служанку, и она перестала прорицать, что видно из последующих обстоятельств. Теперь все увидели, что прорицательный дух, действовавший в служанке, есть дух неприязненный, враждебный Христу Спасителю; что этот прорицательный дух бессилен и ничтожен перед могуществом Иисуса Христа; что Павел и Сила суть истинные поклонники Божии, проповедующие путь спасения через веру в Иисуса Христа и именем Христовым поражающие врагов спасения.

19. «Тогда господа ея (служанки), видя, что исчезла надежда Дохода их, схватили Павла и Силу и повлекли на площадь к начальникам».

Отселе видно, что прорицавшая служанка предсказывала не сама собою, а по влиянию прорицательного злого духа. А как только этот дух, именем Господа Иисуса Христа, изгнан был из нее, она тотчас перестала прорицать или предсказывать. Господа ее тотчас увидели это и восстали против виновников избавления служанки от нечистого духа. Явно, что господа служанки, блуждая во тьме язычества, и сами находились во власти духов злобы. Не помышляя о благах своей бессмертной души, они заботились только о земных выгодах. Одержимая прорицательным духом, служанка служила им средством к получению этих выгод: потому проповедники спасения освободившие служанку их от злого духа, показывались им врагами их благополучия. Они, схватив Павла и Силу, повлекли их к местным начальникам.

20. «И приведши их к воеводам, сказали: сии люди, будучи иудеями, возмущают наш город. 21. И проповедуют обычаи, которых нам, римлянам, не следует ни принимать, ни исполнять».

Обвинители Павла и Силы о настоящей причине вражды их против обвиняемых совсем не упоминают: видно, не считали это достаточным к обвинению проповедников истины; а может быть, сами сознавали, что дело Павла служит не к обвинению его, а к прославлению; может быть, и промысел господ, пользовавшихся доходом от прорицаний служанки, не делал им чести. Что же говорят к обвинению Павла и Силы эти обвинители? Они как бы так говорят перед воеводами римскими и начальниками города: вот эти люди, будучи иудеями, достойными презрения и уничижения, осмеливаются возмущать наш римский город, и проповедуют обычаи или обряды веры, которых мы, римляне, не должны ни принимать, ни исполнять. — Такая дерзкая клевета на Павла и Силу, как возмутителей города, объясняется тем, что иудеи были презираемы римлянами, как народ суеверный и возмутительный, и иудеи не пользовались покровительством римских законов: с ними римляне могли поступать, как хотели. На это апостол Павел ниже указывает, когда говорит: «Нас, римских граждан, без суда, всенародно били и бросили в темницу» (ст. 37); то есть с Павлом и Силою римские начальники поступили не как с римскими гражданами, а как с рабами, которых римляне могли наказывать и мучить до смерти, не подвергаясь преследованию законов. Говорят обвинители: «Проповедуют обычаи, т. е. обряды веры, или богопочтения, которых нам, римлянам, не следует ни принимать, ни исполнять». Это потому, что, по языческим законам римским, никто из римлян не должен был вводить новую веру; нарушители сего подвергались смертной казни . Чествование нового бога могло быть введено только по определению сената.

22. «Народ также восстал на них, а воеводы, сорвав с них одежды, велели бить их палками.

23. И дав им много ударов, ввергли в темницу, приказав темничному стражу крепко стеречь их».

Народ восстал, без сомнения, возбужденный клеветами господ, раздраженных потерей бесчестных выгод, а воеводы, или римские начальники города, по своей надменной дерзости и презрительности к иудеям, как беззащитным, и по привычке к жестокости, сорвав с них одежды, т. е. обнажив их, велели бить их палками. Били, сколько вздумалось. Дав много ударов, ввергли в темницу, повелев темничному стражу, чтобы сии узники сохраняемы были строго. Павел, как римский гражданин, имел право требовать защиты законов, потому что римский гражданин законами освобождался от телесного наказания; но он не защищался законами, а, вместе с Силою, кротко перенес тяжкие истязания, или потому, что, при необузданном возмущении народа, нельзя было ожидать внимания к законам, или потому, что Павел хотел вместе с Силою страдать за имя Христово, как сораспявшийся Христу (Гал. 2, 19).

24. «Получив такое приказание, он (темничный страж) ввергнул их во внутреннюю темницу и ноги их забил в колоду».

Страж исполнил, что было ему приказано. Темница разделялась на комнаты. Чтобы узники вернее были сбережены и каким-нибудь образом не ушли из темницы, он заключил их во внутреннюю комнату; а чтобы лишить их самой возможности уйти, забил ноги их в колоду.

25. «Около полуночи Павел и Сила, молясь, воспевали Бога; узники же слушали их.

26. Вдруг сделалось великое землетрясение, так что поколебалось основание темницы; тотчас отворились все двери, и у всех узы ослабели».

Павел и Сила — избитые, окровавленные, в ранах, повергаются в темницу, и в темнице ноги их забиваются в колоду; они страдают от изнеможения и ран, но не унывают духом: они молятся Богу и духовными песнями восхваляют Его. Заключенные в той же темнице узники слушают их. Так и сами они духом возвышались над своими болезнями и страданиями, возносясь сердцами к Богу, и других побуждали к прославлению Бога. Это великодушие, это бодрствование духа показывали в Павле и Силе необыкновенное могущество духа их, или явление в их немощи силы Божией. Обыкновенные узники не могли понять, как эти страдальцы, избитые, израненные, в своем положении могли сохранять такую бодрость духа. Но что видят затем? Вопль молитвы праведников достиг до слуха Вседержителя, и Он изрек слово в защиту их. Это — чудесное событие, описываемое Лукою: «Вдруг сделалось великое землетрясение, так что поколебалось основание темницы: тотчас отворились все двери, и у всех узы ослабели». Узники, слышавшие необыкновенное песнопение во славу божию, через это были приготовлены к чудесному явлению: они могли думать, что Бог, Которого благочестивые узники прославляют, вступается за них и хочет освободить их. Для этого потряслась земля поколебались основания темницы, отворились все темничные двери, и узы заключенных ослабели. О том, какое действие на них произвело это чрезвычайное событие, повествователь не говорит; но, без сомнения, они должны были потом объяснить стражу темницы, как Павел и Сила перед самым чудесным событием прославляли Бога.

27. «Темничный же страж, пробудившись и увидев, что двери темницы отворены, извлек меч и хотел умертвить себя, думая, что узники убежали».

Этот страж, заключив узников, оставил их и не знал, как они проводили ночь в молитве, воспевая Бога. Он спал, когда потряслась земля и поколебалось основание темницы, но это разбудило его; он, увидев, что двери темницы отворены, подумал, что узники убежали. А за побег узников страж темницы, по римским законам, подвергался тому же наказанию, какому должны были подвергнуться бежавшие узники. Потому страж темничный, представив свою неминуемую погибель, решился сам умертвить себя, когда подумал, что узники убежали.

28. «Но Павел возгласил громким голосом, говоря: не делай себе никакого зла, ибо все мы здесь».

Голос Павла для стража темницы равнялся голосу, освобождающему узника от смерти: страж решился погубить себя, по необходимости погибнуть; а Павел говорит, что нет этой необходимости, что, хотя все двери отворены, но узники на своих местах, потому не предстоит ему никакой опасности со стороны начальства.

29. «Он потребовал огня, вбежал в темницу и в трепете припал к Павлу и Силе,

30. и выведши их вон, сказал: государи мои! что мне делать, чтобы спастись?»

Между тем, как требовалось огня и подали ему, он мог узнать о том, как отворились двери темницы и что предшествовало великому землетрясению; мог убедиться, что виновники того чудесного события — узники Павел и Сила. Потому в трепете повергается он перед Павлом и Силою, выводит их из внутренней комнаты в более свободное место, где удобнее могли они дышать свежим воздухом, и говорит: Государи мои! Что мне делать, чтобы спастись? Можно предполагать, что этот страж прежде был предрасположен ? пользу Евангельского учения или слышал о том, что Павел проповедует о пути ко спасению. Настоящее происшествие до очевидности раскрыло перед ним ту истину, что Павел и Сила — посланники Божии, и расположило верить им, как проповедникам небесной истины, показывающей путь ко спасению. Последствия показывают, что страж, говоря о спасении, не помышлял о каком-нибудь спасений по своему языческому разумению, но питал готовность внимать и последовать наставлению сих учителей небесной истины.

31. «Они же сказали: веруй в Господа Иисуса Христа, и спасешься ты и весь дом твой.

32. И проповедали слово Господне ему и всем бывшим в доме его».

Павел и Сила возвестили стражу темницы путь спасения через веру в Иисуса Христа; он внимал сему учению и не только он, но и все члены его семейства. Потому Павел и Сила, возвестив стражу о том, что он и семейство его могут спастись, если уверуют в Господа Иисуса Христа, продолжали раскрывать это учение в слух сего стража и всех бывших в его доме.

33. «И взяв их в тот час ночи, он омыл раны их и немедленно крестился сам и все домашние его».

В то же время, как Павел и Сила возвещали стражу и домашним его учение о спасении через веру в Иисуса Христа, страж со своей стороны прилагал попечение о сих дивных узниках: он немедленно омыл раны их. Отселе видно, как тяжело были биты Павел и Сила: от побоев образовались на теле раны, которые теперь были омыты стражем. Выслушав наставление от проповедников Евангелия, и сам страж и все домашние его принимают крещение. Такое было благодетельное последствие чудесного потрясения земли и колебания темницы! Так скоро страж темницы и домашние его убедились в истине Евангельского учения и уверовали в Господа Иисуса Христа! Что же сделал страж в знак своей признательности к апостолам?

34. «И приведши их в дом свой, предложил трапезу и возрадовался со всем семейством своим, что уверовал в Бога».

Страж приводит Павла и Силу в свой дом. Явно, что после того страха, в котором решился было он наложить на себя руки, теперь совсем иначе был расположен в душе своей: он не боится вывести узников из темницы и привести их в свой дом; он не боится показывать узникам все свое уважение и утешать их трапезой; предложил им трапезу, конечно, потому что видел их давно не евшими и изнемогающими от лишения пищи. Страж и все семейные его поняли великую важность того благодатного дара, который они получили через апостолов: потому страж возрадовался со всеми своими домашними о том, что он и домашние его познали истинного Бога, познали истинный путь к спасению через веру в Иисуса Христа (Бес. на воскресные и праздничные чт. из Апостола, ч. 1, стр. 103).

 

Стих 19-40

 

Суд над апостолами в Филиппах (XVI, 19-40)

Фаррара.

Лишение дохода, получаемого без труда и усилий, привело хозяев служанки в бешенство. Не прибегая к жалобе градоначальнику за изгнание такого сильного духа, господа решились избрать другой путь к отмщению. В римской колонии, образовавшейся первоначально из отставных Антониевых солдат и теперь состоявшей отчасти из их потомков, отчасти из прибывших из Италии освобожденных рабов, легко было возбудить неприятность против одного или двух беззащитных иудеев. Тем более, что до филиппийцев могли уже дойти слухи о смятении и бунтах в Риме вызванных декретом Клавдия об изгнании из столицы всех иудеев Они решились воспользоваться этим случаем: «схватили Павла и Силу и повлекли на площадь к начальникам», во время их заседания. Эти последние передали дело «воеводам», по-видимому, дуумвирам (duumviri), главным правителям колонии, которые, подражая манерам и титулам императорского Рима, имели дерзость называть себя «преторами». Отведя своих пленных к «преторам», хозяева служанки объявили, что «сии люди будучи иудеями, возмущают ваш народ и проповедуют обычаи, которые нам, римлянам, не следует ни принимать, ни исполнять». Чернь знала последнее положение дел и сочувствовала хозяевам служанки, питавшим к проповедникам те же чувства, как и гадаринцы к Тому, Кто исцелением беснующего вторгся в их интересы. В сердцах греков и римлян всегда, как мы видели, таилась искра отвращения к иудеям. Обвинители успели поднять всю эту грязь в черни и провинциальные дуумвиры, — тем более опасные, что нарядили себя в чужую преторскую тогу, — согласились, что чернь права или, по крайней мере, что иудеи не могут быть невиновными.

Преторы захотели подражать божественному Клавдию и заставить странствующих израильтян вынести те наказания, которые заслужили своими преступными делами их соотечественники в Риме. Голоса апостолов заглушены были криками колонистов, и прежде чем они успели произнести слово в свою защиту, произнесено было решение: Summovete, lictores, despoliate, verberate (подойдите, ликторы, разденьте, секите). Апостолы были схвачены; одежды с них сорваны, руки привязаны к площадному столбу (palus). Взывали ли они к своим взбешенным врагам: «мы римские граждане», или, что скорее всего, переносили страшное наказание в совершенном молчании, которое в минуты высоких духовных увлечений всякую боль делает нечувствительной, но на этой площади, развалины которой сохранились и доселе, в виду гнуснейшей грязи провинциальных подонков, в виду томившихся тоской друзей, апостолы подверглись от рук ничтожных ликторов оскорблениям, ударам, мучениям, терзаниям, пыткам, — позор и несправедливость которых не мог описывать без негодования и ужаса ни один жестокосердый язычник. Это было первое из трех перенесенных св. Павлом сечений розгами через римских ликторов. Но не будем останавливаться на такой страшной, мучительной пытке: в нынешние времена кровь стынет в жилах, когда приходится читать о телесном наказании, примененном к какому-нибудь зверскому убийце, а между тем эти ужасы встречаются восемь раз в истории того, телесный состав которого, вследствие продолжительных годов страданий, был гораздо слабее, чем у всякого из миссионеров, и встречаются в таком виде, что перед ними все страдания новейших миссионеров кажутся каплей в океане мучений, восемь раз испытанных св. Павлом.

Это не все. Видя, что самое жестокое «битье палками» было вынесено с терпением, дуумвиры, еще раз чудовищным образом нарушая законы, «ввергли Павла и Силу в темницу» и поставили стражу стеречь их. Получив приказ, темничный сторож был вполне уверен, что узники виновны в каком-нибудь тяжком преступлении и, ради собственного спокойствия, не только ввергнул апостолов в сырые, мрачные, омерзительные помещения «внутренней тюрьмы», «но и забил ноги их в колодки». А «колодка» была таким орудием пытки, которое употреблялось во всех почти странах и представляло вид столба с пятью отверстиями для рук, ног и шеи. И если мы попытаемся представить себе, что бедный страдалец, — сознавая в душе всю несправедливость поступка с ним, — должен был чувствовать, когда, едва очнувшись после тяжкой болезни, после продолжительного, ужасного битья палками, после озлобленных насмешек черни, был Заключен в душную и мрачную тюрьму и просидел там целую ночь с колодками на теле, не имея возможности избрать какое-либо удобное положение, чтобы, хотя распростершись на жестком полу, успокоить свои утомленные члены: то не будем удивляться, что пытка эта в течение долгих лет не могла выйти из памяти апостола.

Но из всех этих страшных бедствий проповедники вышли победителями. С геройской бодростью сокращали они темные часы ночи молитвой и пением. Для каждого иудея, точно так же, как для каждого христианина, псалмы Давида представляют неисчерпаемый источник утешительных песней. Вся ночь проведена была проповедниками в бодрствовании. «Узники же слушали» пение двух их сотоварищей, которые незаслуженно вынесли более, нежели злейшие преступники. Когда же они пели, а прочие узники слушали стихи, в которых слышалась сердечная молитва к Богу или торжественная песнь о том, как Господь сокрушил врата медные и раздробил надвое засовы железные, страдальцы внезапно почувствовали подземный удар, который поколебал основание темницы. «Тотчас отворились все двери и у всех узы ослабели», отошли от вделанных в стену скоб. Пробудясь от сна и увидев двери темницы отворенными, темничный сторож мгновенно схватился за оружие и готов был тотчас же убить самого себя, полагая, что узники бежали, и зная, что за несохранение их он должен отвечать жизнью.

В те времена общим убежищем от всякого бедствия было самоубийство, на которое в Филиппах могли смотреть как на поступок не только натуральный, но геройский. Св. Павел заметил намерение стража и, всегда, даже во время опасности, вполне обладая собою возгласил громким голосом, говоря: «Не делай себе никакого зла, ибо все мы здесь». Землетрясение, внезапный ужас, порыв радости, остановивший от самоубийства, смиренное терпение и кроткое прошение со стороны узников умилили закаленное в боях сердце воина «Потребовав огня, он вбежал в темницу и в трепете припал к Павлу и Силе», а потом, освободя ноги их от колодок и выведя их вон, сказал: «государи мои (κύριοι)! Что мне делать, чтобы спастись?» Такое обращение выказывало глубочайшее почтение. Вопрос его походил на выражение бесноватой. Апостолы, по своему обыкновению, отвечали ему: «Веруй в Господа Иисуса Христа и спасешься ты и весь дом твой». «Взяв их в тот час ночи», глубоко взволнованный страж собрал всех своих домочадцев, а истомленные летами, болезнями и пытками св. Павел и Сила высказали им слово о Том, в Ком найдут спасение. Тогда страж, сжалившись над их положением, омыл их израненные спины и «немедленно крестился сам и все домашние его». Все это происходило, по-видимому, в стенах тюрьмы: потому что они до сего времени не думали о пище и покое. А «приведши их в дом свой, он предложил трапезу» и в этот великий час, в который посетил его Господь, хотя только на словах был обнадежен Его пришествием, «возрадовался со всем домом своим, что. уверовал в Бога».

«Когда же настал день, воеводы» пришли в смущение. Вследствие ли бывшего землетрясения или вследствие той мысли, что эти «рабы Бога Вышняго» были более значительные, чем бедные евреи-странники, какими они казались, или вследствие того, что слух о ночном событии к утру уже распространился по городу, — они устыдились своей возмутительной несправедливости. Поэтому они послали своих ликторов сказать темничному стражу: «Отпусти тех людей». Страж поспешил к св. Павлу объявить ему об освобождении с уверенностью, что оно принято будет с радостью. Но св. Павел находил, что надо было сделать некоторое внушение за невыносимую несправедливость, и что, если не для него лично, то для других эти провинциальные судьи должны получить урок не злоупотреблять своей властью, ради криков черни. Апостол через городских слуг внушительно передал воеводам свое решение, в котором имело свой вес каждое слово: «Нас, римских граждан, без суда, всенародно били и бросили в темницу, а теперь тайно выпускают? Нет, пусть придут и сами выведут нас». Слуги «пересказали сии слова воеводам, и те испугались», потому что своей невежественностью, своими предрассудками, своей надменностью, они явным образом нарушили римский закон, осудив без суда римских граждан и присудив их, в нарушение прирожденного права и гражданских привилегий, к закованию в цепи и к бичеванию. Страх их, вероятно, усиливался тем, что этот Порциев закон нарушен был ими в присутствии всей площадной черни и в виду, может быть, таких личностей, которые постараются передать об их поступке высшим лицам. Они публично надругалась над законом и верховной властью Рима. У них не было охоты быть позванными ко двору проконсула для дачи ответа за совершение такого явного противозакония, поэтому, веря в миролюбие иудейского характера по отношению к личным обидам, они пришли в темницу в сопровождении, как говорит один манускрипт, многих друзей. Испрашивая прощение у своих узников, они убеждали их оставить город, извиняя себя перед ними, что ошиблись в их звании, и скорбя за них, что если останутся легко может произойти новый взрыв общественного озлобления. Но Павел и Сила были люди со смелым духом и не имели никакого желания быстрым оставлением города придать оттенок справедливости беззаконным распоряжениям градоначальников. «Вышедши из темницы, они пришли к Лиддии», где повидались с братией и дали им последнее увещание. Тогда только покинули они местность, где подававшее столько надежд дело грубо прервано первым опытом языческого гонения. Но св. Павел не отступил от своего обычая, оставил там св. Луку поддерживать филиппийцев в вере. Может быть, Филиппы были благоприятным местом для врачебной практики последнего, при которой он мог в то же время руководить и укреплять малое стадо, которому вскоре предстояли дни и годы жестоких гонений. (Жизнь и Труды св. ап. Павла, т. 1, стр. 296).

 

Стих 24-25

 

О силе духа заключенных в темницу апостолов (на ст. 24-25, гл. XVI)

Филарета, Митроп. Москов.

Есть в христианстве сила и в самих осужденных, и в самих заключенных в темнице, или странствующих в изгнании или заточении, открыть способность к благополучию, которого и темница не помрачит, которое и на пути в изгнание назади не останется. Источник сей победоносно благотворной силы есть благодать Божия; хранилища благодати суть Слово Божие, Церковь и ее таинства; средства привлекать и приобретать оную суть сердечная молитва, поучение Слова Божия, благоговейное участие в церковном богослужении и, в установленном порядке, общение таинств, с верою и любовью.

Апостолы Павел и Сила, в городе Филиппах, за проповедь Евангелия и за изгнание духа пытливого, возмутившимся народом битые, израненные, отданы в темницу под крепкую стражу Темничный страж, не довольствуясь заключением их во внутреннюю темницу, ноги их заби в кладе. Что же они делают, — изнуренные биением, страждующие от ран, не могущие дать удобного положения телу, от стесняющей ноги обоих колоды, — что делают они тогда, — как и не изнуренные уступают немощи тела? Полунощи Павел и Сила молящеся пояху Бога. Может быть, вы думаете, что апостольский только дух мог быть так возвышен и непреодолеваем ни бедствием, ни немощью. Не совсем так. По гласу молитвы апостольской и прочие заключенные в той же темнице, не только не апостолы, но, по всей вероятности, даже не христиане (потому что это было в языческом городе), возвысились духом и над бедствием и над немощью плоти, не предались сну в полунощи: послушаху их, юзницы. И видно, сильно их объял восторг молитвы апостольской: потому что и чудо над ними совершилось: всем юзы ослабеша (т. IV, стр. 281).

Библиографический указатель к XVI гл.

Прот. Михайловского. Второе миссионерское путешествие Павла в Галатию. Явление Македонянина. Христианство в Филиппах. Св. ап. Павел. Стр. 42-50.

О том же, Прот. Горского. Еванг. История и история апостольской Церкви. 422-430.

Фаррара. Начало второго путешествия. Св. Павел в Галатии. Филиппы. Жизнь и труды св. ап. Павла. I, 271-302.

Чтения о св. ап. Павле: Тимофей и Епафраст. Воскр. чт. 1872. II, 10-13.

Филиппы. Там же, 87-92.

Ст. 6. Галатия. Б. п. сл. В. Ч. 1874. II, 111-112.

Ст. 7. Вифиния. Там же. 32.

Мизия. В. Ч. 1876. II, 254.

Ст. 9-10. Видение св. ап. Павла (из Берсье). Прав. Об. 1890. Янв. 162-176.

Ст. 10. Македония. Б. п. сл. В. Ч. 1876, II, 127.

Ст. 11. Неаполь. Там же, 384.

Самофракия. Б. п. сл. 1877. II, 207.

Ст. 13. Лиддин. Б. п. сл. 1876. II, 95.

 

ГЛАВА XVII

 

Стих 1-15

 

Пребывание св. Павла в Фессалониках и Верии (XVII, 1 -15)

Прот. Горского.

Павел и Сила направили путь свой, отстоящий на двадцать миль от Филипп, в город Фессалоники, самый большой из городов македонских, где, как в большом торговом городе, много жило иудеев. Потому здесь можно было найти и синагогу. В продолжение трех недель посещал ее Павел по субботам; обратил своей проповедью многих прозелитов, и через них отверзлась дверь проповеди и язычникам. Сколько видно из 1 посл. к Сол. 2, 10, 11, он не удовольствовался проповедовать только в синагоге и, следовательно, только по субботам, т. е. один раз в неделю. Если бы так, то он должен бы был ограничиться только немногим числом прозелитов, посещавших синагогу. Для своих поучений в синагоге он всегда избирал такую форму, какая особенно была ближе к понятиям иудеев. В таком случае многое он мог предполагать, многое оставлять без подробного раскрытия, — что для язычников надлежало раскрыть и прежде всего и обстоятельнее. Однако, мы знаем из некоторых примеров, он умел очень хорошо различать точку зрения и потребности иудея и язычника и, без сомнения, пользовался случаем обращать на то особенное внимание. Конечно, и язычники, изъявившие внимание к его проповеди, стали собираться в особых местах слушать его; и из сих-то язычников, самим Павлом обращенных к вере в Единого живого Бога и Искупителя, образовалась по большей части Церковь Фессалоникская.

Согласно со словами Иисуса Христа (Матф. 10, 10), Павел считал справедливым, чтобы проповедники Евангелия получали себе содержание, которого не могли сами себе снискивать, от тех, коим они преподают несравненно высшие блага (1 Кор. 9, 14). Но сам не хотел пользоваться этим правом и таким пожертвованием собственного права хотел только более содействовать успехам апостольской деятельности между язычниками. Такая совершенно бескорыстная любовь, всем жертвовавшая для блага других, переносившая все труды и лишения без возмездия, должна была приобрести ему доверенность многих и таких людей, которые, видя его ревность в трудах, для них непонятную, могли подозревать его в корыстных побуждениях. И ему тем нужнее было удалить от себя всякий повод к таким подозрениям, что некоторые иудейские прозелитотворцы, действительно, их оправдывали. Его прежнее образование помогло ему везде находить себе средства для содержания. Павел, хотя назначался в иудейские богословы, но, по господствовавшим в школах правилам, вместе с изучением закона занимался плетением палаток, и это ремесло, по причине особого рода путешествования на востоке и других различных употреблений палаток, могло иметь хороший сбыт. Итак, днем занятый попечением о Духовных потребностях язычников и новых христиан, ночью должен был трудиться, чтобы доставить себе и спутникам своим содержание (1 Сол. 2, 1-9), доколе не получил из Филипп себе вспоможения (Филипп. 4, 14). Однако, и в таких случаях он более находил Удовольствия в том, чтобы давать, нежели в том, чтобы принимать.

Но великое участие, принимаемое язычниками в проповеди евангельской, возбудило тем сильнейший фанатизм и ревность в многочисленных иудеях, для которых горько было слышать и то, что предлагалось в синагогах, а еще более такого могло найтись в частных беседах апостола с верующими. Они успели произвести возмущение в народе, и часть его устремилась в дом христианина Иасона, где жил Павел. Самого апостола здесь не нашли; но Иасон и некоторые другие из христиан были представлены судилищу. (Так как гонение происходило от иудеев, а язычники здесь были только орудием, то против апостолов были представлены другие обвинения, нежели какие в Филиппах) (Деян. 16, 20, 21). Здесь нельзя было обвинять их в том, как это бывало в других случаях, что они нарушают спокойствие иудеев, которым представлено законами свободное отправление своей религии, — возбуждая между ними разделения. К таким обвинениям они не имели повода, потому что Павел большей частью действовал между язычниками; да и мало бы они успели сделать с этим обвинением у такого начальства, которое не было к ним особенным образом расположено. Всего более могло иметь силу обвинение политическое, crimen majestatis, так как впоследствии враги христианства в самом деле часто им действовали против христиан. Так как Павел много говорил в Фессалониках о предстоящем царстве Христовом, то это и послужило поводом к клевете против него, будто он учит признавать государем не царствующего в Риме государя, а какого-то Иисуса (Деян. 17, 6, 7). Однако, начальники сами скоро увидели несправедливость таких обвинений: и когда Иасон и друзья его поручились, что никакого возмущения со стороны проповедников ожидать нельзя и что Павел со своим спутником скоро сами оставят город, то немедленно были отпущены.

И еще в ночь, которая следовала за днем возмущения, Павел и Сила оставили город после трех- или четырехнедельного пребывания. Так как Павел по этим обстоятельствам должен был удалиться отсюда ранее, нежели как позволяло состояние Церкви, то он очень озабочивался, особенно предвидя, что новые христиане будут и впоследствии немало терпеть от раздражаемых иудеями язычников. Поэтому он имел намерение, как только волнение поутихнет, опять идти туда (1 Сол. 2, 18). Но это намерение осталось без исполнения.

В Верии, отстоящей от Фессалоник около десяти миль, их лучше приняли иудеи, много обратилось и язычников. Но возбужденное фессалоникскими иудеями возмущение понудило Павла оставить этот город. Сопровождаемый некоторыми из верующих, он взял путь в Афины: Сила и Тимофей остались в Верии (История Евангельская и церкви Апостольской, стр. 430).

 

Стих 16-34

 

Св. апостол Павел в Афинах. (XVII, 16-34)

Никанора, Архиеп. Херсонского.

Совершая одно, именно четвертое по счету, из своих апостольских путешествий, великий апостол языков должен был посетить и Афины. Афины, некогда метрополия, по нашему, столица самой славной из республик древней поэтической Эллады, в эту пору покоренная грозным Римом, оставалась пока столицей просвещения и как бы главным святым городом для всего тогдашнего языческого мира. Там была колыбель, там главное пристанище эллинского многобожия, воспетого поэтами, прославленного философами и ораторами, огражденного древними законами, жреческими учреждениями, привычной привязанностью всего эллинского, да и других народов и водворенного в самых великолепных, художественных и дорогих языческому сердцу храмах и других святилищах. Там родились, процвели и теперь доцветали все философские школы, над которыми в это время господствовали школы стоическая, эпикурейская и неоплатоническая (сия последняя имела, однако же, главное седалище в Александрии). А во дни оны там, в Афинах, водворялась академия Платона, по афинским площадям спорили софисты, расхаживали перипатетики Аристотеля; там Диоген ходил со своим фонарем, ища человека, качался в своей бочке, подсмеиваясь над самим Александром Македонским. Сюда стекалась вся мудрость языческая или доучиваться или поделиться с другими, или просто других посмотреть и себя показать. К этой поре в Афины проникло уже немало и иудеев, вероятно, более образованных среди образованнейшего эллинского общества. Иудеи имели здесь уже и прозелитов, новообращенных из язычества, которые, уведав еврейскую веру в единого высочайшего Бога, принимали ее, однако же, не вполне, не со всеми обязательствами ее обрядовой стороны, а только в главной догматической части, обращаясь от явно неразумного многобожия к единому истинному Богу, почему и носили прозвище чтителей Бога.

Сюда-то прибыл апостол Павел и возмущался духом при виде этого города, полного идолов и капищ. Начиная всюду свою проповедь с родичей своих — иудеев, апостол и в Афинах начал с посещения синагоги и с рассуждений с иудеями и иудейскими прозелитами, чтущими единого Бога. А затем выступил и на афинские площади, ежедневно рассуждая с встречающимися людьми.. В Афинах искони вся общественная жизнь кипела на площадях: там философы учили, там Сократ предавал посмеянию пресловутых софистов, там ораторы произносили речи, судьи судили; народ, слушая своих правителей и судей, произносил там же свои верховные Решения по общественным делам и приговоры смерти или остракизма. Сюда-то выступил с проповедью и апостол Христов. За разными встречными заметили этого чужестранного и странного учителя и философы, стоики и эпикурейцы, и удостоили, конечно, не поучиться у него, а только поспорить с ним. Видя, что этот новоявленный учитель осмеливается даже спорить с философами, одни говорили: что хочет сказать этот суеслов? Кто же мог, по мнению афинян, сказать что-либо более умное, чем философы, эпикурейцы и стоики? Поэтому всякий, кто осмеливался оспаривать философов, должен быть не кто иной, как суеслов. А другие, поверхностно вслушиваясь в его речи, пренебрежительно замечали, что он, кажется, проповедует о чужих каких-то божествах: потому что Павел благовествовал им Иисуса и воскресение мертвых.

И вот, взяв Павла, повели в ареопаг. Ареопаг — это было высшее собрание именитейших афинян. В старые годы, когда афинская республика была независимой, ареопаг был высшее судилище, в котором заседали самые именитые и мудрые из афинян, изрекая приговоры о важнейших общественных делах. Теперь же, когда всякая политическая власть у афинян была отнята, ареопаг оставался старой почтенной формой, из которой действительная сила отлетела, — старинным почтенным собранием обессиленных величий, которые занимались всего больше разговорами о новостях дня. Должно быть, более именитые из афинян, которым проталкиваться сквозь толпу к Павлу на площадях было неуместно, приведя его в главное место своего собрания, — в ареопаг, говорят: можем ли мы знать, что это за новое учение, которое ты проповедуешь? Ибо что-то странное ты влагаешь в уши наши. Посему желательно знать, что это такое? Вопрос свой предлагают они несерьезно, — не в том серьезном смысле, что они хотели бы вникнуть в новое учение Павлово, взвесить его основательность и покориться истине. Причина их вопроса была даже не любознательность, а только самое обыденное любопытство — выслушать новость. Ибо афиняне все и живущие у них иностранцы, — замечает священный Дееписатель, — ничем иным не занимались, как только тем, чтобы сказать или выслушать что-либо новое.

И став Павел среди ареопага, в лице которого председала здесь вся препрославленная мудрость древнего языческого мира, сказал… Все, что вышло из уст и из-под пера великого апостола, носит на себе печать не только богопросвещенного, но, кроме того, печать и образованного и глубокомысленнейшего ума. А речь, произнесенная в афинском ареопаге, была цветом на величавом древе мысли и слова самого апостола. Эта речь во всех отношениях и как произведение мудрости богопросвещенной и естественной, и как плод ораторского искусства, есть нечто высочайшее. Христос Спаситель говорил апостолам, что когда поведут вас к царям и владыкам и на соборища их, ваших врагов, вы не пецытеся, како или что отвещавасте или что возглаголете: даст бо вся вам в той час, что возглаголете. Не вы бо будете глаголющие, но Дух Отца вашего глаголит в вас (Матф. 10, 19-20). Без сомнения, когда апостола Павла вели в ареопаг, он не готовил свою речь: она вдохнута была ему Духом Божиим. Тем не менее, или, вернее — по этому самому она вылилась из души апостола как раз в таком виде, в каком могла быть наиболее уместной именно в собрании афинских мудрецов. Она представляет в себе речь наиболее художественную, как по глубочайшему, философско-христианскому содержанию, так и по образцовой ораторской форме. И трудно передать ее со всеми ораторскими оттенками, с какими вылилась она на языке древних афинян, на эллинском языке. Святой апостол начинает ораторским приемом, располагая своих слушателей к благосклонности, почему и говорит им сперва мягкие слова, но с тем, чтобы сряду же высказать им и горькую правду.

