Моника Робинсон глубоко вздохнула, быстро провела рукой по коротким каштановым волосам и вошла в зал, заполненный цветом хьюстонского общества. Остановила проходившего официанта, взяла с серебряного подноса бокал шампанского и отпила глоток. Великолепное. Ей нравился вкус шампанского. Особенно дорогого. Отпив еще, она немного подержала вино во рту, прежде чем проглотить.

Моника стала оглядывать громадный зал, ища своего любовника. Жаль, они оба так заняты, что редко приезжают на приемы вместе. Но она ничего не стала менять в своей жизни, разве что… «Нет, об этом забудь. После развода Эрик предпочел жить с Гербертом, а не с тобой, и тут ничего не поделаешь».

Не считая того, что ее тринадцатилетний сын жил в Далласе вместе с отцом, жизнь Моники была безупречной. Безупречной по ее меркам. Она уже второй год являлась лучшим агентом по продаже в фирме «Фэрфилд риэлти». Жила в роскошной квартире, разъезжала в новеньком «лексусе», друзьями ее были блестящие, остроумные люди, занимающие высокое положение в обществе, а любовником — один из самых богатых бизнесменов в Техасе.

Где же, черт возьми, Джонни Мак? Вряд ли он мог опоздать на благотворительный прием, где могли быть собраны сотни тысяч долларов для его любимого детища — ранчо судьи Харвуда Брауна. Моника полагала, что такой богач, как Джонни Мак, может позволить себе быть филантропом. Но иногда задумывалась, не объясняется ли его щедрость как добротой, так и желанием успокоить нечистую совесть. Разумеется, она не знала, в чем может быть повинен Джонни Мак, они редко разговаривали о прошлом — его или ее. Однако интуиция подсказывала ей, что такой человек не мог прожить тридцать шесть лет на свете, не совершив каких-то непростительных грехов.

Моника увидела его в толпе. Как всегда, вокруг Джонни Мака сборище женщин. Этот чертов мужчина прямо-таки источает сексуальность. Стоит ему войти в помещение, и все женщины в радиусе ста футов вспыхивают от страсти. Ей ли не знать. Она сама из таких женщин. Упаси Бог, если он начнет воздействовать на кого-то из дам своей улыбкой. В его дерзкой усмешке есть что-то смертоносное.

При росте шесть футов четыре дюйма Джонни Мак был легко заметен в людных местах.

Приближаясь к нему, Моника допила шампанское, поставила пустой бокал и торопливо поговорила с несколькими знакомыми. Чем ближе она подходила к нему, тем сильнее давали себя знать инстинкты. Они уже больше недели не спали вместе, и она была такой возбужденной, что готова была утащить его в ближайший чулан.

Когда Моника постепенно приблизилась к нему, он небрежно обнял ее и представил женщинам, натянутые улыбки которых едва скрывали зависть.

— Моника, ты ведь помнишь Чарлин Макнэр? Джонни Мак одарил улыбкой особу с лошадиной физиономией, наследницу нефтяного магната, одну из основных содержательниц ранчо.

— Рада видеть вас снова, миссис Макнэр. Ваш муж здесь?

Улыбка Чарлин слегка увяла.

— Денни куда-то уехал.

Джонни Мак легонько повернул Монику к двум другим женщинам:

— А эти очаровательные дамы — Флоренс Барр и ее дочь Эшли. В ближайшие выходные они хотят нанести визит на ранчо судьи Харвуда Брауна.

Моника, почтительно пожимая руку обеим, заметила поразительное сходство между матерью и дочерью — румяными, тучными, в платьях от кутюрье.

— Ранчо и ведущаяся там работа произведут на вас огромное впечатление. Все ребята, живущие на ранчо, брошены семьями и обществом.

Моника знала эту речь наизусть. Она много раз слышала, как Джонни Мак произносил ее на всевозможных мероприятиях.

— Нам просто не терпится, — ответила Эшли, но не отвела взгляда от Джонни Мака.

— Ждем вас утром в субботу часам к десяти. — Флоренс похлопал Кэхилла по плечу. — То, что вы лично устроите нам экскурсию, будет весьма существенно.

Моника облегченно вздохнула, когда десять минут спустя они с Джонни Маком смогли покинуть зануд-благотворительниц и направиться к столу с едой.

— Господи, как я проголодалась, — сказала Моника. — Сегодня пришлось обойтись без обеда. Я показывала дом Райта одной супружеской паре, это заняло у меня больше двух часов, потом вынуждена была мчаться через весь город показывать пентхаус на крыше «Дейли тауэрс».

Она наложила себе на тарелку всевозможных деликатесов.

— Может, уйдем с этого сборища пораньше и пойдем ко мне? — прошептал Джонни Мак ей на ухо.

— А сможешь?

— По моим подсчетам, я уже выжал сегодня из этой публики около двухсот тысяч.

— Да, судя по тому, как миссис Барр с дочерью смотрели на тебя, они рассчитывают не только на экскурсию по ранчо.

