Одна минута восьмого, сквозь занавески проникает солнце. Прекрасный летний день. Сияющая зеленая лужайка. Красные, желтые и розовые цветы.

Ты одеваешься: белье, носки, рубашка, жилет, брюки, пиджак и очень блестящие туфли.

В зеркале — мужчина на четвертом десятке, если только тебе не кажется, вполне соответствующий твоему весу в пересчете на бисквиты. Ты повязываешь галстук, приглаживаешь волосы и выходишь, закрыв за собой дверь. На полпути останавливаешься и возвращаешься, чтобы приоткрыть дверь спальни. Скоро ты позовешь Мэри на завтрак, поэтому нет нужды напрягать голосовые связки.

Снова вниз по лестнице, через холл — в кухню. Локателли и быстренько — «курвуазье», чтобы утро стало ярче. Чайник на газ, тосты — под гриль. Взгляд на внешний мир. Глоток свежего воздуха. И опять в кухню — за «курвуазье» номер два. Потом тарелки, чашки, блюдца, ложки и мисочки. Увертюра Россини. Заварить чай и намазать тосты маслом. Последний «курвуазье», и зовем семью вниз. Какой точный расчет времени! Мастерски, как всегда.

Часом позже ты отвез Мэри на станцию, «наказаний» — в школу, а себя на работу. В офис к милой Кэтрин.

Быстрый взгляд вокруг: разноцветные стулья, «курвуазье», календарь, Мондриан, твой стол. Время, чтобы удобнее утроиться в кресле перед тем, как посмотреть на погрузочную рампу. Момент, чтобы почувствовать себя плохо.

Вот этот момент прошел.

Еще один оборот кресла, еще один «курвуазье», щелчок по кнопке интеркома.

— Доброе утро, как у нас дела? Незнакомый голос отвечает:

— Доброе утро, мистер Магеллан.

— Доброе утро, — машинально отвечаешь ты. — А где Кэтрин?

— Она заболела, сэр. Я ее замещаю. Временно. Мисс Донахью.

Голос выдает некоторое раздражение, возможно, от твоей резкости.

— Заболела? — повторяешь ты.

— Да, сэр. — Мисс Донахью делает паузу, перед тем как добавить неторопливо: — Заболела.

— И что с ней?

— Не знаю, сэр. Я здесь временно.

Слишком стесняется прийти после вчерашнего «романтического» недоразумения, думаешь ты. Или?..

— Все нормально, мисс Донахью. Не обращайте внимания. Не могли бы вы зайти на минуту, пожалуйста?

— Конечно, сэр.

Ты встаешь из-за стола и подходишь к окну. Может быть, она подала жалобу? Но нет, ничего плохого не произошло. Ничего. Совсем ничего. Ты не сделал ничего дурного. Все было правдой. Все, что ты ей сказал. Просто все случилось внезапно. Ты обнимал ее, говорил о своих чувствах. Своих истинных чувствах. Она поняла. Она поверила тебе.

Шаг назад от окна, еще один «курвуазье», переводя взгляд с одного огромного металлического контейнера с бисквитами на другой, всякий раз читая на них надпись большими буквами:

МАЖЕСТИК БЕЙКИНГ К°, ЛТД.

Всего семь контейнеров с бисквитами. Восемь с этим, последним.

Звонит телефон.

— Доброе утро, Моррис.

Это Лоустофт, бисквитный шутник. Договорились встретиться за обедом.

Ты просматривал входящие письма, когда в кабинет вошла мисс Донахью.

Ты сразу же встал, чтобы приветствовать ее и извиниться за резкость по телефону.

— Немного неожиданно, — пояснил ты, улыбаясь. — Слишком рано начался день. А тут еще незнакомый голос…

Ты заканчиваешь предложение неопределенным жестом и улыбкой.

