Алмаз, погубивший Наполеона

Баумголд Джулия

Этот алмаз нес на себе древнее проклятие. Найденный безвестным рабом на алмазных приисках Голконды, он погубил множество жизней, прежде чем попасть в Европу и очутиться на шляпе французскою короля. Затем грянула революция, короля обезглавили, а алмаз вместе с другими драгоценностями короны достался молодому артиллерийскому офицеру, которого вскоре узнал весь мир, — Наполеону Бонапарту. Если бы только Наполеон знал, какая участь уготована тому, кто владеет этим камнем!..

 

От автора

Это подлинная история бриллианта «Регент» начиная с года 1701, когда он был найден в Индии, и по 1887 год, когда он был передан в Лувр. Рассказчики — некто Авраам, человек, которого не существовало на свете, и писатель, отправившийся в 1815 году в ссылку вместе с Наполеоном, граф Эммануэль де Лас-Каз, чьи записки я переработала. Сами события и их хронология истинны и основаны на достоверных источниках, но все же это — художественное произведение, и в нем есть место вымыслу. Диалоги и изречения действующих лиц сочинены мной либо заимствованы из книг и документов.

 

ЧАСТЬ I

 

1

МОЙ ПРОМАХ И К ЧЕМУ ОН ПРИВЕЛ

Шестнадцатого октября 1816 года, на ужасном острове Святой Елены, среди пустынных вод южной части Атлантического океана, стригли волосы императору. Волосы сыпались на пол, и я ждал удобного случая. Император сидел и как будто не сводил глаз с портрета Римского короля, изображенного верхом на овечке. Сантини, цирюльник, прикрыв полотенцем императорский зеленый сюртук, держал ножницы на весу. В открытое окно проникал обычный вечерний запах чего-то тропического и сочного.

И вот к моим ногам упала большая прядь волос. Я наклонился, схватил ее и сунул в карман.

— Что это вы делаете, mon cher! — спросил Наполеон.

— Ничего. Я всего лишь обронил кое-что, сир.

— И вы тоже, Лас-Каз? — сказал он, подавшись вперед, и ухватил меня за ухо. Щипок был несколько крепче обычного, но, как и все остальные люди императора на острове, я научился не морщиться. Все мы уже начали разбирать его на реликвии, он это знал и почти смирился с этим. Однако, так или иначе, мне надлежало попытаться отвлечь его от моего промаха.

По странному свойству ума, который в моменты паники отключается и отпрядывает вспять к какому-нибудь случайному моменту в прошлом, я вдруг вспомнил разговор, состоявшийся у нас еще в летнем домике. В тот день я обнаружил миниатюру, на которой он был изображен в мундире первого консула, и тогда я спросил, что сталось с крупным бриллиантом на его шпаге — со знаменитым камнем, известным под именем «Регент». Тогда он собрался было ответить, но нас прервали. И вот теперь я вновь спросил его, что сталось с этим бриллиантом.

— Это попытка отвлечь меня? Вижу, вы покраснели, — проговорил император, внезапно передвинувшись и скрестив ноги. В тот вечер он был в обычных своих белых панталонах из мягкой кожи со штрипками, замаранных чернилами на кармане, в том месте, о которое он вытирает перо.

— Сир, умоляю вас, не надо шевелиться, — взмолился Сантини.

Сырой ветер подхватил пряди бесценных волос.

— Камень забрала императрица, и больше я его не видел, — сказал император. — Всем, кто им владел, он приносил несчастье. И мне следовало бы учесть происхождение этого камня. На свет Божий его извлекла семья моего врага Питта.

Он замолчал. Сантини закончил и тщательно смел волосы с пола. Он завязал их в кусок полотна и ушел, оглянувшись на меня с видом злобно-торжествующим. По полу возле серебряного умывального столика пробежала крыса.

— Бриллиант назвали в честь регента, распутника, воспитанного в разврате, — продолжил император. — Но ведь это вы, monsieur le Conte, наш историограф.

— И вправду можно подумать, что на этом камне лежит проклятие, — заметил я.

— Что такое проклятие? Это всего лишь попытка объяснить дурные поступки людей, — ответил он. — Раздоры — вот что приносил этот бриллиант своим владельцам, раздоры и безумие. Все члены семьи Питта были безумны. Когда-то я полагал, что он приносит удачу; тогда он стал моим талисманом. Человек всегда готов пуститься в погоню за чудесным, бросив то, что лежит рядом, и бежать за вымыслом.

— Что сталось с «Регентом»? — не отступал я.

— Это долгая история. Отворите дверь, выйдем, подышим воздухом, которым одарил нас Творец.

Мы вышли из комнаты, занавеси в которой уже обратились в лохмотья. Пять портретов его сына, Римского короля, стояли на камине серого дерева, рядом висели часы на цепочке, сплетенной из волос последней императрицы.

— На этот раз стрижка была не слишком удачна, не так ли? — сказал он, потирая голову, когда мы проходили мимо зеркала, уже покрывшегося пятнами и помутневшего от непогоды.

В той комнате, где я обычно пишу под его диктовку (потому я и назову эти записки «Мемориал Святой Елены»), большие помятые карты, развешанные на стене, трепетали, будто хотели сорваться с булавок с ярко окрашенными головками, которыми были пришпилены. Он взял бильярдный кий, служивший ему и тростью, и мерилом, и мы вышли в уже темнеющий сад. Часовые тут же подняли желтый флаг, означающий, что император покинул дом, и немедля явился один из английских «псов».

Император взял меня под руку.

— Вы жаждете знаний. Вы всегда стремитесь узнать происхождение вещей, — сказал он.

Император был прав. Мною уже овладело сильнейшее любопытство, стремление выяснить все об этом бриллианте с его шпаги, об алмазе чистейшей воды размером с небольшую спелую сливу. «Регент» был первым алмазом Франции, «национальным бриллиантом». Я вспомнил о королях, которые носили его, и тут мне пришло в голову, что хроника этого старинного драгоценного камня может стать историей нашего народа, нашей утраченной Франции, историей того, как мы оказались здесь, на этом острове. Смогу ли я узнать историю этого камня и рассказать о нем?

— Я помогу вам, — сказал император.

* * *

Под ногами похрустывали выбеленные останки моря, некогда покрывавшего эту часть острова, — острые, как бритва, раковины, трубочки, из которых давно ушла жизнь, серебристые груды, принесенные сюда издалека. Вдали зеленые облака оседали на пик Дианы. Мы дошли до искрошившейся черной скалы, обуглившейся расселины и лощины — то были остатки кратера. Один из «псов» по-прежнему следовал за нами.

— Я готов рассказать вам свою часть истории бриллианта — с того момента, как он впервые оказался у меня, и до побега Луизы, — сказал император, схватив меня за руку с такой силой, что стало ясно — на ней появится очередной синяк.

— Я привез сюда все бумаги, касающиеся императорских драгоценностей, и могу доказать, на каком основании они принадлежат мне. Некоторые и них все еще лежат в моих сундуках, хотя все так расхищено, что я и сам уже не знаю, что у меня есть, а что утрачено. Когда-то у меня были записи о ворах, похитивших эти драгоценности, и даже множество бумаг от предков Питта in Engleesh.

Я испугался, как бы нам не перейти к теме уроков английского языка, каковые я пытался давать ему. В этом деле император преуспевал медленно. И винил свой мозг, слишком старый для изучения нового языка. На самом деле виною тому было, надо думать, ухудшающееся здоровье, недостаток сна и пагубные ветры, дующие здесь, на равнине Дедвуд.

Потом император заговорил о необыкновенных явлениях, о привидениях и о том, как Жозефина когда-то заставляла его гадать по руке ее друзьям. Ему же достаточно было взглянуть в лицо человеку, и он тут же мог предсказать его судьбу. Еще он сказал, что генерал де Монтолон уверен, будто здесь, в Лонгвуде, в нашем доме поселилось привидение.

— Я — вот их единственное привидение, — сказал он. — Мы всегда стараемся возложить вину на что-то — на драгоценные камни, на проклятия, на духов, в то время как всему виной естественный ход событий — от молодости к зрелости, от удовольствия к разочарованию, от верности к предательству.

— Значит, вы не думаете, сир, что удача покинула вас вместе с бриллиантом?

Он ничего не ответил. Влажный воздух налипал на лицо — тут все время казалось, будто мы обливаемся потом. Здесь, на острове, все мы то и дело укладываемся на диваны и лежим без движения, а жемчужины теплой росы скользят по чахлым лужайкам. А встречные ветры высушивают все, чему следовало бы пышно разрастаться. И все, что смогло вырасти, прибито к земле либо растет вкривь. Здесь небо — желтое, ночи — синие, рассветы — красные, здесь растут леса Коромандельского черного дерева, а утра — туманные, цвета лаванды, с оранжевыми полосами. Англичане поставили границы человеку, который некогда проводил границы по собственному усмотрению.

Я спросил у императора, позволено ли мне будет порыться в сундуках, где, как он полагает, находятся документы.

— Когда я избавился от бриллианта, я одержал победу при Маренго, — сказал он. — Но лишь потому, что отдал камень в залог, и на эти деньги мы купили лошадей. Я поищу бумаги, если вы так хотите написать об этом небольшую историю, однако эта работа не должна слишком отвлекать ваше внимание от меня или от вашего сына.

Я с готовностью согласился. Я почти никогда не противоречил ему.

Некоторое время мы шли молча. Жирные синие мухи тучей поднялись с камедного дерева и набросились на нас. Даже по самородной сере император двигался быстро, своей особенной походкой — это что-то среднее между широким шагом и ходьбой вразвалочку, следствие многих лет, проведенных им в седле. Я с трудом поспевал за ним, хотя мы почти сверстники.

На самом деле император выше меня всего на несколько дюймов. Это когда мы идем бок о бок. Однако я поймал его на том, что он приподнимается на носки, когда останавливается и поворачивается, чтобы обратиться ко мне. Я же съеживаюсь, чтобы казаться еще ниже, дабы избавить его от этой необходимости, и он словно становится еще выше. В такие моменты мой долг — постараться запомнить все, что он говорит, чтобы успеть донести сказанное до ближайшей чернильницы. Словно понимая это, он в такие моменты говорит самые, пожалуй, интересные вещи. Когда же собеседник ростом превосходит его, император не смотрит вверх, и я замечал, как многие пригибаются, чтобы поймать его взгляд.

Вдруг внимание императора привлек английский капитан, которого он особенно невзлюбил, тот, что всегда шел за ним по пятам и слишком близко. Этот страж был чересчур внимателен к каждой паузе императора, к каждому взгляду, даже когда тот просто наклонялся, чтобы рассмотреть какой-нибудь лист или улитку.

— Одного побега никогда не бывает достаточно, — сказал император, взяв курс на Лонгвуд, нашу с ним тюрьму.

Мне было слышно, как в его комнате передвигают и открывают кованые сундуки и при этом раздаются самые ужасные проклятия, а еще — удары кочерги по крысам. Волосы у меня в кармане были мягки, как волосы ребенка.

* * *

Наконец он появился, растрепанный, с большой связкой бумаг. На иных все еще сохранились толстые печати с гербами старинных родов, на других — печати сменявших друг друга революционных правительств. Восковые осколки треснувших печатей сыпались на пол.

— «Регент» принадлежал королям. Мне ни в коем случае не следовало возвращать его, — сказал он, после чего позволил мне взять бумаги.

Я решил, что буду писать эту историю по вечерам, ради отвлечения от попыток поведать о жизни императора в моем «Мемориале». Я буду писать в то самое время, когда он бывает погружен в чтение «Илиады» или «Одиссеи», Геродота, Плиния или Страбона. Он читает о престолах прошлого и об античных войнах, о мертвых героях и завоевателях, почти равных ему. Он читает о родах, которые восставали друг на друга. Иногда же он рассказывает истории из своего прошлого или декламирует пьесы на голоса, а мы все внимаем, забыв о своих распрях и ревности.

— Не заняться ли нам сегодня вечером комедией — или трагедией? — говорит он, а потом посылает моего сына, Эммануэля, за какой-либо пьесой. Чаще всего это оказывается трагедия.

Пока нам не предлагают сесть, мы просто стоим или прислоняемся к сырым стенам, и в этом подобии придворного этикета он видит последние следы своего могущества. Между бывшими генералами и маршалами Франции разносят плохой кофе лакеи в полных ливреях — серебряные кружева на них так же поношены, как и галуны на формах. Для очищения воздуха в чашах из позолоченного серебра горит сахар. Среди нас не бывает англичан, ибо те из наших тюремщиков, кто занимает высокое положение, отказываются именовать его «сир», а других он видеть не желает.

Когда он не будет принимать, когда заболеет, будет чесаться до крови от зуда, который всегда мучил его, или сляжет с головной болью, положив холодную салфетку на большую голову (голова его с каждым годом становится все больше), я примусь слагать воедино историю этой блистательной и проклятой вещи. Я помню, что бриллиант этот такого размера, какой получается, если соединить указательный и большой палец в кружок. И еще он необычайно прозрачный.

В этих поисках мне придется протянуть нить в глубь истории так же, как я это сделал в моем «Историческом и географическом атласе». Я буду следовать за камнем в прошлое, из моего времени вспять, по неизвестным тропам и неведомым местам. Император и я, мы одинаково ощущаем, как растворяемся в тусклой безмирности этого острова, а в это время бриллиант остается в мире, неизменный, как все вещи. Фарфоровая чашка, тарелка, чаша для сахара со сценками из жизни Древнего Египта, сделанная на фабрике в Севре, стол со всеми императорскими дворцами, изображенными в мраморе, — все эти вещи переживут нас.

Я уже начал верить, что поставленная мною задача может быть решена, коль скоро у меня под рукой имеются эти документы. Остальное можно дополнить вымыслом. Многие годы я провел за составлением моего «Атласа» и накопил множество фактов, но теперь должен освободиться от всех этих таблиц и карт. Работать с императором всегда было делом изнурительным, и мне просто необходимо какое-нибудь отвлечение, что-то такое, что поможет мне выйти за пределы ситуации, навязанной нам всем. Мне необходимо отрешиться от этого острова, как я делаю, когда описываю жизнь императора. В отличие от императора я хочу чего-то постоянного, совершенно противоположного человеку, который занимал мои лучшие часы, — чего-то, что будет мне подвластно. Кроме того, я всегда испытывал интерес к драгоценным камням. Император называл меня своей сорокой, потому что меня всегда тянуло к мелким блестящим вещицам. Когда мы гуляем, именно я подбираю кусочки слюды, покрытые лавой камушки, а он в нетерпении постукивает маленьким розовым бутоном своей туфли.

— Вы никогда не бросаете то, что подбираете, — заметил он однажды.

«Регент» был найден, потом потерян, спрятан, украден и вновь найден. Он вернулся к славе, он вернулся в мир, но я очень сомневаюсь, что подобное может произойти с кем-либо из нас. По временам я остро ощущаю свое положение: я — узник узника, и поставил в таковое же положение своего сына Эммануэля, которому сейчас пятнадцать лет. Представив его императору, сделав частью его повседневной жизни, позволив ему записывать слова императора и получать от него ласковые шлепки и сильные щипки, я изменил судьбу сына. Я подверг Эммануэля риску, а впрочем, и обогатил его безмерно.

* * *

Нас, отправившихся вместе с императором на этот остров, безнадежность поначалу довела до полного отчаяния, каковое, впрочем, довольно скоро обернулось смирением. Я был не одинок в ощущении, будто проживаю свою жизнь внутри этой, большей, чем моя собственная, необычайной жизни. Такое же чувство испытывали его солдаты, слуги и жены, для которых жизнь до или после него стала лишь предисловием или послесловием к реально прожитому.

Всегда ощущать присутствие раненого в доме, слышать его терзающее слух дыхание, чувствовать его страдания, сознавать его несчастья — значит проживать десять лет за один год на этом острове. Поэтому все мы стареем с неестественной быстротой, точно так же, как и вещи вокруг нас, — вот почему наши воротники уже перелицованы, а женские платья утратили свою свежесть и элегантность.

Когда мы работаем, я сижу справа от императора, рядом со мной Эммануэль, а император диктует. За обеденным столом он сидит в середине, вместе с Диманш, собакой, согревающей ему ноги, я опять-таки справа от него, потом сидит Эммануэль, граф де Монтолон и весьма обширное женское общество — жен Монтолона Альбина (которая всегда кажется одетой в красное, даже если это не так), иногда гофмейстер Бертран и Фанни из Хаттсгейта, Гаспар Гурго, еще один пленный генерал — и все, кроме моего сына, не могут простить мне того, что император отдает предпочтение именно мне. Мы прокладываем себе путь в эту комнату, непрерывно борясь за то, в какой последовательности войдем и как рассядемся за столом. Каждая трапеза, никогда не длящаяся больше двадцати минут, становится состязанием — кто первым сумеет рассеять ее мрачную атмосферу.

Он никогда не жаловался (хотя часто делал замечания). Однако очень скоро мы на все стали смотреть его глазами. Мы стали чрезвычайно внимательны. Мы прислушиваемся к поступи его сапог — на шелковой подкладке, мягких, как домашние туфли, — шуршащих по деревянному полу, когда ночью он переходит с одной железной походной кровати на точно такую же в соседней комнате. Когда он не спит, поступь его тяжела. Мы ждем, когда нас позовут. Мы ждем шагов. Когда они не доходят до наших дверей (или когда за нами не присылают), мы ненавидим тех, кого вызвали к нему. Мы беспокойно следим друг за другом, англичане же следят за нами.

Той ночью нас внезапно настигла подобная тревога, которая привычно перешла в панический страх. Я весь извелся, пока, спустя какое-то время, не понял, что император разбудил своего камердинера и взялся за чтение или попросил устроить ванну в большой деревянной лохани, которой он теперь пользуется. (Контрасты между прошлым и нынешним — вот что для нас настоящий яд). Я встал и, обойдя на цыпочках моего мальчика, спящего на полу, вышел и так и бродил по серебристым комнатам, пока все не стихло. Перед его дверью последний мамелюк приподнял голову, как насторожившаяся собака, и, пока не разглядел меня, держал руку на рукояти сабли.

И покамест я так бродил, во мне звучали слова, произнесенные им накануне, и я вновь пережил его устрашающую славу. Я отмахнулся от его слов и дал клятву начать повествование о камне, а на следующий день — это можно было бы посчитать знамением — он сам снова заговорил о нем.

* * *

Все утро император диктовал. Он говорил, как в былые дни, настолько быстро, что мне потребовался помощник, потому что я все время отставал на одну-две фразы. В тот день замечательно длинные периоды так и выкатывались из него, и я записывал их скорописью, которую Эммануэль либо камердинеры Али или Маршан должны будут расшифровать. Как обычно, на нем был зеленый сюртук, отделанный спереди таким же зеленым, и с полами, обшитыми красным, и с двумя звездами двух орденов. Оба мы были с непокрытыми головами, и он держал свою шляпу под левой рукой. Его пальцы шарили в табакерке, которая давным-давно опустела. Он рассеянно сжал щепоть, поднеся к носу ничто, и чихнул только по привычке. Он вынул лакричную лепешку из черепаховой коробочки, на которой были изображены его сбежавшая жена императрица Мария-Луиза и их сын, Наполеон Второй, урожденный Римский король.

— Вы желаете знать о сокровищах Наполеона? Они огромны, это верно, но все они известны, — произнес он, как только пробили часы Фридриха Великого.

Он начал это перечисление в ответ на публикации английских газет, только что прибывших, в которых утверждалось, что он скрыл свои богатства. Сразу же он пожелал продиктовать свой ответ.

