К. за письменным столом.

В общении с сотрудниками он не груб, но и не чрезмерно приветлив. Грубовато-приветлив, так будет точнее всего.

Телефон для него - хлыст и узда, но также и проводник для мягких, успокаивающих слов, воронка, куда он может залить галлоны сиропа, буде возникнет такая необходимость.

Он читает очень быстро, чиркая на полях лаконичные комментарии к прочитанному («Да», «Нет»). Он обвисает в глубоком кожаном кресле в чуть раздраженном ожидании неизбежных посетителей, неизбежных трудностей. Он тратит уйму времени, рассылая и принимая связных и курьеров.

- Я трачу уйму времени, рассылая и принимая связных и курьеров,- говорит он,- Некоторые из посланий важны. Другие - нет.

Что говорят о нем секретарши.

A. : «Говоря откровенно, мне кажется, что он многое забывает. Но он забывает лишь несущественное. Я даже готова предположить, что он забывает намеренно, чтобы не засорять свой мозг. Он умеет отбрасывать второстепенные подробности. Не только умеет, но так и делает».

B. : «Как-то я заболела, а от него ничего не было слышно, я уже начала думать, что он обо мне забыл. Вы же знаете, обычно начальник присылает тебе цветы или что- нибудь в этом роде. Я лежала в больнице, и мне было жутко обидно. Со мной в палате лежала еще одна девушка , и ее начальник тоже ей ничего не прислал, А потом дверь вдруг распахнулась, и вошел он, с такой огромной охапкой желтых тюльпанов, что я в жизни таких не видела. А за ним начальник той, другой, девушки, и тоже с тюльпанами. Они стояли там с этими тюльпанами и улыбались от уха до уха».

За стойкой бара.

На многолюдной вечеринке он пробрался за стойку бара, чтобы смешать себе скотч с содовой. Его рука лежала на бутылке скотча, пустой стакан стоял рядом. Бармен, невысокий человек в бежевой форменной куртке с золотыми пуговицами, вежливо просит К. вернуться на другую сторону стойки, на ту, с которой подходят клиенты. «Пусти сюда хоть одного,- говорит бармен, - так они все набегут».

Читая газеты.

Его реакции не поддаются систематической каталогизации.

Случается, что какая-нибудь заметка приводит его в неописуемый восторг, какой-нибудь анекдот, ну, скажем, про пожарника, который пригнал свою машину с бьющей все рекорды скоростью по неверному адресу. Такие заметки он вырезает и носит в кармане, чтобы развлекать своих друзей в подходящие моменты. Другие сообщения доставляют ему гораздо меньшее удовольствие. Какое-нибудь описание землетрясения в Чили с тысячами погибших и оставшихся без крова может омрачить его на неделю или больше. Он запоминает ужасную статистику, цитирует ее везде и всюду, каждый раз озабоченно добавляя: «Мы должны что-то сделать». Эти слова подкрепляются делами, иногда - в считанные часы после события. (С другой стороны, эти две разновидности реакций могут иногда необъяснимым образом меняться на обратные.)

Более тривиальные аспекты повседневной хроники пробегаются вполглаза. Читая, он почти непременно барабанит пальцами по столу. Он получает двенадцать газет, но только четыре из них воспринимает всерьез.

Отношение к работе.

«Иногда мне начинает казаться, что я вообще ничего не могу. Вот она - работа, горы работы, но эти горы кажутся мне непреодолимым препятствием, чем-то далеким и неприступным. Я сижу и смотрю, раздумывая, с чего бы начать, за что взяться. Я беру какую-нибудь бумагу, пытаюсь ее читать, но мои мысли отсутствуют, я думаю о чем-то совершенно другом, я не могу ухватить сути написанного, документ кажется бессмысленным, лишенным какого-либо интереса, не имеющим отношения к человеческим проблемам, совершенно безжизненным. Затем, через час или буквально в следующую секунду все вдруг меняется: я осознаю, что нужно не думать, а делать, броситься в гущу накопившихся дел и разбираться в них последовательно, сперва одно, затем другое, что мне всего-то и надо - двигаться постепенно, шаг за шагом, неустанно вспахивая эту залежь. У меня пробуждается интерес, я оживляюсь, я работаю очень быстро, я дрожу от возбуждения, просто поразительно, как это все эти вещи могли казаться мне скучными и безжизненными».

Ночуя па камнях безвестных городов (Рембо).