— Ну и цинична же ты.

Джонни Мак поднес ко рту креветку.

— Я думала, цинизм — одна из моих черт, которые тебя нравятся.

— Мне многое нравится у тебя, Моника.

— А мне у тебя, — ответила она.

— Видимо, потому мы до сих пор вместе, не так ли?

— Да, и по нашей общей нелюбви к долговременным обязательствам.

— Доедай, и пойдем отсюда. — Он съел еще несколько креветок, потом подался вперед и негромко сказал: — Встретимся у парадной двери через десять минут. Только что появился Малколм Уинтерс. Пока ты ублажаешь желудок, я немного поговорю с ним о делах.

Дела. Дела. Дела. Джонни Мак, казалось, жил ради того, чтобы заниматься делами. По слухам, этот человек был мультимиллионером, способным превращать в золото все, к чему прикасался. Любая сделка с его участием считалась совершенно надежной. Помимо занятий благотворительностью, в которых ранчо судьи Харвуда Брауна отводилось особое место, он отрывался от дел, лишь когда устраивал себе редкие выходные и уезжал на ранчо в горы. Ее Джонни Мак ни разу не приглашал поехать с ним. И насколько ей было известно, никаких других женщин.

Любовниками они стали около года назад, ночи проводили то у нее в квартире, то у него, два раза уезжали вместе на несколько дней. Полгода назад в Новый Орлеан, в прошлом месяце на Ямайку. Она знала, какой кофе любит Джонни Мак, кто его враги и кто друзья в Хьюстоне, знала, какую сторону кровати он предпочитает, и слепо доверяла ему. Но не знала ничего о его прошлом — кроме того, что было известно всем. Он был нищим парнем и пятнадцать лет назад, когда только приехал в Хьюстон, угодил в неприятную историю. Добрый старый судья Харвуд Браун взял Джонни Мака под крылышко и спас от преступной жизни. Отправил молодого человека в колледж и лично внушил, что значит быть достойным человеком.

Она часто задавалась мыслью: откуда приехал Джонни Маю и почему никогда не говорит о жизни до появления в Техасе. Что из своего прошлого он таит ото всех? Разумеется, никакого значения это не имело. Ей было просто любопытно. Долгого совместного будущего с ним она не планировала. Даже если б у нее было такое желание, она знала, что мысль о браке чужда ее любовнику.

Он брал Монику как обезумевший, входил в нее с такой силой, что прижимал ее к кровати. Она впилась когтями в его плечи, когда напряжение внутри достигло взрывной точки. В его любовном акте была такая необузданная сила, такая сокрушительная одержимость, что всем ее прежним любовникам было до него далеко. Джонни Мак Кэхилл знал, как угодить женщине и при этом покорить ее полностью.

Моника вскрикнула во время оргазма. Он последний раз глубоко вошел в нее и издал низкий горловой стон.

Она положила голову на подушку и удовлетворенно вздохнула, ощущая содрогания в теле после оргазма. Джонни Мак встал с кровати, и она смотрела на его голое тело, поджарое, крепкое, с превосходной мускулатурой. Хорош, черт возьми. Лучший из всех, какие у нее были. Когда их роман, как ей было понятно, окончится, она будет тосковать по нему.

Джонни Мак вернулся из ванной в черном шелковом халате, свободно подпоясанном на талии.

— Выпить хочешь?

— Твое старое бренди сейчас будет очень по делу, — ответила она.

Он подмигнул и улыбнулся.

Что-то случилось. Раньше Джонни Мак не предлагал ей разговора и выпивки после занятий любовью. Обычно обнимал ее и вскоре засыпал. Несколько раз, когда они оставались у нее в квартире, проснувшись поутру, она обнаруживала, что он ушел.

Почему же Джонни Мак нарушил эту практику сегодня? Почему после секса выпивка и разговор?

Возвратясь, он протянул ей коньячный бокал с темно-золотистой жидкостью, потом сел на край кровати.

— Ты скучаешь по Эрику, ведь так? Джонни Мак поднес свой бокал ко рту и отпил глоток. Монику захватил врасплох этот вопрос. Всерьез о ее сыне они ни разу не разговаривали. Тема эта была мучительной, и Моника старалась ее избегать.

— Да, скучаю. Но тебе это известно. На чьем плече я плакала, когда сын сказал мне, что хочет постоянно жить вместе с отцом? — Взболтнув бренди в старинном бокале, Моника уставилась на него, словно могла разглядеть будущее в чертах его лица. — А в чем, собственно, дело? Откуда этот внезапный интерес к моим отношениям с сыном?

Джонни Мак допил бренди, поставил бокал на ночной столик и поднялся. Стоя спиной к Монике, сказал:

— Я только что узнал, что у меня, кажется, тоже есть.

— Что есть? — спросила Моника, но участившееся сердцебиение и ощущение пустоты под ложечкой сказали ей, что она уже знает ответ. Возможно ли, что он случайно наградил ребенком какую-то женщину? Нет, не может быть. Джонни Мак Кэхилл всегда занимается только безопасным сексом.