— Это — замечательные гавани Антверпена и Флашинга, которые способны вместить самые крупные флоты, — диктовал он, — гидравлические сооружения в Дюнкерке, Гавре и Ницце, необыкновенная гавань в Шербуре, прибрежные сооружения в Венеции, прекрасные дороги от Антверпена до Амстердама…

И продолжал перечислять дороги и стратегические укрепления, мосты, каналы, перестроенные церкви, произведения Лувра, «Наполеоновский кодекс» — такое количество сокровищ и достижений, что у меня руку свело судорогой, пока я записывал все, что сотворил этот человек.

— Пятьдесят миллионов израсходовано на ремонт и украшение дворцов. Шестьдесят миллионов на бриллианты для короны, все куплены на деньги Наполеона — «Регент», извлеченный из рук евреев в Берлине, который был заложен за три миллиона… — И с этими словами он многозначительно посмотрел на меня, а потом продолжил перечисление.

Вот он снова, тот бриллиант, та королевская драгоценность, которую прихватывали с собой монархи, когда спасались бегством. Я принял это за знак того, что настала пора мне начать мой труд. И, как заметил император, в опасности и беде физические силы человека умножаются — бедуин, житель пустыни, обладает зоркостью рыси, а дикарь может обонять запах животного, на которое охотится; так и у нас, обреченных жить на этом острове, поднадзорных и нуждающихся, оказавшихся внутри камеры-обскуры, возможно, обострилась память и способность к воссозданию прошлого.

* * *

Император говорит о себе: «Люди моего склада никогда не меняются». Я — не того склада, я сильно изменился. Я не раз менялся, я выдавал себя за другого, танцевал, скрывался под масками и брал другие имена. Родившись при ancien régime, я стал émigré, сражавшимся со своей родной страной, отцом, который оставил семью, чтобы отправиться навсегда в ссылку с тем, кто был некогда моим врагом. Я был морским офицером, гувернером, литератором, управляющим при императоре, ходатаем по прошениям и членом Государственного совета. Собрание профессий, собрание разных «я». Перемещения вынужденные и добровольные — отъезды и короткие возвращения, корабли, идущие к новым берегам. Но разве я изменился больше других? Как сказал император, никто не может знать характер другого человека. Всякому присущи свои сложности и противоречия, и всякий человек полон тайн.

В Лондоне во время моего десятилетнего изгнания я изучал историю Англии. Уильям Питт Младший был тогда нашим героем, и я проследил историю его семьи вплоть до губернатора Томаса Питта, никак не предполагая, что смогу заинтересоваться индийским бриллиантом, который когда-то носил его имя. Теперь среди нескольких тысяч книг, имеющихся здесь, я обнаружил сделанные по приказу императора описи и заметки о происхождении всех императорских драгоценностей. Еще я обнаружил личную хронику Питта и жизнеописания французских королей, без которых мне невозможно было бы приступить к этому приятному времяпрепровождению — превращению фактов, зачастую слишком отдаленных, в произведение изящной словесности.

* * *

— Знаете, Лас-Каз, — сказал император на следующей неделе, — для того, чтобы постичь судьбу этого бриллианта, необходимо проникнуться нравами старого французского двора. Ведь даже вам, человеку, который был представлен ко двору и жил при нем, они не вполне понятны. Поэтому на вашем месте я начал бы с Мадам.

— Вы должны начать с нее, — продолжал он. — Вы должны прибыть с этой иностранкой, с этой юной немецкой принцессой во Францию, ко двору, чтобы вместе с ней постичь чуждые ей иноземные обычаи. Вы должны начать с Мадам, потому что она была среди предков моей жены и матерью регента, купившего этот бриллиант. Кроме того, она переписывалась со всеми дворами Европы и снабжала сплетнями всех своих родственников королевской крови. Вам станет ясно, что те, кто говорит, что бриллиант принес с собой во Францию беды и несчастья, не понимают, насколько глубоко зашло разложение уже тогда, при дворе Людовика Четырнадцатого.

— Но сир, мне кажется, все это было задолго до того, как был найден бриллиант, — сказал я, потому что уже начал свои розыски. — Когда Мадам приехала во Францию, великий бриллиант еще не был найден…

Однако императора невозможно сбить с выбранного пути.

— Она вела записки, как и герцог де Сен-Симон, и любовница Людовика Четырнадцатого Атенаис де Монтеспан, и здесь, в моей библиотеке, есть эти записки и собрания их писем.

Да, его не собьешь.

Значит, до времени я оставлю бриллиант в покое. Ведь ему не привыкать ждать — во времена потопов и взрывов, на протяжении геологических эр и эпох земного неустройства ждал он, когда вулканические трубки выдавят его на поверхность. Потом его найдут в Индии, огранят в Англии, и он отыщет путь к французской короне. В этом камушке мне откроется падение королей и империй. Подозреваю, что история этого бриллианта — это история всех нас, мамелюков, привезенных из Египта, оставшихся корсиканцев, наших английских тюремщиков, неуместных генералов. Это история двух Уильямов Питтов, возвысившихся благодаря этому камню, чтобы противостоять нам, победить нас и выслать сюда, на край пустоты.

Вот почему я начинаю эту часть своего повествования с Елизаветы Шарлотты ван дер Пфальц, той, что стала герцогиней Орлеанской и была известна как Мадам при дворе Людовика Четырнадцатого. Лизелотта жила и умерла почти в те же годы, что и губернатор Томас Питт, но их пути и место в жизни были совсем несхожи. Она, скованная условностями своего высокого положения, в принципе не могла быть уязвлена таким человеком, как губернатор Питт, — и все же такое случилось однажды, и виной тому стал уникальный прославленный бриллиант.

 

2

ЗАМЕЧАТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ БРИЛЛИАНТА «РЕГЕНТ», РАССКАЗАННАЯ ЭММАНУЭЛЕМ ДЕ ЛАС-КАЗОМ, С ИСПРАВЛЕНИЯМИ, УЛУЧШЕНИЯМИ И ЗАМЕЧАНИЯМИ ИМПЕРАТОРА НАПОЛЕОНА

В конце октября 1672 года Лизелотта, молодая немецкая принцесса, вовсе не красавица, покидала свой замок в Гейдельберге, отправляясь во Францию, чтобы выйти замуж за Месье, брата Людовика Четырнадцатого. Ее отец, курфюрст Карл Людвиг, глядя на багряные листья, кружащиеся над каретой, вспомнил, как дочь играла в опавшей листве. Он называл ее Rauschenblatt-Knechtchen — Маленький мастер шуршащих листьев, прозвищем, привезенным из Ганновера, куда он отослал дочку, когда разводился с ее матерью. И вот он простился с нею на постоялом дворе «Бык» в Страсбурге, и больше они никогда не виделись.

Сначала принцесса должна была остановиться в Реймсе, чтобы отречься от своей лютеранской веры и стать католичкой, — этот поступок впоследствии не позволит ей стать королевой Англии. С ней ехали Анна Гонзага, принцесса Пфальцская, которая и устроила этот брак, а также Линор фон Ратценхаузен, подруга Лизелотты с той еще поры, когда она была восьмилетней дикаркой. Теперь ей исполнилось девятнадцать, и дикаркой она осталась только в душе.

Принцесса знала, что ее жених уже был женат и что его жена Генриетта, дочь английского короля, умерла. Ночью в постели Линор нашептала ей в обычной своей слегка взвинченной манере нечто такое, что проливало свет на вещи поистине ужасные.

— Говорят, что Мадам отравили фавориты Месье. У него противоестественные вкусы.

Принцесса, невинная настолько, насколько могут быть невинны только немецкие принцессы (ведь во Франции принцессы развращены уже в тринадцать лет), не поняла, о чем речь. Она жила с теткой, потом среди домочадцев отца и с рауграфиней, прислуживавшей ее матери и спавшей в одной комнате с ее родителями, а после их развода занявшей место матери. Она жила вне дома, играя с мечами и мушкетами и с новыми детьми, которые народились у рауграфини от ее отца. Потом она уходила в дом учиться. Она танцевала, играла на музыкальных инструментах, обучалась рукоделию и языкам. Она знала, кто она, но мира она не знала.

— Ни единой женщине в мире не ведом чудесный способ, каким можно было бы воспламенить сердце этого принца, — сказала Линор, после чего последовали разъяснения.

— Mein Gott! — воскликнула Лизелотта. — Но почему же в таком случае они ее отравили?

На это Линор не смогла ответить, и настало утро, и епископы ждали принцессу внизу. Лизелотта боялась, что они потребуют отречения и от ее семьи как от еретиков. На это она не пойдет. Она проплакала два часа, потом спустилась к епископам, которые ничего подобного от нее не потребовали.

Позже она спросила у принцессы Пфальцской о Генриетте, умершей в двадцать шесть лет, после девяти лет супружеской жизни с Месье.

— Это было летом, и она ходила купаться каждый день, уезжала в карете, поскольку стояла жара, и возвращалась верхом. Ее сопровождали придворные дамы, и король, и придворная молодежь — тысяча перьев развевались над головами. После обеда начинали играть скрипки, и они садились в коляски или прогуливались до полуночи вокруг канала. — Лизелотта позже писала, что голос принцессы Пфальцской, когда та рассказывала об этом, звучал почти мечтательно, словно ее преследовала сладость этого видения.

— Она была очень красива, — продолжала принцесса. — Наверное, ее погубила привычка купаться. Незадолго до того король послал ее в Англию налаживать союз Франции с ее братом, который позже стал королем Англии. Через восемь часов после ее возвращения они с Месье поехали в Сен-Клу. Был конец июня, и она, хотя и чувствовала боль в боку, пожелала искупаться в реке. Потом она гуляла при лунном свете и выпила свою цикорную воду.

— Вода была отравлена? — спросила Лизелотта.

— Французские сплетни, — ответила принцесса. — On dit, on dit — то есть «говорят, говорят». Весь двор полон этим «on dit». Она выпила, поставила чашку обратно на блюдечко, схватилась за бок и сказала: «Ах, как колет!» Потом действительно закричала, что ее отравили, но только когда она стала корчиться, умоляя дать ей противоядие, ей принесли порошок из гадюки…

— Кто это сделал? — допытывалась Лизелотта у Линор, и та рассказала ей об интригах клики любовников, которые завладели Месье (она даже назвала их имена — шевалье де Лоррен и маркиз д’Эффиа), и о слугах, которые натерли ядом край маленькой чашки Генриетты.

— Я очень напугана, — сказала Лизелотта, почувствовав себя пленницей и рабой.

В Метце Лизелотта была обвенчана по доверенности, с маршалом дю Плесси, заменявшим Месье. В Пфальце на Рейне водились вампиры и людоеды, но о подобных обручениях там не слыхивали. Она проплакала всю дорогу от Метца до Шалона. Так, в сопровождении придворных, шпионов и шептунов, новоиспеченная Мадам, сознавая свое высокое положение, въехала во Францию, в страну галантности и потайных дверей, в страну redites — сплетен, где злословие стало национальным времяпрепровождением.

Месье прибыл в Шалон, чтобы встретить свою супругу и вступить в брачные отношения. Они потрясли друг друга.

Мадам ворвалась в гостиную. Она пришла с прогулки, и ее кожа, скандально лишенная румян, была обветрена. На ней было придворное платье из синего шелка, не по погоде нарядное и легкое. Синие, маленькие, как у свиньи, глаза глянули на него.

Месье встал — низкорослый, самоуверенный, окруженный свитой, — несомненно, то самое лицо, которое она видела на миниатюре. Мадам подумалось, что они принадлежат к разным расам — она светловолосая, типичная тевтонка, он непонятный, странно темноволосый и темноглазый, весь в колючих вспышках драгоценностей, в корсете, сутул и с рахитичными костями, надушен фиалками вплоть до кончиков своих испанских перчаток. Мадам заподозрила, что он нарумянен и напудрен. Мадам слегка отпрянула. Он приблизился. Черные глаза были свирепы и полны разочарования.

Он поклонился первым, и когда выпрямился, запах духов от его перчаток поднялся вместе с ним; он всмотрелся в ее крупное лицо с толстым носом, как у барсука, скривленным на сторону, потом оглядел ее длинные плоские губы и дюжее тело. Он увидел, что она лишена привлекательности и что это ее нисколько не заботит. Стало быть, ей нечего бояться отравы, потому что она, как и многие безобразные женщины, носит яд в себе. Однако Мадам не безнадежна. Потрясение, которое она испытала при виде Месье, заставило ее усмехнуться. Это для него стало вторым ударом. Месье отпрянул и даже покачнулся на своих очень высоких каблуках.

Мадам ела гранаты, и зубы ее стали ярко-красными. Он тоже улыбнулся, зубы у него были темные и гнилые. Из кармана он вынул конфету и протянул ее Мадам, и сердце у нее перевернулось. Ее охватил жалость, потому что она знала, что Месье развращен. И ощутив эту жалость, она сразу же немного полюбила Месье. Среди дам и господ, сопровождающих Месье, начались хихиканье и шепот. Она еще не сказала ни слова, а уже вызвала к себе нерасположение.

В Шалоне состоялась вторая свадьба, и колокола звонили по всему городу. Месье сказал Мадам, что церковные колокола — единственная музыка, которую он выносит, и он частенько отправляется в Париж только затем, чтобы послушать колокола «Всенощной поминовения усопших».

В спальне Месье расстегнул свое парчовое одеяние. На сокровенном месте Месье носил священные медали. К этому Мадам была не готова. Когда они сели на край задрапированной кружевом кровати, он стал снимать медали одну за другой. Крупные тяжелые кольца легли, звякнув, на столик; он протянул к ней руки — смуглые и маленькие, как у ребенка. Хотя во время соития он не спешил, Мадам почти ничего не почувствовала.

* * *

Несколько дней спустя в Сен-Жермене Мадам встретилась с братом ее мужа, Людовиком Четырнадцатым. Его супруга Мария-Терезия отсутствовала. Наставники Мадам толковали ей о французских королях — Людовике Учтивом, Карле Лысом, Людовике Заике, Карле Простом, Людовике Иностранце, Людовике Ленивом, Робере Сильном и Филиппе Красивом. Она знала Людовика Толстого и Людовика Льва, Филиппа Сурового, Филиппа Высокого и Филиппа Счастливого, Карла Любимого и Карла Любезного. Теперь же она стояла перед королем, который уже был Людовиком Великим, и на лице его тоже увидела разочарование. И все же ее потянуло к нему, как к свету, потому что он был, подобно ей, светлым, как солнце, из северного народа, выше, чем Месье, и вовсе не такой сутулый. Месье стоял справа от короля и почти позади него, так что она видела только его рукав в лентах и дрожащих вспышках бриллиантов. Когда она заговорила, этот рукав продолжал мерцать. Она почти не видела короля из-за сияния бриллиантов на его пряжках, пуговицах и лиственном орнаменте шляпы. Крупный бриллиант, синий, почти как фиалка, сверкал на его шпаге. Перевязь и ордена в бриллиантах. Она уже знала, что у короля красивые ноги с маленькими ступнями, и он танцует во множестве балетов. И уже понимала, что он избрал ее для того, чтобы держать в узде своего брата.

— Сир, на мой взгляд, вы один из самых красивых мужчин в мире, и ваш двор, за малым исключением, как мне кажется, полностью соответствует вам, — сказала она. — Я же оказалась скудно экипированной для подобного собрания.

— За малым исключением, Мадам? — спросил он, уже заинтригованный.

— К счастью, я не ревнивица, не кокетка и заслуживаю прощения за свою простоту, — я первая готова посмеяться над ней.

Услышав это, десять-двенадцать дам засмеялись. Мадам была поражена в самый чувствительный свой орган, каковым являлась гордость, ибо она была дочерью курфюрста Пфальцграфства, равно как и внучкой ландграфа Гессен-Кассельского с одной стороны, и Елизаветы Стюарт, Зимней королевы Богемии, с другой. Французскому двору этого никогда не понять, потому что все они так невежественны с их поверхностным умом, с их bon mots и сплетнями, которые влетают в одно ухо и тут же вылетают из другого. Она настороженно рассмеялась, тем временем оглядываясь, чтобы подметить, кто еще смеется и приемлем ли этот смех — хорошо изученный прием, напряженное игнорирование. А подо всем этим — страх. Любовница короля Атенаис де Монтеспан, красавица, наводившая ужас своим остроумием, была первой из рассмеявшихся дам, и Мадам никогда не простила ей этого. Для Мадам высмеивать де Монтеспан стало чем-то вроде священной войны.

— Вы заставили нас почувствовать себя совершенно непринужденно, — сказал король. — Я должен поблагодарить вас от имени этих дам за вашу прямоту и юмор.

Голос у него приятный, хотя когда он молчит, рот его неловко приоткрыт и испускает струйку дурного запаха. Король понял, что Мадам бесхитростна, а при его дворе хитрость — это все.

* * *

Король приехал повидать ее в Шато Нёф и привез с собой дофина, ребенка десяти лет, весьма беспокойного. Король повел ее познакомиться с королевой, Марией-Терезией.

— Не бойтесь, Мадам, — прошептал он. — Она вас будет бояться больше, чем вы — ее.

Мадам поклонилась, и королева, ростом с ребенка, прихрамывая, вышла вперед. По всему ее платью были разбросаны бриллианты и крупные жемчуга грушевидной формы — Мадам услышала легкое позвякивание жемчужин о парчу. На зубах у королевы был шоколад, глаза выпучены, и Мадам стало легче.

Во время череды балов-представлений и маскарадов в Сен-Жермене король сидел рядом с нею, и всякий раз, когда какой-либо герцог или принц входи в комнату, незаметно подталкивал Мадам, и та вставала. По другую ее руку сидела королева, великолепная и ничего не значащая, с маленькими бриллиантовыми подвесками в каждом ухе. Прибывшие приближались, останавливались, кланялись и тут же прерывали поклоны и любезности. Мадам знала, что когда на балу танцует она, все обязаны встать, и еще она видела, что нравится королю.

Король понял, что она остроумна и честна. Одинокая среди его двора, она пойдет своим путем, и это его занимало. У Мадам и Месье были апартаменты в Пале-Рояле, Сен-Клу и Вилле-Коттере и сто двадцать человек прислуги, но постоянным местом их пребывания были Сен-Жермен либо Фонтенбло, а потом Версаль, который только что начал строиться.

Мадам была не похожа на всех. Она одевалась так, как ей нравилось. По утрам она спрыгивала с кровати и не устраивала приемы в ruelle, во время которых придворные имели бы возможность подойти к поручням ее кровати и, пока она сидит в пеньюаре, шепотом вливать ей в уши свой яд. У нее никогда не было пеньюара и никогда не будет. Она видела двор таким, каков он есть, — местом сплетения миров, у каждого из которых свои запутанные интересы, сталкивающиеся с интересами других, а в центре всего этого — король-солнце.

Первая трапеза с королем потрясла ее. Король, один, без шляпы, сидел в своем кресле в центре семейного стола и для начала, пользуясь ножом и руками, проглотил чуть ли не сотню устриц, облитых красным шампанским вином от бенедиктинца Пьера Периньона. Позади него в течение всей трапезы возникали и исчезали шляпы придворных. Она в жизни не видела человека, который был бы столь прожорлив.

Спустя несколько дней после свадьбы, когда Мадам еще привыкала к его странностям и непонятному добродушному подшучиванию, король велел ей явиться к нему, чтобы обсудить смерть первой жены Месье. Факельщики шли впереди, а придворные дамы позади нее, и перед ней распахнулись обе створки двери. Шлейф ее великолепного одеяния волочился по полу, который слегка потрескивал (и потрескивает по сей день).