Она смягчается. Ты одариваешь ее еще одной улыбкой и к обеду справляешься со всей почтой и отчетом, двумя короткими встречами, двумя маленькими телефонными разговорами и четырьмя большими бренди. Ее зовут Кэрол. Она любит ходить на дискотеки и делит квартиру с тремя девушками. По выходным иногда ездит на автобусе за город.

После обеда — еще одна встреча, несколько телефонных звонков и писем. Раз в неделю после работы Кэрол играет в бадминтон. По вторникам. Ее бойфренд работает на нефтяной платформе. Его не бывает по две недели в месяц, но он не ревнив. У нее привлекательная улыбка.

* * *

Ты привык считать Моцарта эстрадным композитором восемнадцатого века и никогда не мог понять, почему вокруг него так много шума. Он казался очаровательным: будто мелкий ручеек, мило журчащий по тщательно спроектированному саду. Чистая вода, но всего в несколько дюймов глубиной. Потом однажды ты услышал вариацию соль-минор: столь же чистая вода, конечно, однако такая глубокая, что показалось, тебе никогда не достичь дна. Чем еще смыть грязь, которая сегодня душит все вокруг?

Окно кабинета открыто настежь, и все же тебе трудно дышать, ты весь в поту. Уже несколько раз ополаскивал лицо и руки, но так и не смог избавиться от липкой влаги, просачивающейся сквозь кожу. Итак — Моцарт.

Оборот кресла, взгляд в почти бесцветную голубизну летнего неба. Океан, бренди, соната для скрипки и фортепиано. Так утонченно и страстно…

И вот твой разум уже блуждает. Чем больше ты стараешься вслушиваться в музыку, тем более неуловимой она становится. Чем отчаяннее пытаешься сосредоточиться, тем больше преград возникает между тобой и звуком. Ты хочешь стать невесомым, чтобы музыка поддерживала тебя на плаву, как вода. Как бренди.

Ты думаешь о Мэри, о Кэтрин — наверняка она не будет жаловаться. Смена музыкального ключа привлекает твое внимание. Теперь последняя встреча — Лоустофт. Всякий раз, когда ты замечаешь, что разум твой блуждает, и пытаешься утихомирить его — такие попытки тоже заглушают музыку.

Волосы Кэрол, ее улыбка, что-то белое, мелькнувшее перед кабиной машиниста, твои планы на уик-энд, уверенность, что Кэтрин не подаст жалобу, белый цвет, шум с улицы, шум с рампы… В итоге только вкус бренди восстает против твоих настойчивых попыток вернуть тишину.

Тем не менее ты дожидаешься, пока пленка дои грает до конца, чтобы про себя прокомментировать: «Это было хорошо». Грязь по-прежнему покрывает все вокруг, зато тебе удалось частично размазать ее сонатой Моцарта.

Бренди с содовой — и ты готов отправиться на стоянку. До свидания, большие окна, лифт, растения в кадках и низкие столики. Стеклянные двери, глоток свежего воздуха, автостоянка, машина цвета морской волны с тугим замком. Отпереть его. Отпереть запах чехлов на сиденьях, запах жары. Открыть окно и завестись. С пол-оборота. Поднять якоря — и осторожно, безукоризненно точно выскользнуть из порта, несмотря на неправильно расположенный бордюр. Набираем ход. Салют главному лоцману, право руля, круче к ветру — в крайний левый ряд дороги с трехрядным движением. Следим за бакенами на разделительной полосе, огнями маяков, плохо припаркованными скалами и рифами.

Курс — домой. Ты и Боккерини, только ветер позади. Бисквитная коробка на сегодня закрыта. Полный вперед, обогнали одного, обогнали другого; порт, право руля, обойдем необитаемый остров. Флотилия с подветренной стороны. Дадим им знать, что мы на подходе: сигналим в одном темпе с Боккерини, дальним светом выдаем азбуку Морзе, и все в порядке.

Ты пробрался сквозь них, сквозь эту мелкую рыбешку. Домой. Мир у тебя в кильватере, и ему за тобой не угнаться. Вот они — белые скалы дома. Дети на причале. Шаг на берег, обнять обоих и — в матросском танце — в кухню.