Павел начинает: «Афиняне! По всему вижу я, что вы как бы особенно набожны. Ибо, проходя по граду вашему и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано: неведомому Богу»…

Уже три-четыре века назад греческие философы пришли к выводу, что старинная эллинская религия есть собрание старинных сказаний, которые не имеют никакой достоверности, а часто и доброго, похвального смысла; что идолы — не боги; что признаваемые эллинами боги не существовали и не существуют в том виде, в каком изображались народными мифами, и что над всеми богами существует Бог высочайший, Которого никто не знает, но и знать не может, — Бог неведомый. Сему-то неведомому Богу афиняне и поставили жертвенник. Впрочем, в этом философском смысле разумели Его только образованнейшие эллины. Для простых же афинян этот Бог был один из множества богов, таких же ограниченных и несовершенных, как и другие эллинские боги, только неизвестный им. Так, чтоб и этого неизвестного им Бога не обделить своим почитанием, афиняне и Ему поставили жертвенник. Что же касается апостола, то, приспособляясь к понятиям слушателей, Павел разумеет сего бога в обоих смыслах, как в философском, так и в общенародном, однако же, возводит своих слушателей к совершеннейшему понятию о Боге, как существе высочайшем и непостижимом.

«Сего-то Бога, Которого вы, не ведая, чтите, я и проповедую вам», — продолжал св. апостол, — «не чужого Бога, а вашего, вами самими почитаемого, Которого вы не ведаете, однако же, явно ведать желаете. — Сей Бог, сотворивший мир и все, что в нем, Он, будучи Господом неба и земли», о чем вы и сами догадываетесь, хотя и не отваживаетесь исповедать, — «Сей Бог живет не в рукотворенных храмах», которые составляют гордость и славу Афин, — «и не требует Сей Бог служения рук человеческих, как бы имеющий

565в чем-либо нужду», вроде ваших жертвоприношений и возлияний и курений, «Сам даруя всему жизнь, дыхание и все. Он произвел весь род человеческий от единой крови, для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы обитанию их», так что каждый народ должен жить на земле там и столько, где и сколько предопределил Бог, — дабы народы, в назначенных пределах и периодах своего существования, «искали Бога, не осяжут ли Его и не найдут ли, хотя Он и недалеко от каждого из нас. Ибо мы Им живем и движемся и существуем, как и некоторые из ваших стихотворцев говорили: «Мы Его и род».

Таким образом, опершись не только на общечеловеческий смысл, на врожденную идею о Существе высочайшем, но и на понятие о Нем даже эллинских поэтов-мудрецов, которые, отчасти постигая Бога высочайшего, а человека представляя высшим из сотворенных существ, понимали, что мы произошли от Бога, даже порождены Богом, — на этом основании св. апостол приступает теперь к отважному слову о нелепости эллинского идолопоклонства, вообще о суетности языческой религии.

«Итак, будучи родом Божиим, — продолжает апостол, — не должны мы думать, что божество подобно золоту, которое ниже нас и не сродно нам, или серебру или камню, получившему образ от искусства и вымысла человеческого». Что это за божество, которое мы выделываем из грубых веществ собственным искусством и вымыслом? Такие низкие понятия о божестве возросли и держались во времена человеческого неведения. Ныне же, когда всякий понимает тщету прежней низменной религии, «ныне оставляя, презирая, прощая времена неведения, Бог повелевает людям всем всюду покаяться. Ибо Он назначил день, в который будет праведно судить вселенную через предопределенного Им Мужа, подав о Нем, о Его божественном посланничестве удостоверение всем, воскресив Его из мертвых».

Конец речи св. апостола. В этих немногих, но возвышеннейших, боговдохновенных словах, св. апостол Павел изложил всю сущность учения о религии, как языческой, так и христианской; а сопоставив их рядом, показал всю нелепость идолопоклонства, как и истинно божественное происхождение христианства. Божественность христианства он указывает, с одной стороны, в недосягаемой высоте и чистоте христианского учения о Существе высочайшем, о близости к Богу человеческой природы, порожденной самим Божеством, как и о падении человека, об упадке его смысла до того, что он вообразил было божествами собственные изделия своих рук, своего искусства и вымысла из низких веществ; а с другой стороны, указывает в знамениях и чудесах, которыми подтверждено божественное посольство Иисуса Христа, особенно же в поразительнейшем и достовернейшем из чудес, именно в воскресении Основателя нашей веры из мертвых, — и в воскресении, засвидетельствованном многими очевидцами Воскресшего, числом более 500 братий, из коих многие к этой поре уже и почили сном смерти, а многие оставались еще в живых; — о чем апостол Павел в эту же пору писал к соседям афинян коринфянам. Одним словом, с научно-богословской точки зрения это такая в кратких словах многосодержательная речь, что из нее можно бы извлечь целую богословскую систему. И все это изречено в художественнейшей форме, по всем приемам ораторского искусства: сначала апостол как бы благорасполагает афинян; хвалит в них достойное похвалы, именно их набожность, кидающуюся в глаза, выражающуюся в благолепных чтилищах, — в великолепных храмах. А затем выражает сожаление, что их религиозность так жалко направлена. Далее, всему афинскому ареопагу, сему высшему собранию блюстителей народных обычаев, религиозных уставов и законов отечественных, прямо пред глаза выставляет всю неразумность и низость язычества и, сравнительно с ним, всю недосягаемо божественную высоту христианства; в заключение же строго, именем Бога высочайшего, требует от этих отцов отечества не только покаяния в заблуждениях, но и отвержения исконной отечественной веры и решительного обращения к вере новой, указывая им грозного Судью вселенной в лице Иисуса Христа, Которого божественность засвидетельствовал Сам Бог, воскресив Его из мертвых, — чудом почти неслыханным от начала мира.

Какие же плоды принесла эта возвышеннейшая речь величайшего из учителей христианства, из ораторов всего мира? По-видимому, самые незначительные.

Раздражаясь в душе зрелищем этой столицы языческих религий и образования, Павел несколько дней состязается с иудеями, их прозелитами и со многими из встречавшихся; не видно, чтобы кто из них обратился. Состязается с некоторыми из философов стоических и эпикурейских, — где же философам сознать свои заблуждения!? Многодневными своими беседами со всем этим народом заслуживает прозвище суеслова: он, апостол Павел, суеслов!… Умнейшие из афинян видят в нем только любопытное, да и странное зрелище, потому что он, кажется, делает безнадежное дело, проповедует каких-то новых богов, — кому проповедует? Афинянам, которые и в своих-то богов переставали верить. Стоит ли слушать? Однако же, отчего и не послушать эту новость, не полюбопытствовать, что это за новое учение, которое проповедует этот странный человек, так не похожий на афинянина ни по образованию, ни по внешней выдержке? Расскажи же нам, а мы послушаем эту новость, как новость, не больше. А когда он произнес свою высокую, глубокомысленнейшую, в высшей степени, смелую речь, — речь, которой разумности и величайшей серьезности не могли не понять, — они, очевидно, крайне смущенные, или, точнее — сконфуженные этой речью, — вот накликали! Этот странный человек всему ареопагу в лицо сказал, что ваша афинская святыня, которою вы так выставляетесь, ваше исповедание, к которому вы внутренне холодны, однако же, для виду принадлежите, — все это, более простительное во времена неведения, теперь отжившая, явная всякому и потому преступная нелепость. Сконфуженные такой неожиданностью, не непостыдной для них, одни из них стали насмехаться, чтобы выйти из положения в высшей степени неловкого и поддержать видимость своей философской мудрости, — насмехаться по поводу того, что нашел-де где и кому рассказывать о воскресении мертвых. А другие поскорее выпроваживают его из своего священного ареопага: в другой раз зайдешь, в другой раз тебя послушаем, а теперь уходи, ты нам не нужен. Итак, Павел изыде из среды их.

Только и плодов было от всех этих многодневных бесед апостольских, от этой высочайшей из речей апостольских! Но только ли всего? Нет. Некоторые мужи, пристав к нему, уверовали. Между ними был Дионисий Ареопагит, — другого уверовавшего ареопагита не оказалось, — да женщина, именем Дамарь, и другие с ними. Вероятно, эти два лица были из образованного высшего круга, Дионисий даже член ареопага (впоследствии епископ афинский) и женщина Дамарь, вероятно, известная, именитая в Афинах, и другие с ними безымянные, безвестные, которые так и остались безвестными. А все прочее, все эти философы, жрецы, мудрецы афинские, — вся эта высшая языческая интеллигенция, учреждения, религия, идолы, жертвенники и художественнейшие храмы остались, по-видимому, процветать по-прежнему. Увы, нет!

Этот, по-видимому, странный еврей, этот малый Павел, странно споривший с мудрейшими афинскими философами, осмелившийся высказать свое раздражение против афинских идолов даже в ареопаге и выпровожденный оттуда, как неосторожно и приглашенный туда, успевший привлечь на свою сторону только всего, что одного Дионисия ареопагита, да женщину Дамарь, да еще каких-то там безвестных, — этот Павел через одно поколение обратил к христианству чуть не всех афинян, а через два-три века низверг в прах всех этих идолов, даже самого Зевса громовержца с его престола, низверг в прах все эти гордые и славные в древнем языческом мире ученые и религиозные учреждения. И все эти эпикурейцы и стоики, все эти ареопагиты исчезли, а на месте их, на века и тысячелетия, стали ученики и последователи Павла, к которому афиняне отнеслись в свое время так пренебрежительно. И все, что писал сей пренебреженный ими Павел, как и все, что тогда писалось о нем, — все это стало светочем для мира на тысячелетия (Бес. и поуч. т. III, стр. 337).

 

Апостол Павел в Афинах

А. Л-н.

Великий апостол народов с того момента, как божественный луч христианства озарил его душу, прошел уже многие страны со знаменем креста. Во второе великое путешествие он перенес свою деятельность даже в Европу и, пройдя многие греческие города, приближался к Афинам. С одной из окрестных возвышенностей сразу открылся перед ним город со всем его блеском, и сильный поток мыслей невольно приковал к зрелищу взоры апостола. Итак, перед ним лежал тот город, слава которого гремела по всему миру и одно имя которого приводило в восторг каждого образованного человека! Еще в школе Савл, быть может, лелеял себя мечтой — побывать в этом центре мировой учености, куда стекались для довершения своего образования молодые люди из всех концов земли. Теперь эта мечта осуществилась — но в каком виде? Теперешний Павел шел сюда не учиться, а учить… Кого бы не смутила такая разительная перемена в положении? Но тот, кто облечен был силою свыше и неустрашимо шел навстречу всевозможным опасностям и даже смерти, вдохновенный проповедник креста — смело вступил в философский город.

Проходя по улицам города, апостол с удивлением смотрел на богатство и разнообразие его исторических и художественных памятников. Все здесь напоминало величественные образы великого прошлого. На улицах и на площадях стояли статуи великих мужей и героев; но рядом с ними зоркий взгляд апостола заметил множество и таких статуй, которые изображали богов: перед ними курились жертвенники. Подобных статуй с прилежащими к ним капищами здесь было так много, что Павел возмутился духом. Но еще более возмутился дух его, когда он присмотрелся к самим афинянам: одни с благоговением преклонялись перед идолами, другие с усмешкой проходили около них — и на всех лежала печать какой-то пустоты и легкомыслия. Нет, афиняне, как бы сказал сам себе возмущенный апостол: не свет вы миру, а тьма для него! Недаром причудливый мудрец среди дня зажигал факел, чтобы с ним найти между вами хоть одного человека… Опечаленный взгляд апостола еще раз пробежал по рядам курящихся жертвенников человеческого неразумия; на одном из жертвенников взор его остановила на себе надпись, гласившая: «Неведомому Богу». Лицо апостола просветлело, и взор его блеснул чудным огнем. Еще раз с благоговением прочитав надпись, апостол, как бы почувствовав на себе новый прилив могучих сил, быстро пошел на городскую площадь.

Площадь, по обыкновению, была переполнена народом: одни собрались тут по торговым делам, другие из любопытства услышать что-либо новое, третьи послушать философов, которые тут же, тряся своими длинными волосами и размахивая широкими плащами вели философские прения и излагали философские идеи. Прислушавшись к косматым мудрецам и тотчас же поняв, что у них философский разум несравненно короче их волос и уже их плащей, апостол Павел сам выступил с проповедью, и этой проповеди еще не ведал философский разум. Сразу же его проповедь обратила на себя внимание, и многие стали прислушиваться к ней. Ободренный успехом, апостол, побывав в синагогах для беседы с иудеями, стал ежедневно ходить на площадь, и день ото дня все большая группа слушателей собиралась вокруг боговдохновенного проповедника. Наконец, на него должны были обратить внимание и некоторые из философов, совершенно оставшихся без слушателей. Злоба и досада кипела в их сердце на неизвестного им проповедника, но все-таки любопытство пересилило злобу, и они стали из-за толпы прислушиваться к проповеди дерзкого незнакомца, решившегося соперничать с ними. А вдохновенная проповедь его могучим потоком разливалась по массам и какой-то чудной силой приковывала, внимание народа; толпы как бы замерли, боялись пошевелиться, и мертвая тишина была лучшим одобрением проповеди апостола, вместо шумных рукоплесканий, какими обыкновенно рассеянная и праздная толпа наделяла дутые речи философов. Философы с затаенной завистью видели необычайное действие учения неизвестного проповедника на массы; но странно, что они, мудрецы, сами ничего не могли понять из нее. Весь запас их философского знания не давал им силы понять новое учение, подобного которому они не встречали ни у Платона, ни у Аристотеля, ни у Эпикура, ни у Зенона, ни у других столпов философии, которые, по их понятию, исчерпывали до дна все море премудрости. Бывшие в толпе стоики и эпикурейцы, дотоле враждовавшие между собой, теперь удивленно переглянулись, стараясь друг у друга найти разрешение поразившей их загадки. Но взоры тех и других выражали лишь одно тупое недоумение. Глухой ропот досады пронесся между ними. Некоторые из более смелых философов попытались вступить в спор с апостолом и остановить его речь возражениями; но возражения их, как раскаленные уголья, возвращались и падали на их головы: в речи апостола им не было соответствия. Укрывшись в толпе, возражатели, опять недоумевая, рассуждали между собой: «Что же хочет сказать этот суеслов?» — Так эти «безумцы в своей мудрости» хотели позорным именем заклеймить великого проповедника евангельского учения, но не закрыли они этим своего безумия: еще яснее оно выглянуло из-под философской внешности. Другие, по-видимому, более вслушались в новое учение и говорили: «Кажется, он проповедует о чужих божествах», — и злобная нота зазвучала в этих словах. Как! Этот дерзкий пришелец не думает ли возмущать народной совести? Он не чтит Минервы, священной покровительницы города, не признает прославленных богов народных, храмы и статуи которых во множестве украшают улицы и площади. Он осмеливается подрывать народную веру. Он возмутитель против религии, государства и установившегося порядка, он развратитель народа и юношества. Таким злобноковарным языком заговорили те из философов, для низкого честолюбия которых ничего не стоило прибегнуть к самому бесчестному средству, лишь бы только устранить ненавистного соперника. Один из самых великих и добродетельных философов древнего мира принужден был выпить чашу яду, обвиненный как подрыватель народной веры и развратитель юношества… Ослепленные злобой мудрецы готовы бы были тут же расправиться с неизвестным им проповедником, если бы не боялись народа, который лучше их понимал своим простым чувством истину проповеданного ему и мог страшно отомстить оскорбителям любимого проповедника. Ввиду этого злобствующие ненавистники, прикрыв свою злобу невинным любопытством, пригласили апостола Павла в ареопаг, чтобы он там подробнее изложил перед руководителями народа свое новое учение. Не вспоминали ли они тайно при этом, что именно в этом верховном судилище изобличавший подобных им софистов мудрец некогда испил смертоносную чашу?

На скалистом холме против Акрополя, под открытым небом, собрался верховный совет — ареопаг. На высеченных в скале скамьях восседали члены ареопага — именитые граждане города, государственные деятели, полководцы, философы, поэты. По склонам холма и в прилежащей долине толпился народ. Посредине площадки, образуемой скамьями, возвышались друг против друга два массивных камня: при формальных судебных заседаниях на одном из них становился обвиняемый, на другом обвинитель. На один из них теперь поставлен был апостол Павел. Его взорам представилось блестящее собрание, никогда не виданное им дотоле. Взглянув на безоблачное небо, откуда он некогда услышал божественный голос, призывавший его к апостольскому служению, апостол почувствовал в своем сердце палящий огонь апостольской ревности. Окинув взглядом собрание, — огненным, проницательным взглядом, перед которым невольно дрогнуло сердце коварных философов, апостол начал речь: «Афиняне!» — воскликнул он мужественным, звучным голосом. Собрание напрягло слух. — «По всему вижу, продолжал апостол, — что вы как бы особенно набожны. Ибо, проходя и осматривая то, что вы чтите, я нашел и жертвенник, на котором написано: неведомому Богу. Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам». Лица присутствующих вытянулись от изумления. Слова неизвестного проповедника звучали такой уверенностью и такой силой, какой и тени не представляли туманные речи философов, и в то же время так близко касались слушателей, что все невольно переглянулись между собой. Не восстал ли перед ними великий Платон, который один только мог говорить с подобной силой и таким языком, что ими заговорили бы сами боги, если бы сошли на землю? Или не возродился ли перед ними мощноязычный Демосфен, от речей которого трепетали цари? Речь апостола звучала, как речь этих героев греческого красноречия. Перед блестящим собранием ареопага действительно был Платон, но Платон высшей евангельской философии, — действительно Демосфен, но Демосфен божественного слова… Для некоторых же слушателей, именно философов, страшным громом иронии загремели последние слова оратора. Они, эти тщеславные, высокомерные мудрецы, блиставшие праздным и никому не нужным фразерством, с тупым недоумением останавливались перед таинственной надписью на жертвеннике и не могли дать ответа на инстинктивный запрос народной мысли; и вот явился проповедник, который со смелой уверенностью и неотразимой силой убеждения разрешает загадку. Злоба с новой яростью закипела в них; но эта злоба была теперь совершенно бессильна; апостол одним словом лишил ее юридической основы, сказав, что он проповедует не чужих богов, а только проливает свет знания о Том Боге, Которому народ уже несознательно поклонялся. Так коварно подготовленный суд над вестником божественной истины всей силой осуждения обрушился на врагов его!

Между тем вдохновенный проповедник продолжал свою речь. Как прозрачные струи живительного источника, лилась она из его уст и оживотворяла ум и сердце слушателей. Это была глубокая, неведомая им дотоле, философия, но в то же время она была проста для понимания и с неотразимой силой действовала на сердце. Это была простая речь, но в то же время каждое слово ее как молния пронизывало душу слышавших его и явственно отпечатлевалось на лицах их. С необыкновенной ясностью изложив возвышенное понятие о Боге, до которого едва осмеливались подниматься величайшие мудрецы древнего мира, и показав на основании известных народных поэтов все неразумие поклонения сделанным руками человеческими идолам, апостол, наконец, перешел к проповеди о призвавшем его на апостольское служение Господе, Которому он посвятил весь свой гений, всю свою жизнь. «Итак, — говорил он, — оставляя времена неведения, Бог ныне повелевает людям всем всюду покаяться. Ибо Он назначил день, в который будет праведно судить вселенную, посредством предопределенного Им мужа, подав удостоверение всем, воскресив Его из мертвых»… Вдруг в ареопаге произошло смятение: услышав о воскресении из мертвых, последователи эпикурейской школы не имели сил долее сохранять спокойствие: последние слова в устах вдохновенного проповедника) как огненные стрелы, вонзились в извращенные чувственной философией сердца их и открыли перед ними ужасающую картину праведного возмездия за ту бездну греха, которою была вся их жизнь, руководившаяся глубокочувственным началом: «Станем есть и пить, ибо завтра умрем». Но, чтобы скрыть от присутствовавших свою сердечную боль, они прикрыли ее насмешкой и стали насмехаться над страшным для беззакония учением. На стоиков это учение произвело более спокойное впечатление, и они не прочь были еще послушать его, но, воспользовавшись суматохой, они равнодушно, а может быть, не без иронии, сказали апостолу: «Об этом послушаем тебя в другое время» и, — конечно, не старались уловить этого времени.

Смятение в собрании продолжалось. Видя невозможность дальнейшей проповеди, апостол вышел из ареопага. Скоро разошлось и все собрание, и каменные сиденья членов ареопага, жестокие, как их сердца, опять опустели. Итак, неужели бесплодно осталось слово апостола? — Нет, живо и действенно слово Божие; оно глубоко запало в сердца некоторых из присутствовавших и принесло свой плод. «Некоторые мужи, пристав к Павлу, уверовали; между ними был Дионисий Ареопагит и женщина, именем Дамарь, и другие с ними». Это был первый трофей Евангелия в центре философского язычества.

Такова была первая встреча Евангелия с языческой философией. Уже при первой встрече с ним дотоле непреоборимая владычица умов смутилась и сразу почувствовала грозную для себя силу неведомого пришельца. Но, смутившись, она не захотела сразу преклонить перед ним свое знамя. Еще целых пять веков она усиливалась поддерживать свое знамя во имя язычества и мудрости его; но червь времени неустанно точил древко этого знамени, и оно, наконец, рухнуло, склонившись к подножию креста (Церков. Вестн. 1879 г., № 26, 30 июня).

 

Стих 18-21

 

Толкование на ст. 18-21

Блаж. Феофилакта.

И нецыи глаголаху: что убо хощет суесловый сей глаголати? инии же: чуждих богов мнится проповедник быти: яко Иисуса и воскресение благовествоваше им (ст. 18). Поемше же его, ведоша на Ареопаг, глаголюще: можем ли разумети, что новое сие глаголемое тобою учение? (ст. 19). Странна бо некая влагаеши в ушеса наша: хощем убо разумети, что хотят сия быти (ст. 20). Афинеи же вси и приходящий страннии ни во что же ино и упражняхуся, разве глаголати что или слышати новое (ст. 21). И нецыи глаголаху: что убо хощет суесловый сей глаголати? Говорят, что название спермолог носила одна ничтожная птица, имевшая обыкновение собирать на перекрестках зерна. Высоко поднимавшие голову и гордившиеся своей широковещательностью философы уподобили Павла этой птице. Мудрых называют неразумными, говорится в Притчах. Итак, поелику спермолог была птица ничтожная, не пригодная ни для кушанья, ни для забавы: то пустых людей называли спермологами (суесловами). Инии же: чуждих богов мнится проповедник быти. Это потому, что думали, будто под воскресением он разумеет какую-либо богиню, так как и женщин некоторых почитали за богинь. Ведоша его на Ареопаг. Не с тем, чтобы научиться от него, но с тем, чтобы наказать его, вели его на то место, где производился суд над убийцами. Ареопагом, или Ареевым (Марсовым) холмом называлось это место потому, что здесь Арей, или Марс был наказан за прелюбодеяние. Пагом же называлось возвышенное место, так как судилище это находилось на холме. Следует заметить, что философы эти, хотя все время проводили в беседах и слушании других, считали, однако же, сообщаемое Павлом новостью, которой они еще не слыхали. Если бы он проповедовал, что распят человек, то слово его было бы не новостью; а так как он говорил, что был распят и восстал Бог, то говорил действительно новое.

 

Стих 22-29

 

О речи ап. Павла в афинском Ареопаге, (на ст. 22-29)

Его же.

Став же Павел посреде Ареопага, рече: мужие афинейстии, по всему зрю вы аки благочестивыя (ст. 22). Проходя бо и соглядая чествования ваша, обретох и капище, на немже бе написано: неведомому Богу: Его же убо не ведуще (благолепне) чтете, Сего аз проповедую вам (ст. 23). Бог, сотворивый мир и вся, яже в нем, сей небесе и земли Господь сый, не в рукотворенных храмах живет (ст. 24). Ни от рук человеческих угождения приемлет, требуя что, Сам дая всем и живот и дыхания и вся (ст. 25). Сотворил же есть от единыя крове весь язык человечь, жити по всему лицу земному, уставив предъучиненая времена и пределы селения их (ст. 26). Взыскати Господа, да поне осяжут Его и обрящут, яко недалече от единаго коегождо нас суща (ст. 27). О Нем бо живем и движемся и есмы: якоже и нецыи от ваших книжник рекоша: сего бо и род есмы (ст. 28). Род убо суще Божий, не должны есмы непщевати подобно быти Божество злату или сребру, или каменю художне начертану и смышлению человечу (ст. 29).

Аки благочестивые δεισιδαιμονεστέρους. Δεισιδαίμων называется тот, кто боится демонов, кто боготворит все, — и дерево, и камень, и духов. Представляется, что апостол как бы хвалит их. Δεισιδαιμονεστέρους, т. е. боящимися демонов, назвал их вместо того, чтобы назвать благочестивыми. А назвал их так по поводу капища. Капище же поставлено было ими по след. причине.

Однажды у афинян вспыхнула война с неприятелями; потерпев поражение, они удалились. И так, как у них было в обычае праздновать игры в честь демонов, то один из демонов явился к ним и сказал, что он не видел еще от них никакой себе почести; поэтому он осердился на них и был причиной этого их поражения. Этому демону они построили храм, и как бы из опасения, чтобы и еще когда-нибудь не случилось с ними того же, если они обойдут какого-либо неведомого ими Бога, поставили капище с надписью: неведомому Богу, говоря этим, что если есть еще какой-либо иной Бог, которого они не знают, то пусть капище это будет посвящено в честь его; быть может, он милостив будет к нам, хотя мы не почитаем его, так как не знаем. Полная же надпись на капище была след.: «Богам Азии и Европы и Ливии: Богу неведомому и чуждому». Проходя бо и соглядая чествования ваша. Нашел в городе не книгу божественную, а стоявшее капище; и, воспользовавшись надписью на капище, разрушил само капище. Да что же и оставалось ему делать? Эллины все были неверующими. Если бы он стал беседовать с ними на основании Евангельского учения, они стали бы смеяться над ним; если бы — на основании пророков, не имели бы доверия к нему. Он оружие неприятеля покорил его же оружием: вот это-то и есть то, что он говорит: бых со беззаконными, яко беззаконный. Увидел капище, — и надпись на нем обратил в свою пользу; а что еще важнее, так это то, что он изменил мнение афинян. На капище, говорится, бе написано: неведомому Богу. Кто же был этот неведомый Бог, как не Христос? Итак, афиняне написали это во имя Христа? Если бы они написали это во имя Христа, то успех Павла в их обращении не представлял бы ничего Удивительного. Нет, они написали это с иной целью; а Павел сумел придать надписи совершенно новое значение. Но следует сказать, Ради какого Бога они написали: неведомому Богу. Много было у них богов, и своих и чужих. Об одних из них они получили сведения от матерей, а о других от соседних народов. Итак, поелику сначала не все боги сразу были приняты ими, а вводились мало-помалу, одни — их отцами, другие — дедами, иные — уже в их время, то, собравшись вместе, они сказали: как этих богов прежде мы не знали, а потом впоследствии узнали их, так, быть может, есть и еще какой-либо Бог, Которого мы не знаем и так как мы не знаем Его, хотя Он и Бог, то делаем ошибку, пренебрегая Им и не почитая Его. Поэтому они поставили капище и сделали на нем надпись неведомому Богу, говоря этой надписью, что если и еще есть какой-либо иной Бог, которого мы не знаем, так и Его мы будем чтить. Обрати внимание на избыток бесобоязненности. Поэтому Павел говорит: по всему зрю аки благочестивыя: потому что почитаете не только тех демонов, которые вам известны, но и тех, которых вы не узнали, — и, пленив их умы, направил их умственные взоры на Христа. Егоже убо не ведуще (благолепне) чтете, Сего аз проповедаю вам. Афиняне намеревались обвинить Павла, говоря: ты вводишь новое учение, вводишь Бога, Которого мы не знаем. Поэтому, желая освободиться от подозрения и показать, что он проповедует не нового Бога, но Того, Которого они прежде него почтили уже служением, говорит: вы предупредили меня, ваше служение Ему упредило мою проповедь; потому что я возвещаю вам Того Бога, Которого вы почитаете, не зная. Бог сотворивый мир… Сказал одно слово и подорвал все положения философов. Эпикурейцы утверждают, что все произошло само собою и из атомов; а он говорит, что мир и все, что в нем, — дело Божие. Не в рукотворенных храмех живет. Чтобы не подумали, что проповедуется один из многих их богов, Павел поправляет сказанное, присовокупляя: не в рукотворенных храмех живет, но, в человеческой душе. Итак, что же? Он не жил в Иерусалимском храме? Да, не жил, но действовал. Как же иудеи почитали Его при содействии рук? Не при содействии рук, но мыслию, потому что Он не требовал чувственного, как бы нуждаясь в этом: не ям, говорит Он, мяса юнча и т. д. Не требуя что, Сам дая всем живот и дыхание. Два доказательства божественности, именно, что Бог ни в чем не нуждается и всем дарует все. Но здесь же Павел показывает и то, что, и не отыскав Господа, они обрели Его. А так как, отыскивая Его, они не находили, то он показывает также, что Господь так очевиден, как какой-нибудь предмет, рассматриваемый на видном месте; потому что невозможно, чтобы небо было здесь, а в другом месте его не было; невозможно также, чтобы оно было в это время, а в другое нет. Итак, во всякое время и во всяком месте можно обрести Господа. Бог так устроил, что мы не встречаем препятствия в этом ни со стороны места, ни со стороны времени. То, что небо находится везде и установлено на все времена, особенно сильно действовало на слушателей. Господь так близок к нам, говорит апостол, что без Него невозможно жить. О Нем бо живем и движемся и есмы. Близость Господа доказывает посредством чувственного примера: невозможно, говорит, не знать, что воздух разлит всюду и находится близ каждого из нас, но и в нас самих. То, что мы от Бога получили жизнь, что действуем и не погибаем, — все это называет промышлением и попечением Божиим о нас. Якоже и нецыи от ваших книжник рекоша. Один мудрец, Арат, сказал о Зевсе: того бо и род есмы. А апостол говорит это о Творце, не утверждая, что Творец и Зевс одно и то же, — да не будет! — но прилагая это выражение собственно к Творцу, как и жертвенник назвал жертвенником Его (Творца), а не того, кого чтили афиняне. Назвал нас родом Божиим, т. е. самыми близкими родственниками, так как от нашего рода Бог благоволил на земле родитися. Не сказал: не должны вы непщевати подобно быти Божество злату, или сребру, но употребил более смиренный оборот: не должны есмы. Заметь, как внес в свою речь предмет сверхчувственный, потому что с представлением о теле мы соединяем и представление о расстоянии (Толкование на Деяния Св. Ап. стр. 221-226).

 

Стих 22-31

 

О речи св. ап. Павла в афинском Ареопаге (XVII, 22-31)

Фаррара.

Остановимся на минуту и углубимся в смысл этой речи, прежде нежели дочитаем ее заключение для того, чтобы постичь способ ее изложения, сообразить силу и величие содержащихся в ней мыслей. Такой способ необходим был при обращении к слушателям, которые приписывали прежде всего важность риторике: необходим был в продолжение всей речи, чтобы воспользоваться каждой минутой, когда ему приходилось привлечь ускользающее внимание легкомысленной, гонящейся за внешностью толпы. Начать прямо с изложения христианского учения или поступить с афинянами так, как поступал с невежественным фанатизмом, значило бы мгновенно потерять дело. А так как единственным желанием апостола было победить своих слушателей разумом и любовью, то с язычниками он говорил, как язычник, с беззаконниками, как беззаконник, — говорил, наконец, с такой широкой свободой, которая ужасала иудеев, и с такой задушевностью, которая восхищала язычников. Излагая свое слово в кратких выражениях, представляя примирительные доказательства, признавая набожность афинян по отношению к богам и подтверждая свои взгляды ссылкой на их собственных поэтов, он направляет свою речь к тому, чтобы указать основные заблуждения каждого отдела своих слушателей. Останавливаясь исключительно на пунктах соглашения апостол практически опровергает во всех направлениях их врожденное и научное самодовольство. Не случай, а Святое Провидение, обратившее внимание апостола на безыменный алтарь, доставило ему возможность признать слушателей хотя отчасти разделяющими с ним те мнения, которые он возвещал им. Эпикурейцы веровали, что мир произошел от случайного соединения атомов: он поведал им, что их Неведомый Бог словом Своим сотворил всю вселенную и все, что в ней. Они думали, что существует множество богов, которые, не заботясь о человечестве, живут вдалеке и посылают только громы; он рассказал им, что существует только один Бог, Господь неба и земли. Вокруг него возвышалось множество храмов, настолько дивных по постройке, насколько может сделать это рука человеческая; а он, среди громадного числа храмов и сотен божеств, в виду их обнесенных колоннами всходов из мрамора, удостоверял их, что этот Единый Бог живет не в рукотворенных храмах, но в вечном храме, Им же самим созданном. Отрицая народное многобожие, он вместе с тем отвергал и пантеизм стоиков, и полный атеизм эпикурейцев. Когда он уничтожил таким образом священное значение бесчисленных храмов, стоики стали на его стороне; когда он высказал, что Бог не нуждается в наших жертвоприношениях, эпикурейцы услыхали язык собственной школы. Но, с другой стороны, он положил секиру под самый корень их излюбленных убеждений, прибавив, что материя не имеет вечного существования, что Бог не есть безличная абстракция, что Провидение есть ток направления, действующий на нас извне и производящий то или другое. Этот неведомый им Бог есть в одно время и Творец и Охранитель, Живой Бог, Господь материального мира, Отец всего человечества, всех народов, иудея и язычника, грека и варвара. Он назначил предопределенные времена и пределы их обитанию. Тем же самым окончательным приговором он доказал ложь всяких претензий по рождению в известной стране, национальных самовосхвалений на счет других и всех древних верований относительно того, что каждая местность находится под покровительством своих специальных божеств. Жалкий иудей, над которым они насмехались, принадлежал к племени настолько же дорогому для Бога, насколько и красивый Эллин; варвары не лишены Его попечительной заботы. Потому что Он с небесного престола взирает на всех жителей земли. Когда же апостол высказал, что Господь дал им возможность найти Его и что они бессознательно ищут Его сами, как слепые, ощупью, — когда он сослался на известные стихи Арата и Клеанфа (которые, может быть, певались на их торжественных празднествах) для убеждения их в той истине, что они близки и дороги Богу, что они народ пажити Его и овцы стада Его, то приготовил уже их к заключению, что все эти, искусственные изображения, — все эти отчеканенные и отлитые вымышленные образы не были и не могут быть подобиями Его и недостойны поклонения, — хотя бы они были так древни, как упавшая с неба статуя, — Διοπετεςαγαλμα,, — богини, их покровительницы, или как знаменитая статуя из золота и слоновой кости, в которую Фидий вложил свой лучший гений, а Афины богатейшие дары.