— Мадам, я слышал о ваших подозрениях. Я слишком честен, чтобы позволить вам выйти замуж за того, кто способен на убийство. Мой брат… Ах, Мадам, я вижу, вы кусаете пальцы, — сказал король, сидевший в кресле. Мадам сидела на кресле без подлокотников — на стуле.

— Сир, ни у кого на свете нет рук более отвратительных, чем у меня, — сказала Мадам.

— Если вы не будете их глодать, клянусь, они станут лучше. Мне донесли, что вы отказались от вашего врача.

— Сир, я никогда не болею, а если чувствую себя плохо, то прохожу пешком пять-шесть лиг и излечиваюсь. — Мадам ощущала аромат амбры, который не совсем перекрывал дурной запах из его рта. — Я не одобряю ни слабительных, ни рвотных средств, ни кровопускания. Ко мне никогда не приглашали врача, и мне не пускали кровь. Я ем свою добрую немецкую пищу. Кислую капусту, копченую грудинку и белокочанную капусту.

— Мне бы хотелось попробовать вашей кухни, — сказал король. — И я буду гулять с вами, ибо никто здесь не любит ходить пешком, особенно мой брат, у которого слишком высокие каблуки. Я покажу вам чудеса Версаля. Еще я слышал, Мадам, что вы начали учиться верховой езде. Как-нибудь вы должны поехать со мной на охоту.

Таким образом, убийство Генриетты Английской было забыто, и мысли короля обратились к немецкому салату с копченой грудинкой, савойской капусте и блинам с копченой селедкой.

Если король был солнцем — а он им был, — то Месье был луной, бледной и все более равнодушной. Когда Мадам обвивала его руками, ей казалось, что в ее объятиях косточки его вот-вот сломаются, как тонкие зимние веточки.

Месье не любил, чтобы к нему прикасались, когда он спит, так что Мадам приходилось лежать на самом краю. Однажды она свалилась с кровати, совсем как какой-нибудь мешок.

* * *

Вскоре Мадам стала умелой наездницей и, обжигая кожу на солнце, скакала верхом с пяти утра до девяти вечера, делая перерыв только чтобы поесть и облегчиться. Это позволяло ей, пренебрегая этикетом, весь день оставаться в костюме для верховой езды — большой мужской парик, который часто сидел немного криво, треугольная шляпа, мужская большая шейная косынка, завязанная бантом, и камзол, поверх которого надевался мужской сюртук с длинной basque, с побрякушками, бахромой, кружевами и лентами, завязанными узлами на мужской манер. Она представляла собой яркое зрелище.

Мадам смотрела на королевский двор так же, как смотрела на природу, будучи ребенком, когда жила в горах и поедала на рассвете вишню и хлеб. Она видела, что прегрешение против природы, называемое «модным грехом», было распространено по всему двору. Мужчины любили мальчиков, женщины любили друг друга и открыто говорили о своих страстях. Мужчины отправлялись в военные походы со своими любовниками и делали это с радостью.

В феврале 1672 года, спустя несколько месяцев после свадьбы Месье, король спросил у брата, о чем говорят в Париже. Месье ответил, что говорят о шевалье де Лозене, сосланном за любовь к Месье.

— Так вы все еще думаете об этом шевалье де Лозене? Будете ли вы благодарны тому, кто вернет его вам?

— Для меня это было бы величайшим наслаждением в жизни, — ответил Месье.

— Ну, в таком случае я доставлю вам это наслаждение. Я сделаю еще большее — назначу его фельдмаршалом в армии, которой буду командовать.

Месье бросился к ногам короля, обнял его колени и приник к руке долгим поцелуем.

В то время Мадам еще была счастлива в супружестве, потому что могла делать почти все, что ей хочется, и Месье был к ней добр. Он приходил в ее апартаменты, где они проводили многие часы, сидя в креслах друг против друга и беседуя о родословных. Каждый знал генеалогию, простиравшуюся на многие поколения, а также и всех незаконнорожденных отпрысков своего рода. Иногда Месье, глядя на Мадам, сидящую верхом на лошади в костюме для верховой езды, думал о ней как о большом белокуром немецком мальчике.

Он велел сшить для нее красное платье по собственной модели. Он принес ей маленькую баночку с румянами. Он придумал крем, чтобы кожа ее стала такой же белой, как у него. Месье очень любил все улучшать и достроил Пале-Рояль, в котором они жили, когда приезжали в Париж. Месье нравилось опекать ее по пустякам. Он теребил ее локоны и наклеивал ей на лицо шелковые мушки в виде полумесяца, звезды или кометы. Мадам поворачивалась, посмеивалась и разрешала делать, как ему хочется. Закончив, Месье соглашался с Мадам, что ей лучше смыть румяна с лица.

Мадам ездила с королем на охоту, в том числе и на соколиную, и двор видел, что она в фаворе. Это сделало ее модной; это превращало в золото все, что она делала. Она ходила на субботнее médianoche, молясь с королем в комнатах Атенаис де Монтеспан. Она часто бывала там третьей, потому что король любил стравливать двух женщин друг с другом, и часто следующая любовница становилась служанкой предыдущей.

Мадам гуляла с королем по всем садам Тюильри, поскольку остальные придворные хромали либо начинали задыхаться после нескольких шагов и редко покидали свои портшезы. В холода она надевала старый плащ из меха соболя, и все ей подражали. Король играл для нее на гитаре, и двор больше не смеялся.

Потом Мадам затяжелела, и ее носили в шезлонге. Прошло пять лет, а Месье по-прежнему был внимателен к ней, и они жили в согласии. У них родился сын, потом еще один, Филипп Второй Орлеанский, тот, кто станет регентом Франции и купит бриллиант. В то самое время, когда Филиппа пеленали и на него был надет grand cordon, король предавал огню и мечу родину Мадам, Пфальц. Наконец у Мадам родилась дочь, после чего Месье оставил ее ложе навсегда. Мадам, которой тогда было двадцать четыре года и которая устала от лежания на краю кровати, сказала, что не возражает, покуда он добр к ней.

В 1675-м, когда Мадам болела оспой, Месье ухаживал за ней день и ночь и писал ее брату: «Я думаю, что от начала мира не было более совершенного брака, чем наш».

Такое было возможно, скорее всего, потому, что при нем оставались его любовники и он был порабощен ими. Ее врагов — шевалье де Лоррена и маркиза д’Эффиа — объединила Елизавета де Граней, любовница обоих, надзиравшая за дочерью Мадам. Они увивались вокруг челяди Мадам, вызывая всяческие неприятности, и это стало для нее мукой. В то время ее сын Филипп был всего лишь одним из маленьких принцев, бегающих по дворцу в платьицах. Он был хрупок и осторожен. В часовне маленький принц, опускаясь на колени, как правило, падал. В четыре года у него случилось что-то вроде приступа апоплексии, который привел к ухудшению зрения. У него объявилось косоглазие.

Король терпимо относился к тому, что Мадам живет по-своему, к ее язычку, ставшему теперь даже резче, чем у других. Двор ездил в Версаль на праздники, длившиеся по несколько дней, хотя сам король уже не танцевал в балетах. Ему было пятьдесят, когда он впервые явился, как солнце (родившись в воскресенье, он и умрет в воскресенье, как это часто бывает). Во время одного из праздников он сошел по шитому золотом шару, густо усыпанный рубинами, и в короне на его золотой голове сияли рубины и жемчуга, и белые перья, и солнечные лучи — бриллианты. За сим следовала череда Очарованных островов, аллегория славы его царствования, в которой Франция представлялась наследницей Греции и Рима. Его тогдашняя любовница Луиза де Лавальер скакала на Варваре, стоя прямо на голой спине коня, правя одной только шелковой уздой. Этому ее обучил некий мавр, один из конюхов короля. Однако, разумеется, настанет день (каковой настает для всех фавориток), когда король пройдет через ее комнаты по дороге к Атенаис. Но отставленная фаворитка, как и все прежние, будет надеяться на возвращение его милостей.

Эти зрелища, спектакли со светом и музыкой, ослепляли Мадам. Рядом с королем она почти забывала, что это он вернул в столицу шевалье де Лоррена. Были действа на воде и на островах и фейерверки на Большом канале, с огненным обелиском, символизирующим славу короля. В ее время в музыке гремел Люлли, Бошам славился в балете, Корнель и Расин — в трагедии, Мольер — в комедии. Но как ни любила она театр, настоящей комедией и трагедией для нее был двор. Она не забывала ни единого диалога или реплики.

* * *

— Разве среди неодушевленных предметов этот бриллиант не прекраснейшее творение рук Господних? — говаривала Атенаис де Монтеспан Людовику Четырнадцатому, когда они сидели вместе, примеряя драгоценности. Она собирала бриллианты с самого детства и имела коллекцию, достойную восточных владык.

Они сидели перед двумя огромными постаментами, облицованными розовым деревом и разделенными внутри наподобие шкафа нумизмата на секции (она описала их в своих мемуарах). Король поместил сюда все лучшие бриллианты короны и множество зеркал.

Они с королем вынимали бриллианты, рассматривали их, иногда в лупу, придумывали новые модели — оба болели этой лихорадкой. Когда король бывал свободен от дел, это времяпрепровождение служило им едва ли не отдыхом и всегда приводило в прекрасное настроение.

— Они вечны, как солнце, — говорил король, чьим символом было солнце и чья спальня в Версале выходила на восход, для напоминания о его солнечной сути. — Мой брат глаз не может оторвать от них.

— Они горят тем же огнем, но в отличие от вашего солнца горят и ночью. Они объединяют все его лучи и цвета в одной-единственной грани, — отвечала она своим захлебывающимся тонким голоском и вынимала следующий сверкающий поддон.

Послы короля доносили Людовику обо всех крупных бриллиантах, объявлявшихся в Азии или Европе, и он делал все возможное, чтобы перебить цену соперников. Часто его соперником оказывался Месье.

Король показал свои бриллианты Мадам, которая вошла в его покои с какой-то книгой в руках, на книгу он взглянул, словно то был некий совершенно неуместный при дворе предмет, а потом продемонстрировал ей восемнадцать крупных бриллиантов, которые кардинал Мазарини оставил короне, и необыкновенный синий бриллиант, купленный у Тавернье и отливавший фиолетовым цветом. Он вынул поддоны с бриллиантами розового, желтого и коричневого цветов. У него были наборы бриллиантовых пряжек и пуговиц, ордена и булавки для подвязок и перевязей, огромные броши, короны. Она старательно делала вид, что ей интересно, — не хотела казаться невежливой. Он сказал, что королева тоже не любит драгоценности, так что он, Атенаис де Монтеспан и Месье могут распоряжаться ими полностью.

Мадам и в этом увидела собственное сходство с королевой, которая держалась своего, ела свои, испанские, блюда с шоколадом, с чесноком и испанскими соусами и старательно делала вид, что не ревнует мужа.

Не созерцание бриллиантов — куда большее удовольствие Мадам доставляло потереться лицом о мокрую шерстистую морду лошади или одной из ее собак. Или, иногда, даже о кого-нибудь из своих детей.

* * *

Двор бродил туда-сюда, в Версаль и обратно, во дворец, который король с 1660 года строил рядом со старым охотничьим домиком своего отца. Здесь Мадам с королем охотилась на оленей. В тот год, когда умер ее старший сын, она упала с лошади. Первым к ней подоспел король. Лицо его было белым, когда он склонился над ней. Она чувствовала, как его большие красивые руки поддерживают ее голову, ощупывают ее всю, с великой осторожностью поворачивают. А потом он отвел Мадам в ее покои и посидел немного, чтобы удостовериться, что с нею все в порядке. Если у нее и кружилась голова, то лишь от мучительной радости, с которой начинается любовь. (Она знала, что Месье явился к ней из немыслимой страны, где все возможно.)

Мадам видела, что балы, маски, пышные зрелища и переодевания, пересуды насчет того, кто сидел в кресле без подлокотников — на стуле — или на скамеечке для ног, кто передавал ей сорочку во время ее утреннего приема в постели или проходил прежде нее в дверь, — вот что занимало всех, в то время когда солдаты сражались на войне. При дворе ели так, что пуговицы не выдерживали, а потом, когда начинало действовать рвотное, незаметно удалялись.

Двор — это арена бесконечного соперничества. Один отталкивает другого, чтобы привлечь взгляд темно-синих глаз короля к своей красоте, или платью, или новому экипажу, блюду, или фразе. Единственный возможный способ общения с ним — лесть — Мадам почитала ложью и рано отошла от соперничества. Она наблюдала, как другие изнемогают перед ним от жары в своих тяжелых придворных костюмах. Им было приказано всегда присутствовать, больным или здоровым, следовать из одного дворца в другой, когда королевские лошади, прозванные бешеными, мчались по дорогам. Все очень старались. Она наблюдала, как соглядатаи прокрадываются по задним лестницам в его кабинет, куда вели двери, скрытые за гобеленами. Люди секретничали в альковах, чуланах и закоулках. Слуги стояли позади стульев и приносили блюда, отвернув лица и навострив уши. «У Мадам сегодня был новый посетитель», — докладывали они. Тогда она брала свою лошадь и отправлялась на реку или в лес, где можно было поискать чернику, напевая запретный протестантский гимн.

Среди шелков и нашептываний все они были слабыми, их содержали при дворе, как опасных зверей в новом зверинце в Версале. Лишь один из них был достаточно силен, и король страшно его боялся. Месье растили в платьицах и не допускали до мужских занятий, чтобы он не стал угрозой. Ему не разрешалось командовать армией, потому что он был слишком храбр, и это не устраивало короля. После одного из сражений, когда Месье был встречен криками «ура» одновременно с королем, король отстранил его от военных действий.

Мадам, которая жила рядом с убийцами своей предшественницы, обнаружила, что ей нужна собственная клика. Крупные придворные дамы, одна в маске, другая вечно молчащая, сопровождали ее, когда она стремительно проходила по залам. Мадам, которая теперь обзавелась собственным змеиным порошком, обладала странной силой вечной чужестранки. Но в Версале человеку без врага одиноко. Она поняла это сразу же и никогда не была одинока. За пределами ее личного двора первым врагом Мадам была Атенаис де Монтеспан.

* * *

Мадам не с кем было поговорить, поэтому она писала. Ее письма говорили ровно столько, сколько она могла сказать, и она копировала их для себя и для истории — и для меня, оказавшегося на этом сыром затерянном в океане острове. Она была писателем в том единственном смысле, в каком может им быть член королевской семьи. Она вставала в четыре утра и писала до половины одиннадцатого, в чулках из кожи выдры и в нижней юбке, а немецкие принцы и курфюрсты смотрели на нее с медальонов на стене.

Она сидела спиной к комнате, лицом к окну, за которым был Версаль. Маленькие собачки — у ног, на столе и на коленях, всего семь маленьких собачек — окружали ее, взирая на нее с бесконечной собачьей любовью. Герцогини кричали и ругались, играя за ломберным столиком, а перо Мадам скрипело, и она все слышала. Порой она писала весь день напролет, и письма нередко разрастались до тридцати и более страниц. Она засыпала, просыпалась и продолжала писать — «ибо у французов есть одно свойство: с ними можно иметь дело только в том случае, если они питают надежду получить от вас что-то либо если боятся» — и так без остановки. Мадам полагала, что если она напишет это, ей самой не придется пережить подобного, а если придется, то, по крайней мере, как-то иначе. Она писала собственные трагедии и комедии и раскидывала ненависть, как большое покрывало, над пейзажем двора.

Присыпав написанное песком из песочницы, она звонком вызывала служанку. Ее руки всегда были в чернилах. Кто-то заметил, что сын ее не стал бы столь порочным человеком, если бы она писала меньше писем.

Она знала, что в Черном кабинете ее письма читают. Там списывали фрагменты, а то и письма целиком, чтобы показать королю. Ее письма были запечатаны, но шпионы имели какой-то вид ртути, которая принимала очертания печати и, когда последнюю снимали, затвердевала, так что ее можно было использовать, чтобы заново запечатать письма. Она это знала и все же была безрассудна до безумия, дерзка настолько, насколько может быть дерзок только разочарованный аристократ.

Она писала и писала. Франция распадается на части и голодает, улицы завалены дерьмом. Двор — фальшивая семья. Дети убоги, хромы, параличны и слабы, скрюченные и сгорбленные. Пятеро из детей королевы умерли. Все ублюдки короля имеют дефекты, если не внешние, то в характерах. У одной из принцесс, умершей пяти лет от роду, рот располагался почти совсем на левой щеке. Потом она описывала, как загажен Версаль.

Через двенадцать лет король оставил Атенаис де Монтеспан ради бедной вдовы Скаррон, которую Атенаис наняла нянчить ее детей от короля. Пока Атенаис толстела, вдова выжидала, молилась и одевалась просто. Король сделал ее мадам де Ментенон. Мадам называла ее в своих письмах Старые помои или Старая обезьяна. Можно сказать, что Мадам плохо выбирала себе врагов.

* * *

— Где же среди всего этого ваш бриллиант? — спросил император, почти бесшумно подойдя ко мне в этот момент. — Вы начали слишком издалека.

Вот так я узнал, что он прочел эту рукопись так же, как прочел мой дневник на борту «Беллерофона», чтобы выяснить, гожусь ли я для столь великой задачи.

— Я приближаюсь к нему. Я следую вашему приказу.

— И все, что вы написали, правда?

— Настолько правда, насколько я смог ее изобразить. Ибо ничего не поделаешь, эта история случилась задолго до того, как я появился на свет, и с теми, кого я не мог знать. И мне не хватает очень многих документов.

— Не делайте ее чересчур правдивой, — сказал он. — История — всего лишь набор лжи, о которой договорились люди. Это не ваш «Атлас» с его картами и схемами, и это не моя история, в которой вы обязаны передать то, что я вам рассказываю о своей жизни. Впрочем, в конце вашей истории о камне должен появиться и я, не так ли?

— О, разумеется, сир. Вы придали великолепия этому бриллианту, поместив его на вашей шпаге. И это всего лишь история камня. Он не может чувствовать или быть свидетелем. Это будет рассказ о тех, кто домогался его или не хотел его, о тех, кто нуждался в нем по какой-либо причине. Это будет рассказ о тех, кто владел им некоторое время, и о времени и местах, где они жили; и если я награждаю некоторых из тех, кого я не знал, лицами и голосами, стало быть, я должен назвать это выдумкой, или романом.

— В таком случае, доброй ночи, дружок. Помните, утро вечера мудренее.

Он всегда говорит подобные вещи. Здесь все марают бумагу.

 

3

«ЧЕГО НЕЛЬЗЯ ВЫЛЕЧИТЬ…»

В 1688 году Мадам попросила короля не мучить ее отца притязаниями на ее родную землю, Пфальц.

— Посмотрим, — сказал король.

К тому времени Мадам уже знала, что «посмотрим» Людовика Четырнадцатого ничего не значит.

Они гуляли в садах Версаля и подходили к одному из новых фонтанов. Вдруг изо рта Аполлона прыснула вода, и дельфины начали плеваться (это невидимые, вечно мокрые и ругающиеся садовники, сидя на корточках, открыли краны). Следом шествовала процессия портшезов, из которых свешивались бледные в золотых кружевных манжетах руки с манерно загнутыми пальцами. Король двинулся дальше, вода сразу же иссякла, а садовники, насквозь промокшие, помчались вперед по парку, чтобы пустить другой фонтан.

Король заговорил с каким-то человеком, немедленно снявшим шляпу. Король сам приподнял шляпу перед следующим человеком, титулованной особой, и снимал ее перед каждой встречной дамой или камеристкой или принцем крови. Все это уже не интересовало Мадам. После десяти лет, проведенных при дворе, теперь, живя в Версале, она смотрела на всех на них как на жертв роскоши, как на коронованных рабов, узников, зрителей и больших актеров. Бывало, заслышав приближение королевской музыки, она пряталась.