Галера и галерный раб. Шутка, честно. Морская нимфа. Русалка.

— Ты пьян.

Одна из океанид.

Отшатываешься к дальней стене в шутовском ужасе, снова идешь вперед против ветра — к кренящейся палубе галеры, а она вся в яичном желтке, или это нефть? Из упавшей кастрюли по шахматным клеткам пола разметалось что-то красное, зеленое и желтое…

— Ты пьян. Послушай, Моррис, с меня достаточно…

— Мэри. — Нежно прижимаешь ее к себе. Но вместо нежности — волосы Медузы и когти.

— Боже, Моррис! Моррис…

Отраженные звуковые волны молотом приколачивают тебя к стенке. Снова вперед, со всем чувством, но мощный прилив выбрасывает тебя на берег. Выносит на песок. Песок, который успокаивает. Отдохнем здесь, посматривая в сторону далекого звука, на звуковые волны, разбивающиеся где-то выше, не нанося тебе никакого ущерба.

Входят «наказания», хотят еще посигналить. Ты бы не против, однако лежать на песчаном дне океана гораздо приятнее. Слишком приятно, чтобы подниматься с него.

Вместо этого — матросская песня. Ты хлопаешь в ладоши, задавая ритм: «Сердца из дуба», Аретуза, полный вперед. Том и Элиз поют и одновременно танцуют джигу, Мэри смотрит. Неужели она не любит музыку?

Теперь встать на ноги, поймать ритм и — быстрее. Хлопаем в ладоши, выбиваем ритм по крышкам кастрюль и буфету. Покружимся с малышом Томом, теперь Элиз, снова Том. Поймай ритм и не отпускай его: выстукивай его на плитах, на холодильниках, на ладонях и коленях, на черно-белом кафельном полу. Черный — белый, черный — белый, от стены до стены, держи ритм и темп — можно танцевать.

Все отлично, если не поднимать взгляда. Поднимаешь глаза — поднимается желудок. Сглотнуть. Смотрим вниз. Еще смотрим вниз. Черный — белый кренится то в одну сторону, то в другую, выгибается назад, потом вперед, запах лука с разделочной доски, жара, тяжесть растопленного кулинарного жира…

— Папе плохо.

Наконец ты добрался до раковины. Выше голову, перепившие бренди и вина!..

Отдых. Слышно, как в холле часы пробили шесть.

Держись за край раковины из нержавеющей стали. Держись крепче. Металл прохладный. Отдохни здесь. Отдохни — после путешествия, которое длилось тридцать четыре года, чтобы достичь цели — этого мгновения покоя.

— Моррис! Моррис! — Гнев и изнеможение в ее голосе. Тяжесть ее руки у тебя на плече.

Нет нужды что-либо говорить. Мэри стоит далеко от ощущения прохлады, покоя. Нет нужды идти к ней. Когда ты будешь готов, тогда сможешь ответить, а пока впитывай из металла этот покой, вбирай его в себя как можно глубже, пусть он струится в тебе.

Она убрала руки.

— Что, черт возьми, ты имеешь в виду под… И дети… А…

Ты чувствуешь, как ее голос наполняется другим значением, ядовитым значением. Ты напряженно хватаешься за сталь раковины. Как же она не видит, что ты?..

Что каждый момент прожитой тобой жизни?..

Ты крепко держался за раковину, как и за всю кухню, дом, за поверхность самой Земли…

Что отпустить раковину — значит разорвать твою единственную связь с миром. Неужели она не видит, что все зависит от?..

Внезапно она отворачивается и выходит из кухни, уводя с собой Тома и Элиз. Ты не можешь ни последовать за ней, ни уйти. Каждый миг прожитой тобой жизни…

Как будто прямо сейчас ты все еще стоишь у двери гостиной в страхе войти туда, где находится твой отец, и одновременно не в силах уйти.