Таким образом далее, с предусмотрительностью избегая всякого оскорбления и приложив всю силу рассуждения и красноречия, к которым они не были нечувствительны, — св. Павел указал слушателям их заблуждения, большей частью противопоставляя этому последнему истины, возвещать которые было предметом его миссии. Но, чтобы простое указание не произвело равнодушия или отчаяния, он поучал стоиков заменить апатию сочувствием, гордость смирением, убеждение в зависимости от самих себя, исключающее всякую необходимость в Боге, исповеданием своих слабостей, которое соединяет с Ним. Он поучал и эпикурейцев предпочесть душевный мир чувственному удовольствию, Живого Бога — отдаленным и равнодушным божествам. Таким образом он перешел к тому, что Господь в течение многих веков видел и прощал их неведение, но теперь настало царство небесное, теперь Он призывает их к покаянию, теперь возвещает день суда, — день, в который будет судить «праведно посредством определенного Им мужа, подав удостоверение всем, воскресив Его из мертвых» (Жизнь и труды св. ап. Павла, т. 1, стр. 328).

 

О речи св. ап. Павла в афинском Ареопаге (XVII, 22-31)

В. Певницкого.

Речь апостола Павла, сказанная в Афинах, отличается не только от речи его, сказанной в Антиохии Писидийской, но и от речей всех других апостолов. В ней мы можем видеть пример того, как апостол, умевший всем быть вся, беседовал с образованными язычниками. Особенный характер афинской речи зависел от особенностей тамошних слушателей апостола. Этими слушателями были здесь любознательные и образованные греки, между которыми немало было философов стоического и эпикурейского направления, и перед ними апостол искусно поставил предмет той проповеди, которая была делом его жизни.

Повод к речи дали апостолу сами афиняне. Апостол Павел, проповедуя Христа, являлся в собрания и синагоги и здесь рассуждал и вступал в споры с иудеями и прозелитами, являлся и на городской площади, на которой постоянно сновал народ, беседовал о новостях и рассуждал о разных предметах, и подле которой было сборное место философов, и не опускал случая сообщать свое новое учение о спасении, принимая участие в беседах, спорах и рассуждениях. Новая проповедь Павла заинтересовала любопытных афинян, и с торжища они позвали его на возвышенность, где имел собрание ареопаг афинский, чтобы здесь, в присутствии многих, он подробнее изложил свое учение, показавшееся им новым и интересным. И вот последовала речь, записанная в XVII главе Деяний апостольских (22-31), в ответ на вызов со стороны афинян, может быть, давно желанный апостолом.

Мы не скажем, чтобы в афинской речи апостол Павел выразил новое какое-либо учение, не находящееся в других речах. Сущность ее содержания, та цель, к которой он все направляет, — та же проповедь о Христе и спасении, дарованном через Него людям, какую он проносил по всем пределам греко-римской империи. Но исходная точка, от которой он ведет свои изъяснения, те пути, какими он идет к своей цели, — здесь совершенно не те, какие вы видите в других речах, как апостола Павла, так и других апостолов. Там книга откровения, показывающая те воспитательные средства, какими Бог приготовлял Израиль к принятию спасения, и содержащая пророчества о Мессии, служила главным источником при доказательствах истинности проповеди о Христе и давала проповеднику те пособия, при посредстве которых он старался и надеялся довести до сознания слушателей слово о новозаветном спасении. Здесь вместо этого служат другие книги: природа и история, разум и совесть, вообще те естественные средства, какими Провидение вело к богопознанию многочисленный языческий род. Апостол, с особенной силой и рельефностью выставивший учение об универсальном, или вселенском значении христианства, не исключает язычников из тех пределов, на которые простиралось воспитательное действие Промыслителя, и жизнь их подчиняет планам божественного домостроительства о спасении человечества. И здесь было приготовление ко Христу посредством пробуждения чувства потребности спасения, хотя это приготовление шло не теми путями, какими веден был к оному народ израильский. В послании к Римлянам апостол прямо выражает ту мысль, что язычникам даны были средства богопознания и спасения, и если они не воспользовались ими к своему благу, то подлежат за это праведному гневу Божию (Рим. 1, 18-24). Эти средства, по планам домостроительства Божия долженствовшие вести язычников к царству Божию, выставляются на вид и в речи апостола, сказанной в Афинах, и указанием на них — указанием на факты, близкие религиозному сознанию язычника, — апостол хочет приготовить почву для веры во Христа и спасение через Него.

Нельзя не видеть в сей речи искусства и мудрости св. апостола, с какою он ведет к своей цели слушателей язычников. Когда ему приходилось говорить с иудеями, сила истины заставляла его упоминать перед ними о тяжелой вине их в предании на смерть Спасителя мира, и он, для примирения их со своей совестью и для смягчения жесткости намека на великий проступок, старался извинить его их неведением с одной стороны, а с другой — предопределением совершившегося свыше. На язычниках не тяготело это злодеяние; но у них много было других причин и явлений, которыми мог оскорбляться благочестивый дух апостола и которые могли вызывать резкое обличительное слово с его стороны. По словам Деяний апостольских, раздражался дух апостола при виде множества идолов, наполнявших город, которые для его веры казались оскорбительною мерзостью. Но он сдерживает свое неудовольствие, не нападает прямо на заблуждения и видимые его выражения, чтобы не оттолкнуть от себя сразу слушателей, а ищет в их сознании пункт соприкосновения между тем, во что они веруют, и тем, что он проповедует. Он воздает честь благочестию афинян, указывая на множество храмов и капищ, ими созданных, и между этими капищами особенное внимание обращает на одно капище, на котором было написано: «неведомому Богу». Похвалив афинян за благолепное почитание неведомого Бога, он берется указать Того, Кого они чтут, не зная Его. Это Бог, сотворивший мир и все, что в мире, всем дающий живот, дыхание и все и ничего не требующий от человека. Это Бог Промыслитель, блюдущий судьбы народов и назначающий им времена действия и места жительства, и близкий к каждому из нас, кто только хочет видеть Его действия. Указав на промышление Божие о мире и народах, апостол частнее говорит о нашей зависимости от Бога, Которым мы живем, движемся и существуем, и в доказательство своего положения приводит изречение книжников языческих. На основании этого положения он выводит заключение, что Бог не может быть подобен какому-либо земному материалу, золоту или серебру, или камню, обделанному искусством человеческим. Не останавливаясь долго на этом теоретическом положении, он переходит к нравственному чувству человека и призывает к покаянию своих слушателей, во имя воли Божией, ныне открываемой, и при этом напоминает о Муже, Которого предоставил Бог для спасения людей, через Которого Он будет судить вселенную и Которого воскресил из мертвых для уверения всех в Его значении (XVII, 22-32).

Как ни искусна по своему составу речь апостола, сказанная в афинском ареопаге, она не произвела, однако же, на слушателей того действия, какого можно было ожидать от нее. Деяния апостольские, выражая впечатление, произведенное этой речью, замечают, что только немногие пристали к апостолу и уверовали в его Учение, а большинство с недоверием и глумлением отнеслось к его Слову, особенно когда он начал говорить о воскресении мертвых.

Его слушали, когда он изъяснял общие истины, доступные религиозному чувству каждого; а лишь только начал он вводить своих слушателей в христианское учение об искуплении, оправдании и суде, слушатели тотчас же изменили свое внимательное отношение к новому учителю, и он, как видно, преждевременно должен был закончить речь свою (Деян. XVII, 32-34). Апостол сам недоволен был тем результатом, каким закончились его ученые беседы с греческими философами и образованными жителями Афин, и потому, по прибытии из Афин в Коринф, решился проповедовать одного Иисуса Христа и Сего распята, оставя все препретельные слова человеческой мудрости, что для образованных эллинов казалось безумием (1 Кор. 1, 17; 22-25; II, 1-5). (Руков. для с. п. 1874 г. № 46, стр. 337).

 

Стих 22

 

О том, почему в Афинах судилище, в котором говорил народу Павел называлось Ареопагом (ст. 22)

Cв. Исидора Пелусиота.

В Афинах судилище, в котором говорил народу Павел, называлось Ареопагом потому, что там, как говорят, понес наказание Арей; а слово пагос значит возвышенное место, ибо судилище это было на некотором холме, отчего у иных правители некоторых селений или местечек называются пагархами.

 

О свободе, с какою Павел говорил в народных собраниях

Его же.

Крайне дивлюсь мужеству достославного Павла, с каким и подсудимый, говорил к народу и, давая отчет, учил. Ибо учителю свойственно говорить со властью, а подсудимому — соразмерять слова с обстоятельствами. Но он вел себя вопреки сему; потому что имел в себе Подателя и Распределителя премудрости (Тв. ч. II, стр. 361).

 

Стих 23

 

О капище в Афинах (ст. 23)

Его же.

Поелику неопровержимо и неоспоримо всякое слово, признанное и противниками; то с каждым народом должно вести речь с того, что для них обычно. Так поступал Павел, этот сокровищехранитель мыслей Христовых, с иудеями, начиная беседу от Писания, а с афинянами от капища. Почему и говорил: бых беззаконным яко беззаконен (1 Кор. 9, 21). Ибо, как бы не слыхавший закона, предложил увещание, начав с капища, не потому, что капище признавал более достойным вероятия, нежели Писание, но потому, что неверующих Писаниям покорял собственными их учениями (Тв. ч. II, стр. 346).

 

Почему на капище написано было «неведомому Богу» (Деян. 17, 23)?

Его же.

Две, говорят, были причины, почему в Афинах на капище было написано: неведомому Богу. Одни утверждают, что, когда персы ополчились на Элладу, афиняне послали гонца Филиппида к лакедемонянам просить вспоможения; почему на Парфенейской горе явившееся видение Пана, хотя обвиняло афинян в небрежении к нему, однако же, обещало помочь. Потому афиняне, одержав победу, соорудили и надписали: неведомому Богу. Другие говорят, что Афины посетила язва и попаляла их в такой мере, что не щадила и самых тонких тканей. И как, совершая служение мнимым своим богам, не получали никакой пользы: то размыслив, что, может быть, иной какой-либо Бог, Которому они не воздавали чествования, наслал язву, построили храм и капище, надписав: неведомому Богу и принеся жертвы, немедленно были уврачеваны. Заимствовав сие из собственных афинских учений, Павел покорил себе афинян, высоко думавших о своей мудрости (Тв. ч. 2, стр. 458).

 

О том же

Cв. Златоуста.

Афиняне в разные времена принимали разных богов и даже иноземных, например, богиню Минерву, Пана из других стран; боясь, чтобы не нашелся еще какой-нибудь бог, неведомый им, но почитаемый в другом каком-нибудь месте, они для большей безопасности поставили жертвенник и ему; и так как этот бог был неизвестен, то написали: неведомому Богу. Этот-то Бог, говорит Павел, и есть Иисус Христос, или лучше, Бог всех. Его же убо неведуще чтете, говорит, Сего аз проповедую вам. Смотри, как он доказывает, что они и прежде принимали Его. Ничего странного, говорит, ничего нового я не предлагаю. Они твердили ему: что новое сие глаголемое тобою учение? Странна бо некая влагаеши во ушеса наша. Посему он немедленно уничтожает их предубеждение (Беседы на Деян, ап., ч. 2, стр. 151).

 

О том же

Еп. Михаила.

Об особенной, сравнительно большей, набожности афинян Павел заключил особенно из того, что, проходя и осматривая их святыни (то, что они чтут) — храмы, алтари, статуи богов и т. п., он нашел и такой жертвенник, на котором написано: «неведомому Богу». Таких жертвенников, как видно из свидетельств самих греческих светских писателей (особенно Павзания и Филострата), в Афинах было несколько и, — кажется, на иных были надписи во множественном числе «неведомым богам», на некоторых же или, по крайней мере, на одном — в единственном: «неведомому Богу». Многобожие, в каком бы виде и развитии ни было, никогда не может уверить последователей своих, что они почитают всех богов, — и вот страх, как бы эти непочитаемые (по неизвестности их) боги не прогневались за непочтение их и не наслали бы каких-либо бедствий, заставляет прибегать к тому, чтобы умилостивлять и этих неведомых богов и воздвигать алтари, или жертвенники «неведомым богам» или «неведомому Богу». Такие жертвенники были и в Афинах. Каким богам или какому богу воздвигались подобные жертвенники и каких богов или какого Бога чтили так афиняне, нечего и спрашивать: они не чтили при сем никаких богов и никакого бога, ибо не знали таковых или такового; это было одно отвлеченное понятие в их представлении, с которым определенного ничего не соединялось. — Сего-то, Которого вы, не зная, чтите: по некоторым древним рукописям и чтению некоторых древних толкователей — сие то, что вы, не зная, чтите, — неопределенное, вместо определенного, безличное вместо личного, соответственно незнанию (не зная); сие-то, что составляет для вас неизвестный божеский предмет почитания, есть Бог личный и живой, Творец мира, Которого я и проповедую вам. Это, очевидно, мощный ораторский оборот речи, определяющий неопределенное, влагающий в отвлеченное понятие конкретный смысл, какого в неопределенном представлении слушателей собственно не было, так как он не был сознан, но который мог быть ими сознан, как единственный истинный смысл в неопределенном — «неведомому Богу». Из такой надписи апостол заключает, что афиняне, кроме своих, им известных, богов (Зевса, Афины и пр.), признают и чтят еще божественное Существо, как нечто отличное от тех их богов, и так как Бог, проповедуемый Павлом, есть Существо отличное от тех их богов и им известное, то он со всем полным правом мог сказать в ораторском обороте речи, что это им неизвестное и ими чтимое божественное Существо есть Бог, им проповедуемый, хотя в мыслях их не было того, что «неведомый бог» есть именно этот Бог, проповедуемый теперь Павлом. Это — основная мысль всей речи Павла в ареопаге, смело и премудро выведенная из окружающих его обстоятельств или примененная к ним. Приметить еще надобно при сем мудрость Павла в том, что, когда афиняне надеялись слышать от него речь о чужих богах (ст. 18), о чем-то странном, чуждом для них (ст. 20), Павел полагает в основу проповеди их собственное, в глубине их души лежащее, только не сознанное ими чувство о Боге (Толковый Апостол, стр. 436).

 

Стих 27

 

О начальных приемах христианского воспитания (на ст. 27, гл. XVII)

Амвросия, Епископа Дмитровского.

Основное начало человеческой нравственности есть вера в Бога. Орган духа нашего, которым усвояется эта вера, есть сердце. Жизнь сердца шире жизни умственной. Оно пробуждается раньше ума, и не мыслями, не понятиями, а впечатлениями. Св. апостол Павел говорит о целых народах, что Бог поселил каждый из них в своем месте и окружил благами и красотами природы с целью, «не ощутят ли Его и не найдут ли Его, хотя Он недалеко от каждого из нас». Если целые народы в известной стране должны сначала ощутить Бога, как благодетеля, потом найти Его по следам дел Его, и затем уже возвышаться умом в познании Его; то тем более этим путем Богопознания должны идти дети в семействе, которое составляет для них весь мир. И как облегчен этот способ Богопознания в области Божественного Откровения и в Православной Церкви! Мать-христианка, даже не получившая никакого научного образования, становится учителем Богопознания для дитяти с самого сто рождения. Приняв его от купели крещения с верой, что оно есть чадо Божие, возрожденное для вечной жизни, она смотрит на него не только с любовью, но и с уважением. Она наблюдает, чтоб оно не оставалось ни на минуту без св. креста, возложенного на него при крещении; она перед глазами дитяти прикрепляет к колыбели св. икону; она призывает к ней Ангела-хранителя. Едва покажутся в глазах дитяти первые признаки сознания, едва начнет язык его намекать первые слова, — она подносит его к кивоту, освещенному лампадой, и, указывая на икону Спасителя, говорит ему: это Бог! И счастливо дитя, которое вместе с первыми словами, доступными Для его языка, усвоит это святое и достопоклоняемое имя! От этого простого приема происходит то, что многие христиане не запомнят времени, с которого образ Спасителя стал для них любезным. И какое великое приобретение полюбить Его с младенчества! Любовь направляется не к какому-нибудь вымышленному искусственному изображению Божества, от которого впоследствии еще нужно будет отвлекать ум человека к чистому представлению о Боге, — нет, это истинный образ Божества, снисшедшего во плоти к человечеству и сделавшегося доступным даже для детского созерцания: это Бог! Перед Ним дитя будет приносить свои первые молитвы перед Ним, по возрасте, будет исповедовать свои грехи, перед Ним будет проливать слезы и просить помощи в скорбях жизни, на Него будет с упованием взирать на смертном одре; к Нему, Богу познанному с младенчества, оканчивая земную жизнь, будет стремиться в вечность. Это первое истинное представление о Боге, заложенное в чистое воображение дитяти, мать пополняет и поясняет изображениями Богоматери и святых Божиих, с посильными изъяснениями их значения. Все это перед взором возрастающего дитяти, в храме куда его часто носят для приобщения св. Тайн, постепенно развертывается в полную картину священных предметов и знамений веры производящих свойственное им впечатление на чистое детское сердце. Кто может объяснить эти впечатления? По слову Спасителя: оставьте детей идти ко Мне и не возбраняйте им (Лук. 18, 16), по воспоминанию о том, что Он Сам возлагал руки на них, обнимал и благословлял их (Марк. 10, 16), христианские родители верят, что в храме дети получают Божие благословение, что здесь преимущественно всеваются в их души семена веры и благочестия. Мы помним только, что в раннем детстве наши сердца проникались благоговением, когда благоговейно молились все, стоящие в храме; мы помним чувство чистого умиления, наполнявшее нас в великие праздники, особенно в дни Страстной седмицы; мы помним, как радостно трепетали сердца наши в Светлый день Пасхи. Мы знаем, что с этих пор напечатлелись не в памяти только, но и в сердце нашем главнейшие события из жизни Спасителя, что с этих пор знакомы нам чистые молитвенные расположения и любезен храм Божии. А все это, вместе взятое, великое приобретение, — это опыты зарождающейся духовной жизни и святые ощущения общения с Богом. И кто не приобрел этих духовных сокровищ в детстве, тот едва ли когда приобретет их. Чувств сердечных втолковать нельзя, любви к Богу нельзя выучиться по учебникам. Пока просвещенные родители, чуждающиеся этих приемов первоначального христианского воспитания, ожидают в своих детях пробуждения ума и сознания, пока признают их способными слушать уроки закона Божия, — воображение детей так засорится представлениями земными, а иногда и нечистых предметов, их сердца столько приобретут разных склонностей и привязанностей, что чистые духовные представления и чувствования будут не по вкусу их одичавшим душам (Проповеди 1873-1882 г. M., 1883 г. стр. 25).

 

Стих 28

 

О явлениях чудодейственной силы Божией в жизни человека

О Нем бо живем, движемся и есмы (Деян. XVII, 28).

Мы часто спрашиваем: отчего в наше время не совершается столько чудес, как в прежние времена? Отчего сила Божия не является ныне так явственно и разительно, как в Ветхом завете и в первые века христианства? Но основательны ли эти вопросы с нашей стороны, когда вся наша жизнь — чудодейственное явление силы Господней, поддерживающей наше бытие, сохраняющей наши силы? Если внимательно присмотришься к своей жизни, то легко увидишь, даже в обыкновенном течении ее, следы Божественного Промысла, Который постоянно бдит над нами Своей Божественной силой: О Нем бо живем, движемся и есмы.

В самом деле, в окружающей нас природе есть разрушительные силы, которые повсюду движутся, соединяются, разделяются и борются, которые могут убивать нас тысячами, опустошать целые страны и даже весь земной шар обратить в печальную пустыню. И кто же в состоянии противодействовать им, если бы они на нас восстали? Воды, бегущие в море и снова обтекающие утробу и поверхность земли, имеют возможность разлиться над земной поверхностью и потопить ее обитателей; облака способны низринуться на землю страшным потопом; молния, воспламеняясь, производит разрушения; воздух заражается тлетворным ядом болезней, возмущается в бурях и страшных ураганах; огонь может опустошать целые города; воздвигающиеся из недр земных гор вулканические извержения показывают, что под ногами нашими, в утробе земной действуют страшные силы, одного взрыва которых достаточно для потрясения земли, разрушения городов, погубления миллионов людей. И разве мало мы знаем примеров, что вода выходила из берегов своих и покрывала города, что облака низвергались разрушительным дождем, что тлетворные заразы губили тысячи людей, что много наших собратий погибло от бурь, смертоносной силы молнии и действия огня, что извержения огнедышащих гор погребали людей под развалинами их домов, разливали огненные потоки над Цветущими полями, покрывали пеплом и камнями города? Со всех сторон мы окружены такими силами: они в непрестанном движении около нас, над нами и под нами. Не чудо ли это, что среди сих страшных сил, не раз обнаруживавших убийственное действие на людей и природу, мы до сих пор остаемся невредимы, доживаем до глубокой старости и пользуемся благами мира? Не могли ли они погубить нас и землю, если бы не были удерживаемы рукой всесильного Создателя? Правда, в природе есть всеобщие и неизменные законы, — но кто же управляет этими законами? Отчего поддерживается естественный порядок, несмотря на враждебное противоборство разнородных сил и стихий, несмотря на перевороты по-видимому, нарушающие порядок жизни мира? Не ясно ли является здесь всемогущая десница Божия, хранящая свои создания?

В обыкновенной жизни нашей мы повсюду окружены опасностями: ибо все, что мы употребляем, все, чем наслаждаемся, все, что делаем, при малейшей неосторожности, может быть для нас вредным и смертоносным. Самые невинные яства и спасительные врачевства, принятые не вовремя и не в меру, часто разрушают телесные силы. Вещи, самые обыкновенные в домашнем быту и жизни, часто причиняли вред и пагубу. Весьма нередко случается, что падающий камень, разрушающееся здание, неосмотрительное поведение других лишают нас жизни. Воздух, теплота и движение, без которых мы жить не можем, иногда производят болезни и даже внезапную смерть. Между полезным мы сами, не замечая того, употребляем много вредного, которое является нам в невинном и приятном виде. Сколько природа производит удушливых паров, смертоносных ядов и хищных зверей! Повсюду нас могут встретить беды: беды в реках, беды от разбойник, беды во градех; беды в пустыни, беды в мори, беды во лжебратии (2 Кор. XI, 26). Судя по естественному порядку вещей, мы должны удивляться не тому, что многие лишаются жизни в цветущих летах и внезапно, а — тому, что мы остаемся до сих пор живы, пользуемся здоровьем и живем спокойно, среди сих повсюдных и ежедневных опасностей. Кто осмелится сказать, что собственная прозорливость и опытность всегда спасала его от опасностей? Не случается ли, что, избежав опасности, мы удивляемся своему спасению, как некоему чуду, и признаемся, что только счастливый случай мог спасти нашу жизнь и здоровье. Но что такое случай, как не пустое имя, которое ничего не объясняет для здравого разума? То, что мы называем счастливым случаем, не есть ли явление чудодейственной силы Божией, которая спасает и хранит нас?

Справедливо, что никакая бдительность над собой, никакая сила наблюдательности за случаями и обстоятельствами жизни не может сделать нас совершенно безопасными; во-первых, потому, что, вследствие слабости нашего разума, мы не все можем видеть в предметах наблюдения; во-вторых, обращая внимание на один предмет, мы, естественно, отвлекаем его от множества других предметов, — следовательно, предусматривая одну опасность, в ту же пору можем опускать из вида множество других. Да и то невозможно, чтобы наше бодрствование и наблюдение за всеми случаями жизни продолжались беспрерывно: ибо за напряжением следует утомление и изнеможение, когда мы делаемся равнодушными ко всему, нас окружающему, и ищем покоя. А в таком состоянии весьма легко подвергнуться несчастью, которого нам нельзя ни предвидеть, ни отвратить. Кто же за нас предвидит и предотвращает их? Не есть ли это видимое знамение Того, Который не воздремлет, ниже уснет (Пс. СХХ, 4), вечно промышляет о людях и — не ведает утомления? В человеческой жизни есть другого рода, и совершенно беспомощные, состояния, таковы: младенчество, болезни и сон. Спрашиваем: чьей силой мы прожили время младенчества, перенесли тяжкие болезни, здравы и невредимы восстаем от сна? Справедливо говорят, что жизнь в руках божиих: болезни его начинаются с первых дней жизни (и их так много!); отцы и матери не могут всегда совершенно знать, что ему полезло, по состоянию его телесного здоровья; есть такие болезни, в перенесении которых не поможет дитяти никакое человеческое искусство. Вспомните при этом, как еще слабы силы для перенесения болезненных состояний, — и вы поймете, что если мы прожили время младенчества, то это не дело человеческих, ограниченных сил, а явно зависит от Божественного промышления, которое хранит младенцы (Пс. CXIV, 5). То же должно сказать и о наших болезнях. Всякая болезнь, как расстройство тела, есть шаг к смерти. Сколько же мы перенесли болезней и как многие из нас находились в так называемом, отчаянном положении, когда самые врачи сомневались в нашем выздоровлении! Достаточно ли естественных причин для объяснения того, что мы живем доселе? Одна только невнимательность или вредная привычка (хотя как-нибудь, хотя неудовлетворительно, лишь бы объяснить все явления естественными причинами) служит основанием, почему мы здесь (как и в других случаях) не усматриваем ясно открывающейся чудодейственной десницы Всесильного. Мы полагаемся на силу лекарств; но, говорят, что лекарства не врачуют, а только помогают природе врачевать самое себя. Кто же поддерживает наши изнеможенные и расстроенные силы и дает им возможность врачевать себя? Кто как не Господь, Источник сил и жизни? Наконец, ничего не может быть сомнительнее и опаснее нашего ночного покоя, когда все чувства наши закрыты и сознание помрачается: недаром сон называют подобием смерти. Почему же до сих пор не постигла нас, во время сна, ни одна из бесчисленных опасностей, среди которых мы находимся? Если мы сами не чувствуем и не сознаем окружающего нас; то кто может за нас хранить нас, кроме неусыпного Промысла Божия? Оттого-то св. Церковь заповедует смотреть на каждый новый день нашей жизни, как на чудо милости Божией, и благодарить Господа, что Он «человеколюбствовал обычно, и в нечаянии лежащего воздвигл, во еже утренневати и славословити державу Его».

Чему же научает нас истина, что мы, действием Промысла Божия, живем, движемся и есмы? Во-первых, упованию в жизни не на себя, не на случай, или, так называемые, счастливые обстоятельства и, наконец, не на других людей, но единственно на благость Божию; потому что сохранение нашей жизни есть непосредственное дело Его бесконечной благости. И благо нам, если мы, от полноты чувства упования на Бога, часто взываем: на Тя Господи, уповах, да не постыжуся во век (Пс. XXX, 1), яко держава моя и прибежище мое Ты еси (-ст. 4). Во-вторых, непрестанному благодарению благодеющего нам Господа, Который, не по заслугам нашим, но по Своей Его милости (Тит. III, 5), хранит и защищает нас в жизни, для нашего же блага. Не словами только, а делами должна свидетельствоваться наша благодарность Богу: истинная благодарность Ему есть жизнь, соответственная цели, которую Он имеет в виду при сохранении нашей жизни. Вот как мыслит и чувствует благодарный Богу христианин: вменяю вся тщету быти за превосходящее разумение Иисуса Христа Господа моего. Его же ради всех отщетихся и вменяю вся уметы быти, да Христа приобрящу, и обрящуся в Нем, не имый моея правды, яже от закона, но яже верою Иисус Христовою, сущую от Бога правду в вере: яко разумети Его и силу воскресения Его и сообщение страстей Его, сообразуяся смерти Его: аще како достигну в воскресение мертвых (Филип. III, 8-11).

 

Стих 34

 

Святой священномученик Дионисий Ареопагит (ст. 34)

Святой Дионисий, прозванный Ареопагитом, родился в Афинах около десятого года по P. Хр. Первоначальное образование получил в доме родителей своих, принадлежавших к сословию знатнейших граждан афинских. Оказав быстрые успехи в науках преимущественно перед всеми сверстниками своими, он, для дальнейшего усовершенствования себя в познаниях философских, путешествовал по разным странам, потом прибыл в Египет, издавна славившийся земною мудростью, и там, в городе Илиополе, под руководством искусных наставников, занимался изучением астрономии вместе с другом своим Аполофаном. Пребывание его в этом городе особенно замечательно потому, что здесь он видел затмение солнца, случившееся в тот самый день, в который Спаситель мира был распят на кресте. Сие необыкновенное явление удивило Дионисия тем более, что по его астрономическим вычислениям оно не могло произойти в тот день от причин естественных. Пораженный таким чрезвычайным видением, он сказал: «Или Бог страждет, или видимый мир разрушается». Об этом происшествии он сам упоминает в письме своем к Поликарпу, епископу Смирнскому.

По возвращении из Египта в свое отечество, Дионисий вступил в супружество и своим просвещением, знатностью рода и добродетельной жизнью приобрел столь великое уважение от своих сограждан, что они избрали его членом высшего судилища, ареопага, отчего и дано ему название Ареопагита. Когда апостол Павел прибыл в Афины и в собрании ареопага проповедовал Христа распятого и воскресшего (Деян. 17, 22-31), тогда Дионисий, внимательно слушавший его, получил первое понятие о вере христианской, тогда же наедине вступил в словесное состязание с проповедником и на вопрос его о вероучении афинян показал ему находившиеся в городе капища языческих богов. Обозревая сии памятники идолослужения, святой Павел увидел одно капище, на котором было написано «неведомому Богу» и спросил Дионисия, какой это неведомый бог? «Он еще не явился между богами, в свое время явится и будет вечно царствовать на небе и на земле». Услышав от него слова сии, апостол благоуспешно воспользовался ими для насаждения в душе его слова Божия и возвестил ему, что сей неведомый Бог уже пришел и родился от Пресвятой Девы Марии, что Он, для спасения рода человеческого, претерпел крестную смерть, во время которой померкло солнце и не издавало света в продолжении трех часов, и что потом Он божественной силой воскрес из мертвых и вознесся на небо. Дионисий, вспоминая виденное им в Египте солнечное затмение, о котором говорил теперь Павел, тотчас убедился, что в то время Бог страдал в теле человеческом. Сердце его, освященное благодатью, разверзлось для познания неведомого Бога, Господа нашего Иисуса Христа. Он просил апостола помолиться о нем, дабы Господь милостив был к нему и сопричислил его к сонму рабов Своих.

Выходя из Афин, св. апостол исцелил одного слепорожденного и тотчас повелел ему идти к Дионисию и напомнить ему, чтобы он, по своему обещанию, пришел к нему и принял от него крещение, а с тем вместе отпущение грехов. Дионисий, увидев знакомого слепца, прозревшим, крайне удивился и, узнав о чудесном его прозрении, немедленно пошел к Павлу с женою своею Дамарью, с сыновьями и со всеми домочадцами, которым тогда же преподано было святое крещение. После сего, оставив дом, жену и детей, Дионисий присоединился к апостолу и три года сопровождал его во всех путешествиях, принимая деятельное участие в насаждении слова Божия между неверующими. Получив достаточное наставление в истинах евангельских, он на 46 году своей жизни был рукоположен св. Павлом в епископа афинской Церкви и из Солуня послан к своей пастве для утверждения в ней христианской веры и благочестия. По замечанию Метафраста, устное слово сего просвещенного пастыря, подобно слову Спасителя, было со властию и невольно привлекало к нему души и сердца афинян, а в обращении с людьми он столько был благоразумен и так умел приспособляться к ним, что, подобно великому учителю своему, апостолу Павлу, был всем вся.