Потом ее отец умер, и Мадам была вынуждена отправиться в Страсбург с королем — в его карете. Ей потребовался весь навык притворства, приобретенный во Франции, чтобы всю дорогу улыбаться, словно она забыла, что король преследовал курфюрста до самой его смерти, забыла, что Страсбург — место, где она в последний раз видела отца. Клика заметила, что Мадам уже не держится с королем так свободно, а значит, стала уязвима.

— Почему вы грустны? Какова причина? — спросил маркиз д’Эффиа как-то после поездки, и его губы изобразили что-то вроде улыбки. Блестящие волосы зафиксированы так точно, как место гостя за обедом, глаза оловянные и бесстыжие.

Мадам ничего не ответила. За какой бы угол она ни свернула, там оказывались либо он, либо шевалье де Лоррен, либо Елизавета де Гранси. Каждой принцессе нужны свои драконы, но у нее таковых не осталось. Одну за другой у нее отобрали всех верных ей придворных дам.

Клика пустила слух, будто между Мадам и одним капитаном из гвардии Месье завязался роман. Король нанес им визит и увидел, как холоден с нею Месье. Мадам чувствовала себя тем слоном, которого незадолго до этого на ее глазах в присутствии короля расчленили, — слишком большой и распространяющей вокруг себя отраву. Она умоляла короля позволить ей удалиться в монастырь.

— Наша дружба не позволяет мне разрешить вам покинуть меня навсегда. Я решительно против этого. Выбросьте эту мысль из головы, — сказал он и напомнил ей о ее долге.

— Меня отравят, как первую…

— Нет, Мадам, — сказал король, призвал Месье, и они кое-что согласовали.

К тому времени яд подбирался уже и к самому королю. Шамбр Ардент, «Огненная Палата», специальный суд, расследующий колдовство, был остановлен, когда судьи добрались до Атенаис де Монтеспан. Ее обвиняли в том, что она дала королю приворотное зелье и голая принимала участие в черной мессе, на которой приносились в жертву младенцы. И все же яд мог оказаться в молоке, в вине и в клизмах. Отравляли нюхательный табак и перчатки. Дочь Месье от Генриетты, выданная замуж за горбатого Филиппа и ставшая королевой Испанской в двенадцать лет, была отравлена сырыми устрицами, поданными горничной. У нее выпали ногти, и она умерла, отравленная дочь отравленной матери.

Поначалу, прибыв ко двору, Мадам думала, что оставила далеко позади Рейн с его привидениями, где ее дядю Руперта считали колдуном, а его черную собаку — дьяволом, и целые армии отступали перед ним. Однако и здесь, во Франции, обнаружились призраки, и чары, и сумки с жабьей лапкой, сжимающей сердце, завернутое в крыло летучей мыши — все в бумажной обертке, покрытой символами, которых никто не мог прочесть. Еще она была наслышана о черном младенце королевы, тайно увезенном в какой-то монастырь. Королеве подарили Османа, карлика-мавра, всего двадцати семи дюймов ростом, который ходил за ней, как любимая собачка, держал ее шлейф, пряча в него свое лицо, сидел у нее на коленях; следуя королеве, все придворные дамы обзавелись крошечными маврами, и тех даже изображали на портретах. Однажды, когда королева была на сносях, Осман, выскочив откуда-то, так напугал ее, что дитя, как говорили, родилось черным (ибо дитя приобретает качества того, на что посмотрит, испугавшись, беременная женщина). После несчастного случая с королевой молодых беременных женщин остерегали смотреть на Мадам.

* * *

На каждый понедельник, среду и пятницу назначались jour d’appartement. Король строил большую галерею на всем пути от своих апартаментов до апартаментов королевы. Уже готовая часть была превращена в бесконечный салон, с семью комнатами для приемов. Мадам ходила между столами, где вели нечестную игру в lasquenet, триктрак, пикет, ломбер, summa summarum и шахматы. Придворные выли, били по зеленому бархату столов кулаками, отчего подпрыгивали золоченая бахрома и золотые луидоры. Одни рыдали, обхватив руками свои парики, и во время игры не вставали даже перед королем. Другие наблюдали с серебряных скамей под хрустальными люстрами, некоторые стояли на коленях на стульях, называемых voyeuses, хихикали, переговариваясь шепотом в оранжевом мерцании.

Иные останавливались у зеркал, чтобы поправить локон или ленту или полюбоваться на себя, иные располагались у апельсиновых деревьев, растущих в серебряных кадках. Запахи смешивались — апельсиновая вода, амбра короля, жасмин мадам де Монтеспан. Мадам и оставшиеся у нее дамы шли сквозь шепот острот. Все гляделись в зеркала, кроме Мадам. Зеркала по обе стороны комнаты тысячекратно отражались друг в друге.

— Я только что вернулся из Парижа, — сказал дофин, картавя, как все королевские дети.

К Мадам подходил ее муж, Месье, мастер увеселений, организатор потех, импровизированных прогулок в колясках при лунном свете, балов-маскарадов. Он дольше всех задерживался перед зеркалами.

У Месье была необычайно бледная кожа человека, проводящего жизнь в парижских гостиных, как у красавицы, выросшей при свечах. Он поправлял галстук и воротник из тонкого венгерского кружева; тройные кружевные манжетки обвивали его руки в браслетах, и на каждом пальце — тяжелые кольца. Он с важным видом двинулся вперед, и ленты взлетели над его каблуками, которые башмачник Ламбертен сделал на два дюйма выше обычных. Его серый шелковый камзол, украшенный золотой вышивкой, на бедрах собран в складки. На жилете из розового шелка, вышитом золотыми цветами, сверкают пуговицы из изумруда. Грудь и большой живот пересекает синяя лента ордена Святого Духа. Он весь унизан бриллиантовыми крестами и звездами, бриллианты украшают эфес его шпаги. Он поклонился Мадам, загорелой, грубой и разбитой — к тому времени уже двадцать шесть раз она падала с лошади.

Он оглядел ее рысьими глазами, проверяя, надела ли она свои немногочисленные драгоценности. Она подумала, что в Месье, только ради моды притворяющемся, будто он ухаживает за женщинами, никогда не ослабеет тяга к роскоши.

Шевалье сделал какое-то замечание, смех долетел до нее. Это все еще причиняло ей боль.

Месье притворился, что не заметил Атенаис де Монтеспан, которая влачила жалкое существование — в платье из французских кружев, в прическе из тысячи бесполезных локонов, связанных черными лентами, перевитых нитками жемчуга.

Месье остановился поговорить со своим кузеном Джеймсом, которого называли «королем за пределами Англии». Мадам, которая чувствовала себя как бы в изгнании, послала Джеймсу одну из своих редких улыбок. В конце концов, не перемени она веру, она бы правила Англией.

* * *

Мадам шла по лабиринту Версаля и думала о том, что это и есть ее жизнь, в которой за любым поворотом ее ждет тупик. Королева умерла, и король сказал, что это единственный случай, когда она не доставила ему никаких хлопот.

Однажды Мадам столкнулась со слугами, которые, стоя на лестницах, прикрывали листочками сокровенные места статуй.

— Слишком малы, — сказала мадам де Ментенон, стоявшая у подножия одной из статуй; большой крест, висящий на низке крупных жемчужин, украшал ее грудь. Король женился на мадам де Ментенон, но королевой ее не сделал.

Хотя некогда, как и Мадам, мадам де Ментенон была протестанткой, теперь она пошла крестовым походом на протестантов, добиваясь их полного изгнания из Франции. Ее набожность, кроме всего прочего, убила всякую веселость при дворе.

* * *

Король от имени Мадам предъявил права на Пфальц и, получив отказ, обратил его в пустыню. Он жег замки и хижины, вырывал с корнем деревья, и Мадам не спала, потому что, когда она засыпала, ей в кошмарах являлись люди в подвалах, Мангейм, который выстроил ее отец, теперь превращенный в груду камней, Гейдельберг, объятый пламенем.

Мадам, насколько могла, держалась в стороне от политики. Теперь, стоило ей только заговорить со слугой, как Месье тут же бросался к нему выспрашивать, о чем она говорила. Также допытывались у ее детей.

Месье сказал Мадам, что желает назначить своего старого любовника маркиза д’Эффиа наставником их сына. Если она не согласится на это, он постарается сделать ее жизнь настолько невыносимой, насколько это возможно.

— Во всей Франции не найти большего содомита, — ответила Мадам.

— Должен признаться, что д’Эффиа развращен и что он любил мальчиков, но с тех пор прошло много лет, и он избавился от этого греха, — сказал Месье.

Тогда Мадам пошла к королю. Двери широко распахнулись перед ней. Была зима, и мебель в королевских покоях была обита вышитым бархатом (летом — цветастым шелком), а люстры и канделябры были серебряные. Как всегда, она остановилась перед «Музыкантами» Джорджоне и «Женщиной из Флоренции по имени Джоконда» Леонардо да Винчи, потому что у этой женщины были, кажется, тайны, как и у нее, и скрытность, которая успокаивала Мадам. Восемь сук-пойнтеров подбежали обнюхать ее, глубоко зарываясь мордами в придворное платье.

— Если о моем сыне будут думать, что он любовник д’Эффиа, — сказала Мадам, — это не сделает ему чести.

Король, который ел яйцо вкрутую, заверил Мадам, что он назначит честного человека в наставники ее сыну. Он скрестил ноги — красные каблуки его башмаков были теперь еще ярче, чем у Месье.

В конце концов после смерти славного Сен-Лорена скромный, но образованный аббат Дюбуа стал учителем ее сына, но все равно сын был развращен.

* * *

— Мистер автор, — сказал император, используя английское обращение, — я все еще жду, когда же появится «Регент». Наверняка его уже откопали?

— Нет, раб найдет его еще не скоро, через много лет, — ответил я и хотел посоветовать императору набраться терпения, однако не посоветовал.

Он склонился надо мной, и концы мадрасской шейной косынки, которую он носит по утрам, покачивались над моей головой. Как заметила однажды графиня де Ремюза, его профиль напоминает античный медальон.

Глаза потемнели, как всегда, когда ему противоречат. Синие глаза, испещренные черным, стали совершенно черными, и тот самый черный взгляд, вынести который не может никто, уставился на меня.

— Скоро я расскажу все.

— Не забудьте рассказать о соревновании по пердежу у Мадам, — сказал он.

Здесь я должен упомянуть, что когда император добирается до этой рукописи, он вносит поправки на каждой странице, которую видит, и я принимаю его правку. Как и в его собственных рукописях, эта тоже вся перемарана, и даже перебеленную копию он не задумываясь может перемарать. Он пользуется карандашом, потому что макать перо в чернила кажется ему слишком мешкотным. Если он пишет не карандашом и пишет долго, Эммануэль или кто-нибудь еще стоит рядом, чтобы чинить ему перья.

Когда он приходит ко мне, даже если я занят другой работой, я записываю все, что он говорит. Удивительно, сколько он знает об этих старинных дворах. Он только что прочел воспоминания мадам де Ментенон и восхитился ее стилем. Он сказал мне, что когда она состарилась, русский царь пришел к ней с визитом, но она спряталась в постели. Царь вошел, раздвинул прикроватные занавески, посмотрел на нее и ушел.

Некоторые части этой рукописи я прячу от императора. И всегда нахожу свидетельства его обысков. Кроме того, кое-что я пишу шифром. Я не могу позволить ему руководить этой моей работой.

 

4

«…ТО НУЖНО ВЫТЕРПЕТЬ»

Мадам проснулась в час волка, где-то между тремя и четырьмя. Стоило ей поднять голову, как семь собак, спавших вокруг нее, тоже подняли головы — покров едко пахнущей шерсти зашевелился. Все свои платья она приказала шить с петельками, так что сама могла их застегнуть. Она надела тяжелое придворное платье и без чулок, босая, вышла из своих апартаментов, собаки следом за ней. Она шла совсем близко от зеркальных стен длинной Зеркальной галереи, наступая на катышки воска у подножия канделябров. Она не смотрела на себя в темных зеркалах, но знала, что ее длинные светлые волосы распущены и нечесаны. Зал наполнял аромат апельсинов.

Мадам ступала легко, ей было удобно в тяжелом платье со шлейфом, потому что оно придавало остойчивости. Она выглянула в темный сад и повела собак вниз по лестнице из дома. Ночь все еще боролась с рассветом, когда она вернулась во дворец. И вздрогнула от какого-то шума в дальнем конце зала. В углу за статуей стоял Месье. В тающем лунном свете она видела все совершенно отчетливо. Он в своем вышитом халате; он берет локон какого-то пажа и наматывает на палец. Паж стоит, прислонившись к стене, а Месье прислоняется к нему. И она представила себе, что глаза у Месье блестят, как у кошки в ночном лесу. Когда две фигуры вместе опустились на пол, паж, выглянув, заметил ее, хотя она и ускорила шаги.

Прямоугольники Версаля словно вставлены один в другой — малые прямоугольники паркета вставлены в большие дубовые прямоугольники пола, прямоугольники зеркал в Зеркальной галерее сливаются один. И все остальное сливается и смешивается — мрамор цвета fleur de péche, статуи со своими нишами, зверинец придворных, спящих в доме со зверинцем природных тварей снаружи в ночи. Слепящий блик — это хрусталь наверху замерцал в свете последних свечей; гирлянды золотых листьев и вычурные волюты над столами из чистого серебра, каждая дверь, стена и ткань — все блестит и струится.

Для нее все это было густым питательным супом, вроде тех, которые король съедал по четыре порции за раз.

На другой день она заметила на паже бриллиантовую брошь.

* * *

Любовь в браке — таковой при дворе не существовало, разве только в мезальянсах. «Мышиный помет всегда хочет смешаться с перцем», — так говорила об этом Мадам.

Сыну Мадам, Филиппу Орлеанскому, было семнадцать, когда король заставил его жениться на мадемуазель де Блуа, своей дочери от Атенаис де Монтеспан. Это был мезальянс в высшей степени, и он подпортил кровь герцогов Орлеанских. А Мадам вспомнила о служанке, той самой, которая спала в спальне ее родителей, стала рауграфиней и разрушила дом ее детства. Король послал за Мадам и сообщил ей, что Месье и ее сын уже дали свое согласие. Она слегка присела в реверансе и удалилась — ее снова предали, и на сей раз это было невыносимо.

В тот вечер мадемуазель де Блуа появилась в апартаментах разодетая, но вовсе не подозревавшая о том, что происходит, еще совсем девочка, любившая сидеть на коленях у мадам де Ментенон. Объявили о помолвке, и на этот раз придворные, разделившиеся на обычные перешептывающиеся группы, были удивлены.

В тот вечер слезы Мадам оросили ее тарелку. Король отвесил ей особенно низкий поклон, она же отвернулась. Все видели, что турнюр ее платья дергается от ярости.

На другой день при большом скоплении придворных, когда сын поцеловал ей руку, она ударила его с такой силой, что пощечина прозвучала по всей галерее. Вскоре после свадьбы Филипп Орлеанский отправился на войну. Как и его отец, он был слишком храбр, и это не устраивало короля. Будучи ранен в сражении во Фландрии, он сразу же после того, как из него вынули две пули, вернулся на поле битвы.

Король, читавший письма Мадам, отвернулся от нее и закрыл перед ней двери. Всех женщин двора, кроме Мадам, он взял на осаду Намюра. Когда же она все-таки появлялась в апартаментах, мадам де Ментенон удалялась прочь.

При мадам де Ментенон лицемерие под видом благочестия запрещало пьесы и оперы. Мужчины и женщины не должны были беседовать на людях, так что мужчины обратились к мальчикам. Девушки — воспитанницы монастыря Ментенон, Сен-Сира, — влюблялись друг в друга.

Месье, ослепленный своей второй молодостью, засыпал подарками друзей мужского пола. «Милости прошу поедать горошек, поскольку я его не люблю», — писала Мадам о своих соперниках. Но сама она очень давно не пробовала горошка… Месье пустил в переплавку ее серебро и продал драгоценности, чтобы его маленькие пажи имели возможность покупать белье во Фландрии. Тогда шевалье де Лоррену было пятьдесят три года, и прочие фавориты, сделавшие карьеру на своей внешности, тоже состарились.

Когда Мадам повернулась к Месье спиной, тот, будучи уязвлен ее нежеланием вступать в битву за него, нашептывал о ней королю и своим детям. Еще одним способом наказать ее стало дозволение дебоширить их сыну. Оба они вели в Париже греховную жизнь, в то время как Мадам была по титулу и рангу первой дамой двора.

Почти в самом конце столетия Мария-Аделаида, внучка Месье по линии Генриетты, прибыла ко двору, чтобы выйти замуж за дофина. В двенадцать лет она завоевала любовь короля и заняла положение более высокое, чем Мадам. Мария-Аделаида была диким и сказочно красивым ребенком. Она позволяла лакеям играть с ней «в тачку» — они держали ее за лодыжки, а она ходила на руках. Она носилась вокруг короля, который прощал ей любые дерзости. Она была маленькая, с красными губками, которые всегда казались искусанными, и каштановыми волосами, легкая, как ветер.

Она ласкала короля и мадам де Ментенон, теребила их и читала их письма. Однажды, когда все они собирались отправиться на какое-то представление, дофина, стоявшая спиной к камину, велела сделать себе клизму в их присутствии.

— Что это вы делаете, миньона? — спросила мадам де Ментенон.

В итоге она просидела с клизмой до конца представления. Она быстро погрузилась в придворные интриги и ухаживания. Свадьба была сыграна, когда ей исполнилось четырнадцать, и в тот же год она заставила любовника выброситься из окна, и он разбился насмерть.

* * *

Среди этого двора, где господствовала нетерпимость мадам де Ментенон, сын Мадам, Филипп Орлеанский, оказался еще большим чужаком, чем Мадам, потому что он был деистом и скептиком. Еще в юности он отправился с господином Мирепуа, черным мушкетером, вызывать дьявола. Они выкрикивали заклятия над ямой углежогов, и когда дьявол не отозвался, герцог заявил, что ада не существует, и стал жить, как ему нравилось, читая Рабле вслух при множестве собравшихся, а его мать тем временем клевала носом.

Занимаясь химическими опытами, он просиживал со своим врачом в лаборатории столько времени, что о них заговорили как о колдуне и его ученике. Он ходил при дворе с грязными руками, пахнущими химикалиями, и познал, что значит быть неверно понятым. Таким людям необходимо возмещение, и очередное увлечение или очередная женщина могли оказаться подходящим решением.

* * *

— Вы все еще пишете о Филиппе Орлеанском? — спросил император. — Сен-Симон о нем сказал: он еще родиться не успел, а уже соскучился. Все у него шло не так, потому что ему почти нечего было делать. Он был хорошим солдатом, а ему не позволяли воевать.

(Сходство с нашим положением, с нашим затерянным двором слишком очевидное, чтобы о нем говорить.)

Я согласился с тем, что в Филиппе Орлеанском погибло множество талантов, ведь он знал несколько языков, написал две оперы и занимался историей. У него было много работ Рембрандта, он собрал произведения Рафаэля, Тициана, Веронезе, Караваджо и Тинторетто. Как и Месье, он любил красоту, однако едва только желаемая вещь доставалась ему, он тут же начинал жаждать следующей.

— Все наперебой развращали его, — сказал император. — Сначала фавориты его отца, потом сотоварищи регента по дебошам. Положение его стало трагично задолго до того, как он купил бриллиант.

Тут он заметил Эммануэля, несущего целую башню из книг и бумаг. Я подошел к сыну, чтобы помочь ему, — у моего сына слабое сердце.