Так оставайся здесь сколько хочется, и пусть прохлада металла успокоит тебя. Потом, когда уже готов, — плеснуть в лицо воды. Хорошо. Освежающе. Набрать в рот холодной воды, прополоскать. Тихо, тихо. Суета ни к чему. Теперь вытрем лицо.

Мэри ушла, однако наверняка она вскоре вернется со всем своим терпением, состраданием и пониманием. Возможно, она улыбнется и протянет тебе руку — так что будь к этому готов, будь готов ответить ей любящим пожатием. А пока на несколько секунд — открыть краны посильнее, чтобы ополоснуть раковину — никакого ущерба, на самом деле ты уже чувствуешь себя лучше. Сделай глубокий вдох — она может вернуться в любой момент.

Должно быть, раньше вечером шел дождь, потому что, когда ты открыл окно, комнату наполнил аромат мокрой травы. Ты стоишь здесь уже несколько минут, вглядываясь в темноту. Часы внизу только что пробили три. Ты понимаешь, как крепко ты держишься за деревянную раму?

Через четыре часа остальные члены твоей семьи будут вставать. Ты будешь с ними: займешь свое место в процедуре завтрака, будешь передавать тосты и мармелад, наливать чай, всех приветствовать и всем улыбаться. Тогда ты узнаешь, что делать. Пока же у тебя есть лишь тьма, деревянная рама, аромат мокрой травы — хватит ли тебе этого до того момента, когда ты окажешься за кухонным столом?

Однажды ты был очень мал и играл на полу гостиной, и кто-то прошел мимо за окном. Ты увидел.

— Это я там прошел? — спросил ты мать.

— Что за глупый вопрос! — ответила она, смеясь. Потом подняла тебя на руки и поцеловала.

— Глупый, глупый вопрос, — повторяла она между поцелуями и щекотанием. Она наклонялась к тебе для поцелуя и тут же отстранялась, чтобы повторить: «Глупый, глупый вопрос».

За ее плечом, когда мать отклонялась назад, ты еще мог видеть силуэт в окне. Силуэт мужчины. Ты держался за ее платье. Мать смешила тебя; чем больше ты смеялся, тем больше она щекотала и целовала тебя. «Глупый, глупый мальчик», — повторяла мать, а ты все пытался спросить: «Это я?», но из-за смеха не мог. Когда фигура исчезла, ты почувствовал, будто у тебя изнутри что-то вырвали.

Однако поцелуи и щекотка продолжились — вызывая все больше смеха. Ты протянул руки в ту сторону, где была фигура, и, делая это, отпустил платье матери и почти выпал из ее рук. Ты сразу же ощутил ее испуг.

Что же ты чувствуешь сейчас, стоя у окна и безысходно держась за то, что оказалось под рукой, в ужасе глядя прямо перед собой? Как будто текстура деревянной рамы и аромат мокрой травы — это та часть тебя, которая ускользает из рук.

Еще мгновение назад ты слышал слабый шум транспорта на шоссе, лязг товарного поезда вдалеке, звук захлопнувшегося дальше по улице окна, а потом вдруг наступила полная тишина.

У тебя больше ничего нет, за что можно было бы держаться, даже страха.

— Что ты можешь знать о любви? — однажды требовательно спросил у тебя отец. Тебе так хотелось натянуть на себя всю темноту мира, чтобы спрятать непереносимый стыд, которым он тебя облил тогда. Это было много лет назад, однако теперь, стоя в одиночестве у окна, ты чувствуешь ту же тьму, которая как грязь распространяется везде вокруг и внутри тебя. Скоро она поглотит тебя.

Слушай:

Вчера ты стал свидетелем смерти незнакомого человека и воспринял ее частично как свою собственную. Сегодня ночью ты стоишь здесь, в ужасе от того, что, куда бы ни бросил взгляд, видишь только самого себя.

Ты дождался момента достаточно тихого, чтобы услышать звук моего голоса; теперь, вглядываясь в темноту, прими успокоение, которое она может дать тебе, — и любовь. Любовь.