Послужив немалое время спасению человеческому в Афинах и Распространив основанную там апостолом Церковь, святой Дионисий Уже в преклонных летах решился предпринять путешествие в другие страны для проповеди Евангельской и пострадать за имя Христово, по примеру наставника своего, блаженного Павла, претерпевшего в то время мученическую смерть в Риме от Нерона. С сим намерением поставив в Афинах вместо себя другого епископа, он отправился в Рим. Здесь святой Климент, епископ римский, принял его с радостью и по прошествии малого времени послал его для проповедания слова Божия в Галлию, вместе с епископом Лукианом, священником Рустиком, диаконом Елевферием и прочим клиром церковным. По прибытии в Париж, Дионисий обратил к Истинному Богу многих идолопоклонников и устроил там, при пособии новообращенных, небольшую церковь, в которой совершал для них священнослужение и молил Господа о умножении словесного стада Его.

Но, между тем, как учение Евангельское благоуспешно утверждалось в этой стране, последовало второе гонение на христиан от императора Домициана. В Галлию послан был от него правителем Сисиний с повелением отыскивать умножившихся там последователей Христовых и предавать их мучительным наказаниям. Сисиний, по приезде в Париж, приказал прежде всех схватить и представить к нему на суд епископа Дионисия, как более известного по своему сану и христианской деятельности. С ним вместе взяты были Рустик и Елевферий, прочая же братия разошлась в иные страны для проповеди. Дионисий, в то время уже дряхлый и утружденный подвигами апостольскими, связанный, поставлен с двумя сотрудниками своими перед игемоном. Сисиний, взглянув на него с гневом, сказал: «Ты ли тот злонравный старец Дионисий, который хулит наших богов, отвергает служение им и противится повелению царскому»? Святой епископ отвечал: «Хотя я телом уже состарился, как ты сам видишь, но вера моя процветает юностью и исповедание мое всегда рождает новых чад Христу». Когда же у него спросили о вероисповедании его, то во всеуслышание возвестил слово истины и проповедал великое имя Пресвятой Троицы, Отца и Сына и Святого Духа. Но игемон не хотел слышать спасительной проповеди и обратился с вопросом ко всем трем, Дионисию, Рустику и Елевферию, хотят ли они повиноваться царю и принести жертвы богам. На это все они единогласно отвечали: «Мы, христиане, имеем единого Бога, живущего на небеси, и Его почитаем, а царскому повелению не повинуемся». Тогда игемон приказал обнажить Дионисия и нещадно бить вервиями; он великодушно терпел жестокое биение и благодарил Господа Иисуса, дозволившего ему носить язвы Его на теле своем. Таким же образом мучили Рустика и Елевферия.

Сисиний увидел, что скорее ослабеют руки бьющих, нежели истощится терпение биемых, и потому приказал прекратить побои и заключить мучеников на тот день в темницу. На другой день утром слуги вывели оттуда святого Дионисия и по повелению мучителя распростерли его на железном одре, положив под него огонь; страдалец при этом пел стих из псалма: разжено слово твое зело, и раб твой возлюби e (Пс. 118, 140). Потом сняли его с одра и бросили на съедение зверям, но звери не прикоснулись к нему, ибо Бог заградил уста их. Наконец, отвели его опять в темницу к Рустику и Елевферию. Туда приходили к нему многие христиане, для которых он совершал там божественную литургию и причащал их Тела и Крови Христовой; причем достойнейшие из них видели над святым епископом являвшегося во свете Царя славы, окруженного ангельскими воинствами. После сего Дионисий и его сподвижники в последний раз были выведены из темницы и представлены к игемону который снова склонял их к жертвоприношению идолам; но они, как и прежде, не покорились ему и исповедали Иисуса Христа единым истинным Богом своим. Тогда разгневанный игемон, после жестокого телесного наказания, осудил их на смерть и повелел отсечь им головы.

Когда святых мучеников вели из города, к так называемой, Марсовой горе, Дионисий благодарил Господа за все милости Его, явленные ему во время земной жизни, и молил принять его в Свое небесное царство; потом, пришедши на место казни, преклонил главу свою и был усечен тупой секирой, равно как и спутники его, Рустик и Елевферий. При этом благоволил Бог сотворить преславное чудо в память великого угодника Своего: обезглавленный и лежавший на земле Дионисий силою Божиею встал и, взявши в руки главу свою, прошел с нею два поприща до того места, где устроена была христианская церковь. Там он отдал ее одной благочестивой женщине, называвшейся Катуллою, и снова пал на землю. Многие из язычников, видевшие это чудо, уверовали во Христа и умножили собой число мучеников. Катулла, приняв главу святого страдальца, пожелала взять и тело его и для сего пригласила в свой дом приставленных к нему стражей, угощением и подарками удержала их у себя на несколько времени, а между тем христиане, по ее наставлению, взяли тело Дионисия и погребли его на том месте, где он подал главу свою Катулле. Здесь в последствии времени воздвигнута великолепная обитель, существующая и доныне в предместий Парижа, под именем аббатства св. Дионисия. Священномученик сей пострадал на 90 году своей жизни, около 100 года по P. Хр.

Святой Дионисий, современник апостольский, получивший первые наставления в вере христианской от учителя языков, удостоился слышать проповеди и других апостолов Христовых, в обществе которых находился в то время, когда все они были собраны к погребению Пресвятой Богоматери. Он сам свидетельствует о себе, что был в Иерусалиме у гроба Господня, где видел и слышал Иакова, брата Божия, верховного апостола Петра, Иоанна Богослова, Тимофея и иных многих братий, проповедовавших учение Евангельское. Из написанных сочинений сохранились до наших времен следующие: 1) о небесной иерархии, 2) о церковной иерархии, 3) об именах Божиих, 4) о таинственном богословии и 5) десять писем к разным, современным ему, лицам (Воскр. чт. г. XXII, стр. 297).

Библиографический указатель к XVII гл.

Чтения о св. ап. Павле: Фессалоники и Верия. Воскр. Чт. 1872, II, 169-172 Афины. 186-188. Ап. Павел в Афинах. 288-292.

О том же, Иннокентия, Архиеп. Херсон. Сочин. т. IX, 407-411.

О том же, Фаррара. Жизнь и труды св. ап. Павла. I, 302-314, 314-333

Ст. 1. Амфиполь. Библ. п. сл. В. Ч. 1874. I, 127. Аполлония. 159.

Ст. 5-6. Иасон. Б. п. сл. В. Ч. 1875. II, 237.

Ст. 10. Берия. Б. п. сл. В. Ч. 1874. I, 246.

Ст. 15. Афины. Там же. 254.

Ст. 16-34. Приготовление язычников к принятию Спасителя. Духовн. Бес 1859. VIII, 495-511.

Ст. 19. Ареопаг. Б. п. сл. В. Ч. 1874. I, 191-192.

Ст. 26-28. Амвросия, Архиеп. Харьков. Возможно ли усовершенствование или преуспеяние народов без веры в Бога или без религии? Вера и Разум. 1885 1, 267-276.

Ст. 34. Дионисий. В. Ч. 1874. II, 304.

Св. Дионисий Ареопагит и его творения. Еп. Порфирия Успенского. Чт. в Общ. 1878. 176, 321, 715.

Ранинского. О речи св. ап. Павла в афинском Ареопаге в ст. Пастыреначальник Господь Иисус Христос и Его апостолы. Стран. 1890. III, 17-19.

Прот. Михайловского. Св. апостол Павел в Афинах. 50-58.

 

ГЛАВА XVIII

 

Стих 1-22

 

Ап. Павел в Коринфе (1-22)

Ст. 1-5. Ап. Павел недолго оставался в Афинах. Склонность к новостям, по коей его слушали пытливые афиняне, должна была скоро наскучить неизменяемыми истинами, кои возвещал проповедник креста Христова, и он удалился в Коринф.

Здесь один иудеянин, по имени Акила, который незадолго перед тем пришел из Рима (вследствие Клавдиева указа об изгнании иудеев из римской столицы), принял его в дом свой. Поелику Акила занимался тем же художеством, в коем искусен был Павел, то последний разделял с ним труды его. Впрочем, главный долг, лежавший на нем, не оставался без исполнения. Каждую субботу синагога была оглашена именем Иисуса Христа. Безуспешность проповеди была некоторым образом вознаграждена утешительным известием, которое принесли Тимофей и Сила, возвратившись из Фессалоник (Сочин. Иннокентия, Архиеп. Херс. т. IX, стр. 412).

Послания к Фсссалоникийцам. Тамошние христиане, при всех озлоблениях со стороны иудеев и язычников, оставались верными, но колебались различными сомнениями касательно пришествия Иисуса Христа и весьма много скорбели об умерших (1 послан. к Фессал.). Мог ли Павел оставить без ободрения и утешения возлюбленных и верных чад своих? Он написал к ним послание (первое по времени из посланий Павла), исполненное отеческой любви и заботливости. Возблагодарив их за твердость в вере, он увещевал их не скорбеть об умерших, подобно не имеющим упования, представляя, что наступит непременно тот великий день, когда все мертвые восстанут из гробов для наслаждения жизнью вечной. Касательно времени пришествия Христова поставлял на вид одно обстоятельство — столь благотворное по своему влиянию на нравственность — его внезапность; умолял вести себя во всем неукоризненно, как надлежит святым, быть миролюбивыми и удаляться лености. Некоторые недоразумения, происшедшие за сим в уме фессалоникийцев, побудили апостола отправить к ним другое письмо. Фессалоникийцы, частью не выразумев смысла апостольского учения о будущем пришествии Иисуса Христа, частью смущаемые некоторыми подложными письмами, писанными якобы Павлом (2 Фессал. 2, 2), получили мысль, что Иисус Христос должен придти в непродолжительном времени. Некоторые из них, вероятно, вследствие сей мысли, оставили свои работы и занимались единственно праздными суждениями. Апостол во втором послании, опровергнув первый предрассудок и показав, что явлению Спасителя должно предшествовать еще явление антихриста и отступление от веры, снова заповедует им, подражая его примеру, удаляться праздности, не вдаваться в бесполезные мечты и вести жизнь трудолюбивую. В предостережение от подложных посланий он дал им закон подлинных своих писем, который состоял в том, что он имел обыкновение приписывать в конце послания собственной рукой следующее приветствие: «Благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми нами» (2 послание к Фессал., последний стих).

Ст. 6-17. Поелику коринфские иудеи оставались упорными, то Павел, сказав им, «кровь ваша на главах ваших, я чист от нее и с сего времени пойду к язычникам», перешел от Акилы в дом некоего язычника Иуста. Близость нового жилища его к синагоге (ибо дом Иустов был подле нее) показывала, что он в сем случае поступил сообразно мудрому правилу своему — мнимым пристрастием к язычникам возбуждать ревность в сродниках своих по плоти, для их спасения. Таковая заботливость его о своих единоплеменниках не осталась без успеха: вскоре крестился сам начальник синагоги Крисп со всем домом своим. Из язычников также обратилось немалое число; но еще гораздо большее готовилось обратиться. Павел был извещен о сем откровением. Кажется, угрожающие опасности возбудили было в нем намерение оставить Коринф. Посему Господь, явясь ему, сказал: «Не бойся, говори и не умолкай: ибо Я с тобою, и никто не сделает тебе зла; потому что у Меня много людей в сем городе». Вследствие сего он проповедовал коринфянам в течение восемнадцати месяцев. Сими продолжительными трудами столько была утверждена и благоустроена Церковь коринфская, что Павел впоследствии называл оную печатью своего апостольства (1 Кор. 9, 2). Не менее была деятельна и злоба врагов Павла. Улучив удобное время, они напали на него и привели к проконсулу. Обвинение было обыкновенное: «Этот человек, — говорили они, — распространяет в народе почитание, не согласное с законом». Обвиняемый хотел было говорить в свое оправдание; но проконсул, приметив, что дело идет об учении, именах и законе иудейском — предметах совершенно чуждых римской политике, прогнал обвинителей от судилища.

Ст. 18-22. Пробыв еще немалое время в Коринфе, Павел, в сопровождении Акилы и Прискиллы, отплыл из Кенхрей (Коринфской пристани на берегу Эгейского моря, что к востоку) в Сирию, и остановился в Ефесе. Тамошние иудеи, услышав его проповеди, просили его помедлить у них; но он, дав обещание возвратиться к ним, спешил в Иерусалим, дабы провести там наступающий праздник (неизвестно, какой). Новые спутники его (Акила и Прискилла) остались в Ефесе. В Иерусалиме, по-видимому, Павел был недолго и возвратился в Антиохию, которая, быв местом его посвящения на проповедь, была некоторым образом и местом его отдохновения. О деяниях его в Иерусалиме евангелист Лука ничего не говорит. Вероятно, впрочем, что он доставил туда милостыни, собранные в Церквах, им основанных. Таким образом кончилось второе апостольское путешествие Павла (Иннокентия, Архиеп. Херсон. т. IX, стр. 412).

 

Стих 2

 

Акила и Прискилла

Св. Павел, избранный сосуд благодати, апостол языков, прошедший от Иерусалима до Иллирика, особенно много имел в разных городах духовных чад, споспешников, друзей. К ним принадлежали Акила и Прискилла. Целуйте, писал св. апостол к римлянам, Прискиллу и Акилу споспешника моя о Христе Иисусе, иже по души моей своя выя положиша, ихже не аз един благодарю, но и вся церкви языческия: и домашнюю их церковь (16, 3, 4). В этих немногих словах прекрасно изображена вся история, вся жизнь благочестивой четы христианской. Несколько других указаний до полняют это изображение частностями. Замечательно, что благочестивые супруги нигде не отделяются друг от друга. Неразрывная связь, соединявшая их в жизни, соединила их и в сердце Павла и в памяти писателя Деяний апостольских. Не трудно понять причину сего, когда видим, что благочестивые супруги представляли, так сказать, одно сердце, одно существо в служении Господу и любви к св. апостолу. Св. Павел не мог разделять в воспоминании своем двух существ, которые всегда проникнуты были единой ревностью к благу Церкви и спасению язычников и, казалось, были соединены не столько для того, чтобы разделять и взаимно облегчать заботы жизни, сколько для того, чтобы совокупно нести крест, возложенный Господом на рождающуюся Церковь Его.

Акила и Прискилла были иудеи из Понта, потом жили в Риме, где уже в царствование Августа число выходцев иудейских чрезвычайно умножилось. Язычники ненавидели иудеев за суеверие (мнимое или истинное) и фанатизм; императоры еще — за частые возмущения. Вскоре к этому присоединилось заблуждение язычников, смешивавших иудейство с христианством, на которое они начали уже смотреть с подозрительностью и беспокойством. В особенности со времени Клавдия начинается для них долгий период тяжких бедствий. Этот император изгнал иудеев из Рима «за беспорядки, производимые ими (будто бы) по наущению христиан». В силу этого указа, как говорится в Деяниях Ап., Акила и Прискилла удалились из Италии в Коринф. Здесь-то и нашел их св. Павел, совершавший тогда второе апостольское путешествие свое.

Акила и Прискилла были, как видно, из тех иудеев, которые чаяли утехи Израилевы. Были ли они христианами до встречи с св. Павлом или им обращены к вере — неизвестно. Только с этой встречи они стали навсегда верными друзьями и споспешниками его. Св. Павел поселяется в их доме, и так как скинотворство, которым для пропитания себя занимались Акила и Прискилла, было знакомо и св. Павлу, то апостол языков разделяет труды своих хозяев. Трогательно и поучительно это соединение необычайного величия и знания духовного с простотою внешней жизни! И всюду видим это в первенствующей Церкви Христовой, Сам Основатель которой родился в яслях от бедной Девы Марии, делил труды мнимого отца Своего, древодела Иосифа, избрал учеников Своих из людей простых, бедных. И не нужны были им внешние богатые средства для основания среди народов всемирного царства Христова. Учитель говорил им: не стяжите злата, ни сребра, ни меди при поясех ваших, ни пиры в путь, ни двою ризы, ни сапог, ни жезла (Матф. 10, 9, 10). Зато ценна была жертва верующих, предлагавших св. благовестникам покров и пропитание в их странствиях; но еще выше самоотвержение самих св. благовестников, которые хотели туне давать благодать Св. Духа, искали сердец и спасения духовных чад своих, а не имуществ их (2 Кор. 12, 14). Если велико было усердие верующих, полагавших все свое имущество при ногах апостолов (Деян. 4, 35), то еще больше отеческая любовь последних, когда они говорили: не должна суть чада родителем снискати имения, но родители чадом (2 Кор. 12, 14), и потому собранное от избытка одних передавали другим — нуждающимся, наконец, умножали сии пособия собственными трудами. Сребра или злата или риз ни единаго возжелах, говорит св. Павел ефесским пресвитерам. Сами весте, яко требованию моему и сущим со мною послужисте руце мои сии (Деян. 20, 34). И теперь, живя в доме Акилы и Прискиллы, св. Павел не хочет отягощать хозяев, посвятивших ему все свои заботы, а еще помогает им в трудах: вероятно, при том, что он имел вместе с ними в виду присоединить цену своих изделий к тем пособиям, которые около сего времени собирал для христиан иерусалимских. Скоро Акила и Прискилла увидели в доме своем и других споспешников Павла, Тимофея и Силу, пришедших сюда из Фессалоник с утешительной вестью о Церкви Солунской. Здесь же от лица своего и их св. Павел писал свои послания к Солунянам (Деян. 18, 5; 1 Сол. 1, 1; 2 Сол. 1, 1). Таким образом блаженные супруги, служа в доме своем Павлу и его споспешникам, любезным им по общей любви к Павлу, удостоились быть свидетелями и как бы участниками апостольских дел и попечений их. Из дома Акилы и Прискиллы св. Павел являлся каждую субботу в синагогу для проповедания. Но так как иудеи были невнимательны к его проповеди, то он стал проповедовать язычникам в доме язычника же Иуста. И восемнадцать месяцев трудился он в благовестии, живя у Акилы и Прискиллы: явилось много обращенных, и они были так утверждены в вере, что св. Павел называл коринфян печатью своего апостольства (1 Кор. 11, 14).

Они стали навсегда памятными и любезными споспешниками Павла. Целуют вы много о Господе Акила и Прискилла с домашнею их церковию, — писал потом св. Павел к коринфянам. Между тем иудеи, раздраженные успехами Павловой проповеди, схватили апостола и хотели, хотя тщетно, предать его суду. Это, конечно, один из случаев, когда привязанная к апостолу чета готова была жертвовать жизнью своей за жизнь апостола (Римл. 16, 4).

Вскоре после того Павел оставил Коринф. Акила и Прискилла сопровождают его. Отплыв из Кенхрейской пристани, путники достигают Ефеса. Отселе Павел спешит в Иерусалим на праздник, оставляя спутников в Ефесе, куда, впрочем, обещал скоро возвратиться. Что же делают они в ожидании Павла? Продолжают его дело проповеди. Как сильно уже было слово споспешников Павла. Был в то время в Ефесе Аполлос, родом из Александрийских иудеев, известных тогда своей образованностью. Он был муж словесен, силен сый в книгах Сей бе оглашен пути Господню, и горя духом, глаголаше и учаше известно яже о Господе, ведый токмо крещение Иоаннова. Сей же начат дерзати на сонмищах. Слышавше же его Акила и Прискилла, прияша его и известнее тому сказаша путь Господень (Деян. 18, 24-26). Чудесное явление! Скинотворцы, наученные скинотворцем, просвещают мудреца, делают послушным учеником своим человека, славного своей ученостью и красноречием! ?? это явление стократно повторяется с тех пор, когда этот же скинотворец Павел, рыбарь Петр, мытарь Матфей и другие столько же простые стали через свои писания из века в век наставниками людей славных своим образованием и ученостью, учителями учителей человечества; когда их слово, часто так простое и грубое, покорило мир, дало новым народам новую жизнь, новые законы и нравы, не переставая и теперь покорять сердца простых и образованных. Пусть же решит теперь здравый разум человеческий: действуют ли здесь мудрость и сила и человеческая ли эта мудрость или Божия?

Св. Павел, точно, скоро пришел в Ефес. С ним был тут и Тимофей. Пришел и возвратившийся из Коринфа Аполлос, конечно, хотевший увидеть учителя своих учителей (Деян. 19, 1, 22; 1 Кор. 16, 9, 10). Акиле и Прискилле досталось утешение видеть вместе своего учителя и его споспешника и своего ученика, который уже так ревностно трудился над проповедованием. Павел со споспешниками деятельно занимался теперь состоянием Церкви Коринфской, волнуемой распрями, и в послании своем к ней он, кроме Тимофея и Аполлоса, говорит и об Акиле и Прискилле, пересылая от них к Коринфянам целование любви (1 Кор. 16, 19). Можно предполагать, что в трехлетнее пребывание свое в Ефесе апостол и жил именно у Акилы и Прискиллы: поселение его у какого-либо нового споспешника было бы, по обычаю, означено св. Лукою. И как в Ефесе св. апостол был в больших опасностях, то, конечно, их разделяли делом или сочувствием и блаженные споспешники его.

Пробыв три года в Ефесе, апостол, движимый Духом Святым, посетил Македонию, Грецию, где, между прочим, остановился в Коринфе. Вслед за ним Акила и Прискилла также оставляют Ефес и отправляются в Рим, вероятно, с тем, чтобы и здесь служить Церкви и здесь еще принять у себя св. Павла, который давно уже готовился быть в Риме (Деян. 19, 21; Римл. 1, 11-12). Из Коринфа (Римл. 16, 1) он пишет свое славное послание к Римлянам. В Риме было уже не только много христиан, но именно близких и возлюбленных Павлу, его споспешников и друзей. Он посылает им свое Целование, — но прежде всего Акиле и Прискилле, и, притом, в выражениях наиболее сильных. Целуйте Прискиллу и Акилу, спос-чешники моя о Христе Иисусе, иже по души моей своя выя положиша, ихже не аз един благодарю, но и вся церкви языческия, и домашнюю их церковь. Как живо и трогательно выражена здесь любовь и привязанность к Павлу его споспешников и его собственная любовь и признательность к ним! И во всю жизнь этих друзей не ослабевала их взаимная любовь, потому что она истекала из общей любви к Господу. Скончавая течение свое, будучи в последних узах, Павел писал послание к Тимофею в Ефес, где жили тогда Акила и Прискилла, утешаясь по разлуке с Павлом дружеством его споспешника. И здесь он прежде всего посылает им свое целование любви: целую Прискиллу и Акилу (2 Тим. 4, 19).

Так, вся жизнь Акилы и Прискиллы была посвящена на служение св. Павлу и вообще Церкви Христовой, которую насаждал апостол языков. Такова была жизнь и многих других христиан первенствующей Церкви. Она достойна глубокого сочувствия и подражания нашего (Воскр. чт., г. XXI, стр. 479).

 

Стих 18

 

Об обете св. ап. Павла. Толкование на ст. 18

Павел отплыл из Коринфа, или вернее, из Кенхрей в Сирию, «остригши голову в Кенхреях, по обету».

Что же это за обет? В какой форме и при каких обстоятельствах он дан? И что особенно важно, каким образом иудейский обет мог согласоваться с христианским учением св. Павла? Что касается самого обета, то объяснение происхождения его нужно искать, прежде всего, в контексте речи. Окончив благополучно свое путешествие, исполненное многих опасностей, и видя обильные плоды своих трудов, апостол приносит полное благодарение Богу, выразив его в обыкновенной иудейской форме, но устранив из нее все, противоречащее духовности христианства. Он обрезывает волосы и тем исполняет обет назорейства, описанный в книге Числ (гл. 6). Принимавший на себя этот обет воздерживался в продолжение 30 дней от вина и всех крепких напитков, в 30-й день обрезал волосы во храме, сожигал их и приносил в жертву ягненка, овцу или барана. Последнее условие обета ап. Павел опускает, и потому несправедливо видеть связь между обетом и путешествием апостола в Иерусалим, «на приближающийся праздник». Книга Числ нигде не говорит, чтобы конец обета совпадал с днем великого праздника. Таким образом, обрезав волосы, апостол исполняет в Коринфе только главный, существенный акт обряда; отбросив же все остальное, как несогласное с духом христианства, он сохраняет христианскую свободу и духовность, зависящую от внутреннего, сердечного настроения (Воскр. чт. 1873 г., стр. 56).

 

О том же

Прот. Горского.

Тогда у иудеев было в обыкновении (вероятно, взято с обетов назорейства) подвергшимся какой-нибудь болезни или другому какому-нибудь важному бедствию, давать обет: если избавлюсь от этой напасти, то принесу Иегове жертву благодарения в храме, тридцать суток не буду пить вина, постригу себе волосы (Jos. de bell. 11, 15). Павел мог наложить на себя такой обет по поводу освобождения от какой-либо опасности в последнее время его пребывания в Коринфе или случившейся при отправлении его отсюда; как много опасностей и бедствий у него было, мы знаем из 2 Кор. 11, 26, 27. Форма, в которой выражалось это благодарение, была сама в себе безразлична, и, обладая духом христианской мудрости, Павел нимало не затруднялся в отношении к форме быть для иудеев иудеем, в отношении к язычникам язычником. Поэтому когда отправился он с Акилою из Кенхрей в Малую Азию, то и начал исполнение своего обета (Деян. 18, 18). Потом спутника своего с женою оставив в Ефесе, куда и сам обещался быть, поспешил в Иерусалим, где посетил Церковь и совершил обет свой в храме (ст. 22) ( Ист. Евангельской и апостольской Церкви, стр. 450).

 

О том же

Еп. Михаила.

«Павел отплыл в Сирию и с ним Акила и Прискилла (точнее — Прискилла и Акила), остригши голову по обету»: и текст несколько не ясен, и событие, в нем упомянутое, несколько загадочно. Неясность текста в том, к кому относить выражение «остригши голову»: состав речи позволяет относить и к Павлу, и к Акиле; к Павлу потому, что он здесь главное действующее лицо, о котором повествуется, к Акиле — потому, что выражение — «остригши голову» — стоит рядом с его именем и, следовательно, может быть относимо прямо к нему, тем более, что имя жены его поставлено здесь впереди его имени, как бы именно для того, чтобы показать, что упомянутое выражение относится прямо к нему. И надобно сказать, что из самого текста нельзя решить дела положительно в ту или другую сторону, из посторонних соображений — тоже, и вопрос может быть решен только так: может быть, Павел остриг голову по обету, может быть, Акила, и из толкователей одни защищают первое мнение, другие последнее. Павел после участвовал в подобном действии в Иерусалиме по совету старейших апостолов (21, 22 и дал.), следовательно, мог поступить так и теперь, нисколько не противореча своим убеждениям относительно необязательности еврейских обрядовых законов в христианстве, тем более, что даже на добровольное обрезание в христианстве он смотрел, как на дело безразличное (ср. 16, 3 и прим.), следовательно, можно приписать ему действие остриженияголовы по обету, нисколько не соблазняясь подобным его действием. Потому же можно приписать его и Акиле, хотя в то время он, вероятно, был уже христианином (ср. ст. 26). -Что значит самое острижение головы по обету (Числ. гл. 6)? По этому закону, давший Богу обет назорейства на известное, определенное время не должен в продолжение этого времени, между прочим, стричь волосы на голове своей; по окончании же времени обета, Назорей должен принести при скинии (а по построении храма — при храме) узаконенную жертву, остричь голову и волосы сожечь на огне своей жертвы; этим снимается с него обет назорейства. В случаях осквернения Назорея (определенных в законе) он также должен остричь голову, очиститься, принести жертву и снова начать назорейство свое. Но все эти обряды по закону должны совершаться при скинии (а потом при храме), следовательно, в Иерусалиме, — следовательно, не идут к рассматриваемому случаю, когда острижение головы совершилось вдали от Иерусалима и храма; предположение же, что для живших в рассеянии и для путешествующих разрешалось исполнять указанные обряды назорейства вдали от храма — не более, как предположение, не имеющее твердого основания, тем более, что жертвы можно было приносить только во храме, а жертва при сем — главное дело. Посему надобно полагать, что упоминаемый в рассматриваемом месте обет не есть ни окончание, ни возобновление этого обета. А засим остается предполагать, что этот обет в настоящем случае есть частный обет, и острижение головы есть окончание этого обета; но в чем состоял этот обет, какие были побуждения к нему, какая цель и пр. — остается неизвестным, и догадки в сем отношении не приводят ни к чему твердому, да и не нужны они, так как самое действие в христиански-нравственном отношении столь незначительно, или лучше сказать безразлично, что Дееписатель не считает даже нужным пояснить значение его.

 

О том же

Архим. Григория.

Слова ст. 18 более всех других мест 18 главы книги Деяний останавливают на себе внимание и древних толкователей и новейших комментаторов священной книги: уяснению их смысла обыкновенно отводится самое большое место. Причина этого — в особенной, (свойственной св. Дееписателю), краткости речи, которая в данном месте достигает наибольшей степени.

Прежде всего возбуждается недоумение относительно самого лица, к которому нужно относить это замечание об обете. По-гречески весь 18 стих читается так: ό δε Παύλος έ'λτι προσμείνας ήμερβζ Ίκανάς, τοΓς άδελφοΤς άποταξάμενος έξέπλει εις την Συρ. ίαν, και <ял' αύτώ Πρίσκιλλα καΐ Ακύλας, κειράμενος έν ΚεγχρεαΤς την κεψαλη είχεν γαρ εύχήν. Мысль об обете примыкает к предыдущей речи посредством причастия κειράμενος. Но к какому из трех лиц, упомянутых ранее этого причастия, должно относиться последнее? Поэтому грамматически естественнее всего причастие κειράμενος относить к предстоящему ему Ακύλας. На такую именно, а не иную грамматическую связь этих двух понятий, по-видимому, хотел указать в данном случае и сам обычно краткий св. Дееписатель; он, будто намеренно, удаляет всякую возможность относить мысль об обете к св. апостолу Павлу, поставляя его имя в самом наивозможно дальнем расстоянии от κειράμενος συν αύτώ) (т.e. Παύλ: Φ Πρίσκιλλα και Ακύλας, κειράμενος). А пренебрегая и обычным в древности предпочтением мужского имени женскому: в силу чего обыкновенно при совместном употреблении их мужское ставилось ранее женского, апостол как бы намеренно поставляет в данном месте имя женщины Прискиллы ранее имени ее мужа, Акилы, так, чтобы это последнее имя пришлось непосредственно перед самым причастием κειράμενος, и, таким образом, сама собой определилась бы грамматическая связь этих обоих понятий. Такая будто бы преднамеренность в расположении имен св. Дееписателем становится еще более заметной, ввиду того, что в двух других местах этой же главы, в стихах 2 и 26, он оба эти имени ставит рядом в обычном порядке: сначала мужское, а потом женское: Акила и Прискилла. На основании таких именно соображений некоторые толкователи и полагают, что в Кенхреях остриг голову по обету Акила, а не апостол Павел. — Но, вникая в дело ближе, нельзя не заметить всей натянутости такого толкования этого места. Конечно, для понимания смысла того или другого места имеет важное значение грамматическое отношение слов и понятий. Но кто станет спорить, что логическая связь гораздо важнее грамматической? Пусть κειράμενος стоит непосредственно после Ακύλας; но стоит только прочитать весь стих сразу, — и станет очевидным, что это прилагательное по внутреннему смыслу, по логической зависимости, относится к Παύλος, хотя последнее и стоит в самом начале стиха. Павел, пробыв еще довольно дней, простился с братиями и отплыл в Сирию, и с ним Акила и Прискилла, остригши голову в Кенхреях — читая даже только один этот стих, не говоря уже о всей XVIII главе, невольно убеждаешься, что главное лицо этого рассказа — св. Павел, средоточие всех этих событий и фактов, что все это — рассказ о нем, и если здесь упоминается об Акиле и Прискилле, то как бы мимоходом, как о лицах второстепенных, имеющих значение единственно только постольку, поскольку они находятся возле ап. Павла. Поэтому совершенно уместно и вполне согласно с действительным смыслом этого места славянский и русский переводы выделяют замечание св. Луки об Акиле и Прискилле (и с ним Прискилла и Акила) из этого отдела посредством скобок, как вставочное предложение. — Таким образом самый текст ясно свидетельствует, что сообщение об острижении волос относится к апостолу Павлу. — Но и, кроме этого, есть еще основания, по которым нельзя относить этого сообщения к Акиле. Если бы Акила принял на себя обет назорейства, то в силу вполне определенного и строгого постановления Моисеева законодательства он непременно должен был бы отправиться в Иерусалим и там в храме принести положенные жертвы, остричь свои назорейские волосы и сжечь их на огне под мирной жертвой. Между тем Акила (с Прискиллой), как известно, из Кенхрей отправился вместе с св. Павлом в Ефес, где и остался в течение всего времени пребывания апостола в Иерусалиме. — Наконец, допустив, что обет действительно был принят Акилой, а не апостолом Павлом, приходится недоумевать: почему св. Дееписатель, обычно краткий в своем рассказе, считает нужным особо остановиться на обете Акилы, каковой факт совершенно не может иметь никакого значения по отношению к главной цели рассказа св. Дееписателя: говорить о распространении церкви Божией? Между тем сообщение об обете апостола Павла имеет большую важность для уяснения ближайшего будущего в жизни этого апостола

Если не более, то во всяком случае и не менее, чем о лице, давшем обет, существует разногласий и относительно самого объекта, какой должно разуметь в данном месте. Действительно, какой здесь разумеется обет? Для решения этого вопроса представляет вполне достаточные данные самый текст книги Деяний. Во-первых, этот обет св. Лука называет одним только греческим существительным без всяких других определений: έΤχεν γαρ εύχήν. Ευχή как по употреблению и у классиков, так и у новозаветных священных писателей обычно означает религиозный обет, который, конечно, всегда соединяется с молитвой. Но так как у евреев было несколько различных обетов, между тем как св. Дееписатель употребляет одно ευχή без всякого определения, то само собою понятно, что он этим словом хотел обозначить такой обет, содержание и форма которого не подлежали личному усмотрению обещающихся, но были строго определены законом. Ευχή Дееписатели — это ευχή κατ' εξοχήν, a таким обетом по преимуществу был общеизвестный и распространенный у евреев обет назорейства. Во-вторых, Дееписатель указывает и одну черту этого обета: κειράμενος την κεφαλήν. Острижение волос — это, конечно, внешняя принадлежность обета; о ней, как подлежащей внешнему наблюдению, и говорит св. Лука, не касаясь внутреннего содержания обета; но стрижение волос, было существенной внешней стороной именно обета назорейства. Наконец, в-третьих, сохраненные Дееписателем слова в ответе ап. Павла ефесским иудеям: δει με πάντως την έορτήν την έρχομενην ποιησοι εις Ιεροσόλυμα — всего вероятнее должны иметь непосредственную связь с замечанием о данном апостолом обете. Ни из предыдущего, ни из последующего в книге Деяний, а равно и ни из Посланий самого ап. Павла, ничего неизвестно о той неотложной надобности, которая так настойчиво (πάντως) и так поспешно отзывала его тогда в Иерусалим. А если поставить в связь эту поспешность апостола непременно к назначенному и притом очень близкому (την έορτήν την έρχομενην) сроку быть в Иерусалиме с известием о недавно данном им обете, то тогда эта поспешность получает себе надлежащее уяснение. Кажется, что св. Лука потому и не говорит о причинах этой поспешности, что они понятны сами собой из известия об обете св. апостола: данный им обет неотложно требовал прибытия его в Иерусалим к назначенному сроку. Таким же обетом мог быть только обет назорейства, который требовал при своем окончании принесения жертв и снятия волос непременно в Иерусалиме (Третье великое благовестническое путешествие св. ап. Павла. Богослов. Вест. Map. 1892 г. прилож. стр. 26—34).  