— Вижу, ваш сын принес мне то, что я просил, — сказал император. — Теперь меня ждет работа, хотя я бы с большим удовольствием поговорил о человеке, который приобрел бриллиант…

Эммануэль собирает факты и даты, снабжая императора выпусками «Монитор», записками и сводками Великой армии, которые тот быстро прочитывает. Комната завалена периодическими изданиями и картами — всем, что император приказал отыскать. Император просматривает все это, потом начинается диктовка, после чего — правка написанного, а потом еще правка. Такова наша работа — здесь все мы живем ради бумаг.

До того как я начал изыскания о бриллианте, работа императора была единственным, что помогало мне выжить. Мы все заняты его воспоминаниями, однако мне приходилось ждать своей очереди, потому что мы разделили между собой его огромную жизнь. Кроме того, я занялся бриллиантом оттого, что здесь я не нашел друга ни среди мужчин, ни в Альбине де Монтолон, которая почитает меня соперником, ни в Фанни Бертран, которая негодует на мое присутствие. Кое-какой вымысел, маленькие выдумки, которые я могу вставить в эту работу, стали моим спасением.

— Записывайте! — сказал император, и я, отложив в сторону мою хронику, последовал за ним в эту комнату — здесь он расхаживает и диктует, расхаживая. Снаружи продолжается жизнь острова — рабы с корзинами на головах бредут по дорогам, сопровождаемые британцами в красных мундирах и китайцами.

— Обед его величества подан, — объявляет через несколько часов Маршан.

Император мрачно смотрит на него; тот уходит, и мы продолжаем. Император пытается прихлопнуть синюю муху скрученной картой и промахивается. Шеф-повар Пьеррон ходит под окном, пытаясь поймать мой взгляд, но мы продолжаем работать еще два часа.

После обеда император играет в шахматы с Эммануэлем и говорит ему, что пешка, к которой прикоснулись, должна быть передвинута.

* * *

Сотоварищи по дебошам проводили с Филиппом Орлеанским каждую ночь, поставляя ему актрис и танцовщиц из оперы и тех, кто пил с ним и занимал его всю ночь до рассвета.

— Как могут женщины бегать за вами, ведь они должны бежать от вас? — спросила сына Мадам.

— Ах, maman, вы не знаете сегодняшних распутниц; им достаточно того, чтобы о них говорили, — ответил он. — И потом, ночью все кошки серы.

Он первый произнес эту фразу. Мадам, пытаясь сдержаться, слегка фыркнула на его испорченность.

* * *

В конце концов страх и благочестие стали нарастать в Месье. Его духовник запретил ему «странные удовольствия», и он распустил стареющих фаворитов. Теперь, когда его здоровье пошатнулось, он, боясь ада и нетерпеливого дьявола, вернулся к Мадам. Они помирились, и она снова была счастлива.

Однажды зимним вечером в 1693 году после ужина Месье и Мадам, их дочь и их сын, Филипп Орлеанский, сидели вместе в ее гостиной в Версале. И тут Месье сильно испортил воздух.

— Что это такое, Мадам? — спросил он, озираясь. Мадам повернулась к нему спиной и тоже испортила воздух.

— Вот что это такое, Месье.

— Если дело всего лишь за этим, — сказал Филипп, — то я могу сделать то же, что Месье и Мадам, — и тоже испортил воздух.

Все рассмеялись, после чего сразу покинули комнату.

* * *

Месье отправился к королю просить за сына, которому не дали, как обещали, должности командующего и который был обречен бродить по галереям Версаля. Король сказал, что сын Месье изменяет жене, что любовниц следует прогнать прочь, и пригрозил урезать содержание Месье.

Они перешли на крик, и лицо Месье налилось кровью. Все еще разгоряченный, он сел за стол и ел, пока изумрудные пуговицы на его одежде не расстегнулись, после чего отправился в Сен-Клу. Потом, за ужином, он начал говорить что-то бессвязное и навалился на сына, и сын принял в объятия это жирное маленькое тело в расшитых одеждах. Нижняя губа Месье отвисла, потекли слюни. Его положили навытяжку там, где все могли видеть, как стенают и голосят судомойки и прислуга. Людовик Четырнадцатый, когда за ним послали, сначала не пришел, а когда пришел, было слишком поздно. Мадам, которой теперь не хотелось, чтобы ее отсылали от двора, уже выла:

— Только не в монастырь!

Мадам вошла в будуар Месье с шелковыми стенами и крошечной мебелью на золотых витых и гнутых ножках. Воздух был надушен фиалкой; то была самая изящная и красивая комната во дворце. Она знала, что ее муж был из тех, кто обожает красоту, из тех, кто в другом столетии и при другом положении мог бы строить и украшать великолепные дома, занимать гостей и соблазнять их пажей. Везде разбросаны куски лент и кружев Месье. Ящики его комода набиты тяжелыми кольцами, сладостями и письмами от мальчиков, надушенными и перевязанными ленточками. Мадам увидела, сколько было их, любивших Месье, и сколько они от него получали. Все ее одиночество хранилось в этих ящиках, вся любовь, которой ей так не хватало. Сотни писем, заполненных проказами и секретами. Мальчики были ужасно неграмотны и ребячливы в правописании и потребностях, и Мадам оставила это чтение. Запах старых фиалок, смешанный с запахом восковых печатей, поднимался от писем, когда она жгла их. В Париже зазвонили похоронные колокола, музыка Месье.

На другой день в Версале король уже распевал арию. Мадам де Ментенон вынула из-за корсажа одно из старых писем Мадам и показала ей.

— Это я-то «красно-лиловое лицо», о котором выписали? — спросила мадам де Ментенон.

Мадам опустила глаза долу.

— Вы говорите, что я даже не обвенчана с королем, хотя всем известно, что это ложь. Король отвернулся от вас именно потому, что вы писали так язвительно, — продолжала мадам де Ментенон.

Мадам унижалась, сколько могла, и мадам де Ментенон и король простили ее, насколько могли.

* * *

Примерно в это же время некий купец с Востока прибыл в Версаль и поведал Мадам о четвероногих животных, которые охотятся на крокодилов в Ниле и откусывают сокровенные части у мужчин, купающихся в этой реке. В Египте он видел летающих животных с человеческими лицами и змею с короной, которая, по мнению египтян, была дьяволом Асмодеем.

Он же поведал об огромном алмазе размером с апельсин, добытом в Индии на прииске в русле реки. Раба, нашедшего этот алмаз, убил матрос, который позже повесился. Алмаз этот — чудо, не знающее себе подобных, — был послан в Англию на огранку. Речь, конечно же, шла о бриллианте Питта, который и стал «Регентом».

Купец собирался поместить свои рассказы в книгу, которую обещал посвятить Мадам.

* * *

Как раз вовремя на «Ньюкасле» прибыло пополнение для нашей библиотеки. Среди прочего там оказались и работы губернатора Питта, и сведения о том, как он приобрел этот бриллиант. Я просил леди Холланд (Элизабет Холланд, жена одного из лидеров либералов и наш друг в Англии) прислать их мне, и она вместе с моим другом леди Клейверинг предприняла срочные розыски. Я подумал об этих славных женщинах, которых никогда не видел и которые столько сил и времени потратили на розыски в лондонских библиотеках, чтобы помочь мне (и всегда — императору), и не мог не восхититься ими.

Император в полном восторге накинулся на чемоданы и удалился в свою комнату с большой пачкой «Монитора». Мы не видели его до конца дня; в то день короткими тяжелыми приступами налетал дождь.

Благодаря этому я, получив свободу, смог заняться чтением документов о великом бриллианте и его происхождении. Я заручился помощью Эммануэля и теперь могу работать с ним тем же способом, каким император работает со мной. Просмоленная бумага, которой обиты наши низенькие комнаты, начала парить и душить нас своим запахом.

Именно в этот день Эммануэль впервые спросил меня о моей работе над этой хроникой и о том, почему я занимаю себя и его историей бриллианта.

Я же напомнил ему о том недолгом времени, когда мы были счастливы на этом острове, — тогда мы жили в Бриарах, в летнем домике, принадлежащем семье Балькомб. Мы только что прибыли на Святую Елену, и Лонгвуд еще перестраивался из коровника в жилище, подходящее для узника-императора. Мы подъехали в Бриары верхом, и император сказал месье Балькомбу, что желал бы жить в его летнем домике. Генералы были вынуждены остаться в Джеймстауне. Тогда мы с императором были почти одни.

Никогда прежде — даже во времена своих кампаний — император не жил в столь маленьких помещениях: одна обширная комната в стиле английского регентства, с окнами от пола до потолка. Там был чердак шесть на шесть футов, где поместились мы с Эммануэлем, и ему приходилось спать на полу. Двое слуг императора, Али и Маршан, спали, завернувшись в плащи, перед его дверью. В первые недели Пьеррон привозил нам пищу из города; воздух был мягкий, распорядок не строгий, солдаты-стражники держались в отдалении. Можно сказать, тогда император еще не вполне осознал весь ужас бедственного положения, в котором он оказался. Из лесу явилась полумертвая от голода черная собака с тремя белым лапами и, сразу поняв, какая собака здесь главная, подошла прямо к сапогам императора. Хотя кормить ее бросился Эммануэль, она стала собакой императора по кличке Диманш.

Однажды в этом летнем домике император показывал свои безделушки Бетси, четырнадцатилетней надоедливой дочке Балькомбов, как всегда шумной и болтливой. Большая зеленая шкатулка для безделушек выставила напоказ огромное количество табакерок, миниатюр и бижутерии. На крышке одной из табакерок покрупнее, обрамленная рубинами, сапфирами и бриллиантами, имелась эмалевая репродукция портрета молодого Наполеона, бывшего тогда первым консулом. Красного бархата шитый золотом сюртук, рука на груди и бриллиант на эфесе черной шпаги. Это было начало его славы. Поскольку в портрете совсем не было сходства, мое внимание привлек огромный квадратный камень на шпаге, потому что обрамление — богато украшенное, филигранной работы, сверкающее золотом надежд — словно сходилось внутрь, к сиянию бриллианта. Император же, склонясь над глобусом звездного неба и поворачивая его, наблюдал, как реагирует Бетси на его прошлое, полное великолепия.

— «Регент»? — спросил я, указывая на миниатюру.

— Исчез, — ответил он тоном, каким обычно заканчивал разговор. — Оставим эту историю на другой раз.

И, сказал я Эммануэлю, я оставил эту тему до того момента, когда подобрал его волосы и должен был отвлечь его внимание.

— Это не причина, папа, — сказал он.

— Для меня — причина.

А теперь я буду работать ночами в нашем беспокойном желтом доме и через несколько недель начну повесть о том, что смогу узнать, о том, как был найден этот бриллиант, и о его дальнейших перемещениях. Я заглянул к императору пожелать ему доброй ночи. Он все еще читал газеты под неблагозвучный стрекот цикад. Вошел Али, чтобы задернуть то, что оставалось от его занавесей.

Когда император спит, в комнате должно быть совершенно темно.

 

5

ЗАМЕЧАТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ БРИЛЛИАНТА «РЕГЕНТ» (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

«БОЛЬШАЯ ЗАБОТА», 1701—1717

На юге царства Голконды, которое ныне именуется Хайдерабадом, в горловине, образованной рекой Кристна, некий раб нашел алмаз изумительных размеров. Не стану делать вид, будто знаю, как родился столь крупный камень, это природное отклонение от нормы. Но мне известно, что нашли его в речном гравии на приисках Партил в 1701 году. Он был величиной с мандарин и покрыт зеленоватой коркой, которая свойственна самым лучшим бриллиантам этой области. Эти места назвали Голкондой по названию крепости и торгового купеческого города. Отсюда происходят «Кохинор» и алмаз, известный как «Синий Тавернье», но алмазов столь грандиозных размеров после «Регента» не появлялось.

Здесь купец Жан-Батист Тавернье, продавший синий алмаз и множество других Людовику Четырнадцатому, наблюдал армию из десятков тысяч людей, копающих и просеивающих речной ил и песок.

Купцы столбили прииски в речном русле и откупались от правителей пошлинами и процентными отчислениями. Рядом с местами, где они копали, разграничивались площадки и строились низкие стены с отверстиями и воротами по периметру, и на эти площадки женщины и дети переносили гравий из отвалов.

После того как рабы докапывались до глубины в два человеческих роста, они начинали ведрами таскать воду и выливали ее в огражденное место. Потом, спустя пару дней такого полива, открывали ворота, чтобы спустить воду и ил, а то, что оставалось, оказывалось песком с речными алмазами, чем-то вроде супа из алмазов.

Голые рабы ходили по песку и смотрели под ноги. Головы у них были выбриты, и только на чреслах имелись набедренные повязки, так что спрятать что-либо было невозможно. Они рылись в гравии и дробили каждый обнаруженный ком — дробили его деревянными пестами, и когда попадали по чему-то твердому, это что-то столь же часто оказывалось алмазом, как и простым камнем. Они раскапывали эту породу или просеивали сухой песок ежедневно по десять часов кряду, а стражники с турецкими саблями следили за ними. Стражники не знали пощады.

Находка алмаза, который будет назван «Регентом», сопровождалась молчанием. Тот, кто нашел его, не помчался по руслу реки, издавая торжествующие вопли, чтобы созвать надсмотрщиков. Он посмотрел на комок и понял, что это такое. Он, наверное, отшвырнул его ногой или сунул в гравий, а сердце у него сжалось, и он старался сообразить, что с этим делать. Иначе поднялся бы крик, люди указывали бы на него и стражники бросились бы к нему. У него отобрали бы алмаз и предложили бы его Великому Моголу. Могол имел право первой руки на все необыкновенные камни, хотя кое-какие обманом ускользали. С первого взгляда было понятно, что этот алмаз — королевский камень, гигант, предназначенный для гигантов.

Вероятно, никто не смотрел в сторону раба. В одном из отчетов сообщается, что он прорезал ступню и спрятал алмаз в рану — или в повязку вокруг раны, говорят другие. Наш историограф Дюкло говорит, что камень был найден свободным человеком, одним из тех, кто много лет работал на прииске. Когда такие люди уходили, им давали слабительное и делали клизму, чтобы удалить то, что было скрыто в утробе. Этот свободный человек спрятал алмаз, а потом разрезал себе бедро так, будто упал на острый камень. Он позвал на помощь, залитый кровью, крича от боли, которая очень помогла ему скрыть радость, и его вынесли наружу без обычных мер предосторожности. Его оставили дожидаться перевязки, а потом он притворился, что не годится для работы, и ушел.

Как я выяснил, история имеет множество версий. Сен-Симон, который не всегда бывает точен, заявляет, что раб спрятал алмаз в заднем проходе.

Несмотря на обычное слабительное, которое давали тем, кто выходил с прииска, этот раб сумел сбежать со своим сокровищем и добраться до побережья. Там он встретился с одним мошенником — белым капитаном корабля, который предложил ему безопасный проезд.

Раб не знал никаких других мест, кроме рая. Именно это и пообещал ему капитан. Потом он напоил его допьяна. Они отправились по теплой воде в маленькой лодке на лодку большего размера. Синие глаза капитана внимательно смотрели на раба, а у раба кровь сочилась из-под грязной повязки на просторные штаны. На этом бедном теле было не слишком много мест, где можно спрятать камень, и капитан рассматривал каждое возможное. Ему показалось, что выше левого колена виднеется какая-то выпуклость — тень на тонкой ткани.

Капитан зажал голову раба под мышкой и сдавил ему горло. Он нашел алмаз, который был привязан к интимному месту, но собственный столь гнусный поступок так подействовал на него, что он продал камень за тысячу фунтов какому-то купцу. С этими деньгами и черной совестью он без конца пил рисовую водку, которую делают в тех краях, и курил бомбейский опиум. Он умер от угрызений совести, отягощенных нездоровыми излишествами, и его нашли висящим на балке в его комнате.

(Необработанный алмаз оказался замаран коварством и кровью, но все это слишком фантастично и не может быть доказано. Происхождение подобных лакомых кусочков всегда смутно и часто связано с кровопролитием. Возможно, причина кроется в том, что мы добываем их из недр либо из песка древних рек и тревожим то, что лучше было бы оставить в покое. Алмазы и преступления всегда связаны между собой. Об этом камне, который назовут «Регентом», ходили слухи, будто он был украден из глаза какого-то индийского идола. Трудно представить себе необработанный камень в глазу идола или вообразить, что есть второй подобный ему, потому что тогда он был весом в 426 каратов 303 мангелина. Историки и торговцы драгоценными камнями часто окружают эти камни баснословными россказнями, чтобы придать им больше романтики).

Каким-то образом алмаз этот попал в руки Джамчанда, местного торговца драгоценными камнями, известного по всей Индии. Самым большим удовольствием для Джамчанда было перекатывать прекрасный камень между большим и указательным пальцем и выдумывать о нем небылицы. Он знал рассказы о самых старых камнях, все эти истории с приключениями и коронованными головами, ослепленными шейхами и кровью, потому что сам придумал некоторые из них и был участником других.

Джамчанд знал внутренний мир этих камней, с их озерами, кристальными горами, каменными цветами, и фауной, и потоками огня. Он любил поговорить о наилучших рубинах, цвет которых был того же оттенка, что первые две капли крови в ноздрях только что убитого голубя. Он любил показывать их включения и прожилки, сотканные вместе и придающие им вид шелка. Он распознавал «садик», лужицу бледно-зеленого, в изумрудах. Он знал, что у всех изумрудов есть изъяны, а в некоторых синий цветок, и ведал средства, каковыми можно улучшить их цвет.

Он ездил в Китай, а в своей родной стране, глядя в глаза идолов, даже когда простирался перед ними ниц, думал о том, как бы извлечь драгоценные камни из этих глазниц. Он знал «Дарья-И-Нур» и «Нур-Ул-Айн», и бриллианты такие синие, такие зеленые, такие розовые или черные в своем огне, что они изумляли самого Могола. Они носили имена «Свет ока», «Круг света», «Море света». Это был крупный, дородный человек с остроконечной черной бородой, обидчивый, женолюбивый, приходивший в хорошее настроение только тогда, когда получал прибыль. Он весь был обвешан рубиновыми бусами, кисточками из изумрудных бусин и коралловыми низками. Маленькие мешочки с драгоценными камнями висели по всему его телу в местах слишком интимных и отвратительных, чтобы о них думать. Другие он хранил в шкатулке в своем паланкине. Он стоял в форте Сент-Джордж в Мадрасе, размышляя, кто бы мог купить его сокровище, как вдруг шум барабанов, дудок и труб сотряс землю под его шлепанцами. Сначала появились легковооруженные местные солдаты, потом три сотни английского эскорта в красных мундирах, несущие флаг Соединенного Королевства и флаги Восточной Индии. В середине двигался паланкин, шесть туземцев несли его на шестах, и пот капал с них в красную пыль. Внутри паланкина, утонув в розовых атласных подушках, сидел Томас Питт, губернатор Мадраса, правитель всех европейских поселений на побережье Коромандель, влиятельный чиновник могущественной Ост-Индской компании, который правил почти пятой частью света. Когда Джамчанд увидел приближение великого губернатора, он понял, куда пойдет бриллиант.

* * *

Томас Питт, низенький и плотный, с красным, как зрелый перец, лицом. Нос у него широкий с раздувающимися ноздрями; узкие губы, когда он не кричит, всегда поджаты. Кое-кому в форте он напоминал освобожденного от чар тролля из волшебных сказок, того самого, что лопался от постоянного гнева и замышлял мщение смертным. Для других он был Великим Правителем. Встречаясь с ним, люди прикасались руками ко лбу, приветствуя Питта. Когда же оказывались вне поля его зрения, качали головами, думая о губернаторе Питте, торговце опиумом и бывшем пирате.