К. (до боли знакомая, чуть сутуловатая фигура) бредет по улицам маленького французского, а может и немецкого, городка. Магазинные вывески написаны на языке, изменяющемся, если получше присмотреться, к примеру, MOBEL превращается в MEUBLES, а горожане с загадочной виртуозностью общаются на смеси языков.

К. очень заинтересован, он внимательно изучает все окружающее: магазины, товары на витринах, одежду прохожих, темп уличной жизни, самих горожан, задумывается об их нуждах. Сколько воды потребляют они на душу населения?

«На Западе познания приобретаются по большей части за ленчем. За ленчем у людей развязываются языки».

Беспокойные взгляды официантов.

Высокий лысый повар, белый фартук и белая футболка, улыбается сквозь брешь в стене.

«Почему этот повар смотрит на меня?»

Городской транспорт.

«Транспортные проблемы наших городов и быстро расширяющихся пригородов являются самыми неотложными и самыми запущенными из транспортных проблем, стоящих перед нашей страной. В этих районах с их высокой плотностью населения и промышленности люди вынуждены полагаться на транспортную систему одновременно сложную и недостаточную. Трудности, порожденные устарелым оборудованием и растущими нагрузками, могут показаться неразрешимыми, а существующие методы борьбы с этими трудностями не сулят особых облегчений».

К., проникнутый печалью.

Он слышит, как где-то, в другой части здания, играет радио.

Невыносимо печальная музыка то доносится (едва- едва) до его ушей, то полностью поглощается стенами.

Он включает свой приемник. И - вот она, по его собственному приемнику, та же самая музыка. Звуки запивают комнату.

Оттавский Карш.

«Мы послали человека к оттавскому Каршу, чтобы сказать ему, как мы восхищаемся его работами. Особенно, ну я не знаю, этой, с Черчиллем, и, ну вы знаете, этой, с Хэмингуэем, ну и вообще. И мы сказали ему, что хотим организовать сеанс для К., где-нибудь в июне, если это его устроит, и он сказал да, это будет о'кей, июнь будет о'кей, и где мы хотим, чтобы снимать, здесь в Нью- Йорке или где. Ну, это в общем-то была проблема, ведь мы не знали еще точно, какое расписание будет у К. на июнь, это только еще обсуждалось, так что мы навскидку сказали Нью-Йорк, где-нибудь в районе пятнадцатого. И он сказал, что о'кей, что он сможет. И он хотел знать, сколько времени будет отпущено, а мы сказали, а сколько времени вам надо? А он сказал, что не знаю, бывает по-разному, это зависит, кого снимаешь. Он сказал, некоторые люди не могут усидеть спокойно, все время вертятся, и тогда трудно сделать верный снимок. Он сказал, на каждом сеансе бывает один снимок, ну, вы понимаете ключевой снимок, верный снимок. Он сказал, что придется посмотреть потом, по ходу дела».

Одежда.

Он одевается аккуратно и невызывающе. Темные, консервативного покроя костюмы. Он должен во все времена поддерживать свежий вид, что весьма трудно при частых перемещениях с места на место, производимых в условиях далеко не всегда благоприятных. Поэтому он часто меняет одежду, особенно рубашки. За один день он меняет рубашки по много раз. В любой момент у него под рукой есть запасные рубашки, в коробках.

- У кого из вас мои рубашки?

Друг излагает свое мнение: одиночество К.

«Вы поймите главное: К., по сути, абсолютно одинок в этом мире. Какая-то страшная одинокость не позволяет людям сходиться с ним слишком близко. Может быть, это как-то связано с его детством, не знаю. Но его очень трудно понять, а многие люди, считающие, что понимают его довольно хорошо, не понимают его в действительности совсем. Он говорит или делает что-нибудь, повергающее вас в полное изумление, и вы вдруг понимаете, что совсем его не знаете и не знали.

Иногда он открывается с совершенно неожиданной стороны. Я помню, как однажды мы вышли в море на маленькой яхте. К. конечно же был капитаном. Погода испортилась, шквалистый ветер заставил нас повернуть к берегу. Я начал беспокоиться о швартовке и сказал ему, что боюсь, не сорвется ли якорь, удержит ли он нас при таком ветре, и вообще. Он только взглянул на меня. Потом он сказал: "Конечно же удержит. Для того он и есть"».

К. о публике.

«Бывает вялая публика, а бывает активная.

Иногда, стоя перед публикой, я могу почувствовать, какая она: та или другая. Иногда настроение публики не очевидно, иногда проходит четверть часа, и только тогда удается понять, к какой разновидности публики относится эта конкретная публика.