 

Стих 21

 

Какой был тот приближающийся праздник, на который поспешал св. Ап. Павел в Иерусалим? (Толкование на стих 21)

Архим. Григория.

Самый текст книги Деяний не дает каких-либо ясных и определенных указаний на самое наименование этого праздника. Св. апостол ефесским иудеям говорит как об известном им, уже приближающемся, празднике: мне нужно непременно провести приближающийся праздник в Иерусалиме (την έορτήν την έρχομενην ποιησαι είς Ιεροσόλυμα). Не подлежит сомнению, что под этим εορτή нужно разуметь какой-либо один из больших иудейских праздников, каковыми были Пасха, Пятидесятница и Кущей, на которые обычно иудеи путешествовали в Иерусалим и относительно каждого из которых можно было выразиться: την έορτήν без добавления его собственного имени.

Таким праздником была Пятидесятница. Она праздновалась через семь недель после Пасхи; поэтому для путешествия в Иерусалим на Пятидесятницу св. Павлу приходилось употребить промежуточные недели между этими двумя праздниками: это были самые лучшие дни навигации; этим-то и объясняется попутное посещение им Ефеса и та уверенность, с которой он уже в Ефесе соразмерял свой дальнейший путь с оставшимся временем. В его словах: мне нужно непременно провести приближающийся праздник в Иерусалиме так и слышатся недоговоренные мысли; «и я, хотя этот праздник и очень уже близок (έρχομενην), однако, вполне надеюсь приехать к нему вовремя». Этим-то — далее — объясняется и решительное намерение ап. Павла по миновании праздника опять, не медля, возвратиться тем же морским путем в Ефес. Наконец, Пятидесятница, будучи праздником иудейского происхождения, в новозаветной истории, однако, была ознаменована таким важным событием, которое сделало ее чисто христианским праздником. Особенно же важна она была для апостолов: с этим днем в их сознании связывалось воспоминание о первом дне открытия на земле Воскресшим и Вознесшимся Царства Божия, о первом моменте жизни Церкви Христовой на земле, о первом апостольском слове, которое прозвучало в Иерусалиме и тогда же, в тот же великий день, стяжало целые тысячи новых членов Церкви. Этот праздник был одинаково дорог сердцу всех апостолов; но, несомненно, особенное значение он имел для св. Павла. Насколько другие апостолы чтили этот праздник, как воспоминание о бывшем сошествии на них Св. Духа в первую Пятидесятницу, настолько св. Павел, не только не сподобившийся получения Св. Духа в первую Пятидесятницу, но даже тогда еще враждовавший против христианства, теперь, по своем приобщении благодати Христовой и сонму апостолов, в ежегодных воспоминаниях первой Пятидесятницы почерпал сугубую радость о явленной к нему Божией милости. Особенно же радостно было для духа Павла проводить этот праздник в самом Иерусалиме, в общении с сонмом св. апостолов. И если апостольские труды не позволяли ему часто являться в Иерусалим на Пятидесятницу, то теперь, при представившемся случае, он тем радостнее стремился туда.

 

Стих 22

 

Путешествие в Иерусалим (Четвертое посещение Иерусалима). (Толкование на стих 22)

Его же.

Вполне точного и ясного указания на посещение им Иерусалима в священном тексте нет. Деян. XVIII, 22, где находится указание на посещение Иерусалима, читается так: καί κατελθν εις Καισαρίαν άναβάς και άσπασάμενος την έκκλησίαν κατέβη εις Άντιόχειαν. Если взять эти слова вне их связи со стихами 18 и 21 той же главы, то на первый взгляд может показаться, что здесь и речи нет о хождении апостола в Иерусалим, а сообщается только о посещениии и приветствовании им кесарийской церкви и удалении отсюда в Антиохию. Так действительно и полагали некоторые толкователи: они άναβάς относят к Кесарии и под την έκκλησίαν разумеют церковь кесарийскую. А в объяснение употребленного после κατελθων εις Καισαρίαν — άναβάς, указывающее на восхождение из Кесарии куда-то выше, ανά, приводят то соображение, что — или самый город Кесария лежал выше, чем расположенные на самом морском берегу гавань и другие портовые постройки, или — если город не возвышался особенно над уровнем моря, т. е. над высотою берега, то, значит, посещенное св. апостолом место общественных собраний христиан было расположено на возвышенности. Правда, если бы раньше не было замечания св. Луки о намерении ап. Павла посетить Иерусалим во время приближающегося праздника и о принятии им обета назорейства, требовавшем срочного посещения св. города, то в таком случае изложенное толкование, хотя не находило бы для себя подтверждений в священном тексте, однако, не могло бы быть оспариваемо на основании его. Но, так как подлинность 21-го стиха в полном его виде, а равно принятие св. апостолом обета назорейства, не подлежат сомнению, то последовательность мыслей в этом отделе (ст. 18—22) не только не дозволяет принимать изложенного толкования но положительно требует, невзирая на краткость священного повествования в этом месте, άναβάς και άσπασάμενος την έκκλησίαν относить к Иерусалиму. — Но и помимо этого, в самом тексте этого стиха есть несомненные указания, что св. Дееписатель здесь говорил именно о хождении апостола в Иерусалим. Обычно краткий в своем повествовании, св. Лука особенно сжато говорит в 22-м и 23-м стихах. Всего несколькими словами он описывает большое путешествие св. Павла от Кесарии и через верхние страны Малой Азии до Ефеса. Но если принять изложенное толкование, то как тогда согласить с этой необыкновенной краткостью Луки странную тавтологию: κατελθων εις Καισαρίαν и άναβάς?! Что за нужда была ему отдельно говорить не только о прибытии апостола в Кесарию, но даже и о восхождении в нее? При этом нужно знать, что κατελθων εις Καισαρίαν никак не может означать одной только гавани или берега, но, по обычному употреблению, самый город Кесарию, который, к тому же, был настолько близок к гавани и берегу, что между ними не было никакого расстояния, почему Καισαρία одинаково означало и гавань и город. Далее, если принять, что св. Павел, прибыв только в Кесарию, отсюда же отправился и в Антиохию, то тогда выражение св. Дееписателя: κατέβη έΤς Άντιόχειαν (т. е. из Кесарии) должно страдать такой неправильностью, какую он ни в каком случае не мог допустить. Κατέβη указывает на переход с места более возвышенного на место более низменное (спускание, нисхождение); а между тем Антиохия, отстоявшая от морского берега на расстоянии 180 стадий, находилась сравнительно с приморской Кесарией на более возвышенном месте, почему о путешествии из последней в первую можно выразиться через άναβαίνειν, а не через καταβαίνειν. Напротив, вполне согласно и с ходом мысли в этом отделе, и с обычной краткостью Дееписателя, и с употребленными здесь глаголами: όναβάς и κατέβη, а также и словом: έκκληςία можно усматривать здесь сообщение о путешествии апостола в Иерусалим из Кесарии. — Из Кесарии в Иерусалим нужно было подниматься (άναβαινειν), а из Иерусалима в Антиохию — спускаться (καταβαίνειν). На Иерусалим же указывает и употребленное свящ. Дееписателем την έκκλησίαν без добавления την ουσαν, как то сделано им, напр., несколько выше по отношению к антиохийской церкви: очевидно, он говорит о церкви, которая есть ή εκκλησία κατ' εξοχήν, каковою, конечно, была Иерусалимская церковь.

Это посещение св. ап. Павлом Иерусалима было по счету четвертым после его обращения ко Христу. — В первый раз он был здесь вскоре после чудодейственного обновления своего духа. Недавно шедший из Иерусалима с сильною яростью против иудеев, он тогда возвратился туда полный высочайшей любви ко Христу и старался пристать (καλλάσθαι) к ученикам Его. Но все боялись его, не веря, что он уже ученик Христов, и лишь братское участие св. Варнавы рассекло тогда опасения тамошней христианской общины, — и он вскоре был приобщен к сонму проповедников веры Христовой. — Во второй раз он вместе с св. Варнавой носил усердное приношение антиохийских братий христианам, живущим в Иудее, когда пророк Агав предвозвестил о будущем голоде. В третий раз он с тем же св. Варнавой был отправлен антиохийскими христианами в Иерусалим для разрешения тех недоумений, которые возбудили прибывшие в Антиохию иудействующие, т. е. на известный апостольский собор. — После этого он начал свое второе миссионерское путешествие, и вот, окончив его, он является в Иерусалим в четвертый раз. — О тех целях, которые соединял с этим путешествием апостол, св. Лука умалчивает, но они понятны сами собою. — Во время третьего посещения святого города ап. Павел получил от тамошних апостолов и пресвитеров два поручения, из которых одно состояло в том, чтобы отнести послание с соборным постановлением церквам Сирии и Киликии. Несомненно, цель этого поручения не ограничивалась только передачей самого послания церквам, но требовала и соответствующих словесных, лично св. Павлом предложенных, наставлений и разъяснений по этому поводу. Вероятно, апостол уже имел случай известить иерусалимскую церковь о том, как он исполнил данное ему поручение; но во всяком случае его личное сообщение ей об этом важном деле никогда не было поздним. Ранее он не имел удобного случая быть в Иерусалиме, но теперь, будучи вблизи его, окончив одно путешествие и намереваясь начать продолжительную деятельность в Азии, он счел благовременным явиться в Иерусалим со своим личным сообщением. — Другим завещанием, полученным им в предыдущее посещение Иерусалима, была просьба тамошних апостолов, чтобы не позабывал он иерусалимских бедняков-христиан своей помощью: — собирать в их пользу по тем церквам, которые проходил он и которые основывая вновь, посильные пожертвования. Эта просьба была для апостола Павла священным заветом, который он всегда памятовал и старался исполнить в точности. И вот теперь, пользуясь удобным временем, он присоединил к одной цели своего посещения Иерусалима другую: вручить апостолам и братьям собранные им пожертвования от усердия многих посещенных и вновь основанных им церквей. — Кроме того, св. Павел закончил свое великое путешествие и, пред-намерившись начать свою деятельность в новом месте, считал своим прямым долгом сообщить иерусалимским апостолам и братиям о своей проповеди.

Судя по весьма краткому сообщению св. Дееписателя о рассмотренном пребывании апостола в Иерусалиме, а равно по совершенному умолчанию о нем в послании самого св. апостола к Галатам, с несомненностью можно предположить, что оно было весьма недолговременно. Те цели, ради которых он приходил сюда, требовали для своего осуществления всего только нескольких дней, а явившаяся необходимость отдалить на некоторое время обещанное возвращение в Ефес требовала ускоренного образа действий. И вот св. Павел, простившись с апостолами, пресвитерами и братиями, вместе со своими спутниками вышел из Иерусалима, чтобы придти в Антиохию, эту первую на предлежащем ему пути, основанную его трудами, церковь из язычников (Третье великое благовестническое путешествие св. ап. Павла. Богослов. Вест. 1892 г. Март, прилож. стр. 59. Апр. стр. 67-68, 76-80, 91).

 

III. Третье путешествие ап. Павла (54-58 гг.)

 

ГЛАВЫ XVIII, 23 — XXI, 16

 

Основание главной в Малой Азии христианской Церкви в Ефесе (XVIII, 23 — XXI, 16)

а)  Начало третьего путешеетвия ап. Павла. XVIII, 23. Возвратившись из второго своего путешествия в Антиохию, ап. Павел в этот раз пробыл здесь немного времени; вскоре он предпринял третье великое свое путешествие. Первой задачей этого путешествия, как и второго (15, 36), было посещение церквей, уже основанных, с целью христианского благоустроения их и утверждения в вере новообращенных. Поэтому, выйдя из Антиохии, ап. Павел проходил сначала страну Галатийскую и Фригию.

б)  Аполлос Александриянин. XVIII, 24-28. Начало третьего путешествия Павла ознаменовалось событием, имевшим большое значение в истории апостольской деятельности его во время этого путешествия: присоединением к Церкви Христовой и выступлением на деятельность в качестве благовестника Христова — Аполлоса. Он был родом иудей, по происхождению александриянин. Александрия была тогда центром того особенного направления в иудейском богословии, которое развивалось под решительным влиянием греческой философии и представителем которого был в то время известный иудей Филон. Происходя из такого города, Аполлос был муж ученый и красноречивый и в то же время иудейский богослов, сведущий в писаниях. Этот-то муж пришел в Эфес в то время, как апостол Павел проходил страну Галатийскую и Фригию. Он был уже наставлен «в начатках пути Господня» — именно: он уже был крещен крещением Иоанновым и понимал его приготовительное ко Христу — и именно Иисусу Христу — значение. Поэтому хотя он еще не был христианином, однако же, говорил и учил о Господе правильно. Будучи же по характеру пламенным проповедником своих убеждений другим, он, прибыв в Ефес, смело и с одушевлением учил о Господе в синагоге, хотя это учение его и не было полно, так как он знал только крещение Иоанново и, следовательно, еще не знал крещения Христова. В это же время в Ефесе были Акила и Прискилла, пришедшие сюда из Коринфа вместе с ап. Павлом во время возвращения его из второго путешествия (ст. 18-19, 21). Они, услышав Аполлоса и заметив неполноту его христианского ведения, приняли его в ближайшее общение с собою и точнее объяснили ему путь Господень. Дееписатель не говорит здесь нам о принятии Аполлосом христианского крещения. Но несомненно, что он здесь принял это крещение, так как, прибыв после того непосредственно в Ахаию, он является уже христианским благовестником, действующим с благодатью (ст. 27). Приняв крещение, Аполлос вознамерился отправиться в Ахаию, ближайшим образом в Коринф (19, 1), где и действовал в то время, как ап. Павел, пройдя страну Галатийскую и Фригию, прибыл в Ефес. Так как в Ахаии у него не было знакомых среди христиан, которые ввели бы его в общение с верующими, то христиане ефесские вручили ему рекомендательное письмо, которым и расположили ахайских христиан принять его с доверием. В Ахаии Аполлос, при помощи благодати Божией, много содействовал уверовавшим в борьбе их с врагами веры Христовой из иудеев, ибо он сильно опровергал последних всенародно, доказывая им писаниями, что Иисус есть Христос, — Дееписатель не говорит, какое отношение имела апостольская деятельность Аполлоса к истории ап. Павла. Но это мы видим из посланий Павла к Коринфянам. Особенно плодотворна была деятельность Аполлоса в Коринфе. Красноречивая речь ученого христианского проповедника возбудила здесь большое сочувствие в некоторой, именно образованной, части христианского общества, и Аполлос своей деятельностью много способствовал более совершенному раскрытию христианского смысла верующим в Коринфе; ап. Павел признает в нем продолжателя своего дела здесь и говорит, что Аполлос поливал насажденное им (1 Кор. 3, 6). Но по отшествии Аполлоса из Коринфа (1 Кор. 16, 12) оказалось, что апостольская деятельность его здесь, помимо его воли, не обошлась без некоторых печальных последствий. Здесь произошло в христианском обществе разделение на партии: одни считали истинным апостолом только основателя Церкви Коринфской, ап. Павла, другие — только Аполлоса, третьи — только Кифу, или Петра (иудействующие), четвертые, наконец, против всех этих партий, в основании которых лежало исключительное уважение только к одному какому-нибудь апостольскому авторитету, с презрением всех других, — отвергали вообще апостольский авторитет в деле религиозно-нравственного руководительства христианских обществ и считали себя Христовыми (1 Кор. 1, 12) Это-то настроение в церкви Коринфской, между прочим, и вызвало ап. Павла к написанию двух посланий к ней, которые оба написаны во время этого третьего его путешествия.

Библиографический указатель к XVIII гл.

Прот. Михайловского. Св. ап. Павел в Коринфе. 58-61. Послан. к Солунянам, 61-63.

О том же, Фаррара. Жизнь и труды св. ап. Павла. I, 333-347. Первое и второе послание к Фессалоникийцам. 347-370.

О том же, Прот. Горского. Еванг. история и история апостольской Церкви 442-454.

Чтения о св. ап. Павле: Коринф. Воскр. Чт. 1872. II, 322-324. Аполлос. Там же. 360-361.

Ст. 1. Коринф. Б. п. сл. В. Ч. 1876. I, 383-384.

Ст. 2. Акила. Б. п. сл. В. Ч. 1874. I, 79.

Ст. 3. Ремесло. Б. п. сл. В. Ч. 1877. II, 47-48.

Ст. 5. Ахаия. Б. п. сл. В. Ч. 1874. I, 240.

Ст. 8. Крисп. Б. п. сл. В. Ч. 1876. II, 16.

Ст. 12-17. Галлион. Б. п. сл. В. Ч. 1871. II, 127.

Ст. 18. Кенхреи. Б. п. сл. В. Ч. 1876. I, 272.

Ст. 19. Ефес. Б. п. сл. В. Ч. 1875. I, 143-144.

Ст. 24-28. Аполлос. Б. п. сл. В. Ч. 1874. I, 159-160.

Ст. 22. Третье великое благовестническое путешествие св. ап. Павла. Иером. Григория. Путешествие от Иерусалима до Антиохии Сирийской. Богослов. Вестн. 1892. Прилож. Май, 130-144. Июнь, 147-192. Июль, 193-207.

Ст. 23. а) и Гал. II, 11-12. Пребывание св. ап. Павла в Антиохии Сирийской и его противустание ап. Петру (подробное истолкование его обличительной речи). Там же, Июль, 208-224. Авг. 225-256. Сент. 257-303.

Ст. 23. б) 28. Ефес ко времени прибытия св. ап. Павла. Там же, Сент. 304.Окт. 305-353.

 

ГЛАВА XIX

 

Стих 1-40

 

Пребывание св. Ап. Павла в Ефесе (XIX, 1-40)

Ефес, подобно Коринфу, был город многолюдный, торговый, но очень испорченный. Он, кроме того, служил центром поклонения Диане Ефесской и потому занимал весьма видное место в языческом мире. Диана Ефесская нисколько, впрочем, не похожа на Диану греческую и римскую, сестру Аполлона, — божество гораздо низшее. Диана Ефесская — это восточная Астарта, олицетворение природы и божество высшее. Храм ее был ионической архитектуры, близкий к греческой; статуя ее, уцелевшая от пожара Эрострата, была древнего происхождения; по вероятию азийцев, она упала с неба. Это был деревянный идол, грубой работы, покрытый таинственными эмбле-мами. Среди упадка древних языческих богов Диана Ефесская сохранила свое значение. Как богине природы, ей поклонялись все пантеисты, рассеянные здесь под разными именами. Как богине таинственной, как силе страшной или поэтической, смотря по вкусу и нуждам почитателей, ей поклонялись мудрые и простые, знатные, философы, поэты, мужчины и женщины. Основанное на силе верования, значение этой богини поддерживалось еще тем, что храм ее был в таком богатом и многолюдном городе, имевшем громкое прошедшее. Прежде Ефес был в числе первых греческих городов, в отношении искусств, но вследствие различных обстоятельств нравы его упали, и в глазах греков он стал пользоваться дурной славой. Исключительная важность культа Дианы подавила здесь науку, развила суеверие, и Ефес — родина Гераклита и Парразия, несмотря на уцелевшие памятники искусств, сделался городом портиков, гимназий, театров, тщеславия. По торговым делам сюда стекалось множество иностранцев, приносивших с собой различные социальные взгляды и убеждения. Город изобиловал магами, колдунами, актерами, музыкантами, певцами, евнухами, ювелирами, торговцами амулетами, слагателями романов. Вследствие расслабляющего климата, серьезные занятия были в пренебрежении. Танцы и музыка были единственным развлечением; демонология и теургия увлекали всех. Суеверие господствовало здесь бесконтрольно… Около того времени, когда прибыл в Ефес ап. Павел, здесь жил известный Аполлоний Тианский.

Ст. 1-12. Прибыв в Ефес, ап. Павел нашел там «некоторых учеников» (Деян. 19, 1). Что это за ученики — ап. Павел не объясняет; но следующий рассказ не дозволяет видеть в них некоторых христиан, которые были в Ефесе и к которым он писал из Коринфа. Можно думать, что апостол говорит здесь не о них, а о тех, которые по вере своей были не чужды христианству; в начале пребывания Павла в Ефесе их было около 12 человек. «Приняли ли вы Святого Духа, уверовав?» — спросил их Павел. Вопрос этот распадается на две части: уверовали ли вы и приняли ли вы Св. Духа, как печать своего обращения? Принимая во внимание краткость рассказа в этом месте, можно видеть, что апостол о многом хотел говорить с ними, и настоящий вопрос кратко определяет характер дальнейшей беседы их и указывает, в каком духе велась она. «Мы даже не слыхали, есть ли Дух Святой», — отвечали они. Ответ странный и даже не совсем понятный и вежливый, если мм будем понимать его буквально; но, как сокращение многих их ответов, он ясно изображает нам душевное настроение их. Они приняли, как сами говорят далее, крещение Иоанново, которое было для них началом обращения к Евангелию, Но они остановились на полдороге. Действительно ли они не знали,что есть Дух Святой? Нет. Они признавали, что Дух Божий говорит через пророков, через Иоанна и через Иисуса Христа — (Он был известен им), — но не знали основания нового домостроительства Божия, в котором Дух Св. обещан и дан всем, в Иисусе Христе, как единственный деятель возрождения душ. Вот этому-то и хочет научить их апостол, как немного прежде Акила и Прискилла научили тому же Аполлоса. «Иоанн, — говорит им Павел (Деян. 19, 4), — крестил крещением покаяния, говоря людям, чтобы веровали в Грядушего по нем. Таким образом, «крещение покаяния» есть первый шаг на путь обращения, но конец его — спасение возможно только во Христе. Узнав это, они «крестились во имя Господа Иисуса». Но так как они должны непосредственно помочь ему в служении делу Господню, то Павел испрашивает им Св. Духа, силу и значение Которого они теперь поняли. «Когда Павел возложил на них руку, нисшел на них Дух Св. и они стали говорить иными языками и пророчествовать». Под пророчеством здесь нужно понимать проповедование, зависящее от вдохновения свыше.

В послании к Коринфянам (из Ефеса), ап. Павел говорит: великое поле открылось ему там, он надеется на успех, — хотя и многочисленны враги. Вот две причины долгого пребывания его в Ефесе. Впрочем, поле проповеднической деятельности его не ограничивалось на этот раз одним городом, но выходило далеко за пределы его, так что «все жители Азии слышали проповедь о Господе Иисусе, как иудеи, так и эллины» (Деян. 19, 10). К этому-то времени нужно, кажется, отнести основание или утверждение «семи церквей Азии», о которых говорит св. Иоанн в Апокалипсисе.

В течение трех месяцев Павел каждую субботу посещал синагогу, проповедовал там, привлекая к Господу одних и возбуждая против себя других. Но, когда последние ожесточились против него, он оставил синагогу и, взяв с собой своих последователей, стал учить в школе некоего философа или ритора Тиранна, вероятно, обращенного в христианство. Удаление из синагоги имело хорошие последствия: не предубежденные против Евангелия, слушатели обращались в большем числе.

Ст. 13-20. Но в Ефесе, более чем где-нибудь, было много скитающихся иудейских заклинателей, приписывавших себе чудесную силу. По мнению их, сила заклинания заключалась в таинственных формулах, приписываемых ими Соломону. Не понимая силы истинной веры, они и чудеса Павла приписывали более могущественной формуле и, не смея спросить его о том, начали наудачу совершать заклинания над больными «во имя Иисуса, Которого Павел проповедует». Один больной, над которым они совершали свои заклинания, находился, как кажется, в припадке беснования, не исключавшем некоторой доли ясновидения; бросившись на несчастных заклинателей, он закричал: «Иисуса я знаю, и Павел мне известен, а вы кто?» Павел воспользовался впечатлением, произведенным этим случаем, чтобы уничтожить веру в волшебство, пустившее глубокие корни в Ефесе и увлекшее, как кажется, некоторых христиан. Убежденные Павлом, некоторые решились сжечь волшебные книги, приготовлявшиеся в большом количестве в Ефесе: всего сожжено было, по словам Деяний, на пятьдесят тысяч драхм. И таким образом, прибавляет историк: «Слово Господне возрастало и возмогло».

Ст. 21-40. Св. апостол уже готовился оставить Ефес, чтобы посетить Грецию, Иерусалим и потом плыть в Рим, как вдруг в Ефесе произошло сильное волнение под влиянием суеверия и корысти. Некто серебренник, именем Димитрий, делал серебряные модели храма Артемиды. Он имел много рабочих. В одно время он созвал их и других подобных ремесленников и сказал: «Этот человек (Павел) не только в Ефесе, но почти во всей Азии, своими убеждениями совратил немалое число людей, говоря, что делаемые руками человеческими не суть боги» (Деян. 19, 26). К этому Димитрий прибавил, что «опасность угрожает не только их ремеслу, но и самому культу Дианы, которую почитает вся Азия и вселенная». Тогда рабочие, как бы для защиты Дианы, стали неистово кричать: «Велика Артемида ефесская!» Затем они рассыпались по городу, схватили двух спутников Павла, Гаия и Аристарха, пришедших с ним из Македонии, и привели их в театр, служивший местом сборища для народа. Узнав об этом, Павел хотел идти к своим спутникам, но «ученики не допустили его. Также некоторые из асийских начальников, будучи друзьями его, послав к нему, просили не показываться на зрелище» (в театре). Асийские начальники имели власть религиозную. Как представители городов ионийских, они жили в Ефесе» — как в святом городе национального культа. Они первенствовали при церемониях великого храма, во время общественных игр; самое название их (Асиархии) указывает на значительную силу власти их. Хотя дружба их с Павлом и не показывает, чтобы они были христиане, но во всяком случае мы видим из этого, до какой степени Евангелие имело успех среди язычников и каким уважением среди них пользовался Павел. Расположение к Павлу обнаружилось при дальнейшем ходе дела. Иудеи, которые в понятии толпы смешивались с христианами, воспользовались настоящим случаем, чтобы показать свое отличие от христиан; их оратор, Александр, хотел говорить на этот счет, но его не слушали и около двух часов кричали в один голос: «Велика Артемида ефесская!» Блюстители порядка дали успокоиться волнению; потом один из них, секретарь города, обратился к народу, сказав несколько слов о богине, почитании ее, несокрушимом величии; он прибавил, что двое приведенных сюда мужей невинны ни в оскорблении храма, ни в порицании богини; что если Димитрий имел жалобу на кого-нибудь, то в Ефесе есть проконсул, могущий справедливо рассудить это дело; что если нужно дело повести законным порядком, то должно ожидать полного собрания народа; что настоящее собрание не имеет законной силы и, по своему возмутительному настроению, бесчестит город; что римляне могут видеть в этом деле возмущение, и что, наконец, лучше всего — разойтись. Толпа разошлась.

 

О том же

Архим. Григория.

Крещение 12 учеников (1-5 ст. ). Личности этих, встреченных св. Павлом, на первых же порах своей деятельности в Ефесе, 12 учеников с некоторых сторон не особенно ясно и определенно очерчены в книге Деяний. Впрочем, при внимательном изучении рассказа об этом свидании, эта неясность получает себе достаточное освещение от взаимного сопоставления различных подробностей рассказа. Представленные св. апостолу двенадцать мужей были никто иные, как ученики Иоанна Крестителя, еще не знавшие об Иисусе Христе, что Он-то именно и есть проповеданный Иоанном Мессия, и, конечно, еще не получившие христианского крещения. Но св. Дееписатель в самом начале своего рассказа о встрече апостола с ними называет их (ΐαϋηται, без всякого другого определяющего слова, т. е. таким именем, которым он обычно называет только известных, определенных учеников, т. е. учеников Христовых, или христиан. Нет нужды предполагать, что здесь этот, так сказать технический термин св. Лука употребляет в «обширном или несобственном смысле». Скорее надо видеть в этом, будто неточном, приложении эпитета к Иоанновым ученикам намерение св. Дееписателя при краткости рассказа удержать ту черту из этого эпизода, что первоначально и сами эти Иоанновы ученики выдавали себя, и ефесские христиане и даже сам ап. Павел приняли их за действительных учеников Христовых, т. е. за христиан. Что это верно на первый раз по отношению к св. Павлу, сие с несомненной ясностью показывает самый первый вопрос его к ним: Приняли ли вы Cв. Духа, уверовав? — вопросил их св. Павел. Этот вопрос предполагает собой, с одной стороны, уведомление апостола, полученное ли непосредственно, через предварительный разговор, от самих Иоанновых учеников, или сообщенное рекомендовавшими ему их братиями о том, что эти Иоанновы ученики уже уверовали (πιστεύσαντες), т. е. уверовали в проповедуемого Господа Иисуса Христа. При таком только предположении становится понятным предложенный им апостолом вопрос: приняли ли вы Cв. Духа, уверовав? Но этот вопрос, с другой стороны, показывает, что или сам св. апостол, или представившие ему Иоанновых учеников возымели сомнение в полной их принадлежности к христианству, — сомнение, которое до св. апостола Павла еще не пришлось разрешить. Посему-то св. апостол и предлагает им такой вопрос, который клонится к уяснению: христиане они или нет: приняли ли вы Cв. Духа, уверовав? В чем же собственно сомневался апостол? Субъективную возможность истинной веры во Христа апостол не запо-дозривает в этих людях. Но ведь истинная, искренняя по своему началу, чистая и правая по своему существу, сильная по своей степени, живая и действенная по своему влиянию, субъективная вера в соединении с истинностью своего объективного начала, возбудившего и возрастившего эту веру, дают в своей совокупности истинного христианина. Поэтому, если св. апостол верил в истинность субъективной веры этих людей, однако, сомневался еще признать их за истинных христиан, то этому сомнению оставалось место простираться только на истинность того внешнего начала, которое сообщало им веру. Апостол усомнился в полноте, точности и, может быть, истинности сообщенных им первоначально, при их обращении, сведений о Том, в Кого они уверовали, т. е., об Иисусе Христе. Поэтому он и спрашивает их о самом конечном акте всякого истинного во всех отношениях обращения ко Христу, о получении Даров Св. Духа, подаваемых тогда обычно после крещения, через руковозложение или самих св. апостолов, или поставленных ими лиц. Такое получение даров Св. Духа, если только оно действительно было, свидетельствовало бы самым ясным образом о правильности их научения. Приняли ли вы Святого Духа, уверовав?