Питт жил с агентами компании и клерками в обители губернатора во внутреннем форте, Уайт Тауне, Белом городе. В Макуа Тауне, к югу, жили лодочники, а в Блэк Тауне — Черном городе — индийские купцы. В этом притоне фарисейского греха обретались и армянские купцы, и топассы (разношерстные черные португальцы), и даже один отчаянный капуцин.

* * *

В 1701 году губернатора одолевали неприятности, он почти готов был сбежать от них. Дауд Хан, военачальник Могола, угрожал осадой. Кроме того, этот год принес Питту ограничения экспорта серебра в Англию — на что он теперь будет покупать бриллианты? Он написал одному из своих евреев, Альваро де Фонсеке, что до тех пор, пока компания не даст разрешение импортировать серебро, торговля переместится дальше к северу, к Масульпатаму. Китаю тоже нужно серебро. Туда Англия продавала свинец, шерсть, а покупала пряности, шелк и ch’a, то есть «чай». Компания ввозила опиум из Индии в Китай, чтобы нанести вред и в этой стране.

Король Вильгельм Третий ограничил власть старой компании в пользу новой Ост-Индской компании, которой Питт ни за что не желал покориться. Еще были сложности с маратхами и все трудности, связанные с превращением поселения в город.

Капитана Кидда повесили за пиратство в Индийском океане — этой судьбы Питт избежал, став четыре года тому назад губернатором. В Индии тех, кто занимался коммерцией за пределами компании, называли «торговцами, не имеющими разрешения на торговлю», и среди этих буйных личностей Питт, младший сын приходского священника, был самым свирепым.

К сорока четырем годам он был богат, владел фабриками там и сям и великолепными домами в Англии, купленными на беззаконные доходы; владел он также большими кораблями. Уже в тридцать лет он заседал в парламенте и привык жить в роскоши, ведя торговлю с принцами, приезжая с сундуками сокровищ, которые разгружались в доках, и чиновники, получавшие хорошие взятки, низко ему кланялись. Поначалу его компания промышляла охотой на лосей и ловлей осетра в Северной Америке. Он успел побывать за решеткой и купить какой-то паршивый городишко, имеющий представительство в парламенте, но настоящие деньги можно было сделать в Ост-Индии. И вот теперь он жил, как младший Бурбон, маленький король «кароших» домов, дорог, посыпанных песком, чтобы могли проехать повозки, рек, вспухающих в сезон муссонов, и горячих ветров. Галки на деревьях, ссоры между индийскими рабочими, принадлежащими к кастам правой и левой руки, между мусульманами шиитами и суннитами. Все это даже после стольких лет, проведенных в Индии, было ему чуждо, и всегда будет чуждо. Он был королем над людьми, которых одновременно не понимал и презирал.

Несколько евреев жили с англичанами почти как равные, потому что разбирались в бриллиантах и торговле. Питт всегда держал своих евреев под рукой, чтобы иметь возможность в любой момент вызвать их. Все эти люди для виду подчинялись Ост-Индской компании (которая владела также Святой Еленой почти до самого того времени, когда мы попали сюда); на самом же деле они не чувствовали расположения ни к каким флагам.

Его окружали мужчины (и даже несколько женщин), которые оставили свои семьи и страну, чтобы разбогатеть. Их алчность витала в воздухе вместе с ароматом жасмина и плюмерии, речными запахами и лихорадкой. Их обычным развлечением были мечты о том, как они вернутся домой, станут сельскими джентльменами и купят себе гербы с коронами. Это были первые набобы, напивавшиеся каждую ночь и очень испорченные своими паланкинами, кальянами, опиумными грезами, женщинами на женской половине дома и мальчиками, которые поставлял им женщин и служили лакеями. В форте обитали убийцы, воры и мужчины, жившие во грехе с наложницами. При свете звезд все они стояли на деревянных балконах и мечтали о родине.

По утрам Питт работал в комнате для совещаний, убранной наподобие оружейной в лондонском Тауэре — стены, увешанные эмблемами и флагами компании, ружьями, украшенными слоновой костью и серебром, пистолетами, штыками и шпагами, расположенными в виде звезд и солнечных лучей, а между ними — пики в виде колонн. Оттуда он направлялся на склады фабрики и на верфи, чтобы проинспектировать и рассортировать грузы.

Однажды утром на складе Питт обнаружил своего старшего сына, Роберта, только что вернувшегося из Кантона. Роберт сжимал в пальцах комок сильно пахнущего наркотика, его длинный нос подергивался от аромата, реющего в воздухе. Роберт увидел, что губернатору это не нравится, но он продолжал свое занятие, несмотря на очевидное неодобрение отца. Брови отца жили собственной жизнью, как пляшущие гусеницы.

— Что это такое, Робин, ты болен? — спросил губернатор и ласково шлепнул его.

— Мне надоело здесь, — сказал Роберт, подразумевая весь Восток вообще. — И это тоже, — сказал он, имея в виду мир торговли, в который он вошел, закончив университет в Роттердаме.

Губернатор подозревал, что мальчик впитал в себя слишком много Востока, слишком большую склонность к роскоши и излишествам. В Индиях люди погружались в сознание собственной важности. Губернатору даже казалось, что по своим повадкам его сын и наследник почти француз. В общем, Роберт терпеть не мог Индии и хотел вернуться домой к Хэрриет Вильерс, английской девушке, которая писала ему и чьи письма он хранил, как сокровище.

* * *

Был жаркий сезон, время горячих ветров, и река, разлившись от муссонных дождей, прорвалась в море. Губернатор Питт сидел, задыхаясь, в беседке в своем новом саду. (Разочарованные люди нередко находят утешение в своих садах, в этом я убедился здесь, где тот, кто некогда властвовал Европой, сажает герань.) Губернатор удалялся в сад во второй половине дня, но всегда был готов заняться какой-либо частной сделкой, если она представлялась ему выгодной.

В тот день перед ним стояла серебряная миска с фруктами, блюдо для омовения рук, салфетки с кружевом, чтобы вытирать руки, и еще одна миска с мокрыми батистовыми салфетками. Индийские мальчики бегали вокруг него, точно придворные — отгоняя мух, подметая пол и кланяясь. Как обычно, губернатор мучился в своей тесной и тяжелой английской одежде, которая не годилась для этого климата и заставляла его чувствовать себя толстым спеленатым младенцем. Слуги омывали его лоб и запястья всю вторую половину дня, когда пораженные жарой шелкопряды падали с деревьев, лимоны гнили и виноград съеживался и засыхал прежде, чем достигал зрелости.

Перед губернатором стояли чайные блюда, леденцы и консервированные лимоны, которые он окунал в сахар и обсасывал своими тонкими губами. С того места, где он сидел, можно было видеть широкие аллеи, лужайку для игры в кегли, пруд с чирками и всякие диковины, но ничто не доставляло ему ни малейшего удовольствия. Он вытянул ногу с подагрической ступней и пыхтел, как собака, и пот стекал по его красному лицу, оставляя на нем белые полосы соли. Держащий плевательницу бой попятился на цыпочках.

Джамчанд пришел по широкой аллее и нашел губернатора в обычном мрачном настроении. Весь зной этого дня как будто собрался в этом месте, набросился на пагодное дерево, мерцая в глазах Питта и удушая цветочным запахом. Увидев неожиданно явившегося Джамчанда, Питт предложил ему прохладительное, а потом отослал кальянщика и его мальчика. Джамчанд часто приходил к нему именно в это время дня, зная, что Питт, оглушенный зноем, бывал расслабленнее обычного.

В прошлом эти два мошенника не раз вели игру друг против друга и уважали лживость друг в друге. У Джамчанда были необыкновенно яркие глаза, точно самые черные драгоценные камни, погруженные в освещенную луной воду, окруженные темными кратерами возраста, дебошей и неразумно растраченных умственных способностей. Эти глаза придавали ему вид одновременно грустный и мудрый — немалое преимущество в коммерции.

То было время, когда Индия снабжала Европу бриллиантами и рубинами, гранатами и жемчугом, а Европа продавала янтарь и средиземноморские кораллы из Марселя и Ливорно. Красные кораллы ценились больше всего. Низки ярко-красных кораллов качались на тюрбане Джамчанда и обвивали его запястья, лодыжки и шею. Когда он умрет, его кораллы будут сожжены вместе с ним на погребальном костре. Кораллы за серебро, а потом бриллианты — такова основа торговли бриллиантами.

Джамчанд — который знал, что губернатору нужны крупные эффектные алмазы и что он уже наслышан (потому что в Индии не существует тайн) о его новом алмазе — достал зеленый шелковый мешочек из-под ткани, намотанной вокруг пояса. Он высыпал несколько не самых крупных рубинов, называемых шпинелью, себе на ладонь, потом достал несколько рубинов побольше и разложил их на лоскуте белого шелка.

— Что еще? — спросил Питт, бросив на камни лишь беглый взгляд, ибо предпочитал вглядываться в неподвижное лицо человека, которое явно обещало большее.

— Ваша превосходительство, у меня есть сюрприз, — сказал Джамчанд.

Его грудь была обвязана куском турецкого шелка, украшенного золотом, который он и начал разматывать, пока не добрался до большого тяжелого кошелька, вышитого коралловыми бусинами, вероятно, сильно натиравшими ему кожу. Он посмотрел на вино из Шираза, араковый пунш и фрукты, на холодную закуску, стоявшие перед ним на столе, потом начал развязывать шелковые шнуры, которыми был обмотан кошелек. Он возился с узлами, все время повторяя, что то, что находится в кошельке, вещь запретная, обещанная Великому Моголу, ценностью сверх всякой цены.

— Все расходы на земле за два с половиной дня — вот, пожалуй, его стоимость, — говорил Джамчанд. — Если силач возьмет пять камней и бросит их на восток, на запад, на юг, на север и вверх и заполнит все это пространство золотом и драгоценными камнями, это не сравняется с его стоимостью. Люди уже заплатили крайнюю цену за владение им, потому что они умерли из-за него.

— Давай его сюда, — сказал губернатор.

— Я покажу его вам, но он не может быть вашим.

Джамчанд, чьим девизом было «Если змея жалит прежде, чем ее зачаруют, значит, у заклинателя нет никаких преимуществ», подготовил почву. За годы до того, как ему открылась страсть Питта к алмазам, он рассказывал губернатору легенды. Он рассказывал, как Синдбад-мореход отыскал Великую Алмазную долину, где обитали огромные змеи, которые ползали вокруг алмазов, разбросанных по земле. И тут большой шмат жирного мяса упал к ногам Синдбада. Грифы и орлы бросились на мясо, вывалявшееся в алмазах, и унесли в свои гнезда. На утесах стояли торговцы алмазами, которые швыряли мясо, а потом грабили гнезда. Джамчанд рассказывал ему, как Александр Великий Македонский тоже нашел алмазы, охраняемые змеями, которые убивали одним своим взглядом. При помощи зеркал Александр заставил их смотреть друг на друга. Опасность была во всех историях, повествующих об алмазах.

Теперь в руке Джамчанда лежал камень обманчиво зеленого цвета размером почти с его кулак, с всплесками огня, пронзающего каменную корку. То был великолепнейший из уродов в этой стране уродов, ибо здесь встречались близнецы, сросшиеся телами, мальчики с двумя головами, коровы с шестью ногами и бородатые женщины. Уже сейчас этот алмаз принадлежал истории, правителям, императорам, завоевателям и собирательницам-королевам. Кроме того, он принадлежал Индии. Он не был предназначен Томасу Питту, и потому тот должен был завладеть им. С того момента, как Питт увидел камень, он ощутил столь же пылкое желание, как и наткнувшийся на этот камень раб. Он увидел этот алмаз в своем будущем гербе. Этот алмаз мгновенно сделался краеугольным камнем его будущего, возвращения домой в сиянии славы, основанием династии Питтов.

На поверхности алмаза уже было расчищено маленькое окошко. Внутренность была белая, как жена Питта.

— Я слышал об этом алмазе, — сказал губернатор.

Он не мог начать обсуждать цену и сразу же подумал о евреях, Исааке Аббендане и Маркусе Мозесе, которые часто ездили из Мадраса на прииски Голконды, где камни стоят дешевле. Они рисковали не меньше других, потому что дороги кишели разбойниками. Азартные игры, пиратство, торговля — риск был здесь обычной болезнью. Но ни один англичанин не возвращался домой, не став богачом или покойником. Евреи из форта знали алмазы и лондонские рынки, потому что у них были партнеры-христиане в Лондоне. Как можно заключить эту сделку? С того момента, как Питт увидел алмаз, он уже не мог не думать о нем иначе как о своем. Ему нравилось обдумывать идеи, которые сулили богатство.

— Я оставлю этот замечательный алмаз вашему превосходительству на хранение, а сам отлучусь на прииски, — сказал Джамчанд, после чего уехал из форта на неделю.

Когда Питт только начинал покупать алмазы, Джамчанд обучал его этому делу. Однако Питт уже получил наставления от одного из евреев и только притворялся несведущим, чтобы испытать Джамчанда. Теперь каждый из них знал трюки другого — Питт знал, что Джамчанд не может отказаться от плохого предложения, но просто игнорирует его, что он потеет, когда бывает взволнован или лжет, а Джамчанд знал, что Питт становится еще надменнее обычного, когда его обуревает жажда заполучить какой-либо камень. Всякий, когда-либо сидевший за игорным столом, знает: непроизвольный тик всегда выдает блефующего, и тот, кто готов уйти, выигрывает.

Спустя девять лет по пути домой из Индии корабль Питта сделал остановку в Бергене, в Норвегии, и там Питт написал об этой сделке весьма правдивый отчет, который появился в печати в 1710 году. Питт был встревожен требованием Могола вернуть алмаз. Питту необходимо было оправдать свою покупку, поэтому он написал:

…По прошествии двух или трех лет после моего прибытия в Мадрас, имевшего место в июле 1698 года, я услышал, что в этой стране имеются крупные алмазы, подлежащие продаже, каковые я и призвал доставлять мне, обещая лично приобретать и перепродавать их, коль скоро они окажутся приемлемы в этом отношении, в ответ на что в 1701 году, в декабре, приехал Джамчанд, один из известнейших торговцев алмазами в тех краях, и привез с собой крупный необработанный камень в 305 мангелинов и несколько мелких, каковые и были куплены, как мною, так и другими. Но, поскольку он запросил необычайно высокую цену за крупный камень, я отказался от мысли заняться им, после чего он оставил его у меня на несколько дней, а вернувшись, снова забрал его, и поступал так несколько раз, требуя не менее 200 000 пагод [23] (85 тысяч фунтов), а я хорошо помню, что не давал ему больше 30 000, да и за такую цену не слишком хотел покупать. Я полагал, что приобретение сие сопряжено с немалым риском не только в огранке, но и в том, окажется ли камень грязным или чистым и хорошей ли воды. Помимо того, я полагал слишком большим риском возвращаться домой на одном корабле с сим камнем, посему Джамчанд вскоре решил вернуться в свои края, и я хорошо помню, что в феврале следующего года, когда он вновь прибыл ко мне (вместе с Винкати Читти, который всегда был с ним, когда мы обсуждали эту сделку) и понуждал меня решиться на покупку, спустив цену до 100 000 пагод и еще ниже, прежде чем мы расстались, назначив день, когда мы должны встретиться и так или иначе завершить это дело. Когда же мы в соответствии с договоренностью встретились в комнате для совещаний, куда после долгих переговоров я принес ему 55 000 пагод и в качестве аванса выдал 45 000, решив не давать ничего больше, а он также решил не снижать цену, так что я вернул ему алмаз, и мы дружески расстались.
Томас Питт

Джамчанд и его компаньон вернулись через час.

В то время в моем кабинете занимался мистер Беньон, с каковым я беседовал о том, что произошло, говоря ему, что избавился от этого камня, когда час спустя слуга доложил мне, что Джамчанд и Винкати Читти у дверей, каковым и было предложено войти, и они предложили за камень 50 000. Я же предложил разделить 5000 пагод, которые были между нами, чего он не пожелал и слушать и вновь собрался выйти из комнаты, после чего он вернулся и сказал мне, что я могу получить его за 49 000… Сразу же он дошел до 48 000 и торжественно поклялся, что не расстанется с ним и не уступит больше ни единой пагоды; после чего я снова ушел в кабинет к мистеру Беньону и рассказал ему, что произошло… так я договорился с ним об этой сумме, после чего он доставил мне камень, за который я заплатил совершенно честно, что явствует из моих книг, и в связи с этим сверх того призываю Господа в свидетели, что я никогда, ни при одной нашей встрече не употребил ни единого угрожающего слова, чтобы вынудить его продать его мне… Поелику сие есть правда, уповаю на Господнее благословение в этом деле и во всех моих других делах в мире сем и на вечное блаженство впоследствии.

Написано и подписано мной, в Бергене,

19 июля 1710 года.

Питт опустил множество подробностей. Они торговались в комнате для совещаний, где клинки, выложенные на стене в виде солнечных лучей, символизировали страшную мощь Ост-Индской компании. Всякий раз, соблазняя Питта камнем, Джамчанд говорил, что это — король алмазов, что созерцать такую редкость — идолопоклонство. Подобные вещи попадаются только раз в тысячу лет. Сокровище из сокровищ, предмет вожделений двора, прекраснее любой красавицы, для глаз только одного мужчины, для глаз совсем не голубых. Джамчанд объявил этот камень запретным для продажи, прежде чем назвать цену, каковая заставила Питта, дрожавшего, как большинство богачей, над каждым фунтом и пагодой, желать его еще сильнее.

Джамчанд оставлял Питта наедине с камнем. К тому времени Питт посылал суда из Баласора, устраивал блокады и торговал с Китаем. Он снаряжал корабли, еще будучи корсаром во время французских войн. А теперь, когда он расхаживал среди шелков, перца и ширм из Короманделя, складывая и вычисляя проценты в уме, камень неотлучно был с ним. Он не носил его при себе, но думал только о нем. Всякий раз, когда, вереща на своем языке с Винкати Читти, Джамчанд забирал камень и его подбородок трясся от негодования на немыслимую цену, предложенную губернатором, Питт испытывал некоторое облегчение, ибо как иначе он мог избавиться от этой великолепной драгоценности?

Питт написал сэру Стивену Ивенсу, агенту в Лондоне, которому он посылал алмазы. Говорили, что он читал Тавернье и думал, что не существует камня столь крупного, каким будет его камень, когда его огранят. Охваченный безумной надеждой, он забыл об алмазе Могола в 280 карат.

Затем Питт вызвал Исаака Абендану, голландского еврея, одного из советников в торговле алмазами, чтобы показать ему камень. Питт, связавший его клятвой и страхом, доверял ему настолько, насколько вообще мог доверять кому-либо. Питт чувствовал, что у этих евреев алмазы в крови. Абендана ласкал камень, как любовник ласкает шею своей любовницы. Питт попросил его немедленно сделать модель камня, поскольку его могут забрать.

— Я намереваюсь купить его, и я намереваюсь продать его, — сказал Питт. — Король ждет.

— Какой король? — спросил Абендана.

— Еще не знаю в точности, — ответил Питт. — Может быть, и королева.