И с ними нельзя говорить одинаково. Необходимо учитывать различия. Нужно сказать им то, что имеет смысл для этих конкретных людей, находящихся в данном конкретном настроении».

Посещение выставки.

К. входит в большую художественную галерею, расположенную на Пятьдесят Седьмой стрит, в Фуллер-бил- дине. Его сопровождение состоит из нескольких леди и джентльменов. В галерее выставлены работы некоего гео- метриста. К. оглядывает огромные, несколько теоретического плана полотна.

- Ну что ж, мы, по крайней мере, можем быть уверены, что у него есть линейка.

Сопровождающие чуть не валятся от хохота. Люди со смехом повторяют друг другу реплику К.

Художник, стоящий за спиной хозяина галереи, смотрит на К. с нескрываемой ненавистью.

К. в недоумении от своих детей.

Дети плачут. Детей несколько: мальчик лет четырех, другой мальчик чуть постарше и маленькая девочка, очень хорошенькая, в джинсах, и все они плачут. На траве лежат разнообразные предметы: электрический поезд, книжка с картинками, красный мячик, пластмассовое ведерко, пластмассовый совок.

К. недоуменно хмурится на детей, чья скорбь не связана ни с каким конкретным, доступным невооруженному глазу источником, но кажется беспричинным, обобщенным, абстрактным страданием. Чуть в стороне от детей стоит их мать, затянутая в хипстеры, изготовленные вроде бы из множества половинок зефира, щедро усыпанных бриллиантами, но, может, это и не так, я очень плохой наблюдатель. К. поворачивается к ней.

- Поиграй с ними,- говорит он.

Мать - мать десятерых детей - бесстрастно предлагает, чтобы К. сам «поиграл с ними».

К. подбирает с земли книжку с картинками и начинает читать ее детям. Тут же выясняется, что книжка написана по-немецки. Скорее всего, ее оставил здесь какой- нибудь иностранный посетитель. Однако К. непреклонен.

- А ист дер Аффе, эр исст мит дер Пфоте. («А» - это обезьяна, она ест лапой.)

Дети продолжают плакать.

Сон.

Апельсиновые деревья.

В небе, над головой, непрерывный поток странных летательных аппаратов, сходных по форме с кухонными принадлежностями: противни, дуршлаги, хлебные доски.

Эти сверкающие алюминием устройства летят, чтобы завершить бомбардировку Сиди-Мадани.

Ферма в горах.

Дела, (рассказ одного из помощников)

«И надо же было случиться, чтобы как раз в этот момент одновременно вызрела уйма дел, находившихся до того в подвешенном состоянии, дел, мимо которых мы не могли пройти, и все они, так сказать, оказались на передней конфорке, кипят и булькают. И мы не могли найти К. Никто не знал, где он. Мы и туда, мы и сюда, только что с собаками не искали. Но он - считай, что испарился, ушел, не сказав куда. А это самое дело, о котором я говорю, было важнее и неотложнее всех остальных вместе взятых. Критически важное. Ну вот, мы стоим там и думаем, что же нам теперь делать-то? Совсем издергались, потому что эта штука, она же была действительно… А тут пришел К. и разобрался с ней одним коротким телефонным разговором. Один звонок по телефону!»

Детство К. по воспоминаниям его бывшей учительницы.

«Он был очень активным мальчиком, очень способным, очень прилежным, очень внимательным, очень добросовестным. Но в этом нет ничего необычного, то же самое я могла бы сказать о многих наших бывших учениках. Да и что же может быть необычного в этих качествах, ведь это, в конце концов, как раз те качества, которые мы стараемся в них выявить, качества, которые мы поощряем. А вот что было в К. необычного, так это его жалостливость, очень редкая для мальчика такого возраста, они ведь считают это качество «девчоночьим», изо всех сил стараются никак его не выказывать, если даже имеют. Но я отлично помню, что у К. эта черта характера проявлялась очень отчетливо. Я бы даже сказала, что это было его главным достоинством».

Разговаривая один на один с официантами, он…

- Салат из одуванчиков с беконом. Да, пожалуй, так.

- Rysstafel

.

- Вареная утка.

- Бобовое пюре.

- Жареная треска кусочками.

К. объясняет тактику.