— Сын, — ответил он. — Четырнадцатилетний. Моника перевела задержанное дыхание, и мгновенное облегчение разлилось по ее телу. Четырнадцатилетний. Значит, ребенок из далекого прошлого. Из жизни до приезда в Техас.

Она соскользнула с кровати, подняла с пола черно-красный полосатый халат и накинула его на плечи.

— Пойдем, я сварю крепкого кофе. Никто не должен знать.

Моника положила ладонь ему на спину.

— Ты ведь доверяешь мне?

— Да.

— Тогда пойдем. Сначала кофе, потом разговор. Десять минут спустя они сидели в гостиной — большой, профессионально убранной в современном стиле комнате. Две фарфоровые чашки стояли нетронутыми на серебряном подносе, который Моника опустила на кофейный столик.

— Ну, рассказывай, — сказала она. — Почему ты думаешь, что у тебя может быть четырнадцатилетний сын?

Джонни Мак поднялся, подошел к стоящему в углу письменному столу из стекла и металла, вытащил из-под пресс-папье конверт и вернулся. Протянул его Монике, потом сел рядом:

— Посмотри, что там.

Моника вытряхнула из конверта содержимое. Письмо, написанное на линованной бумаге. Газетная вырезка. И небольшая фотография. Быстро просмотрела письмо и вырезку, потом взглянула на фото. Красивый темноволосый мальчик с тонкими чертами лица, миндалевидными черными глазами и обаятельной улыбкой. Улыбкой Джонни Мака.

— Bay! — Единственное слово вырвалось из ее уст вместе с задержанным на какое-то время дыханием.

— Значит, полагаешь, он может быть моим? Моника перевела взгляд со школьного фото на черно-белую газетную фотографию.

— Ты знаешь ее? Мать мальчика.

Джонки Мак избегал ее прямого взгляда. Он смотрел мимо, в сторону застекленной двери, ведущей на балкон.

— Да, знаю. Вернее, знал. Пятнадцать лет назад.

— Близко знал?

— Мы с Лейн не были любовниками, если ты спрашиваешь об этом.

Моника заметила страдальческое выражение в глазах Джонни Мака. Едва уловимое. Но оно было.

Эта женщина — Моника прочла ее имя в газете, — эта Лейн Нобл Грэхем что-то значила в свое время для Джонни Мака и, хотел он признавать это или нет, явно продолжала значить.

— Мальчик похож на тебя, — сказала Моника. — Не может он быть сыном кого-то из твоих родственников?

— Не исключено. — Джонни Мак развел колени, свесил руки и сплел пальцы. — Я вот что хочу понять — зачем кто-то прислал мне это письмо? Кто прислал, черт возьми? И если этот мальчик, Уилл Грэхем, мой сын, зачем было ждать столько лет, чтобы сообщить мне? — Он стал сгибать и разгибать пальцы, сплетая и расплетая их. — Если мальчик — сын Лейн, он не может быть моим.

— Ты уверен? — спросила Моника. — Разве не могло быть так, что в ту ночь ты оказался слишком пьян, или то было единственный раз, о котором ты забыл, или…

— Я никогда бы не забыл, что занимался любовью с Лейн.

От его голоса Моника похолодела внутри и снаружи, словно арктический ветер внезапно принес мороз. Так сильно подействовало на нее не то, что он сказал, а как сказал. Джонни Мак был влюблен в эту женщину. И это поразило Монику. Она думала, что Джонни Мак не способен влюбиться.

— Если она его мать, как утверждает газетная статья, — Моника потрясла вырезкой, — быть твоим сыном он не может.

Джонни Мак потер ладонями бедра, потом шлепнул по коленям и встал.

— Утром я первым делом позвонил Бентону Пайку, и он отправил частного детектива разузнать о мальчике все, что возможно.

— Значит, ты сделал все, что мог. Связался со своим адвокатом, и теперь это дело расследуется. Возможно, тот, кто написал тебе, чего-то от тебя хочет. Например, денежного вознаграждения.

— Да, Бентон сказал то же самое, но интуиция говорит мне, что письмо это правдивое, что Уилл Грэхем — мой сын.

— Если ты так озабочен этим, то почему не поедешь в… — Моника взглянула на название газеты, — в Ноблз-Кроссинг и…

— Я когда-то поклялся, что раньше рак на горе свистнет, чем я поеду туда.

— Тогда ты не знал, что, возможно, оставил там незавершенное дело.

— Я оставил много незавершенных дел. Джонни Мак открыл балконную дверь, вышел наружу и так ухватился за ограждение, что побелели костяшки.

Моника подошла к нему сзади, обвила руками за талию и прижалась лицом к его спине.

— Почему ты не можешь поехать в Ноблз-Кроссинг? Чего боишься?

— Встречи с призраком, — признался он.

— Чьим призраком?

— Своим.