Мы даже и не слыхали, есть ли Дух Святый, отвечали они вопросившему св. апостолу. Уже начальное слово их ответа — αλλά предполагает отрицательную мысль. Самая форма, в которой выражен весь ответ, указывает на сильное отрицание мысли вопроса: не только не получили, но даже и не слыхали об этом. Мы даже и не слыхали, есть ли Дух Святый! Это заявление со стороны учеников Иоанновых, понимаемое в том смысле, что они даже не слыхали, существует ли, имеет ли бытие Дух Святой, как Божественная ли субстанция или как просто Дух Божии, кажется странным в их устах. Если они, как сами далее заявляют, крестились во Иоанново крещение, т. е. слушали проповедь Иоанна Крестителя и свою веру в проповедуемое им свидетельствовали крещением, то они непременно должны были слышать и исповедовать учение о том, что есть Дух Святой. Хотя сам Иоанн крестил только водою в покаяние, но он говорил, чтобы крещаемые им веровали во Грядущего по нем, Который уже будет крестить Духом Святым. Странность так понимаемого их ответа увеличится еще более, если принять во внимание, что Иоанновы ученики были из иудеев. В священном писании Ветхого Завета, каждую субботу читавшемся в синагогах, если не выражалась ясно истина бытия Св. Духа, как третьей Божественной Ипостаси, то во всяком случае в нем истина бытия Св. Духа, как Духа Божия, участвовавшего в творении, сходившего иногда на людей, имевшего излиться на Мессию и через Него на других людей и под. — находит себе ясное и определенное выражение. А что эти 12 учеников Иоанновых были из иудеев, а не из язычников, это подверждается всем их разговором со св. апостолом, в котором нет никакого намека на их языческое происхождение, а равно и тем, что ниоткуда не видно, чтобы проповедь Иоанна Крестителя имела такие обширные успехи среди язычников. К тому же, вся предшествовавшая этому событию и непосредственно следовавшая за ним христианская проповедническая деятельность в Ефесе преимущественно, если не исключительно, ограничивалась только одними иудеями. Итак, в таком смысле понимаемый ответ этих 12 Иоанновых учеников св. ап. Павлу кажется странным вдвойне: и как ответ учеников Иоанновых, и как ответ иудеев. Но, хотя форма самого ответа (ουδ ει Πνεύμα Αγιον εστίν) прежде всего дает повод понимать под εστίν именно бытие, существование, а под Πνεύμα Αγιον — Духа Божия в Самом Себе, однако, принимая во внимание мысль вопроса и сопоставляя с нею ответ, и имея в виду, что св. апостол нашел ответ вполне соответствующим и удовлетворяющим его вопросу, нужно видеть в словах: Πνεύμα Αγιον εστίν параллель раннейшим: Πνεύμα Αγιον έλάβετε. Ученики Иоан-новы на вопрос св. апостола: приняли ли вы Cв. Духа, уверовав? — отвечают: «Мы не только не приняли Святого Духа, т. е. Его благодатных даров, но даже и не слыхали: есть ли, существует ли на земле, раздается ли уже верующим обещанный и ветхозаветными пророчествами, и самим Иоанном Крестителем Дух Святой в Его благодатных дарах». Они помнят пророчество Иоиля о будущих дарах Святого Духа и будет  — излию от Духа Моего па всяку плоть, и будут пророчествовать сыновья ваши и дочери ваши, старцам вашим будут сниться сны, и юноши ваши будут видеть видения. И также на рабов и на рабынь в те дни излию от Духа Моего и покажу знамения на небе и на земле, знают они также и то, что Иоанн Креститель говорил об имеющем явиться после него Мессии, Который будет крестить Духом Святым. Но до сих пор они еще ничего не слыхали о том, чтобы этот Мессия уже явился, уже начал крестить людей Духом Святым, и благодатные дары Св. Духа, Сам Дух Святой, явились и обитали среди людей на земле. В этом-то именно смысле они и ответили вопросившему их апостолу: мы даже (еще) и не слыхали: есть ли (уже) Дух Святый в своих дарах на земле, среди людей.

Недоумение св. апостола, его сомнения относительно этих людей еще более усилились при таком неожиданном ответе. Очевидно, обе стороны не понимали друг друга. Св. апостолу сказали наперед про этих людей, что они христиане, уверовавшие и даже крестившиеся христианским крещением. Из ответов же их явствовало, что они даже и не слыхали о христианском крещении Духом Святым и об Его благодатных дарах. Недоумевающий апостол делает новый вопрос: во что же вы крестились? Какое и о ком учении вы приняли и запечатлели своим крещением? Простой и краткий ответ вопрошаемых: во Иоанново крещение, разрешает собою все недоумение и открывает глаза обеим сторонам. Вопрошаемые заявили, что они приняли крещение только Иоанна Крестителя, который проповедовал о грядущем по нем Мессии; а о совершившемся уже явлении Мессии, об открывшейся на земле сокровищнице благодатных излияний на верующих даров Святого Духа, о бытии на земле этого Духа Святого они еще не слыхали. Вот и конец всем недоумениям и всем сомнениям. Перед лицом св. ап. Павла стояли 12 учеников Иоанна Крестителя, знающие только его проповедь и еще не слышавшие ничего о совершенном Христом спасении людей и открывшемся благодатном царстве.

5-й стих XIX главы Деяний, который содержит в себе сообщение св. Дееписателя о крещении этих 12 Иоанновых учеников, кажется, более всех других мест этой главы подвергался всевозможным перетолкованиям, дававшим ему и совершенно новую мысль и новое значение. Дело в том, что этот стих, понимаемый так, как требует того самая последовательность текста, вне всяких догматических и полемических тенденций, самым ясным образом утверждает ту мысль, что ученики Иоанновы, уже ранее получившие Иоанново крещение, при принятии их св. апостолами в число верующих христиан, крестились снова, вторично. Не вникнув глубже в сущность и взаимоотношение крещения Иоаннова и христианского, защитники повторяемости христианского крещения, начиная со св. Киприана Карфагенского и кончая позднейшими протестантскими сектами анабаптистов и меннонитов, ложно усматривали именно в этом стихе опору для проповедуемого первыми перекрещивания еретиков, а вторыми перекрещивания крещенных в детстве. Чтобы видеть всю ложность этой опоры, для сего достаточно только проверить истинность устанавливаемой в подобном случае аналогии. Защитники перекрещивания настаивают вообще на повторении христианского крещения, так что у них собственно и первое и второе крещения — оба христианские, во имя Отца и Сына и Святого Духа. Но данный стих говорит о таком новом крещении Иоанновых учеников, которое существенно отлично от ранее принятого ими. Прежде они были крещены Иоанновым крещением покаяния, чтобы веровали во Грядущего по Иоанне. Крещение же христианское, полученное ими в Ефесе, было крещением во имя уже пришедшего Мессии, Иисуса Христа. Первое вообще не давало положительного содержания для духовной жизни крещаемого, а второе сообщало благодать отпущения грехов и имело значение действительного и существенного перерождения духовной природы крещаемого. «Крещение Иоанново, — говорит Аммоний в своем толковании на этот стих, — имело только побуждение к покаянию, но не имело очищения грехов. В этом различие крещения Иоанна и крещения верных, потому что крещение верных дарует и отпущение грехов. Иоанн крестя говорил: «Крещаю тебя во Грядущего за мной и требую, чтобы ты веровал в Него, потому что Он есть Агнец Божий». А крестящий истинно говорил: «Крещаю тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа, чтобы веровать в Троицу единосущную». Крещение верных омывает и совлекает от прежнего богопочитания и облекает во Христа, ясно возвещая истинную веру». Что же касается анабаптистов и меннонитов, требовавших перекрещивания детей на основании отсутствия у них сознательного отношения к таинству, совершаемому над ними, почему последнее будто бы недействительно, то построяемая ими аналогия еще более удаляется от рассматриваемого места, в котором речь не о детях, лишенных самосознания. — Изобличение неосновательного приложения данного стиха к себе защитниками второкрещения, как очевидно очень легко. Но прежние противники их почему-то не столь легким считали таковое изобличение и даже предпочитали ему лучше перетолковать данный стих в таком смысле, чтобы он уже совсем не имел мысли о втором крещении Иоанновых учеников, чем сражаться равным оружием. И вот таким образом в истории экзегеза этого стиха получаются следующие его перетолкования.

Очень многие толкователи хотят видеть в 5-м стихе не замечание самого Дееписателя от своего лица, а продолжение речи апостола Павла, так что 4 и 5 стихи по этому объяснению будут иметь такой смысл: св. Павел так говорил Иоанновым ученикам: Иоанн крестил крещением покаяния, говоря людям, чтобы веровали в Грядущего по нем, т. е. во Иисуса Христа; услышав это, они (т.e. слушатели Иоанна Крестителя) крестились во имя Господа Иисуса. А дальше: и когда Павел возложил на них руки, нисшел на них Дух Святый — это уже речь Дееписателя. Единственным основанием, которое защитники такого понимания 5-го стиха находят в самом тексте, для них служат противительные частицы μεν η δε, употребленные в 4 и 5 стихах Ίοαννυ μεν, έβάπτασεν… άκούσαντες δε, которые будто бы непререкаемо говорят за то, что в этих стихах речь одного лица и об одном и том же предмете. — Но прежде всего, одни частицы μεν и δε сами по себе еще ничуть не обязывают к такому именно пониманию этих стихов. С одной стороны, μεν очень часто встречается без последующего δε, с другой стороны, и δε употребляется иногда без предшествующего μεν. В Деян. II, 37 есть совершенно такой же оборот, что и в рассматриваемом месте, и в нем δε употреблено без предшествующего μεν. 36-м стихом во II гл. Лука заканчивает речь св. Петра: итак, твердо знай весь дом Израилев, что Бог соделал Господом и Христом сего Иисуса, Которого вы распяли; непосредственно за этим св. Лука делает замечание от своего лица: слышав это, они умилились сердцем и сказали Петру и пр. После слышав (άκούσαντες) здесь стоит частица δε. — Но и помимо этого самый контекст речи не допускает такого понимания. Прежде всего, при таком понимании в 4 и 5 стихах получается странная, бесполезная и несогласная с замечаемою в этом отделе (1—7 ст. )  сжатостью речи св. Дееписателя, тавтология. В 4-м стихе говорится, что Иоанн крестил крещением покаяния, говоря людям, чтобы веровали в Грядущаго по нем, т. е. во Христа Иисуса. При таком толковании, далее местоимение αύτοΤς 6-го стиха, которое, очевидно, относится к άκούσαντες, приходится относить неестественно далеко к οι δε είπαν 3-го стиха. — Наконец, подобное изъяснение этих стихов дает крещению Иоаннову такой смысл и значение, каких оно иметь не может, а именно: оно будто бы было совершаемо во имя Господа Иисуса..

Другие полагают, что 5-й стих должен иметь такой смысл: когда св. апостол сказал ученикам Иоанновым, что Иоанн крестил крещением покаяния, говоря людям, чтобы веровали во Грядущаго по нем, т. е. во Христа Иисуса, то они (слушатели апостола) при последних словах припомнили, что некогда они действительно были крещены Иоанном во имя Иисуса. — О попытке такого понимания 5-го стиха лучше всего сказать словами Semler'a, что talem locutionem et interpretationiem peccare contra omnem usum loquendi et omnes regulas narrandi.

Третьи, наконец, мысль о вторичном крещении Иоанновых учеников хотят устранить через предположение, что они ранее были крещены неправильным Иоанновым крещением, не во имя грядущего Мессии, а во имя самого Иоанна. Поэтому только /они вторично и крещены св. апостолом, т. е. не в силу общего правила, а как исключение из него. — Но достаточно припомнить их краткий, но точный ответ на вопрос св. Павла: во что же вы крестились? чтобы видеть всю произвольность такого предположения. Разве они сказали: «во Иоанна?» Нет; а — во Иоанново крещение.

Чудеса cв. Павла (ст. 11-12). Безусловно истинная сама в себе проповедь св. ап. Павла однако для наиболее успешного усвоения ее, как таковой, слушателями нуждалась во внешних признаках своей истинности. И действительно, Бог творил чрезвычайные чудеса руками Павла (δυνάμεις τε ου τάς τυχούσας ό θεός έποίει δια των χειρών Παύλου). Этими немногими словами Дееписатель говорит вообще о всей чудотворной деятельности св. ап. Павла в Ефесе, а дальше он передает несколько особенных случаев ce. Чудеса, совершаемые св. апостолом, были явлениями ου τυχοΰσαι. Русский перевод (не мало) неточно передает значение этого греческого слова. Греческое τυχών означает то, что часто бывает, случается, иначе: обыкновенный, обычный. Отсюда ου τυχών означает что-либо выдающееся, необычное, чрезвычайное. Итак, чудеса св. ап. Павла были чрезвычайными. Они стояли выше всех других чудес, которые когда-либо ранее совершались в Ефесе. Выражение Дееписателя δια των χειρών Παύλου само по себе еще не обязывает полагать, что посредством его Дееписатель хотел выразить ту именно мысль, что все чудеса, совершенные собственно самим св. Павлом, совершались им именно посредством рук. Такой оборот — обычный в св. Писании Нового Завета для обозначения совершения известным лицом чудес. Но так как и самая возможность такой метафоры проистекает из того, что большая часть человеческих действий совершается обычно руками, то можно допустить, что и св. Павел некоторые из своих чудес творил посредством рук, через руковозложение и т. п. За последнее говорит рассматриваемый ниже факт, что платки и опоясания его, конечно, в подражание его действиям, возлагали на больных. Судя по последнему, с несомненностью должно утверждать, что при совершении чудес св. Павел произносил краткие молитвенно-разрешительные изречения, в которых упоминал имя Господа Иисуса Христа. На основании следующего стиха можно думать, что большинство чудес св. Павла были исцелениями больных и бесноватых.

Св. Дееписатель, желая далее показать собственно степень чудотворной силы св. Павла, какая проявлялась в его чудотворениях, передает, что даже и на больных возлагали платки и опоясания с тела его, и у них прекращались болезни и злые духи выходили из них. Такие факты сами собой говорят за то, что чудотворной силе апостола доверяли ефесяне. Сила этой веры была так у них велика, что они в тех случаях, когда почему-либо больных не мог видеть и исцелить сам св. Павел, возлагали на них части одежды, употреблявшейся св. Павлом. Поступая так, они были вполне уверены, что эти вещи, как носившие на себе следы соприкосновения с телом великого чудотворца, способны передавать его чудодейственную силу. И не напрасно. Части Павловой одежды, которые брали, были — σουδάρια и συμικίνθια. Σουδάριον — слово чисто латинского происхождения (от sudor, пот) и означает платок, предназначенный для утирания пота с лица: сударий обыкновенно был льняной и набрасывался на голову, а иногда его просто держали в руках. Συμικίνθιον (или σημικίνθιον), только в этом месте, однажды, употребленное в Новом Завете слово, подобно первому тоже чисто латинского происхождения; оно — простая фонетическая передача греческими буквами латинского semicinctum (от semi, половина и cingo, опоясываю). Самая этимология слова ясно говорит о его значении: это — полупрепоясание, передник, фартук, надевавшийся на нижнюю половину тела от пояса. Он был непременной принадлежностью всех ремесленников и рабочих. Ближайшее назначение его состояло в том, чтобы защищать от загрязнения платье, а затем он для неприхотливых рабочих мог служить и для отирания лица, глаз, носа, губ и т. п. Эти вещи, судя по рассказу св. Луки, брали в помещении ап. Павла, по-видимому, без его предварительного разрешения и, вероятнее всего, во время его отсутствия. Не видно, чтобы св. Павел относился к этому неодобрительно и с запрещением. Дееписатель различает двух родов недужных, которые исцелялись возложением на них Павловых платков и предметов: первые — οι άσθενοΰντες, вторые — это те, которые имели в себе τα πνεύματα τα πονηρά. Первые — болевшие обычными болезнями, а вторые — бесноватые, одержимые злыми духами. Употребление этих платков и передников сопровождалось, по воле Божией, чудодейственными исцелениями. Конечно, целительная сила не принадлежала этим самым вещам; она подавалась через них от св. Павла; они потому только и употреблялись с такими целями, что были в соприкосновении с его телом.

Впечатление чудес cв. ап. Павла (ст. 19-20). Особенно сильное и плодотворное для христианства впечатление произвел случай с иудейскими заклинателями на ту часть языческого населения Ефеса, которая вместе со жречеством составляла его верхние слои, была представительницей ее. Это были — ефесские чародеи. Суеверие Ефеса создало особый класс людей, которые исключительно занимались волхованиями, магией и т. п. Магическое искусство тут сложилось в систему, и в Ефесе уже появилась магическая литература; у занимавшихся чародейством были свои книги (τοις βίβλους); эти книги, вероятно, содержали в себе все достояние долговременного развития магического искусства; тут были и правила для производства разных волхований, и заклинательные чародейские формулы, различные молитвы и т. п., — словом, тут была вся магия, так что, когда их. владетели хотели вполне покончить со своей магией и чародейством, то для этой цели достаточно было только сжечь эти книги. Принимая во внимание то обстоятельство, что магия, как тайное искусство, собственно тем и могла существовать, чтобы не становиться достоянием массы, а быть известной только ограниченному количеству посвященных в нее людей, нужно полагать, что эти драгоценные книги, самая суть магии, находились во владении особо выдающихся представителей чародейской общины; это были или старые, или особо авторитетные чародеи. Проповедь св. Павла, его чудотворная сила, действовавшая даже и в его платках и опоясаниях, сильное внимание, возбужденное им в Ефесе — все это уже давно обращало на себя зоркий взор этих представителей магии. Они, может быть, уже слушали несколько раз св. Павла. Но слово св. апостола еще не действовало на них. Но вот бесноватый обличил злоупотребление именем Иисуса и открыто засвидетельствовал об Его могуществе. Слух о случае с сыновьями Скевы достиг и до чародеев. Этот факт окончательно решил их сомнения о Христе и Павле, наполнил все пробелы, какие были у них по этому вопросу. Тщета язычества и чародейства, совершенное превосходство проповедуемой св. Павлом веры стало для них фактом. Хотя они были посвящены в самую глубину язычества; хотя они от него получали все средства к жизни, хотя оно окружало их почетом и уважением, однако их благоговейное преклонение перед христианством было столь сильным и действенным, что они твердо решились покончить совсем с язычеством и перейти на сторону христианства. Так как они в некотором роде были представителями язычества и были усердными служителями его упрочения в Ефесе, то свой переход в христианскую веру они хотели запечатлеть общенародным отречением от всех прежних заблуждений.

Главная ефесская площадь. В северо-восточном углу ее, прислонившись к крутому холму Приона, возвышался роскошный ефесский театр, на юг от него стояла гимназия; площадь была полна народом. Едва ли когда в другое время, кроме времени Артемизия, видела она такое многочисленное и оживленное собрание. Все ждали чего-то особенного; на лицах можно было прочитать удивление и ожидание. Над массой собравшихся стоял гул негромкого говора. В центре площади, где оставалось небольшое свободное место, возвышался сложенный из смолистых дерев и других горючих материалов большой костер. Кого же ждала эта толпа и какой жертвы ждал этот костер? Недавно по Ефесу распространилась молва, что ефесские чародеи отказались от своей магии, совсем перешли в христианство и торжественно хотят сжечь все свои драгоценные книги. Но вот толпа притихла; на одном конце площади показалось несколько почтенных видом мужей; они несли с собою пергаментные свитки, — то были чародеи со своими книгами. Толпа пропустила пришедших. Вскоре свитки положены были на костер, и зажженный факелом костер вспыхнул ярким пламенем. Долго горели драгоценные свитки, долго стояла при костре и толпа. Она глубоко задумалась над этим костром; его зажег не указ императора, а личное желание самих чародеев; что же побудило их к тому? Христос и Его вера. Этот костер для толпы был лучшей проповедью о силе Христовой. Когда потухли последние огоньки чародейского костра, то владетели сожженных, книг сосчитали сумму их стоимости, и оказалось их на пятьдесят тысяч. Дееписатель не обозначает, какой монетой был произведен счет. Но, несомненно, в греческом торговом городе считали тогда не еврейским каким-либо сиклем, как думают Grotius и Drusius, а ходячей тогда в Малой Азии драхмой, равнявшейся шести оволам, или 20-25 копейкам. Следовательно, вся сумма на наши деньги составляла около 10000- 12500 рублей. — С такою силою возрастало и возмогало слово Господне (ούτως κατά κράτος του Κυρίου ό λόγος ηό'ξανεν και Ί'σχυεν) — так заключает св. Дееписатель свой рассказ о совершившихся под влиянием чудес апостола в Ефесе сильных движениях в пользу христианства.

Случай в театре (ст. 33-34). Во время бунта в театре произошел случай, описанный Дееписателем в 33-34 стихах, который не особенно понятен, а именно: по предложению иудеев, из народа вызван был Александр. Дав знак рукою, Александр хотел говорить к пароду. Когда же узнали, что он иудеи, то закричали все в один голос и около двух часов кричали: велика Артемида ефесская. Наиболее вероятное объяснение этого случая, кажется, есть такое: известно, что даже гораздо позднее описываемого времени христиан отождествляли с иудеями. Очень возможно, что многие участники мятежа, не зная хорошо, — против кого он направлен, а слыша только постоянные возгласы: велика Артемида ефесская! свидетельствовавшие о том, что мятеж имеет религиозную подкладку, стали угрожать иудеям. Последние, с одной стороны, желая оградить себя от опасности и показать, что они чужды всякой солидарности с новой сектой и с этим Павлом, которого они так безуспешно, но озлобленно преследуют в течение всего пребывания его в Ефесе, а с другой — сильнее возбудить ненависть бунтовщиков против христиан, обратились к известному среди них Александру, чтобы он выступил перед толпой и явился их защитником. Этот Александр, вероятно, тождествен с Александром, упоминаемым апостолом во 2 Тим. IV, 14, который, как говорит ап. Павел, много сделал мне зла. Видимо, он был самым яростнейшим защитником иудеев и противником христиан, и особенно св. Павла. Посему-то его вызвали и вызывали иудеи. Притом, быть может, сходство его ремесла с главнейшими руководителями мятежа — ремесленниками Димитрия давало возможность надеяться на то, что его мятежники выслушают. По вызову Александр явился, дал знак рукою и хотел говорить. Но когда разъяренная толпа, обратившись в сторону явившегося оратора, признала в нем знакомую, ненавистную физиономию иудея, то поднятая рука оратора должна была опуститься, потому что громадное помещение театра снова наполнилось тысячеустным неистовым криком: велика Артемида ефесская. Очевидно, с этой буйной, сбродной толпой, не знавшей, зачем она собралась и из-за чего шумела, Димитрий не мог достичь какой-либо определенной цели. Она — бессмысленная — продолжала в течение двух часов только кричать по-прежнему: велика Артемида ефесская! (Третье великое благовестническое путешествие св. ап. Павла. Богослов Вестн. 1872 г. Приложен. Окт. 358-363, 366-370. Ноябрь 386-389 397-400).

 

Послания ап. Павла к Галатам и 1-е к Коринфянам

Занимаясь благовествованием, Павел ревностно и с любовью следил за всеми, уже прежде уверовавшими. Из Ефеса он написал послание к Галатам, у которых два раза пред сим сам был. Галаты, как видно, внимали некоторым лжеучителям, утверждавшим, что соблюдение обрядового закона Моисеева необходимо для спасения. Павел в послании своем опровергает это мнение, напоминая, что он получил знание истины не от людей, а от Самого Бога. Он объясняет Галатам, что они не могут спастись внешним соблюдением закона; но что силу имеет только вера, действующая любовию. Вера, а не преимущество плотского происхождения, как думали иудеи, соделывает чадами Авраама и наследниками обетования. «Вы все сыны Божии по вере во Христа Иисуса, — говорит он, — все вы во Христа крестившиеся, во Христа облеклись» (III, 27). Напоминая, что Христос умер, чтобы искупить нас и усыновить Богу, апостол говорит: «Посему ты уже не раб, но сын; а если сын, то и наследник Божий чрез Иисуса Христа» (IV, 7). На этом основании Павел убеждает Галатов оставаться верными духу учения Христова, — иметь любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, веру, кротость, воздержание, плоды духа; увещевать падших в духе кротости; носить бремена один другого; быть смиренными и бдительными, не унывать в добре.

Состояние Церкви Коринфской тревожило апостола Павла. Там происходили споры и раздоры; верующие разделились; одни говорили: я Павлов, другие — я Аполлосов. Павел из Ефеса написал к Коринфянам длинное послание, в котором с самого же начала касается этого. «Разве разделился Христос? — говорит он, — разве Павел распялся за вас, или в Павлово имя вы крестились?» Я насадил, Аполлос поливал, но возрастил Бог. Посему и насаждающий и поливающий есть ничто; а все Бог возращающий (3, 6-7).

Не одни эти споры в Церкви Коринфской опечалили Павла. Дары благодатные сверхъестественные, которые Господь изливал на уверовавших, возбудили в Коринфянах духовную гордость, за которую Павел укорял их, доказывая, что всякое знание ничто, если при этом любви нет, что дары Божии должны возбуждать в человеке не гордость, а желание употребить эти дары на служение Господу; ибо все должны служить Богу и ближнему теми дарами и силами, которые кто получил; и как члены одного тела, каждый должен ревностно исполнять дело свое, в одном духе. В тяжбах своих Коринфяне прибегали к суду язычников; Павел воспрещает это и убеждает верующих лучше уступать свое, чем иметь тяжбы с братьями. Чаще всего он упоминает о любви, мире и согласии, которые должны соединять братий. Как видно, различные ложные учения уже проникли в Коринф; некоторые утверждали, что нет воскресения мертвых. По этому поводу Павел торжественно излагает учение о воскресении мертвых; изъясняет во утешение всем нам, что тленному надлежит облечься в нетление, и смертному облечься в бессмертие: ибо смерть поглощена победою. Если мы в сей только жизни надеемся на Христа,  — говорит апостол, — то мы несчастнее всех человеков (XV, 19). Все послание к Коринфянам должно быть внимательно изучено; в нем апостол излагает подробно учение христианское о воскресении мертвых, о таинстве причащения, о браке; касается разых обычаев первенствующей Церкви: молитвенных собраний, сборов для вспомоществования неимущим, и пр. (Воскр. чт. 1873 г., ч. 1, стр. 57 и 170).

 

Стих 35

 

На сказанное: кто не весть, яко Ефесский град служитель есть великия Артемиды (Деян. 19, 35)

Cв. Исидора Пелусиота.

Это — слова не Писания, а ефесского книжника. У эллинов приготовлявшие истуканов, с намерением внушить страх в зрителях, говорили, что истуканы посланы Дием или от него ниспали, и лучше всякого произведения человеческой руки. Почему и Ефесский истукан назван диопетом и небесным кумиром (βρετάς), кумиром же по сходству с человеком (βροτός). Но дело бывало и не так; напротив того, делавшего истукана, чтобы никто не мог сказать будто бы истукан сделан человеческими руками, изгоняли или убивали, а потом распускали вслух эту молву для обольщения людей. Ею обольщен был и Ефесский город. Посему и книжник Ефесский сказал им это. Иные утверждают, что было это сказано о статуе Артемиды, то есть Артемиды великой. А что вправду делателей истуканов убивали или изгоняли, свидетельствует о сем вскоре потом случившееся в Александрии Египетской. Птоломей, собрав художников, чтобы изваять статую Артемиды, по окончании дела велел выкопать большую яму и, скрыв обман, т. е. сделав над ямою надстилку из листьев, приказал художникам там ужинать; во время же ужина, низринувшись в эту пропасть, они умерли, справедливое, по моему мнению, понесши наказание за то, что взялись сделать истукан на обольщение всякого. А Птоломей, вознамерившись истребить художников, поступил так, чтобы истукан, именуемый богом, которого и назвал он нерукотворенным, почитался и нерукотворенным. Впрочем, дело не осталось в тайне. Когда стало оно известным, каждый год умершим так воздавалась почесть оплакиванием (Тв. ч. III, стр. 122-124).

Библиографический указатель к XIX гл.

Иннокентия, Архиеп. Херсон. Св. апостол Павел. Третье апостольское путешествие ап. Павла. Пребывание его в Ефесе, и послания, написанные здесь. Сочин. т. IX, 416-422.

О том же, Прот. Горского. Евангельская история и история апостольской церкви, 454-491.

О том же, Прот. Михайловского. Св. ап. Павел. 63-80.

О том же, Фаррара. Жизнь и труды си. ап. Павла. II, 1-30.

Благовестническая деятельность св. ап. Павла в Ефесе. Иером. Григория. Богослов. Вестн. 1892. Прилож. Окт. 354-384. Нояб. 385-423.

Ст. 2-7. Cв. Иоанна Златоуста. О различии крещения христианского от иудейского и Иоаннова, и какое из них принял Иисус Христос. Воскр. Чт. XVIII, 387-389.

Ст. 13. Заклинатели. Б. п. сл. В. Ч. 1875. I, 365.

Ст. 24. Александрия. Б. п. сл. В. Ч. 1874. 1, 80. Диана. Там же II, 304. Димитрий. Там же, 303.

Ст. 27. Асия. Б. п. сл. В. Ч. 1874, I, 223.

Ст. 29. Аристарх. Там же, 192. Гаий. Там же, II, III.

Ст. 31. Асийские начальники. Б. п. сл. В. Ч. 1874. I, 223.

 

ГЛАВА XX

 

Стих 1-16

 

Путешествие Павла в Македонию и Грецию и обратно до Милита (XX, 1-16)

По прекращении мятежа, Павел, простившись с ефесскими христианами, отправился и прибыл в Македонию, где, посетив основанные им прежде церкви, преподал верующим обильные наставления. Отсюда ап. Павлом послано было в Коринф второе послание.

Упомянув об опасности, которой подвергался в Ефесе, он благодарит Бога за спасение, говорит об апостольских трудах своих, воздавая одному Господу хвалу и честь и со смирением отзываясь о самом себе. «Мы не себя проповедуем, но Христа Иисуса Господа; а мы рабы ваши для Господа. Потому что Бог, повелевший из тьмы воссиять свету, озарил и наши сердца, дабы просветить нас познанием славы Божией в лице Иисуса Христа. Но сокровище сие мы носим в глиняных сосудах, чтобы сия превосходная сила приписываема была Богу, а не нам. Мы отвсюду притесняемы, но не стеснены; мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся; мы гонимы, но не оставлены; низлагаемы, по не погибаем» (2  Кор. IV, 5-10).

«Мы не унываем, — говорит он далее. — но если внешний наш человек и тлеет, то внутренний со дня на день обновляется. Ибо кратковременное легкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу, когда мы смотрим не на видимое, но на невидимое; ибо видимое временно, а невидимое вечно» (IV, 16-18).

С великой силой убеждает он уверовавших жить для Господа. Христос умер за всех, чтобы живущие не для себя уже жили, но для умершаго за них и воскресшаго» (V,15).

«Кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое. Все же от Бога, Иисусом Христом примирившаго нас с Собою, и давшаго нам служение примирения; потому что Бог во Христе примирил с собою мир, не вменяя людям преступлений их, и дал нам слово примирения. Итак, мы посланники от имени Христова, и как бы Сам Бог увещевает чрез нас, от имени Христова просим: примиритесь с Богом. Ибо не знавшаго греха Он сделал для нас жертвою за грех, чтобы мы в Нем сделались праведными пред Богом» (V, 17-21).

Из Македонии он отправился с той же целью в Элладу, пли Ахаию; здесь пробыл апостол три месяца. В это время, вероятно, в Коринфе, написано было ап. Павлом послание к римлянам, долженствовавшее предварить его личное пришествие в Рим, куда оннамеревался отправиться во время предположенного им четвертого путешествия (19, 21). В Риме было уже в то время довольно много христиан, и Павел говорит им, что вера их славится по всему миру. Христианское общество в Риме состояло частью из иудеев обращенных, частью из уверовавших язычников. Из послания Павла можно заключить, что иудеи, храня исключительность древнего закона, гордились преимуществом своим — избранного народа Божьего, семени Авраамова — и смотрели на язычников, как на неравных себе. Те же, недовольные иудеями, укоряли их за их неверность закону. Апостол доказывает, что все люди грешны перед Богом и не могут надеяться спастись делами своими, а спасаются лишь благодатью Божией, верою во Христа, умершего за них: «Все согрешили, — говорит он, — и лишены славы Божией; и оправдываются даром по благодати Его, искуплением во Христе Ииусе» (Римл. III, 23-24). Эта милость Божия должна возбудить в нас усердие к служению Богу, благодарность и любовь; мы должны стараться ходить в обновленной жизни, жить духом, угождать Богу делами своими. В этом послании апостол излагает подробно (гл. XII, XIII, XIV) правила христианской жизни, увещевает к смирению, покорности властям, взаимной братской любви, терпению и снисходительности.

Послание к римлянам было вручено Фиве, служительнице Кен-хрейской церкви, которая ехала в Рим. В первый раз приходится нам упомянуть о служительницах церкви. Их называли диакониссами. Обязанности их были несколько сходны с обязанностями первых диаконов, которым в особенности поручалось служение больным и бедным. Диакониссы, избираемые преимущественно из вдовиц, не имевших семейных обязанностей и известных благочестивой жизнью, ходили за больными, служили тем, кто нуждался в помощи, и утешении, приготовляли женщин к святому крещению. В посланиях к Тимофею и Титу Павел подробно говорит об обязанностях этих служительниц церкви.

Произведенное против него иудеями возмущение заставило его оставить Грецию, и он направил свой путь в Сирию. Более удобный и близкий путь туда был морем; но апостол пожелал еще раз видеться с македонскими христианами и с этой целью отправился в Сирию сухим путем, через Македонию. Здесь в Филиппах апостол провел дни опресночные, после которых отправился морем в Троаду, куда и прибыл через пять дней. Настоящее пребывание ап. Павла в Троаде ознаменовалось одним из величайших дел благодати Божией, сопутствовавшей Павлу в его апостольской деятельности — воскрешением одного юноши, по имени Евтиха, упавшего из окна дома. Из Троады ап. Павел спешно совершал свое путешествие, направляя путь свой к Иерусалиму, где он желал быть в день Пятидесятницы. Поэтому, как ни желательно было ему на пути в Иерусалим посетить христиан в Ефесе, но, чтобы не замедлить здесь, он миновал этот город и прибыл в Милит (приморский город южнее Ефеса).