В другой раз Питт велел Джамчанду явиться к нему поутру. Туалет губернатора походил на утренний прием Людовика Четырнадцатого. Он стоял неподвижно, как статуя, и его тело облачали в одежду — одну часть платья за другой — с великой церемонностью, слуги кланялись очень низко и прикасались ко лбу подушечками пальцев, а к полу — костяшками. Ему приносили чистую рубашку и панталоны, чулки и комнатные туфли. Цирюльник брил его, подстригал ногти, чистил уши, потом лил воду на руки и лицо и подавал полотенце. Присутствовавшие при этом писцы и стряпчие с красными от жары лицами стояли все это время, как и Джамчанд, а старшина носильщиков паланкина и старшие слуги суетились и наушничали. Нередко губернатор замечал внезапный шелест за дверью, ускользающее торопливое движение за оштукатуренными окрашенными колоннами, шелест шелка, отвернутое лицо, и сведения о его делах становились известными всему форту.

Только тот, кто живал при дворе (как мы), поймет ценность этих регламентированных церемоний, которые поддерживают порядок и сохраняют королевства. Питт хотел, чтобы Джамчанд оценил, как он живет, словно такие вещи могли заставить купца испугаться предложенной им цены. На деле же Джамчанд, который и сам жил так же, поговорил о других алмазах, поменьше, и унес с собой большой камень.

Сэр Стивен Ивенс писал Питту, что Людовик Четырнадцатый, который тогда сражался не на жизнь, а на смерть в войне за Испанское наследство, не станет покупать камень, равно как и никакой другой монарх, и посоветовал Питту не выкладывать такие большие деньги.

Питт купил алмаз, зная, что некоторое время покупателя на него не найдется. Он купил его, следуя своей натуре — отчаянно возжелать редкую вещь, а потом, почти сразу же, по нервности, практичности и своенравию, возжелать избавиться от нее.

Сыну Роберту, которому тогда было двадцать два года и любовь которого к Хэрриет Вильерс все возрастала, он велел отвезти алмаз в Лондон. Этот камень избавит Роберта от Индии. Кроме того, губернатору было нужно, чтобы сын был дома и присматривал за его делами.

«Лойал Куки» с Робертом Питтом и алмазом на борту покинул Мадрас в октябре 1702 года. Перед путешествием Роберт прочел Тавернье и на время путешествия запасся несколькими книгами, купленными у евреев в форте. Он потолковал с евреями наедине, надеясь, что руководить огранкой алмаза будет сам, и видя в этом деле способ освободиться от опеки отца. Соприкоснувшись с этим алмазом, он и сам будто приобрел какую-то ценность. Он взялся за чтение «Le Parfait Joallier», перевод «Gemmarum et Lapidum Historia», сделанный в XVII веке, и добрался почти до середины. Он узнал историю резчика Лодевика ван Беркема из Брюгге, который, вероятно, первым использовал шлифовальное колесо и медный зажим, чтобы зафиксировать алмаз, а также предложил добавлять касторовое масло к алмазной пыли для изготовления абразивной пасты. Губернатор Питт подошел к сыну, как раз когда тот углубился в чтение. Роберт заметил выражение отцовского лица и подумал о собаках, которые — когда-то он это видел — набросились на привязанного буйвола. Буйвол нанизывал собак на рога по две за раз и подбрасывал в воздух, их кровь образовывала дугу на опилках. Дома, в Лондоне, это считалось развлечением.

— Робин! Опять ты сидишь за книгами, — сказал губернатор.

«Почему он ненавидит меня?» — подумал Роберт.

— Говорил ли я тебе о пиратах? — спросил губернатор и вновь заговорил о том, что, если враг захватит судно, он, Роберт, должен бросить все бумаги, имеющие касательство к алмазу, за борт. И во что бы то ни стало спрятать алмаз.

— Где, отец?

— Да хоть проглоти его, — сказал губернатор, а потом притворился, что это всего лишь шутка. Роберт знал, что, проглотив алмаз, умрет, и задумался — какая потеря произведет на губернатора большее впечатление, хотя и так хорошо знал ответ.

— Ты должен понять, этот алмаз — для меня выход.

Потом обоими Питтами завладел великий страх. Губернатор поручил камень одновременно своему сыну, своему другу Альваро да Фонсеке и сэру Стивену Ивенсу. Из этих троих больше всего он доверял португальскому еврею да Фонсеке. Он сообщил да Фонсеке, что короли Франции или Испании будут наиболее вероятными покупателями, если только парламент не купит камень для британской короны. Он предупредил да Фонсеку, чтобы тот не отдавал камень, не получив за него полную цену. Он писал, что принцы домогаются драгоценных камней, которым нет равных.

Алмаз покинул корабль в Лондоне — все еще грубый, бесформенный, но по сути очень ценный. Изъятый из родной почвы, алмаз был уже полон крови — из-за двух смертей и прочих подозрений, павших на него. Довольно скоро эта диковина перестала быть тайной. Об алмазе Питта одна леди Такая-то сообщала в письме другой леди Такой-то.

Отсвет славы камня пал и на Роберта, и он женился на Хэрриет Вильерс, высокой темноволосой дочери леди Грандисон, которая владела множеством особняков и среди членов семьи которой были два герцога Бэкингемских. Эта женитьба была вызовом губернатору, который желал, чтобы сын отправился в Оксфорд изучать гражданское право и стал членом коллегии Судебных иннов. Алмаз освободил его от необходимости выполнять желания отца.

Слишком торопливо и слишком скрытно, заявил губернатор, хорошо понимавший, что этот брак будет, кроме всего прочего, и весьма дорогостоящим.

Каждый месяц губернатор писал в Лондон об алмазе и пользовался при этом шифром, называя камень «большой заботой», «старшим братом» и «философским камнем». Тем временем в определенных кругах Лондона все называли его «Питтом», или «алмазом Питта», или «большим камнем, который огранят в Чипсайде».

Губернатор писал, что если сэр Стивен и да Фонсека ведут переговоры о продаже камня какому-либо иностранному принцу, они ни в коем случае не должны выпускать его из рук, но отправить модель с Робертом. Питт заказал модель из хрусталя — сильно преувеличенную, — чтобы показать, как будет выглядеть камень после огранки. А показывать так или иначе необходимо, если предполагается, что алмаз может быть выставлен на продажу. Модель придется отвезти к евреям в Амстердам, чтобы определить его цену. Скорее всего, покупателем станет король Пруссии, или опять же король Франции, если между нею и Британией будет мир. К сентябрю 1704 года началась огранка, и Питт писал: «Я целиком завишу от этого».

Питт просто болел этим камнем. Его письма полны сомнений и страха, ибо этот человек не мог отказаться от руководства и надзора. Он сам огранил бы алмаз, будь то в его власти.

 

6

АЛМАЗ РЕЖЕТ АЛМАЗ

Во всей Англии имелся лишь один мастер, способный огранить алмаз Питта, — Джозеф Коуп, которому не очень хотелось браться за эту работу. Но Альваро да Фонсека убедил Коупа осмотреть камень Томаса Питта.

— Мне показали модель для огранки, — сказал Коуп. — Худшей я в жизни не видел.

Да Фонсека согласился и обрадовался, потому что невзлюбил Исаака Абендану, который изготовил эту модель в Индии по просьбе губернатора. Да Фонсека сказал, что они закажут другую модель для огранки, и добавил, что заставит младшего Питта привезти Джозефу Коупу сам камень. Да Фонсеке еще предстояло продать отпиленные части алмаза, но основную часть своего дела он уже сделал. И все же он медлил.

Когда Роберт Питт и сэр Стивен Ивенс появились у лондонского ювелира Харриса с алмазом, Джозеф Коуп, на вид лет сорока, находился в своей мастерской с да Фонсекой. Это была самая настоящая лаборатория — с медными зажимами, колесами, ступками и пестиками, с полировочным колесом из железного дерева и ситами, залитая бледным светом, в котором кружились крупицы белой алмазной пыли. Рукава на необычайно длинных руках Коупа, поросших густыми светлыми волосами, были закатаны. На мастере был кожаный передник и перчатки из тонкой кожи, которые он не потрудился снять. Он казался человеком очень, очень сильным.

Да Фонсека уже объяснил младшему Питту, что руки Коупа чувствуют внутреннюю вибрацию камня, что он видит кристаллографические оси, что плоскости сколков и вся геометрия — это по его части. Иными словами, Коуп обладает мастерством столь же редким, сколь редок алмаз, с которым ему придется столкнуться.

Когда алмаз был выложен на рабочий стол, Коуп был так потрясен, что ему пришлось ухватиться за край стола, чтобы устоять на ногах.

— Иисусе! — воскликнул он, хотя был евреем ипритом неверующим. Он знал, что алмаз весит четыреста двадцать шесть карат, но все же не был готов к такому зрелищу. Он улыбнулся.

Через просвет на вершине камня Коуп увидел сине-голубой цвет Голконды. Тело алмаза казалось очень чистым, всего лишь с двумя маленькими трещинками в глубине. Мастер сразу же понял, что это самый крупный алмаз, какой ему доведется когда-либо увидеть, что ему представляется возможность сделать лучшую работу своей жизни.

— Появилась новая огранка, — сказал он. — Алмаз потеряет в весе, чтобы приобрести блеск и переливы, но он будет играть.

— Вы имеете в виду бриллиантовую огранку? Это рискованно, — заметил да Фонсека, поддержкой которого Коуп заранее заручился. — Но все-таки чистый и поменьше лучше, чем побольше и грязный.

— Не знаю, — сказал сэр Стивен Ивенс.

Да Фонсека не доверял сэру Стивену и полагал, что его дела столь же неустойчивы, как его характер, но сдержал раздражение.

— Вы пришли сюда дерзать, а не осторожничать, — сказал Коуп, которому были присущи надменность, уверенность и хладнокровие, свойственные лучшим гранильщикам.

Роберт спросил:

— Насколько уменьшится камень после огранки?

— Полагаю, уйдет две трети, — сказал Коуп. — В результате бриллиант будет похож на «Виттельсбах Синий» — многогранник в форме звезды. Но тот огранен давно и неправильно. А этот будет в три раза крупнее и абсолютно совершенен.

— Совершенен? — повторили все хором, мгновенно забыв о своих разногласиях.

Коуп, который занимался огранкой даже во сне, объяснил, что, если камень огранить таким способом, алмаз будет обращать белый свет в радужный огонь. То, что он предлагал, было необычайно дерзким экспериментом.

— Сделать это могу только я, — сказал Коуп. — Об амстердамских мастерах и думать нечего.

И тогда Роберт Питт принял решение, настолько смелое, что оно стало оправданием всей его дальнейшей жизни. Впервые он перешагнул через себя, впервые стал тем человеком, который восемнадцати лет от роду оказался в Индии и два года торговал в Китае, стал тем сыном Томаса Питта, которого тот никогда толком не знал. Он согласился на план Коупа, рискуя участью своих сыновей и внуков. Пока Роберт не совершил столь необыкновенного поступка, он ничем не выделялся из толпы, способной лишь следовать по стопам великого человека либо служить почвой, из которой произрастают новые великие.

— Семь тысяч фунтов, — назначил цену Джозеф Коуп; переговоры продолжались, пока мастер и заказчик не сошлись на пяти тысячах.

— Сколько времени это займет?

— Вероятно, два года, — ответил Коуп, и это не было преувеличением, потому что огранка производилась вручную.

— Я буду приходить сюда каждый день, — сказал Роберт, для которого алмаз стал делом жизни.

Великий алмаз провел на колесе 1704–1706 годы. Год у Джозефа Коупа ушел на то, чтобы огранить камень в четыреста десять каратов наполовину, используя собственную его алмазную пыль как пасту на шлифовальном колесе. Сначала он огранил восьмигранник в пирамиду, потом спилил вершину, сделав площадку.

Иллюстрация Эммануэля Лас-Каза, пятнадцати лет

Элементы огранки бриллианта:

1 — коронка; 2 — павильон; 3 — кюласса; 4 — рундист; 5 — площадка.

Затем, на второй год, он приступил к бриллиантовой, на пятьдесят восемь граней, огранке этого большого камня. В процессе огранки он делал свинцовые формы, и Эммануэль скопировал с их изображений то, что помещено выше. «Великий Питт» — так теперь именовался основной камень — был, вероятно, первым из больших алмазов, к которому применялась такая огранка.

Коуп написал губернатору. Поначалу он полагал, что камень будет в двести восемьдесят каратов, а потом понял, что останется половина — сто сорок. Трещины продолжали появляться. Неожиданные трещины, потому что если центральная часть была совершенной, наружная оказалась неожиданно плохой. Алмаз был обманчив, и девять крупных кусков пришлось отпилить. Он с ужасом ждал ответа от губернатора.

Каждый день приходил Роберт и писал отцу, что каждый отпиленный кусок он прикладывал к месту, откуда тот был взят, чтобы проверить, точно ли он подходит и не украдено ли чего. Всякий раз, когда он это делал, Джозеф Коуп, сидя на своем трехногом табурете у окна, мечтал взять да и отрезать какую-нибудь часть лица молодого Роберта. Он представлял себе его голову в медном зажиме и на колесе, смазанном маслом с алмазной пылью. Роберт же считал, что Коуп для еврея необычайно спокойный человек.

Роберта очень занимало это преображение, медленные переходы от тьмы к свету, от туманного к ясному, шлифование и отпиливание, убирание — нет, медленное стирание — негодного. И использование собственной пыли великого камня, чтобы изменить его. Это было одновременно разрушение и созидание. Он начал смотреть на Коупа как на Вулкана. Он звал его по имени — Джозеф.

Временами — потому что с матерью и сестрами отношения складывались дурно — алмаз и Хэрриет оставались для Роберта единственными просветами в темном, дурно пахнущем городе. Он знал, что алмаз, изменяясь сам, изменит их всех.

К алмазу приходили и другие посетители, хотя губернатор и запретил это. Известные люди эпохи, почтенные пэры и герцоги и приближенные короля хотели видеть его. Роберт впускал их, пока наконец Коуп не прикрыл этот цирк, выделив для посещений один час в неделю.

Все это время им приходилось бороться с нервничающим губернатором. Роберт благословлял их отдаленность друг от друга и то, что письма идут очень долго. Питт писал, что желательно, чтобы алмаз по возможности сохранил свою величину. Роберт объяснял, что, по словам Коупа, трещины оказались столь глубоки, что пришлось отпиливать куски.

Коуп хорошо знал, что если алмаз уронить, он расколется или рассыплется по трещинам. Он ощущал вибрацию, когда пилил его. Его делом было пилить, обрабатывать, полировать. В тот день, когда он собирался расщепить камень, когда алмаз был готов к операции, у него разболелась голова.

— Не сегодня, сэр, — сказал он Роберту.

Головная боль длилась почти неделю. Тогда Роберт появился со своей женой, Хэрриет, которая никогда еще не видела евреев и схватилась за руку Роберта, словно Коуп был самим дьяволом у своего горна. Она прижалась к мужу, как морской анемон, прибитый к скале сильнейшим прибоем. В красоте Хэрриет было что-то от насекомого — слишком маленькая голова на длинной тонкой шее, удлиненные формы, руки, как трепещущие усики, ощущающие грядущую опасность в этом еврее.

«Эта леди не будет носить этот бриллиант, — подумал Коуп, — никогда не будет», — и сказал это да Фонсеке.

Занимаясь огранкой, Коуп знал, каким станет этот бриллиант. Он знал, что его пропорции и углы будут совершенны. Основные углы в сорок пять градусов и на коронке, и на павильоне. Форма уравновешенна, фасеты совершенно симметричны, полировка безукоризненна. Его четырехкратная симметрия отразится в фасетах кюлассы, как и в верхних фасетах в виде звезды. Но и этот бриллиант был не без изъянов. Все еще оставался маленький изъян, трещинка или включение, на поясе, и еще одна в углу на павильоне. Они были почти невидимы и не тревожили Коупа.

Алмаз был почти готов.

— Взгляните на него, — сказал Коуп. Он задернул шторы от дурного лондонского света, прикрыл солнечные лучи и зажег все свечи. — Он начинает играть. Играть он будет долго.

— Всегда, — сказал Роберт Питт.

— Я нарочно применил волнистый пояс, сделав почти одинаковые углы наклона главных фасеток по всему камню. Результат — равностороннее сверкание, неслыханное для бриллианта с огранкой «cushion».

Роберт кивнул с таким видом, будто понял все, сказанное Коупом. Он обнаружил, что не может стоять в стороне, потому что вообразил, будто видит, как алмаз меняется день ото дня. Он оставался у ювелира до позднего вечера, хотя теперь у него появилась новорожденная дочь.

Размер кюлассы позволял маленьким фасеткам испускать пламя. Сверкание распространялось по всей поверхности, тонуло в ее глубинах, а потом выбрасывалось наружу. Бриллиант расщеплял свет, поглощал свет и извергал его, одним броском, вперед. Огонь, который он испускал, был создан, чтоб играть в колеблющемся мерцании свечей. Чистота его воды была истинно голкондской, но Коуп усилил дисперсию и чистоту.

Коуп больше не мечтал о том, как сам купит бриллиант или будет его носить, но начал ревновать к Роберту или к тому, кто заберет камень, и об этом тоже сказал да Фонсеке. Это творение стало тайной радостью для него и для его мастерской, когда он запирал ее на ночь.

Роберт, испытывая терпение Коупа, бывал у него почти каждый день, никогда не скучал, наблюдая, как алмаз со сменой времен года теряет вес, как он потерял двести восемьдесят девять карат на колесе. Но предсказания Коупа оказались верны, ибо окончательный размер составил тридцать два процента от первоначального размера камня — 136 14/16 карата. То, что сделал Коуп, получит название барочной бриллиантовой огранки. Он знал — это лучшая из лучших работ, какие он когда-либо производил.

Бриллиант получился 31,58 миллиметра в длину, 29,89 миллиметра в ширину и 21,05 в толщину. Коуп был уверен, что огранка, чистота, отсутствие цвета и световая дисперсия — все делает камень самым красивым и крупным бриллиантом в мире. Он показал Роберту, как прекрасно освещены сердца и стрелы, вырезанные внутри бриллианта. Особенно большая открытая площадка на дне была дверью, через которую владелец мог войти в бриллиант и увидеть все, что хочет; это была часть его (бриллианта) волшебства.

Полировка была завершена в марте 1706 года. Коуп уложил бриллиант на бархатную подушечку в шкатулке из букового дерева.

— Я не знаю, что скажет губернатор, но уверен, что вы хорошо выполнили работу, — сказал Роберт.

— Мне жаль расставаться с ним, — сказал Коуп, при этом радуясь, что Роберт с его сокрушительным чиханьем, длинным носом и кронциркулем тоже уберется вон. Роберт потешал его каждый раз, когда приближал свою лупу к камню, вместо того чтобы поднести алмаз к глазам, но он ни разу не поправил его.

Роберт положил коробочку в карман камзола и застегнул его на пуговицу. Двое дюжих слуг сопровождали его до заднего хода ювелирной лавки и в банковское заведения сэра Стивена, где камень поместили в железный ящик, запирающийся на три ключа. Один ключ был у сэра Стивена, у Роберта — два. Роберт заказал новую хрустальную модель бриллианта в его окончательном виде, чтобы показать амстердамским евреям.

Да Фонсека устроил так, что Абрам Натан, который был связан с немецкими придворными евреями, купил куски, отпиленные от алмаза Питта. Когда Стивен и Роберт сообщили сэру Питту, что за отрезанные куски можно выручить полторы тысячи фунтов, тот ответил, что, как ему кажется, они забыли приписать еще один ноль.

* * *

В тот год, когда бриллиант был завершен, сильно располневшая от горя Мадам вместе со всем двором наблюдала в Марли солнечное затмение. Тень поглотила грядки с нарциссами и тюльпанами, прокралась по статуям и вдоль мраморной подковы. Она подкрадывалась к каждому из двенадцати сказочных дворцов, поглощая их один за другим, и словно темный страх охватил всех.