«Это методика того, как не разрушить долго вызревавшую ситуацию или, наоборот, как сломать ее, если окажется, что за время вызревания ситуация изменилась, превратившись в такую, чей смысл и возможные последствия принципиально отличны от тех, какими они были вначале. Я хочу сказать, что в этом бизнесе все постоянно изменяется (обычно к худшему), и вы обычно хотите сделать вид, что не отслеживаете эту конкретную ситуацию слишком уж внимательно, что вы не уделяете ей особого внимания - до того момента, когда вы будете полностью готовы сделать свой ход. Само собой, это удается далеко не всегда. Иногда вас просто стирают в порошок, сносят с лица земли, расшибают вдребезги, тогда вам только и остается, что безразлично пожать плечами и выкинуть всю эту историю из головы».

К. в своей собственной роли.

«Иногда мне кажется, что не имеет ровно никакого значения, что именно я делаю и как, что мне вполне достаточно существовать, сидеть где-нибудь, например в саду, и наблюдать за тем, что попадает в поле зрения, за всякими маленькими событиями. В другие моменты я отчетливо сознаю, что все, что я сделаю или не сделаю, может оказать воздействие на судьбы других людей, возможно - большого количества других людей, что на мне, как и на всех нас, лежит ответственность за наилучшее использование дарованных нам талантов в борьбе за всеобщее благо. А потому отнюдь не достаточно сидеть в этом самом саду, при всей приятности и успокоительности подобного времяпрепровождения. Мир полон нерешенных проблем, ситуаций, требующих осторожных, разумных, продуманных действий. Возьмем, к примеру, Латинскую Америку».

Как предприниматель.

Первоначальная смета прокладки нефтепровода по дну Северного моря была значительно превышена. Все с нетерпением ждали, что же он скажет об этом затруднении, которое явным образом таило угрозы для всех ответственных за дорогостоящие просчеты, которые многим представлялись непростительными.

Он высказался предельно кратко: «Очень трудный грунт».

С молодежью.

Бродя по улицам безвестных городов, К. оказывается среди молодежи. Узкие, кривые улочки словно нарочно придуманы для этих молодых людей, наполнены ими, принадлежат им. Они везде, они отдыхают на поребриках, со своими гитарами, маленькими радиоприемниками и длинными волосами. Они сидят на тротуарах, спиной к спине, закинув лица в небо. Они неумолимо стоят на перекрестках, в дверных проемах, или подпирают подбородки руками в окнах, или маленькими кучками сидят на корточках в том месте, где тротуар встречается со стенами зданий. Улицы кишат молодыми людьми, которые ничего не говорят, почти не интересуются окружающим, отказываются назвать себя. Их очень много, они заполнили все улицы; свернув за угол, ты непременно видишь, как уходят вдаль их ряды, выплеснутые аркадами и площадями, немо взирающие.

Он обсуждает французского писателя Пуле.

«Пуле не хочет ограничиваться разговорами о «схваченном моменте». Вопрос состоит скорее в том, чтобы, я цитирую, «распознать в мгновении, которое рождается и умирает, которое прорывается из небытия и заканчивается сном, плотность и глубину значимости, связываемые обычно только с существованием во всей его полноте и длительности».

Пуле не строит этическую систему, не дает советов, а только излагает нечто, почерпнутое им из работ Мариво. Пуле взял нариводианский канон и выжал его насухо, получив в итоге сущность того, что можно было бы назвать мариводианской личностью, что, собственно говоря, Пуле и назвал мариводианской личностью.

Согласно Пуле, мариводианская личность - это человек без прошлого и без будущего, рождающийся наново в каждый момент. Эти моменты представляют собой точки, самоорганизующиеся в линию, однако важен именно момент, а не линия. Мариводианская личность как бы лишена истории. Ничто не следует из того, что было и ушло. Такой человек все время удивляется. Он не способен предсказать свои собственные реакции на события. События неизменно застигают его врасплох. Он живет в постоянном изумлении, у него постоянно перехватывает дыхание. Как следствие, его существование отличается яркостью, свежестью - весьма, по моему мнению, желательной. Цитаты из Мариво помогают Пуле великолепно описать эту свежесть.

К., спасенный из пучины вод.

К. в воде. Его черная шляпа с низкой тульей, его черный плащ и его шпага остались на берегу. Маску он так и не снял. Его руки бьют по поверхности бурлящей воды. Белая пена, зеленая бездна. Я бросаю линь, упругие кольца прыгают по воде. Он не поймал. Нет, вроде бы, поймал. Его правая рука (рука, привычная к шпаге) вцепляется в брошенный мною линь. Я стою на берегу, плотно уперев ноги в камень, второй конец веревки обвивает мою талию. Теперь К. держится за линь обеими руками. Я вытаскиваю его из пучины вод. Он стоит на берегу, судорожно хватая воздух ртом.

- Спасибо.

Апрель 1968 г.