 

Стих 7-16

 

Празднование воскресного дня в Троаде, воскрешение Евтиха и путешествие до Милита (Толкование к ст. 7-16)

«В первый же день недели, — говорит историк, — когда ученики собрались для преломления хлеба, Павел, намереваясь отправиться в следующий день, беседовал с ними и продолжал слово до полуночи» (Деян. 20, 7). Это «слово» было, вероятно, разговор, касавшийся главным образом апостола, но не речи, говоренные им, — по крайней мере, так заставляет думать греческий текст стиха. Первые слова приведенного стиха имеют большое историческое значение. Еще прежде Павел советовал Коринфянам — в каждый первый день недели отлагать в общее хранилище — кто что может. Можно полагать, что приведенные слова относятся к празднованию воскресного дня, хотя в них и нет прямого указания на то; и если оно есть, то — первое, какое встречается у апостола. Непризнающие празднования воскресного дня или, по крайней мере, отвергающие идею его божественного и апостольского учреждения ссылаются на те места, в которых апостол говорит о различии дней недели, как остатке иудейства. Но из них нисколько не видно, чтобы Павел говорил здесь главным образом о принципе субботы, как дня, посвященного Господу: он говорит здесь о различии дней недели вообще. Если бы Павел захотел отметить принцип, то высказался бы ясно на этот предмет, так как дело это было весьма важное, и иудействующие воспользовались бы им, чтобы обличить Павла, а между тем мы не видим этого. Празднование субботы не было таким постановлением, которое должно было пасть пред Евангелием: оно было определено одной из десяти заповедей. Что сделал Иисус Христос по отношению к 10 заповедям? Одно из них Он дополняет еще более строгими правилами, напр., запрещение убийства Он распространяет и на запрещение ненависти; заповедь запрещает любодеяние, а Спаситель относит к ней и похотливый взгляд на женщину. О других, не требовавших изменения, Он ничего не говорит. Иные же, как заповедь касательно субботнего дня, Он освобождает от второстепенных и лишних формальностей, освященных законом и преданием. «Суббота сотворена для человека, — говорит Он, — а не человек для субботы». То же говорит об этом и ап. Павел. Он хочет освободить христианина от предписанных законом и дошедших по преданию требований, делающих его рабом субботы, но не отвергает свободного и добровольного исполнения заповеди, созданной для человека, его души и тела, нуждающегося в отдыхе, — и мы видим, что в Троаде он сам принимал участие в праздновании первого дня недели. Замена последнего дня недели первым не служит ли подтверждением христианской свободы и признания принципа праздника? И если эта замена совершилась с ведома и одобрения апостолов, то непонятно, почему люди, верующие в апостольский авторитет, не признают в праздновании воскресного, как и субботнего, дня требования закона божественного. Празднование первого дня недели в Троаде сопровождалось важным случаем. Празднование, по обычаю, происходило в горнице, т. е. в верхней, необитаемой части дома, представляющей просторную комнату, удобную для собрания и вечери. На этот раз собрание было многочисленное, и горница, по словам историка, освещена была многими светильниками. Может быть, обилием их хотели устранить обвинение в скрытности и беспорядках; но историк говорит о них только с целью показать, что произошло от их жару и дыма. Один мальчик, по имени Евтих, сидевший на окне, уснул и «упал вниз с третьего этажа и поднят мертвым». «Павел, сошедши вниз, пал на него и обняв его, сказал; не тревожьтесь, ибо душа его в нем» (Деян. 20, 9-10). Значит, апостол потому не признает мальчика умершим, что был уверен в его воскресении. Когда отрока привели живого, собрание немало утешилось. Значит ли это, что Троадские христиане видели здесь обыкновенный случай и остались ранодушными к нему и что Павел не принимал никакого участия в возвращении отрока к жизни? Нет, сила чудотворения, данная ему Богом, могла удержать душу, еще не покинувшую тела мальчика. Когда же Павел, возвратившись в горницу, возобновил беседу и продолжал ce даже до рассвета, то христиане слушали его, конечно, с усиленным вниманием, чувством уважения, грусти и радости и, наконец, простились с ним. Хотя историк не упоминает о прощании, но мы можем судить о нем по трогательной сцене прощания с пресвитерами Ефесскими в Милите. Впрочем, есть некоторые подробности, изображающие душевное состояние апостола в минуту прощания. «Мы пошли вперед на корабль, — говорит историк, — и поплыли в Асс», чтобы взять оттуда Павла; ибо он так приказал нам, намереваясь сам идти пешком» (20, 13). Зачем Павел пошел пешком, правда, не очень далеко, по пустынному месту? Так как историк не объясняет нам ни цели, ни причины этого, то мы, кажется, не ошибемся, если скажем, что Павел чувствовал нужду уединиться на день или на два и побыть в обществе гораздо лучшем, чем его спутники, беседовать с Богом о великих событиях, ожидавших его или, еще вернее, о том небесном отечестве, куда он должен скоро переселиться.

Итак, спутники ожидали его в Ассе, откуда отправились с ним в Митиленуна остр. Лесбосе. Отсюда они прибыли, на остр. Самос, затем в Трогиллию, а отсюда на следующий день прибыли в Милет. Желая еще раз поспеть в Иерусалим на праздник Пятидесятницы, Павел старался миновать те города, в которых его пребывание могло замедлиться. Но в Милете, прежде, чем оставить Малую Азию, он захотел увидеться, по крайней мере, с предстоятелями церквей, основанных им в этой стране. «Из Милета же послав в Ефес, он призвал пресвитеров Церкви» (Воск. Чт. 1873 г., ч. 2, стр. 104).

 

Семь дней в Троаде и воскрешение Евтиха

Архим. Григория.

Прибыв в Троаду и соединившись здесь с ожидавшими здесь апостола, ранее посланными его спутниками, святые благовестники пробыли здесь целую неделю, семь дней. «Троада была небольшой город; почему же они проводят в нем семь дней? Вероятно, он был велик по числу верующих» (Златоуст). Апостол хотел как бы восполнить те лишения благовестия, которым подвергалась Троада в раннейшие посещения ее апостолом (Деян. XVI, 8; 2 Кор. II, 12). Св. Дееписатель рассказывает об одном событии, случившемся в Троаде накануне отбытия оттуда св. апостола Павла. Это событие одно из многочисленных его чудотворений. Но рассказ особенно замечателен и дорог тем, что он приподнимает завесу обыденной благовестнической жизни апостола. Посмотришь на нее — и увидишь, что эта жизнь была безостановочным трудом благовестия, который на знал никакого отдыха. Апостол весь горел благовест-вованием; он не знает ни сна, ни утомления; его беседа с дорогими учениками длится целые ночи и исполнена великой любви. Дивная картина! Приходило к концу, заранее, конечно, ввиду поспешного путешествия, определенное, время пребывания апостола в Троаде. Тяжело было ученикам-христианам расставаться с возлюбленным учителем; они все больше и больше жаждали слышать его благовестие. Еще тяжелее казалась эта разлука самому апостолу. Дух Святой уже и тогда говорил ему, что узы и скорби ждут его; он знал, что ему «уже более не видеть их, хотя он и не говорил этого им, как более слабым» (Златоуст). Наступил канун отбытия апостола. Им был первый день недели έν δε τη μια tcov σαββόιτων, т. е. первый день после субботы. Этот день наше воскресенье, который был освящен восстанием из мертвых Господа Иисуса Христа. Хотя апостол и спешил в Иерусалим, однако, этот день он проводит в общении с братиями, а не в дороге. Этого мало. Он освещает его совершением богослужения: ученики собрались (в тот дом, где имел пребывание апостол) для преломления хлеба. Это было, несомненно, принесение евхаристической жертвы, после которого совершалась, так называемая, вечеря любви. Из рассматриваемого места книги Деяний, а равно и из 1 Кор. XVI, 2, с очевидностью следует, что первый день недели, воскресенье, этот день Господень (Апок. 1, 10), освящался уже в то время евхаристической жертвой и был днем праздничным, по крайней мере, в церквах, состоявших из христиан из язычников. Древнее церковное предание подтверждает это (Иустин Философ). Прощальное собрание верующих началось поучением самого апостола. «Так тяжело было разлучиться ему с ними и им с ним. В то время, когда нужно было вкушать трапезу — было еще не поздно — он начал говорить. Таким образом, хотя они собрались собственно не для поучения, а для преломления хлеба, но он начал речь и продолжал ее» (Златоуст). Очевидно, на священную трапезу собрались они не вечером, но, так как случай был особенный — прощание с апостолом, то его беседа, начавшаяся до вкушения трапезы, отдалила совершение самого таинства. Полный горячей любви к ученикам, исполненный великого благовестниче-ского воодушевления, апостол продолжил слово до полуночи. «Так он заботился о спасении учеников, что не умолкал и ночью, но тогда в особенности и беседовал, когда было спокойно. И смотри: как долго он беседует» (Златоуст). Дивное зрелище! За стенами горницы-храма уже царил полночный мрак, а здесь, где шла беседа о Вечном Свете, не было и ночи: тут бодрствовали во свете. Храмина и ради ночного времени и ради воскресного праздничного торжества освещалась светильниками, ручными масляными лампами , которых было достаточно ίκαναί. «Представьте этот дом, где были свечи и множество народа, а Павел посреди всех говорил речь, где многие заняли самые окна, чтоб слышать эту трубу и видеть это благолепное лицо. Каковы должны быть поучаемые и какое они получали удовольствие!» «Но диавол возмутил, хотя и неуспешно, это празднество» (Златоуст). Один из слушателей апостола некоторый юноша, именем Евтих, во время беседы апостола сидел на окне, на подоконнике, и слушал его. Окно, по восточному обычаю, было велико, не имело ни стекол, ни даже решетки. Долго длилась речь апостола. Сначала юноша внимательно слушал благовестника, не пророняя ни одного слова. Наконец, усталость брала свое: очи смежались, внимание ослабевало; но «он, будучи юношею, был не ленив и, чувствуя наклонность ко сну, не ушел и, видя опасность упасть, не устрашился» (Златоуст). Наконец, усталость превозмогла силы юноши, и он погрузился в глубокий сон, отнюдь «не по лености, а по естественной необходимости» (Златоуст). Несколько мгновений сна, и потерянное равновесие заставило упасть уснувшего. Так как собрание верующих происходило в горнице третьего этажа дома, то падение для Евтиха было смертельным. Когда, быть может, тотчас же, благодаря достаточному свету в комнате, заметили падение Евтиха и спустились вниз, куда он упал, то подняли его мертвым, νεκρός. Текст ясно утверждает, что упавший Евтих действительно от падения умер: это была не кажущаяся смерть, не обморок, ибо тогда бы стояло ως νεκρός. Печальная весть о смерти упавшего тотчас же была передана наверх собравшимся братиям, и, конечно, все братия во главе с апостолом сошли вниз. Смерть упавшего подтвердилась теперь еще более всеми сошедшими. И вот, в минуту горького сожаления об умершем, великий чудотворец — св. Павел пал на него (умершего юношу) и, обняв его, сказал: не тревожьтесь, ибо душа его в нем. Апостол пал на умершего отнюдь не с тем, чтобы проницательным взором врача исследовать: есть ли в нем еще жизнь, но чтобы через свое прикосновение к телу усопшего возвратить его к жизни. Подобным же образом пророк Елисей воскресил умершего сына самаритянки, а пророк Илия — сына вдовы сарептской. Присутствовавшие были преданы сильной печали о несчастном умершем, но скоро сия печаль претворилась в радость: апостол сказал им: не тревожьтесь, ибо душа его в нем. «Не сказал: он воскреснет, я воскрешу его; — но что? Не молите, не тревожьтесь. Видишь, как он был не тщеславен, как готов доставить утешение» (Златоуст)? Хотя апостол и «не говорит юноше: встань! и не упоминается о совершенных Павлом молитвах, чтобы Господь повелел юноше возвратиться к жизни», однако, когда он произносил свое победное: душа его в нем, то чудо уже совершилось: безжизненный получил снова жизнь. Восклицание апостола не имеет той мысли, что будто Евтих и не умирал; оно имеет мысль: его душа снова в нем, теперь он опять жив. Признаки жизни в умершем обнаружились тотчас же; однако, видимо, сошедшие сверху поспешили обратно, а воскрешенный с ними еще не пошел. Предъ-евхаристическая беседа апостола была прервана печальным случаем с Евтихом в самую полночь; но она лишь «была прервана, но не прекращена»; возвратившись, св. Павел, как предстоятель, — апостол приступил к совершению Евхаристии, преломил хлеб и вкусил вместе со всеми. Хотя по окончании Евхаристии было уже за полночь, однако, беседа длилась и после нее. И лишь, когда забрезжил свет первого рассвета, когда светильники стали меркнуть в борьбе с ранним утренним светом, тогда окончилась и беседа. Апостол должен был расстаться со своими дорогими учениками И на рассвете он, прямо после почти целых суток, проведенных в оживленной беседе, так и вышел без всякого отдыха и отправился в путь. По-видимому, воскрешенного Евтиха привели в комнату уже после того, как отбыл апостол; в таком случае, замечание св. Дееписателя: между тем отрока привели живого и немало утешились можно понимать так, что скорбь об отшедшем апостоле смягчилась, когда привели Евтиха, который утешил их в их скорби (Третье великое благовестническое путешествие Св. ап. Павла. Богослов. Вестн. 1892. Прилож. Ноябрь. 450-455).

 

Стих 7-11

 

Происхождение христианского празднования воскресного дня (XX, 7-11)

Д. Смирнова.

В век апостольский христиане из иудеев и христиане из язычников различались между собой тем, что первые строго соблюдали обрядовый закон Моисеев — и субботу в частности, — тогда как для вторых этот закон и, следовательно, суббота на соборе апостольском были объявлены необязательными. Среди каких из этих христиан началось празднование воскресного дня? — Немецкий ученый Баур развил гипотезу борьбы между партиями петринистов и павлинистов — иудео-христиан и языко-христиан, во всем противоположных между собой, не только в обрядах, но и в догматах. Крайности теории его были осуждены, и оставлены, но все-таки в немецкой литературе существует и доселе слишком резкое различие, языко-христиан от иудео-христиан, и вследствие этого поставленный нами вопрос немецкие историки обыкновенно решают в том смысле, что воскресенье появилось лишь в церквах языко-христианских, основанных апостолом Павлом, и что оно не могло существовать среди иудео-христиан, которые строго соблюдали ветхозаветную субботу. Зато в русской литературе большей частью почти не обращают внимания на различие в обрядах между языко-христианами и иудео-христианами и высказывают мнение, что с самого дня воскресения Христова празднование субботы было перенесено на первый день недели, — вероятно, непосредственно Сами» Иисусом Христом, и с тех пор празднование воскресенья во вполне развитом и законченном виде существовало как у христиан иудейского происхождения, так и языческого. Такого же мнения держатся реформатские историки; последние, впрочем, — потому, что иначе. при их отрицании предания и авторитета видимой Церкви, воскресенье потеряло бы свою обязательность, которую они желают отстоять.

Собственно говоря, вполне неоспоримых доказательств нет в пользу как того, так и другого мнения. Мы совершенно не имеем каких-либо вполне ясных и точных исторических свидетельств о том, когда, кем и как празднование перенесено было с субботы на воскресенье. Единственное свидетельство об этом г. Беляев находит в словах Афанасия Великого в беседе о сеятеле: «У древнего человека в великом почтении находилась суббота, но это празднование Господь перенес на день воскресный». Но здесь, во-первых, не говорится о том, когда совершилось это перенесение, во-вторых, свидетельство это слишком позднее и притом, что самое главное, едва ли принадлежит св. Афанасию: у Migne — эта беседа отнесена к неподлинным; в русском переводе творений Афанасия, изданном Моск. Дух. Акад., она опущена, и у Филарета в «Историческом учении об отцах церкви» не упоминается. Но если бы даже воскресенье установлено было и апостолами, и спустя довольно долго после основания Церкви, то и тогда бы оно не было установлением чисто человеческим, но божественным, потому что апостолы действовали не по своему личному усмотрению, а по внушению от Духа Святого. И тогда празднование воскресного дня не потеряло бы для нас своей обязательности, как не теряет своего божественного авторитета и существование трехчинной иерархии, хотя вначале была лишь одна степень иерархии, а остальные учреждены были несколько лет спустя после основания Церкви. Для нас, такими образом, нет необходимости, подобно реформатским историкам, во что бы то ни стало настаивать на том, что воскресенье установлено Самим Иисусом Христом. Мы можем отнестись к делу беспристрастно и без предвзятых тенденций.

Мы сказали, что нет ясных и вполне определенных свидетельств о времени установления празднования воскресного дня; но все-таки есть некоторые данные, которые могут пролить некоторый свет на этот вопрос. Постараемся уяснить эти данные.

Субботу перед воскресением Господа нашего Иисуса Христа последователи Его соблюдали по ветхозаветному — «остались в покое по заповеди» (Лук. XXIII, 56). Следующий же за сим первый день недели они считали будничным; только по прошествии субботы и по наступлении следующего дня, жены мироносицы сочли возможным. идти ко гробу Иисуса. Но то, что они узнали здесь, сделало этот, доселе будничный, день для них бесконечно более светлым и радостным, более праздничным, чем предыдущая суббота: им явился воскресший из мертвых Иисус и сказал: «Радуйтеся!» (Матф. XXVIII, 9).

Но не все поверили принесенной мироносицами радостной вести (Лук. XXIV, 2-11). В этот же день мы видим двух учеников, идущих в Эммаус — селение, отстоящее от Иерусалима на 60 стадий, т. е. на расстоянии, много превышающем субботний путь (5 или 6 стадий), и лица их были печальны (Лук. XXIV, 13-17). Но явившийся им Иисус преложил и их печаль в радость; и для них первый день недели стал праздником, но не ветхозаветной субботой, состоящей в покое, ибо они тотчас же пошли назад в Иерусалим (Лук. XXIV, 33), но новозаветным воскресеньем, состоящим в священной радости о Бозе. Еще одну замечательную черту празднования этого торжественного первого воскресного дня можно усматривать в сказании евангелиста: когда Иисус возлежал с этими двумя учениками на вечере в Эммаусе, то, «приим хлеб, благослови, и преломив, даяше има». Точно в таких-же выражениях изображается первое совершение евхаристии на тайной вечере (Матф. XXVI, 26; Марк. XIV, 22, подобно у Лук. XXII, 19 и 1 Кор. XI, 24). Слово «преломление», употребленное в Деян. II, 32, 46 и в других местах, -считается всеми за свидетельство о совершении таинства евхаристии. Не имеем ли основания мы поэтому и в данном месте разуметь совершение таинства евхаристии? Если да, то в таком случае самое первое празднование воскресного дня имело уже ту существенную черту, которая и теперь считается необходимой принадлежностью всякого празднования, — совершение таинства евхаристии. Ученики И. Христа жили пока вместе и собирались на общей вечере; для такой вечери собрались они и в этот день (Марк. XVI, 14). В страхе перед иудеями (Иоан. XX, 19) и в смущении возлежали они на вечере, заперев все двери. Весть, принесенная, женщинами, казалась им, «пустыми словами» (Лук. XXIV, 11), и не верили они ей (XXIV, 24). Луч надежды и сомнение, вера и неверие боролись в их сердце (Лук. XXIV, 11; Иоан. XX, 8). Но вот является вдруг им Иисус и возвещает «мир» их встревоженной душе. «И возрадовашася ученицы, видевше Господа» (Иоан. XX, 19-20). Тогда-то действительно этот первый день недели сделался истинным праздником для всех учеников Иисуса (кроме Фомы, впрочем); тогда-то положено было первое начало празднованию воскресного дня, но празднованию не ветхозаветному, а новозаветному, состоящему в священной радости» о Бозе, а не в мертвом покое, в жертве евхаристической, а не в жертве двух овнов и двух десятых частей ефы муки. Это не было перенесение субботы на другой день; это новое празднование явилось пока не в замену субботы, но стало рядом с нею, хотя и гораздо выше ее. Апостолы получили повеление от Иисуса идти в Галилею. Они могли сделать это тотчас же, ибо путешествие и вообще труд запрещались лишь в первый и седьмой день Пасхи. Но мы видим их остающимися в Иерусалиме. По-видимому, они хотели провести в светлой радости не только первый день недели, но и остальные пасхальные дни, «единодушно пребывая вместе», как еще при жизни Спасителя, и сходясь для общей вечери (Марк. XVI, 14; Иоан. XX, 26). Пасха кончилась в пятницу. В субботу Закон требовал покоя, и ученики, — очевидно, соблюдая это требование, не пошли в Галилею. Но что им мешало исполнить повеление Господа в следующий за субботой день? — И однако мы видим, что они продолжают оставаться в Иерусалиме, и мы видим их в этот день опять собранными в одном доме — и Фома с ними (Иоан. XX, 26). Не показывает ли этот случай, что уже тогда этот день недели имел для учеников И. Христа особенное знаменательное значение, и они хотели провести его вместе, в единодушной молитве, беседе и воспоминании о случившемся в этот день. Явление И. Христа, вновь повторившееся и в этот день, конечно, еще более утвердило их в этом выделении первого дня недели из ряда прочих. Мы не видим, чтобы И. Христос дал прямое наставление праздновать этот день, но Он учил их самыми фактами: воскресши в этот день и явившись ученикам, Он сделал первое воскресенье днем особенной священной радости общения и беседы с Собою, днем совершения таинства евхаристии. Через неделю новым Своим явлением Он опять делает этот день днем радости для всех учеников и днем особенного тесного общения с Собою, когда Фома вложил персты свои в ребра Его (Иоан. XX, 27). Но у нас нет никаких данных, на основании которых мы могли бы предполагать, что этот день праздновался, как ветхозаветная суббота, т. е. соблюдением строгого покоя.

Мы не знаем, как проведены были третье и следующие воскресенья в обществе учеников Христовых, но, по аналогии с первыми двумя, мы, кажется, вправе заключать, что и они проводились в радостном воспоминании о совершившемся в сей день событии. Следующий воскресный день, о провождении которого апостолами мы имеем сведения, — был день сошествия Св. Духа и вместе с тем еврейский праздник Пятидесятницы. В праздник этот закон запрещает работать, повелевает созывать народ на священное собрание (Лев. XXIII, 21; Числ. XXVIII, 26) и приносить особенно многочисленные жертвы. Но а столов в этот день мы видим единодушно вместе собравшимися своей Сионской горнице еще до третьего часа дня (по нашему — девятого), когда именно и происходило «священное собрание». Они конечно, не перестали исполнять закон Моисеев, но, по-видимому этот день решили посвятить своим собственным, новозаветным воспоминаниям о совершившемся в этот день воскресении И. Христа и размышлению о его последствиях (ср. Деян. II, 24-26). И Господь еще раз не словами, а фактами, отличил этот день от прочих дней недели, ниспослав на апостолов и бывших с ними Святого Духа. И на этот раз день этот стал днем светлого торжества и блаженства. особенно тесного общения с Богом, днем сошествия на них Духа Святого, днем проповеди о И. Христе, когда все провещавали на иных языках (Деян. II, 4), когда Петр своей одушевленной речью (II, 14-40) обратил около 3000 душ (II, 41), днем не телесной радости и наслаждения яствами и питиями, а днем духовного торжества, священной радости пред Господом.

Как проводились воскресные дни после сего, мы совершенно не имеем каких-либо сведений вплоть до 57 и 58 г. по P. Хр., к которым относятся два указания, свидетельствующие об обычае празднования воскресного дня богослужебными собраниями и делами благотворения в Галатии, Коринфе и Троаде, т. е. в церквах языко-христианских, основанных апостолом Павлом. Какая же была судьба воскресенья в период между днем сошествия Святого Духа и 57 г. по P. Хр. ? Должно ли предполагать, что описанные нами три воскресных дня представляют факты исключительные, а празднование воскресного дня сделалось обычаем лишь в церквах языко-христианских к концу 50-х годов, — или же, наоборот, это празднование тотчас же по воскресении Христа вошло в обычай и утвердилось в церквах иудео-христианских и отсюда уже перешло и к христианам языческого происхождения? — Немецкие историки (во главе с Неандером), большей частью, стоят на стороне первого мнения. Два основания существуют в пользу этого мнения: молчание источников о том, существовало ли празднование воскресенья в период до 57 г., и, во-вторых, предполагаемая привязанность христиан иудейского происхождения к ветхозаветным обрядам и субботе. Но на основании молчания источников можно доказывать не отсутствие данного факта, а лишь неизвестность для нас, существовал он или нет. Свидетельства, относящиеся к 57 и 58 годам, говорят о воскресеньи, как об утвердившемся уже обычае, — отсюда следует, что оно существовало раньше этих годов. Во всяком случае, представляется более вероятным, что обычай выделять первый день из среды прочих дней недели в воспоминание воскресения И. Христа перешел в малоазийские и греческие церкви по преданию от предыдущего времени, чем то, что он самостоятельно возник в них из ничего, спустя долгое время после самого события воскресения Иисуса Христа, и притом в церквах, удаленных от места этого события. Замечательно, что нигде мы не видим, чтобы иудейству-ющие христиане обвиняли ап. Павла за введение нового праздника; его обвиняли лишь за отмену субботы. А что касается второго соображения, — будто празднование воскресного дня не могло явиться у иудeo-христиан, строго соблюдавших ветхозаветную субботу, то оно теряет силу ввиду следующего, несомненно исторического, факта, засвидетельствованного Евсевием: «Евиониты, называя апостолов отступниками закона…, хранили субботу и вообще вели образ жизни, подобный иудеям; впрочем, как и мы, праздновали также дни воскресные, для воспоминания о воскресении Господнем». Итак, строгое хранение обрядового закона о субботе не мешало евионитам праздновать и воскресенье. Ересь евионитов очень рано отделилась от Церкви православной и именно по причине недовольства деятельностью ап. Павла (которого они называли отступником закона) в основанных им языко-христианских церквах. Немыслимо поэтому, чтобы они переняли что-либо от этих языко-христианских общин. Поэтому должно думать, что празднование воскресенья у них ведет начало от тех древних иудео-христианских общин, от которых они отделились. А если так, то празднование воскресенья получило свое начало в церквах иудео-христианских и ведет это начало с самого времени воскресения Спасителя.

После Пятидесятницы члены новорожденной Церкви христианской проявили такую возвышенную ревность к религии, что они не по определенным только дням, но, по словам Дееписателя, — «каждый день единодушно пребывали в храме и, преломляя по домам хлеб, принимали пищу в веселии и простоте сердца» (II, 46; ср. II, 42; V, 42; VI, 4). Всякий день в жизни их посвящался на служение Богу, освящался общественными собраниями для молитвы, поучения в Слове Божием и евхаристии (Деян. II, 42);они постоянно благотворили неимущим, и никогда братская любовь и участие к нуждам ближнего не доходили до такой высоты, как в это время, когда все верующие были вместе и имели все общее, — продавали имения и всякую собственность и разделяли всем, смотря по нужде каждого (Деян. II, 44-45), так что не было между ними никого нуждающегося (Деян. IV, 32-37). В это время необычайного подъема религиозной жизни воскресный день не мог очень заметно выделяться из числа прочих, — не потому, чтобы он сравнялся с будничными днями, но потому, что все будничные дни поднялись до степени праздничных. Но недолго продолжался такой чрезвычайный порядок. Вскоре, вслед за убиением первомученика Стефана, произошло великое гонение на Церковь в Иерусалиме. Все верующие, кроме апостолов, рассеялись по разным местам Иудеи и Самарии (Деян. VIII, 1). Вследствие этого прекратилось и общение имуществ с постоянным пребыванием вместе и ежедневными общими вечерями. Когда с наступлением сравнительно спокойного времени верующие снова собрались в Иерусалиме, то им нужно было устроить свою жизнь так, чтобы возможно менее бросаться в глаза врагам и гонителям новой религии и, таким образом, избежать напрасного кровопролития. Прежний чрезвычайный порядок жизни с его ежедневными собраниями был неудобен и потому был оставлен. Верующие живут уже каждый в своем доме, владеют своим имуществом (Деян. XI, 19-22), являются богатые и бедные (Деян. IX, 36; Иак. II, 1-7). Прежнее воодушевление стало ослабевать, мало-помалу начали проявляться признаки упадка прежнего духа безграничной братской любви. Предстоятель иудео-христианской церкви, Иаков обличает уже своих пасомых в погоне за наживой (IV, 2, 13), в притеснении бедных и наемников (II, 6; V, 4), в стремлении к роскоши (V, 5) и пр. Требовалось поэтому назначить особые времена и места для общественных специально-христианских богослужебных собраний и для сбора пожертвований в пользу бедных. И в это именно время, думаем, воскресный день выделился из числа прочих, как день общественного богослужения и благотворительности. Продолжающееся соблюдение субботы не только не могло препятствовать этому выделению, но скорее способствовало ему: выбрать субботы для целей специально-христианского богослужения было неудобно, потому что, строго соблюдая обрядовый закон Моисеев, иерусалимские христиане в этот день участвовали в синагогальном богослужении и вообще праздновали по-ветхозаветному (Деян. XXI, 20). Новое вино требовало новых мехов, новое душевное религиозно-нравственное настроение требовало иных форм для своего выражения. Если бы потребность в христианском освящении дней стала удовлетворяться в субботу, то христианскому празднованию грозила бы опасность сделаться служением «образу и сени», вместо служения Богу духом и истиной. Но у иудео-христиан существовал день, который сам собою призывал к христианскому празднованию, который напоминал о событии, самом радостном для христианина, составляющем основу веры его: «Аще Христос не воста, тща же и вера наша», — как говорил апостол Павел (1 Кор. XV, 14), который призывал христиан к хвалебной и благодарственной молитве Богу за ниспосланные им в этот день бесчисленные блага небесные и временные и напоминанием об этих благах побуждал и получивших их к благотворению ближним. Если воскресенье отличалось доселе от других дней только, как день особенного радостного воспоминания о воскресении Христа, то теперь оно становится по преимуществу днем богослужения и благотворения. Воскресный день и прежде, с самого времени воскресения Христа, освящался делами богослужения и благотворительности, но только вместе с тем и другие дни освящались такими же делами. Потом, с ослаблением первоначальной ревности, с усилением земных забот, день воскресный получает все большее значение, все больше отличается от дней будничных, — как день, посвящаемый Богу, от дней, посвящаемых на дела житейские и мирские.

Когда апостол Павел в 58 г. после третьего своего миссионерского путешествия ехал в Иерусалим, где ему предстояли узы, то по пути он остановился на неделю в Троаде, и здесь «в первый день недели, когда ученики собрались для преломления хлеба, Павел… беседовал с ними и провел в беседе всю ночь» (Деян. XX, 7-11); в горнице, где они собрались, по замечанию Дееписателя, «было довольно светильников» (XX, 8). Итак, торжественное и продолжительное общественное богослужение с возжжением большого количества светильников, совершение таинства евхаристии (ибо в Св. Писании Нового Завета оно обыкновенно разумеется под термином «преломление хлеба») и поучение Слову Божию — вот способ празднования первенствующими христианами воскресного дня.

Около 66 г. принял мученическую смерть великий апостол языков. Наступил новый период в истории Церкви апостольской, который называют периодом деятельности апостола любви Иоанна. Иоанн поселился в Ефесе, бывшем некогда центром деятельности и апостола Павла. Под его любящим управлением церкви языко-христианские были умиротворены и устроены. Христиане иудейского происхождения или примирились со взглядами ап. Павла на их закон и на субботу, или же отделились от Церкви в особые еретические общества. В это-то время празднование первого дня недели окончательно утвердилось и упрочилось в Церкви. Об этом свидетельствует то, что этот день имеет теперь свой технический термин, который вполне определяет его значение в жизни христианина: «κυριακή ήμερα» и просто «κυριακή», т. е. день Господень . Доселе он носил название «едина от суббот», «μια τδ\/ σαββάτων» или «σαββύτου», т. е. первый день недели, ибо суббота здесь так же, как и во многих других местах. Св. Писания, употребляется в смысле недели, точно так же, как прочие дни недели носили названия «δεύτερα του σαββάτου, τρίτη, πέμπτη σαββάτων» и т. п. Название доселе нисколько не выдвигало христианский праздник из ряда прочих дней недели. Теперь уже самым названием своим этот день выдвигался из ряда прочих, как день, посвященный Господу. Невольно здесь напрашивается сравнение названий недельных праздников у христиан и у евреев. В Ветхом Завете четвертая заповедь говорит: «день же седьмый — Господу Богу твоему», и, однако этот день в обрядовом законе Моисея носит название — «суббота», т. е. покой, — название, указывающее на внешнюю черту его, на средство лишь для действительного посвящения дня Господу. У христиан же день, посвящаемый Господу, самым названием своим «κυριακή» указывает на самую сущность празднования, требуемого четвертою заповедью. Не указывают ли уже самые названия седьмого дня на то, что надлежащее и истинное исполнение 4-й заповеди имеет место лишь в христианстве и что суббота ветхозаветная была лишь односторонним и обрядовым выполнением этой заповеди?  (Труды Киев. Д. Ак. 1892 г. Февр. стр. 212—223, 227—229).   

 

Стих 8

 

Значение употребления светильников при Богослужении (ст. 8)

Употребление светильников при богослужении прежде всего было вызвано необходимостью, так как в первые времена христианства христиане из страха нападения гонителей совершали свое богослужение большей частью в ночное время. Но, несомненно, употребление светильников и тогда уже не считалось только следствием необходимости, а имело и символическое значение. Следы последнего можно находить в книге Деяний апостольских (20, 8), где говорится, что в горнице, вмещавшей в себе собравшихся для отправления богослужения в день воскресный, было зажжено много светильников, — замечание, указывающее на то, что этих последних было более, чем сколько нужно для одного освещения. В особенности же символическое значение употребления светильников при богослужении открывается в том, что они с самых первых времен христианства употреблялись не только при вечернем и ночном, но даже и при дневном богослужении, как это видно из свидетельства Павлина, епископа Ноланского (4-го и начала 5-го вв.). По его словам, светлые алтари и при вечернем и при дневном богослужении были уставлены стоящими близко друг к другу светильниками. На упрек еретика Вигилянция христианам в том, что они сжигают целую массу свеч и днем в храмах, Иероним говорил, что христиане в этом случае поступают не бессмысленно: светильники употребляются ими при богослужении, особенно при чтении Евангелия, как символ радости. Свечи употреблялись при крещении, когда крещаемый, а иногда восприемники и присутствовавшие при крещении держали в руках горящие свечи, возжигались при погребении, ставились при гробах и перед изображениями или останками мучеников. Были в употреблении и, так называемые, неугасаемые светильники. Такое многообразное и весьма распространенное употребление светильников при богослужении заставляет вглядеться попристальнее в смысл их употребления и отыскать наиболее соответствующее им значение.

Прежде всего, свет вообще является одним из важнейших элементов мира. Лучи солнечные обладают способностью сообщать теплоту и растительную силу, так что, где есть умеренный солнечный свет, там теплота, жизнь, а где его нет, там холод, темнота, отсутствие жизни. Такое высокое значение света в жизни мира выражается и в повествовании Моисея о сотворении его (света) прежде устройства земли. Земные предметы созданы были Богом уже тогда, когда жизненный светлый луч солнца пролился на мировые пространства.

Далее, посредством света мы приобретаем познания о внешнем мире, на который можем направлять свою деятельность, вполне различая предметы. Таким образом свет, с одной стороны, представляет пред нами мир со всеми его неисчислимыми достоинствами, с другой — предохраняет нас от опасности наткнуться на что-нибудь, заблудиться, повредить свое тело. Такое значение света для мира физического может быть уподоблено значению И. Христа для мира Духовного, нравственного.

Христос, в том отношении, чем Он был и есть для мира, называется в Евангелии светом мира, светом в просвещении языков, истинным светом, просвещающим всякого человека и т. д. Кто следует Ему, говорится в Евангелии, тот не будет ходить в тьме (заблуждений и пороков), но будет иметь свет жизни, потому что в Нем заключается жизнь, и жизнь эта свет для людей. Наименование Христа светом вполне прилично Ему и потому, что в Нем одном заключается истина, руководствующая человека ко спасению, способствующая ему стать на стезю правды и. неуклонно идти поней, подобно тому, как свет видимый не позволяет путнику сбиться с прямого пути.

Эта-то высокая мысль об истине, заключающейся во Христе, которая просвещает существо и жизнь человека, находит приличное изображение в горящих при богослужении светильниках. Свет, разливаемый ими, служит для нас символом великого света миру — И. Христа и должен напоминать нам, что Он ради освобождения нас от власти тьмы предал Себя на смерть и этим самопожертвованием ввел существо человеческое в область света, что мы, следовательно, сделались последователями религии света. Далее, свет этот напоминает нам, чтобы мы твердо стояли в вере во Христа, были верными учениками света и стремились к тому, что свет веры всегда исполнял и просвещал наш дух.

Но горящее пламя не только светит, но и согревает нас, почему и может обозначать любовь Христа к человечеству и служить напоминанием того, чтобы и мы, со своей стороны, питали любовь к свету истины, которая (любовь) согревает нашу душу, возбуждали в себе благоговение, которое, подобно огню, возвышающемуся к небу, возводит наши мысли к престолу Всевышнего. А когда человек находится в жару благоговения, чувствует себя в области света, то у него радостно и светло на душе, почему светильники при богослужении могут означать и радость благоговейно настроенного христианина, как объясняет блаж. Иероним. Вообще храмовое освещение способствует возбуждению в предстоящих торжественного, молитвенного настроения духа. И при обыкновенном мирском празднестве мы ощущаем себя хорошо настроенными тогда, когда оно происходит при ярком солнечным освещении; храмовое же освещение сообщает нам еще более радости — радости духовной, и мы чувствуем себя более способными к молитве к Отцу светов, когда предстоим алтарю, как бы небу, усеянному звездами.

Таким образом светильники при богослужении имеют глубокий и возвышенный смысл и приняты не только ради необходимости или красоты, хотя и увеличивают последнюю. Если мы удалим из храма светильники, то, можно сказать, в нем делается пусто и безжизненно, является отсутствие той радости и благолепия, которые свойственны богослужению со светильниками (Воскр. Чт. 1875 г., т. II, стр. 401).

 

Стих 16-38

 

Прощание апостола Павла с Ефесскими пресвитерами в Милите (XX, 16-38)

Путешествие св. апостола Павла из Македонии в Иерусалим через Милит было предпринято по тайному внушению от Духа Святого и, хотя совершаемо с предчувствием тех уз и скорбей, которые ожидали апостола в Иерусалиме, несмотря на то, происходило с такой поспешностью, какая только нужна была для скорейшего окончания пути. Прибыв в Милит, прибрежный город Малой Азии, лежавший недалеко от Ефеса, и не желая медлить на пути, апостол не думал заходить в Ефес. Но с Ефесом столько сопряжено было для него скорбных и вместе радостных воспоминаний; к юной церкви, там насажденной его трехлетними трудами, было столько любви, что он не желал пройти мимо Ефеса, не видевшись, по крайней мере, с возлюбленнейшими из своих учеников — ефесскими пресвитерами. Он послал за ними в Ефес и преподал им последнее слово любви и назидания.

Мы любим вспоминать последние слова людей, наиболее нами уважаемых, и в этом случае руководствуемся не одним любознанием, но и желаем воспользоваться сказанным для собственного назидания, как последним и лучшим плодом мудрой опытности. Последняя беседа апостола Павла к пастырям ефесской церкви может вполне удовлетворить такому желанию.

Нигде и никогда не скрывал богодухновенный проповедник истины, какая мысль руководила его действиями, — к какой цели он стремился, когда предпринимал и совершал продолжительные, отдаленные и трудные путешествия, — что имел в виду, когда терпел всякого рода лишения, чем утешался, когда его постигали беды и чем был одушевлен когда с благодушием и радостью принимал поношение, биение и раны. Перед соборищем ли озлобленных на него иудейских старцев, на суде ли перед гордыми правителями областей, или пред хвалившимися своей мудростью членами ареопага, св. апостол везде свидетельствует о себе истину. Как одним говорил: о уповании и о воскресении мертвых аз суд приемлю (Деян. 24, 21), т. е. за учение христианское, так и другим: стою свидетельствуя, яко Христос имеяше пострадати, яко первый от воскресения мертвых (Деян. 26, 23). Тем более он не имел надобности умалчивать о том, что составляло существо всей его жизни, в откровенных излияниях сердца перед возлюбленными своими чадами о Христе. Потому во многих местах своих посланий св. апостол, не обинуясь, говорит о себе и о своем служении; но в последней своей беседе с ефесскими пресвитерами он прежде всего и преимущественно говорит о своих апостольских подвигах: ибо он прежде всего и преимущественно — апостол христов, проповедующий иудеям и эллинам еже к Богу покаяние, и веру же в Господа нашего Иисуса Христа (Деян. 20, 21). Вот та мысль, которая управляла всеми его действиями!

Другой заботы, кроме проповеди евангелия, у него не было никакой. Было ли это служение слову средством к получению большего воздаяния от Бога, — и того нельзя сказать. В послании к Коринфянам св. апостол упоминает о другой заботе: да не како, иным проповедуя, сам неключим буду (1 Кор. 9, 27); но и эта святая забота о своем спасении была для него делом как бы второстепенным в сравнении с главной и единственной его заботой. Как важным он почитал свое спасение в сравнении с успехом проповеди, — показывают его слова, исполненные непостижимого самоотвержения; молилбыхся бо сам аз отлучен быти от Христа по братии моей (Рим. 9, 3). То же самое он говорит и теперь: ни едино же попечение творю, ниже имам душу мою честну себе, разве еже скончати течение мое с радостию, и службу, юже приях от Господа Иисуса, засвидетельствовати евангелие благодати Божия (Деян. 20, 24). Только тогда, когда мы будем иметь понятие о всецелом посвящении себя делу Божию, мы в состоянии будем понять и необычайное усердие к проповеди и высочайшее бескорыстие в деле служения, о которых говорит св. апостол: Три лета нощь и день не престаях уча со слезами единого когождо вас (31), пред людми и по домом (20); дабы, с одной стороны, не опустить чего-либо полезного и непременно сказать всю волю Божию, а с другой, — не оставить кого-либо без назидания и в каждом произвесть полное убеждение в возвещаемых истинах. Нужно вспомнить еще и то, что такое многотрудное и поистине возможное только для апостола дело назидания происходило со многими слезами, среди напастей от иудейских наветов. При таком самоотвержении и ревности к делу Божию, которая нисколько не ослабляется самыми враждебными препятствиями, почти сама собою понятна ce возвышенная чистота, не только чуждая видов корыстных, но и заботливо отклоняющая всякий повод к такому неуместному подозрению. Сребра или злата или риз ни единаго возжелах. Сами весте, яко требованию моему и сущим со мною послужисте руце мои сии (Деян. 20, 33-34). Но и здесь еще не предел самоотверженного бескорыстия апостола. Он еще не ограничивается тем высоким бескорыстием, по которому в деле многотрудном, поглощающем все его время и все заботы, не ищет своих си; он еще почитает своим правилом паче даяти, нежели приимати (35). Это признание человека, уже совершенно распявшегося миру, было последним словом его прощальной беседы, приложившим последнюю высокую черту к полному изображению характера его служения.

Но св. апостол говорил о себе и о своем служении с такой откровенностью не для того, чтобы поразить слушателей изображением своего духовного величия. У него везде и во всем одна мысль и одна цель — проповедание Христа. И здесь он имеет целью — через изображение своей жизни перед слушателями полнее и яснее вообразить в них Христа, как бы повторяя свои слова: подражатели мне бывате, якоже и аз Христу (1 Кор. 11, 1). Поэтому, говоря о своем служении, св. Павел тут же дает и наставление. Так как перед ним были только пресвитеры — наставники Церкви, то его наставления преимущест-венно касаются обязанностей их служения. Не обинухся сказати вам всю волю Божию, — будьте и вы столько же внимательны к себе и ко всему стаду. Три лета нощь и день не престаях уча со слезами единаго когождо вас, — бдите и вы. Сребра и злата или риз ни единаго возжелах, — так и вам подобает заступати немощныя, поминати же слово Господа Иисуса, яко Сам рече: блаженнее есть паче даяти, нежели приимати. — Если будете, подобно мне, внимательны к себе и ко всему стаду, то будете чисты от крове всех, т. е. невиновны в погибели некоторых. Если будете бдительны, — то проженете тяжких волков, не щадящих стада, которые по отшествии моем внидут к вам. Если будете бескорыстны, то получите наследие во освященных всех.

Таково наставление, преподанное св. апостолом преемникам своего служения; но им легко могут воспользоваться и все христиане. Пусть для каждого будет образцом апостольская ревность к делу Божию, — усердие, не знающее тяготы труда, не взирающее на великость препятствий и совершенно чуждое корысти, — тогда каждый явится совершенным Божиим человеком, вполне уготованным на всякое дело благое (Воскр. Чт., г. XVIII, стр. 136).

 

О речи Св. Апостола Павла пастырям Ефесским в Милите. (XX, 18-35)

Б. Певницкого.

Третья речь апостола Павла, имеющая особенное значение для истории проповедничества, отличается той особенностью, что она обращена не к неверным, подобно другим апостольским речам, а к верующим и, в частности, к пресвитерам, на которых апостол смотрел, как на сослужителей своих и ближайших сотрудников в деле благовествования имени Христова. Здесь мы видим первый опыт тех архипастырских бесед, с какими часто обращались к подчиненным пастырям ревностные иерархи, управлявшие местными церквами.

В этой речи господствует тон нежной любви и задушевной мягкости. Апостол здесь изливает перед слушателями всю полноту своего сердца, как отец перед детьми, которым предан всей душой. Особенные обстоятельства вынуждали у апостола этот трогательный и задушевный тон. Апостол спешил в Иерусалим к празднику Пятидесятницы, и у него было предчувствие, что его ожидают в Иерусалиме скорби и гонения и что он, может быть, в последний раз видит те страны, в которых трудами его основаны церкви. Бывши в Милите, он пожелал призвать к себе пресвитеров ефесской церкви, которой не удалось посетить ему в это последнее путешествие, и перед этими-то, сошедшимися к нему, пресвитерами он изливает со всей искренностью и теплотой свое сердце и напоминает о деле, которое было задачей его жизни и которое после него должно быть поддержано и укреплено их заботами и усилиями.

Речь имеет значение завещания, где апостол дает отчет о своей деятельности и выражает свою последнюю волю перед слушателями. Призывая в свидетели собравшихся к нему пресвитеров, он говорит о той неусыпной заботливости, с какой он старался передать им учение о Христе, как он учил их всенародно и по домам, не пропуская ничего полезного, говорит о напастях, им испытанных от наветов иудейских, и многих слезах, какими растворялось его служение. Затем он высказывает перед ними свои грустные предчувствия, с какими идет в Иерусалим, которые на пути его увеличиваются предсказаниями от Духа о скорбях и узах, его ожидающих. Но он твердо идет навстречу опасности и с радостью готов встретить конец свой: для него его личная безопасность не имеет значения перед службой, принятой им от Господа. Сознавая, что в последний раз они видят лицо его, он, напомнив им, что он чист перед ними, ибо все сказал им, возбуждает их к бдительности над собой и над стадом, порученным их управлению Духом Святым, или над Церковью, приобретенной кровью Христовою. Дорогое дело Церкви Божией, для которого он неустанно трудился, для которого терпел преследования, заключения и раны, занимает его душу, и он с болью сердца думает о его дальнейших судьбах, предвидя, что после его отшествия в среду верующих явятся лютые волки, расхищающие стадо, и из сонма избранных восстанут люди, которые будут говорить развращенное и раздирать Церковь Божию.

Увещание пастырям быть внимательными к себе и всему стаду составляет главную мысль речи апостола, и потому он в течение своей недлинной беседы не один раз повторяет его. Для большего усиления этого увещания апостол высказывает о явлении, после его отшествия, разных лжеучителей; для этого он указывает пастырям ефесской Церкви на пример своей деятельности; для этого он представляет им, как близко их дело его сердцу, напоминая им, что он в течение трех лет день и ночь не переставал учить со слезами каждого из них. Высказав свою задушевную мысль, апостол предает собравшихся вокруг него пресвитеров Богу и слову благодати Его. Но и после этого заключения он не хочет оставить своей беседы со своими учениками и сослужителями: сердце его стремится передать как можно больше желаний присным своим. И он, no-видимому, уже заключив речь, снова обращается к воспоминанию о своем служении: он присовокупляет слово о своем бескорыстии, по которому он не искал и не требовал от них сребра, золота или риз, и сам добывал себе пропитание. Этим он хочет предостеречь слушавших его пресвитеров от излишних требований для себя со стороны их пасомых и показать им тот желанный путь, по которому должны идти продолжатели его служения, трудясь для других, а не для какой-либо внешней прибыли. Словом Господа Иисуса: блаженнее есть паче даяти, нежели приимати апостол Павел заключил свою прощальную речь пресвитерам ефесским коленопреклонною молитвою к Богу. Речь произвела потрясающее впечатление на всех присутствующих. Лишь только апостол прекратил слово, поднялся общий плач, и все с глубокой скорбью прощались с ним, соболезнуя более всего о том, что, по его словам, уже не будут более видеть лица его.

 

О том же

cв. Иоанна Златоуста.

От Милита же послав во Ефес, призва пресвитеры церковныя. И якоже приидоша к нему, рече к ним: вы весте, яко от первого дне, отнелиже приидох во Асию, како с вами все время бых: работая Господеви со всяким смиренномудрием, и многими слезами и напастьми, прилучившимися мне от иудейских навет: яко ни в чесом от полезных обинухся, еже сказати вам и научити вас пред людьми и по домом, засвидетелъствуя иудеем же и эллином же к Богу покаяние, и веру, яже в Господа нашего Иисуса Христа (Деян. 20, 17-21).

Достойно удивления, как он, быв поставлен в необходимость сказать о себе что-либо великое, старается сохранить смирение. Подобно этому, Самуил, намереваясь предать власть Саулу, говорил пред иудеями: еда что взях от вас, свидетели — вы и Господь (1 Цар. 12, 5); и Давид, когда ему не доверяли, сказал: на пастбище я пас овец отца своего и егда прихождаше медведица, руками своими поражах ю (1 Цар. 17, 35); и сам Павел в послании к коринфянам говорит: бых несмыслен хваляся: вы мя понудисте (2 Кор. 12, 11). Так же поступает и Бог; не без причины говорит о Самом Себе, но когда не веруют Ему, тогда и исчисляет Свои благодеяния (Иезек. 16, 6). Смотри, что и здесь делает (Павел): во-первых, он ссылается на их свидетельство, дабы ты не подумал, что он хвалит сам себя, называет слушателей свидетелями сказанного в удостоверение того, что он не лжет пред ними. Вот (истинная) добродетель учителя, когда он может представить учеников свидетелями добрых дел своих! И то удивительно, что он провел в таких делах не один день и не два, но много лет. Вы весте говорит, како с вами все время бых. Хочет убедить их, чтобы они мужественно переносили все, — и разлучение с ним и предстоящие опасности, подобно как было при Моисее и Иисусе (Навине). И смотри, что он далее прибавляет. Како с вами все время бых, работая Господеви со всяким смиренномудрием. Видишь, что особенно свойственно начальствующим, именно: воздерживаться от гордости: это особенно нужно начальствующим, потому что они легко могут предаться гордости; это есть основание (всего) доброго, как и Христос говорит: блажени нищии духом (Матф. 5, 3). Сказав не просто: со смиренномудрием, но со всяким. Ибо есть много видов смиренномудрия: смиренномудрие бывает в слове и в деле, в отношении к начальникам и в отношении к подчиненным. Хотите ли, я представлю вам образцы смиренномудрия? Иные бывают смиренны со смиренными и надменны с надменными; это не смиренномудрие. Другие с теми и другими в разное время бывают то смиренными, то важными: это преимущественно и есть смиренномудрие. Желая научить их этому, он наперед полагает основание для устранения подозрения, дабы не подумали, что он гордится. Если, говорит, я жил со всяким смиренномудрием, то не по гордости говорю то, что говорю. Вместе с тем (выражает) кротость свою: с вами, говорит, бых работая Господеви, представляя их сообщниками своими в этом добром деле. Так, общение всегда есть благо. Представляет добрые дела свои общими и не приписывает себе никакого преимущества. Неужели же, скажешь, он мог гордиться пред Богом? Есть много людей, которые гордятся и пред Ним; но он не гордился даже и пред учениками своими. Вот достоинство учителя: назидать учеников собственными добродетелями! Далее говорит о своем мужестве, но также смиренно: со многими слезами и напастьми, прилучившимися мне от иудейских навет. Видишь ли, как он скорбит о случившемся? Здесь он, по-видимому, выражает свое сострадание; ибо он страдал за погибающих, за самих виновников (напастей), а о случившемся с ним самим радовался; он был из лика тех, которые радовались, яко за имя Господа Иисуса спо-добишася безчестие прияти (Деян. 5, 41). И в другом месте говорит: ныне радуюся во страданиих моих о вас (Кол. 1, 24); и еще: еже бо ныне легкое печали нашея, по преумножению в преспеяние тяготу вечныя славы соделывает нам (2 Кор. 4, 17). Это говорил по смирению; а здесь показывает свое мужество, и не столько мужество, сколько терпение, и как бы так говорит: я тяжко страдал, но с вами, и, что особенно тяжело, от иудеев. Заметь, какие здесь он означает свойства учителя: любовь и мужество. Яко ни в чесом, говорит, обинухся. Этим выражает, как он был чужд зависти и лености. От полезных. Хорошо и это сказано; ибо иному и не следовало учить. Как скрывать что-нибудь есть признак зависти, так и говорить все есть знак безумия. Посему и присовокупил: от полезных, и изъяснил, что он не говорил только, но и научал; я, говорит, делал это не небрежно. А что здесь именно такой смысл, послушай далее; ибо далее он говорит: пред людьми и по домом, и этим выражает свое продолжительное старание, великое усердие и неутомимость. Засвидетельствуя иудеем же и эллином. Не вам только, говорит, но и язычникам. Здесь (показывает) свое дерзновение и то, что мы должны говорить, хотя бы и не видели никакой пользы; это и значит свидетельствовать, если мы говорим пред людьми, не внимающими нам; ибо слово: свидетельствовать по большей части имеет такой смысл. Засвидетельствую, говорит Моисей, небесем и землею (Втор. 4, 26). Так и здесь: засвидетельствую, говорит, иудеем же и эллином еже к Богу покаяние.

Что ты свидетельствовал? Чтобы имели попечение о жизни, чтобы покаялись и обратились к Богу. Ибо и иудеи не знали Его, потому что не знали Сына и не имели (добрых) дел и веры в Господа Иисуса. Для чего же ты говоришь это? Для чего напоминаешь об этом?

Не случилось ли чего-нибудь? Не находишь ли нужным — в чем-нибудь упрекнуть их? Тронув наперед сердце их, он потом продолжает: и ныне ce, аз связан Духом, гряду во Иерусалим, яже в нем хотящая приключитися мне не ведый: точию яко Дух Святый по вся грады свидетельствует, глаголя, яко узы меня и скорби ждут. Но ни единоже попечение творю, ниже имам душу мою честну себе, разве еже скончати течение мое с радостию, и службу юже приях от Господа Иисуса, засвидетельствовати евангелие благодати Божия (ст. 22-44). Для чего он говорит это? Для того, чтобы научить их быть готовыми на опасности, и явные и тайные, и во всем повиноваться Духу. Также изъясняет, что его ожидает нечто великое. Точию, говорит, яко Дух Святый по вся грады свидетельствует, глаголя. Дабы показать, что он отправляется добровольно, а не во избежание уз или по необходимости, говорит: по грады. Потом присовокупляет: ниже имам душу мою честну себе, разве еже скончати течение мое с радостию, и службу, юже приях от Господа Иисуса. Видишь ли, что это слова не плачущего, но смиренно рассуждающего, поучающего других и состраждущего случившемуся? Не сказал: нас гонят, нужно терпеть, но: я и не думаю о том. Этими словами опять он не превозносит себя самого, а научает их, как прежде смиренномудрию, так теперь мужеству, дерзновению, и как бы так говорит: я не предпочитаю первое последнему, но более всего думаю о том, чтобы скончати течение, засвидетельствовати. Не сказал: проповедать или научить, но: засвидетельствовати евангелие благодати Божия. Далее намеревается сказать нечто более поразительное, именно: яко чист аз от крове всех; потому предуготовляет их и показывает, что более ничего не остается. Намереваясь возложить на них все бремя и всю ответственность, он наперед трогает их душу словами: и ныне ce аз вем, яко ктому не узрите лица моего (ст. 25), и потом произносит: чист аз от крове всех (ст. 26). Сугубая скорбь от того, что они лица его уже не увидят, и от того, что они вси (не увидят): яко ктому, говорит, не узрите лица моего вы вси, в них же пройдох проповедуя царствие. Потому я не напрасно свидетельствую пред вами, как уже навсегда удаляющийся отсюда. Яко чист аз от крове всех. Не обинухся бо сказати вам всю волю Божию (ст. 27). Видишь ли, как он устрашает и поражает удрученные скорбью души их? И хорошо, потому что это было необходимо. Не обинухся бо, говорит, сказати вам всю волю Божию. Следовательно, не возвещающий виновен в крови, т. е. в убийстве. Ничего не может быть ужаснее. Так и они, если не делают этого, то виновны в крови. По-видимому, он защищает себя, но вместе и устрашает их. Внимайте убо себе и всему стаду, в немже вас Дух Святый постави епископы, пасти Церковь (Господа и) Бога, юже стяжа кровию Своею (ст. 28). Видишь ли, что Он дает две заповеди? Ибо бесполезно как исправлять только других, — боюсь, говорит он же, да не како иным проповедуя, сам неключим буду (l Кор. 9, 27), так и заботиться только о самом себе. Последнее свойственно самолюбцу, который ищет только полезного для него самого и подобен человеку, закопавшему талант в землю. Говорит об этом (Павел) не потому, будто наше спасение важнее (спасения) стада, но потому, что, когда мы внимаем себе, тогда получает пользу и стадо. В нем же вас Дух Святый постави епископы пасти Церковь Бога. Смотри, сколько побуждений. Вы, говорит, получили рукоположение от Духа; ибо это означает слово: постави. Вот первое побуждение. Потом: пасти Церковь Бога: вот второе. А третье заключается в том, что говорит далее: юже стяжа кровию Своею. Много убеждения в словах, которые показывают драгоценность предмета, и немалой мы подвергаемся опасности, если Господь для Церкви не пощадил собственной крови, а мы не имеем никакого попечения о спасении братий. Он пролил кровь Свою, чтобы примирить (с Собою) врагов; а ты не можешь поддерживать любовь даже с друзьями? Аз бо вем сие, яко по отшествии моем внидут волцы тяжцы в вас, не щадящие стада (ст. 29). Представляет им новое побуждение, указывая на будущее, подобно как и в другом месте . говорит: несть наша брань к крови и плоти (Еф. 6, 12). Яко внидут, говорит, по отшествии моем волцы тяжцы в вас. Двоякое бедствие: и его не будет, и другие станут нападать. Для чего же ты отходишь, если предвидишь это? Дух, говорит, влечет меня.

Смотри, не просто сказал волцы, но прибавил: тяжцы, желая выразить их силу и свирепость; а что всего тяжелее, эти волки, говорит, от вас самех востанут: это особенно тяжко, когда бывает междоусобная брань. Хорошо сказал: внимайте, показав этим, что предмет заслуживает особенного внимания, — ибо это есть Церковь, — что угрожает великая опасность, — ибо (Господь) искупил ее кровью, — и что брань будет великая и сугубая. Это он выразил словами: и от вас самех востанут мужие глаголющий развращения, еже отторгати ученики в след себе (ст. 30). Далее, после того как устрашил их словами: волцы тяжцы и от вас самех востанут глаголющий развращеная как бы отвечая на чей-нибудь вопрос: что же будет, кто станет охранять нас? говорит: сего ради бдите, поминающе, яко три лета нощь и день не престаях уча со слезами единаго когождо вас (ст. 31). Смотри, как чрезвычайны были дела его: со слезами, нощь и день, единаго когождо. Ибо он не тогда только оказывал попечение, когда видел многих, но не оставлял делать все это и для одной души. Таким образом он и соединил их. А самые слова означают следующее: довольно сделано с моей стороны; я три года оставался (с здешними верующими), довольно они наставлены, довольно утверждены. Со слезами, говорит. Видишь ли, что для этого (он проливал) слезы? Так будем поступать и мы. Если нечестивый не скорбит, скорби ты, тогда, может быть, станет скорбеть и он. Подобно как больной, когда видит врача принимающим пищу, чувствует и сам расположение к тому же, так. будет и здесь: если он увидит тебя плачущим, то смягчится сделается человеком добрым и кротким. Не ведый, говорит, хотящая приключитися мне. Что? Не потому ли ты и отходишь? Нет: напротив, я очень знаю, яко узы мене и скорби ждут. Я знаю, что меня ожидают искушения, но какие, не знаю; а это еще тяжелее. Впрочем, не подумайте, что я, говоря это, плачу: я не имам душу мою честну себе. Говорит это для того, чтобы ободрить их и научить не только не убегать (от опасностей), но и мужественно переносить их. Потому и называет дело свое течением и службою, течением означая величие его, а службою — обязанность. Я служитель, говорит, и ничего более. Утешив их, чтобы они не скорбели о страданиях его, сказав, что он переносит их с радостию, и показав (происходящие от того) плоды, он потом и высказывает мысль прискорбную. Делает это для того, чтобы не слишком отягчить душу их. Какая же это мысль? Следующая: и от вас самех востанут мужие глаголющий развращеная. Как, скажет кто-нибудь, ты думаешь о себе так много, что, если отойдешь, то и мы лишимся жизни? Нет, говорит, не то я говорю, чтобы мое отсутствие имело такие последствия, но что? Яко в вас востанут некоторые. Не сказал: по причине отшествия моего, но по отшествии моем, т. е. после отправления, так как это уже и случалось; если же случалось доселе, то тем более может случиться после. Далее показывает цель их: еже отторгати ученики в след себе. Так, ереси бывают не для чего иного, как для этого. Вместе с тем и утешение: юже стяжа, говорит, кровию Своею. Если Он приобрел ее кровью Своею, то, конечно, защитит ее. Нощь и день, говорит, не престаях уча со слезами. Это справедливо можно было бы сказать и нам. Слова его, по-видимому, относятся собственно к учителям, но вместе с тем они относятся и к ученикам. Ибо для чего я говорю, увещеваю, плачу день и ночь, если ученик не слушает? Посему, дабы кто не подумал в свое оправдание, что достаточно только быть учеником, хотя и без послушания, (Павел) сказавши: свидетельствую, присовокупил: не обинухся бо сказати вам. Дело учителя — только возвещать, проповедовать, научать, не умолкать, увещевать день и ночь; если же при всем этом не будет никакого успеха, то сами знаете, что следует. Тогда будет другое оправдание: яко чист аз от крове всех (Беседы на Деяния апостольские, Спб. 1857., ч. 2, стр. 245-255).

 

Стих 22-24

 

Что значит: связан Духом? (XX, 22-24)

Филарета, Митроп. Московского.

И ныне ce аз связан духом, гряду в Иерусалим. (Деян. XX, 22).

Дабы показать еще в высшей степени священный пример ничем не ослабляемого служения Богу, вопреки мнениям людей, еще не отвергшихся мира и самих себя, доказывающий, что верные рабы Божии борются с трудностями и переносят скорби, не по неизбежной только необходимости, но и с добровольной готовностью, и даже с некоторым желанием страдать для Бога, происходящим от сильной любви к Богу, — посмотрим на Божественного Павла, когда он идет в Иерусалим на опасность, не по догадкам и заключениям явную, но по свидетельству Св. Духа достоверную, и однако идет и не колеблется. Прочитаем слова, которые на сем пути своем говорил он пресвитерам Ефесским, прощаясь с ними, И ныне ce аз связан духом, гряду в Иерусалим, яже в нем хотящая приключитися мне не ведый: точию яко Дух Святый по вся грады свидетельствует, глаголя, яко узы мене и скорби ждут. Но ни едино же попечение творю, ниже имам душу мою честну себе, разве еже скончати течение мое с радостию, и службу, юже приях от Господа Иисуса, засвидетельствовати Евангелие благодати Божия (Деян. XX, 22-24).

Чудный Павле! но если ты уже знаешь, что узы и скорби ждут тебя в Иерусалиме, (хотя и не ведаешь от кого и за что, так как ты ни пред кем ни в чем невинен), и если знаешь сие не по догадкам и заключениям, которые, хотя выводятся из обстоятельств, могут оказаться неверными через перемену, или от неточного познания обстоятельств, но знаешь по свидетельству Духа Святого, изрекаемому Его Пророками, в непогрешительности коего ты не можешь сомневаться: кто же тебя гонит к Иерусалим, когда ты еще на свободе? Никто, говорит он, кроме того, что я связан Духом. Связан духом, гряду в Иерусалим.

Что такое связан духом? Неужели подлинно Дух влечет в Иерусалим на страдания, как узника в темницу? — Нет. Ибо мы видим, что когда люди, ему преданные, со слезами молили его не восходити ему в Иерусалим, он отвечал на то, что делает сие по необходимости, по неволе, но утверждает, что делает то, что хочет, и к чему готов по доброй воле. Отвещав же Павел, и рече: что творите, плачуще и сокруюшающе ми сердце; аз бо не точию связан быти хощу, но и умрети в Иерусалиме готов есмь за имя Господа Иисуса (Деян. XXI, 12-13).

Каким же образом сей, — не знаю, как назвать его, — свободный, может быть, невольник, связан был духом, так что шел во Иерусалим на страдание, как агнец на жертву, и был, однако же, так доволен в сем состоянии, как агнец на тучной пажити? Павел был связан и веден духом, подобно тому, как Иисус возведен бысть духом в пустыню по своем крещении. Под сие полномощное водительство и управление духа подошел святой Павел, деятельно следуя тому же умозрению и тем же правилам, которые преподавал другим, когда говорил христианам: Дух Божий живет в вас (1 Кор. III, 16) и потому Духа не угашайте (1 Сол. V, 19), аще живем духом, духом и да ходим (Гал. V, 25); — духом ходите и похоти плотскаяне совершайте (ст. 16), подобно как и св. Петр учил души очищать в послушании истины духом (1 Петр. 1-22).

По той мере, как отказывают в удовлетворении похотям плоти, плоть умирает для греха, и дух оживает для правды, или добродетели. Чем охотнее и вернее следуют добрым побуждениям оживающего духа, или, по выражению св. Петра, души очищают в послушании истины духом, тем более священный огонь духа возгорается, свет его просиявает, он идет от силы в силу, так что иногда, в минуты восторга, не только все плотские похоти, но и всякое желание собственной воли человеческой связует, оставляет в бездействии, как бы в плену или в узах, и только чистым мудрованием духовным, только любовью Божественной, только преданностью воле Божией, едва, так сказать, прикасающегося земле человека видит и носит, куда призывает Бог и законы царствия Его, хотя бы для сего надлежало идти сквозь огонь и воду, сквозь страдание и смерть. О, блаженный плен! О, сладкие узы! Неограниченно свободная неволя! Высоковладычественное рабство! Ибо что есть плен духа, как не всепобеждающее убеждение истины? Что суть узы духа, разве крепко всеобъемлющая любовь? Добровольная неволя самоотвержения есть совершенная воля Божия, и глубочайшее порабощение закону духа есть высокое право гражданства в Царствии Божием, которого последняя цель есть не то, чтобы поработить свободных, но чтобы рабов соделать свободными, и даже царями и иереями Богу нашему. Посему пленник и узник духа не зах