Позже в том же году сын Мадам, Филипп Орлеанский, был ранен в битве при Турине в войне за Испанское наследство. Мушкетная пуля угодила в бедро, и левая рука была раздроблена ниже локтя. Рук поправилась, и он, вернувшись домой, мог даже играть в теннис, но уже никогда не мог распрямить руку полностью.

* * *

Губернатор хотел, чтобы о бриллианте не знала даже его жена Джейн Питт. Индийский Могол уже требовал вернуть камень. К тому времени Джамчанд умер от рака, и шло расследование, как алмаз попал к Питту.

Никаких демонстраций, твердил губернатор Роберту. И опять он опоздал.

Когда четырьмя годами раньше Роберт вернулся в Англию, он вез письмо, по которому его мать отстранялась от присмотра за делами отца. За восемь лет до того Томас Питт оставил Джейн в Англии с двумя большими особняками в Стратфорде и Бланфорде. Два друга из компании должны были помочь ей продавать алмазы и товары, которые он присылал. Однако она купила землю и не сообщила ему об этом, записи в расходных книгах она вела весьма небрежно и вообще была неосмотрительна в ведении дел. Она осталась одна в Англии с четырьмя своими детьми и никогда больше не видела Индию своего девичества, где Питт встретил ее за двадцать лет до того. Тогда все было решено за Джейн Иннс прежде, чем она успела высказать свои желания.

Роберт обратился с письмом Питта в суд и пошел войной на свою мать, которая отказывалась передать ему дела. Он воевал и с сестрами, которые стали на сторону матери, и отказал им от дома. У Роберта был питтовский характер, питтовская подагра и питтовская любовь к распрям. Своими ссорами, так же, как и лицом, сын был подобием отца, только рыхловат в сердцевине.

Роберт, слишком много о себе мнивший, чтобы заниматься коммерцией, все еще просил у губернатора денег.

Губернатора, продолжавшего управлять фортом и торговать алмазами ради того, чтобы не продавать большой алмаз, пока он не добьется своей цены, возмущал образ жизни сына. Как он и опасался, Индия привила Роберту вкус к роскоши. Вместе с алмазом он привез на родину привычку к обшивке из темного дерева и чтобы ему прислуживали. Он был заражен этим «ориентализмом». Англичане любят, чтобы за них все делали, и в Индии эта потребность разрасталась до невероятной степени. Однажды, во время визита Дауда Хана, Роберт сидел за обедом из шестисот перемен, после которого танцевали профессиональные танцовщицы. В Лондоне Роберт жил на Голден-сквер, имел кухарку и пятерых лакеев, карету и шестерку одномастных лошадей, транжирил свое состояние и состояние жены и не выпускал губернатора из поля зрения. Он по-питтовски не терпел ни противоречий, ни надзора.

Темные ветры дули над семейством губернатора. Начало сказываться многолетнее отсутствие Питта. В 1706 году Джейн Питт поехала в Бат и угодила в скандальную историю с каким-то мошенником, а может быть, и не угодила. Имело место только «дуновение непристойности», но этого оказалось достаточно. Питт прервал переписку, уменьшил ей содержание и поклялся никогда больше не видеться с женой.

Затем его младший сын Уильям умер от оспы в 1708 году. Оставаться в Мадрасе становилось все труднее и труднее. Словно какое-то проклятие тяготело над Питтом. За год до того Роберт прислал длинный отчет об огранке алмаза и сообщил об обнаруженных трещинах — невидимых трещинах вроде тех, что имели место в его семье.

«Что это за отвратительное место, что оно сказывается на вас всех? — писал в ответ Питт. — Неужели все вы пожали руку позору? — Он был в бешенстве и беспомощен в своем далеке. — Неужели когда-либо какая-либо мать, брат и сестры способствовали взаимному падению и разрушению больше, чем это сделала моя несчастная и проклятая семья?»

(Здесь я отмечу слово «проклятая».) В его семье ненавидели друг друга так, как могут ненавидеть только те, кому известны тайны друг друга.

Бриллиант отравил его жизнь и все еще не был продан. Кто совершает подобную ошибку, тот либо проглатывает ее и заболевает раком, либо извергает наружу в крике, громе и ссорах. Питт не ладил со своим советом и плохо справлялся с распрей между кастами правой и левой руки и в конце концов был отозван со своего могущественного поста.

До того как Питт покинул Индию, разразился скандал из-за происхождения камня, скандал, который так никогда по-настоящему и не стихал. В августе 1709 года некий лейтенант Ситон был приведен в комнату для совещаний в форте Сент-Джордж, где он обвинил губернатора во взяточничестве и покупке бриллианта в ущерб компании. Приговор суда был в пользу Питта, и Ситона, уже в качестве узника, отослали в Англию на следующем же корабле. И все равно вся Индия бурлила из-за этого камня, покинувшего ее берега восемь лет назад.

Опередив немилость, Питт покинул Индию в сентябре 1709 года на «Хизкоуте». Двенадцать лет при всевозможных меняющихся обстоятельствах он удерживал за собой этот драгоценный пост. В то же время Франция входила в суровую зиму 1709 года, время массового голода, когда Рона покрылась льдом и оливковые деревья замерзали на корню. Целые семьи голодали и умирали в своих хижинах, а король и его знать отправляли свои тарелки на монетный двор, переплавляли серебряную мебель и ели в Версале овсяный хлеб.

Несмотря на все предпринятые Питтом предосторожности хранить камень в тайне не удалось, и разговоры о бриллианте, крупном, как яйцо, шли по всему Лондону, по всей Европе. И неудивительно, ведь слухи о нем разошлись повсеместно, и его модели были разосланы повсюду. Настоящий бриллиант Питта провел последние три года в Гемпшире, в Стратфилдсе, в доме родственника губернатора, Джорджа Питта. Камень изъяли — не без затруднений — из сейфа, стоявшего в задней комнате конторы сэра Стивена Ивенса, который обанкротился.

* * *

— Садитесь, Силла, — сказал император, неверно цитируя Корнеля, как он делает всякий раз, когда мы приступаем к диктовке, — и скажите мне, докуда вы дошли в вашей другой истории.

— Я так и сделал, а он спросил, по-прежнему ли я занимаюсь выдумками.

— О, разумеется, сир, должен признаться, я вообразил многие вещи и придумал многие слова, ибо не смог найти очень многих документов.

— Chi cerca trova, — сказал он по-итальянски. — Но не здесь. Расскажите мне еще о бриллианте, — сказал он, шевеля кончиком сапога выветренные осколки известняка, поскольку в тот день мы устроились в беседке. Он сгреб небольшую кучку и вторгся в ее периметр клином камешков, которые толкал кончиком другого своего изношенного сапога.

— Вулканическое давление производит такие крупные алмазы глубоко в недрах земли, а потом они выталкиваются на поверхность, не так ли?

Я кивнул.

— Стало быть, в этом особую роль играют вулканы, потому что этот алмаз, как вы пишете, сотворен вулканом, а мы заключены на острове вулканического происхождения. Разве это не любопытное совпадение?

Розовые фламинго, выстроившись клином, направлялись к океану, и, пролетая над лавовым полем, окликали друг друга. Мы оба повернулись, чтобы взглянуть на них, словно то были последние птицы на земле.

— Начнем.

(Он не спрашивал.)

— Semper paratus, — сказал я, используя девиз моего фамильного герба, что означает «Всегда готов», когда мы вошли в дом. Стены его кабинета были испещрены пятнами черной плесени, островами неведомого мира.

После пяти часов скорописания почти без перерывов — только на то, чтобы расправить затекшие конечности и съесть то, что принес нам Али, — он наконец остановился. Я облегченно вздохнул и спросил, не устал ли он. В ответ он предложил мне приложить руку к его груди. Я не услышал никакого сердцебиения и отпрянул, как от ожога.

— Разве вы не видите, я прекрасно себя чувствую? Я создан, чтобы работать вот так. Не тревожьтесь. Мой пульс всегда замедлен. Давайте продолжим, потому что сегодня хорошо работается.

Так мы и сделали, пока я не опустил перо. Перед глазами у меня была сплошная чернота.

— Я не могу повторить. Из-за вас я потерял мысль, — сказал император. Но потом сжалился. — Откройте окно.

Все наши окна были á la guillotine, верхняя половина закреплялась удерживающим ее болтом.

Я задернул то, что осталось от зеленых занавесок из тафты, и пятна синего вечернего света, проникшего сквозь дыры, легли на пол, как маленькие алмазы, напомнив мне о другой моей задаче.

 

7

«БРИЛЛИАНТ ПИТТА» ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ

Томас Питт плыл на север и чувствовал, что жара уже не так мучает его тело. Но не отпускали воспоминания о розовых цветах и опахалах, колышущихся в наполненных розами комнатах, о чайных плантациях, лежащих зелеными квадратами, о слонах и пальмах, о мусульманах в тонких свободных одеяниях, подающих серебряные блюда и вино из винограда последнего урожая, о крокодилах, шелке, ароматичных маслах и зловонии. Он знал, что никогда не вернется в Индию.

Бриллиант не только не был продан, он порождал проблемы — еще до того, как Питт отбыл из Индии, и проблемы следовали за ним вокруг мыса Доброй Надежды, всходили на датский корабль, входили в Норвегии в Берген, где 10 июля 1710 года он почувствовал, что должен написать объяснительное письмо по поводу приобретения бриллианта.

Из Копенгагена Питт просил Роберта прислать ему модель «Великого Питта» и кредитное письмо на тысячу фунтов. Он собирался заняться делом. Он отвез модель в Амстердам к тем же евреям, которые видели модель, привезенную Робертом. Он не доверял сообщениям Роберта. Евреи качали головами, многие из них пожимали плечами, переговариваясь между собой, потому что кто же видывал такое чудо? Все подсчеты казались бесполезными.

В Лондоне Роберт встретил отца в доках с новым дорожным париком, как того потребовал губернатор. На палубе Питта ожидали непривычные уху шумы и крики британских птиц в сером воздухе. Он увидел своего нового камердинера и двух лакеев, стоявших подле большого экипажа, — модные синие с серебром ливреи настораживали. Он произвел кое-какие подсчеты.

— Роберт, ты никому не проболтался? — спросил он. — Меня уже называют Бриллиантовым Питтом. Я слышал это по всему Амстердаму.

— Всякий раз, когда меня спрашивают о бриллианте, я отвечаю, что мне хотелось бы, чтобы это было правдой, — ответил Роберт, который мог бы также сказать, что весь Лондон знает о бриллианте, что в кофейнях давно уже говорят о нем как об известной диковине.

Губернатор рассматривал располневшего сына, его богатое платье и остатки еды на губах. Они прошли в каюту, Роберт вынул бриллиант из каблука своего сапога и подал отцу. Губернатор уселся на стул из серебра и слоновой кости и стал рассматривать камень. Тот был немного меньше ожидаемого, но гораздо ярче, и горел так, что Питта охватил трепет.

Бриллиант был теперь примерно в дюйм с четвертью и на весах, которые Питт достал, потянул почти на унцию и одну восьмую. Он был тяжелее, чем его модель, и совсем иной. На взгляд Питта он выглядел и ощущался как нечто очень важное. Он поднес камень к губам и почувствовал маленькую холодную площадку.

Потом он завернул камень в лоскут замши и вложил в кусок хлопка-сырца в необычайно высоком пустотелом каблуке сапога, приготовленного заранее. Он прошелся, прихрамывая, красуясь перед сыном, который никогда еще не видел губернатора с комичной стороны.

Затем губернатор обнял Роберта, и они вприпрыжку сплясали джигу в каюте. Ему казалось, что он слышит, как стучит камень, и то и дело поглядывал вниз, так ли это. Новый кудреватый и пышный парик из Франции подпрыгивал на плечах; локоны, обрамляющие лицо, танцевали свой собственный танец счастья.

И он снова вынул «Великого Питта».

Губернатор провел в Индии двенадцать лет. Жены не было, один сын умер, нужно снова собирать семью. Пока он жил в Индии, король Вильгельм упал с лошади и скончался, теперь правит королева Анна, вторая дочь Якова Второго.

Тот, кто возвращается из ссылки, знает, каково это — снова оказаться чужаком, вернувшимся к незнакомому, начинать заново с людьми, которые не знают твоей истории или достижений. В какой-то степени все эти проблемы снимала слава, а он был прославлен. Он — Великий Правитель, или Бриллиантовый Питт, и никаких других титулов ему не нужно. Современники создавали его жизнеописания и в них именовали его, как и бриллиант, «Великим Питтом».

Пока они ехали через город, Питт увидел новый многолюдный Лондон, теснее, выше и чернее, чем когда-либо. Роберт сказал, что теперь, когда пишешь поутру письма, приходится зажигать свечу.

Площади, застроенные домами, дворцами и церквями, вытеснили пашни. Питт за всем новым видел прежнее, и новое, по его мнению, было куда хуже.

Роберт показал ему собор Святого Павла, слишком свежий, еще не закопченный дымом. Люди ходили по Сент-Джеймскому парку в черных масках, и Питт подумал, что некоторые из них — блудницы. Его карета еле двигалась, так забиты были улицы наемными экипажами, колясками, фаэтонами, двуколками и портшезами. На улицах было полно чернокожих и матросов-индийцев, приплывших на судах компании, и Питт почувствовал себя потерянным в разлитой вокруг темноте. Он все время оглядывался, не следят ли они за ним.

В толчее и гомоне, ощущая натиск тьмы, он почувствовал себя заблудившимся — это ощущение испытывают все возвращающиеся, и оно остается с ними некоторое время, если не навсегда. (Я испытал это столетием позже — когда оказался в Лондоне, растерянный, нищий в незнакомом городе.) Он спрашивал себя, не была ли его жизнь в Индии истинной жизнью — или то было всего лишь предисловие к этой жизни, которую он собирается начать.

Он сразу почти физически почувствовал заразу, витавшую в этом городе, и все время обмахивался, разгоняя воздух. Он слышал громкие призывы торговцев лекарственными травами, корнеплодами и новостями.

— Апельсины!

— Девушки, купите свабу (швабру)!

— Двенадцать пенсов за меру устриц!

— Один крупный бриллиант! — прошептал он Роберту, который решил, что у отца кружится голова.

Он был в разлуке с бриллиантом целых восемь лет, за это время камень распилили, отшлифовали и отполировали, и камень превратился в самый лучший бриллиант в мире. Питт должен был увериться в этом. Он стар, ему почти пятьдесят лет, путешествие крайне утомило его, подагрическая нога болит, и все же он желал непременно отправиться в Тауэр, чтобы взглянуть на драгоценности короны.

— Прямо сейчас, отец? — удивился Роберт, ведь губернатор еще не видел ни других своих детей, ни детей Роберта.

Пока лакеи ждали в стороне, они с Робертом заявили о своем прибытии лейб-гвардейцам, стоящим на страже Тауэра, и отдали им на хранение свои шпаги. Он предупредил сына, что хочет оставаться инкогнито. Один из лейб-гвардейцев сопровождал их.

Они прошли сквозь узкие ворота, откуда дворян увозили на лодке вверх по Темзе для исполнения приговора. Чтобы не показаться слишком торопливыми, они уставились на старинное здание, где четыре льва содержались в заточении вместе с одной собакой, и покорно восхитились этим зрелищем.

— Почему эти природные враги могут сосуществовать в заключении, а ты враждуешь со своими сестрами и братьями? — спросил Питт.

Они видели волков и тигра, двух древних орлов и двух больших индийских кошек хорошо известной Питту породы. Там было оружие всех старых английских королей — огромный доспех Генриха Восьмого на подкладке из алого бархата, утыканной булавками ради шутки. Всякий желающий мог получить булавку как оберег от импотенции или бесплодия. Они видели топор, который некий боец привез из Франции и которым была обезглавлена Анна Болейн и рассечена шея графа Эссекского.

Под деревьями прогуливался старый лорд Гриффин из Дингли Холла, полковник гвардии короля Якова, который был осужден за предательство. Каждый месяц королева Анна спасала его от казни.

— Подлый якобит. Надеюсь, его скоро повесят, — сказал Питт. Старый виг был очень встревожен симпатиями Роберта к тори, что было еще одной причиной неприязни между ними.

Питт все еще оглядывался, не следят ли за ними, когда наконец они достигли двери, замкнутой на засов и охраняемой двумя часовыми. Внутри была перегородка и железная решетка, сквозь которую, усевшись на скамьи, можно было наблюдать драгоценности английской короны. Питту страшно хотелось, чтобы лейб-гвардеец исчез и оставил его созерцать то, что было перед ним.

Он видел множество бриллиантов, жемчугов, сапфиров, модель замка из золота, два огромных аметиста — один в парламентской короне, а другой в большой державе, — прекрасный крупный аметист и три огромных жемчужины, одна крупная, как лесной орех. Для Питта то были всего лишь орехи, тогда как он владел сливой.

— Вот этот известен как «Рубин Черного Принца», — сказал сопровождающий, — в честь принца Эдуарда, которого похоронили в черных доспехах. Этот рубин принадлежал Абу Саиду, одному из арабских правителей Гранады. Педро Жестокий, король Кастилии, убил его и подарил рубин принцу…

И он поведал о том, что Генрих Пятый носил камень на шлеме в битве при Азенкуре и как капитан Блад, одевшись священником, украл его драгоценности…

— Да ведь он величиной с яйцо, — сказал Роберт, слишком склонный к очевидности.

Губернатор не слушал. Не обращая внимания на огненно-красные вспышки, которые поднимались вверх по стенам башни, он сложил в кружок большой и указательный пальцы, пытаясь измерить рубин и мысленно сравнить с камнем, спрятанным у него в сапоге. Ему нравилось думать о встрече великих драгоценных камней, хотя этот рубин уже имеет столь славную историю, а его алмаз, как он понимал, еще только начинает свою.

Цвет и огонь его камня так запечатлелись в уме Питта, что он без сомнений убедился — здесь нет ему равных. Они вышли и дали сопровождающему на чай. На улице Питт снова сел в карету, скрестил ноги и посмотрел на свой сапог.

— Я боялся, что наш бриллиант окажется собакой среди львов, — сказал Питт. — Но это лев.

— Еще какой лев, сэр, — сказал Роберт, который только сейчас сообразил, что отец так и не поблагодарил его.

* * *

Спустя несколько недель, в то время, которое англичане называют кануном дня Всех Святых, группа немецких ученых пила в Парижской кофейне в Лондоне. Среди них находился Закариас Конрад фон Уффенбах, который со своим братом Иоганном, останавливаясь в каждом городе, совершал длительное путешествие по Англии ради покупки редких книг и манускриптов и осмотра собраний известных библиофилов. (К счастью, он опубликовал дневник, который Балькомбы одолжили мне).

Он и несколько силезцев обсуждали, какие своеобразные люди эти англичане и каким дорогим городом оказался Лондон, когда барон Нимпц, химик из Силезии, вмешался в разговор.

— Я видел бриллиант герра Питта. Я держал это чудо в собственных руках.

Он сказал, что кто-то предложил восемьдесят тысяч фунтов стерлингов за камень, и продолжал говорить о нем, пока фон Уффенбах не сказал, что всем хотелось бы увидеть такое чудо.

— Nein, nein, вы не должны даже расспрашивать о нем, — сказал барон. — Герр Питт постоянно меняет свое имя и место жительства, когда бывает в Лондоне, боясь, что на него нападут и убьют из-за этого бриллианта. Говорят, что «Великий Питт» гораздо крупнее, чем бриллиант, принадлежащий герцогу Флорентийскому. Я набросал небольшое описание и могу позволить Закариасу переписать его в свой дневник.

Случай свел братьев фон Уффенбах с самим Питтом двумя неделями раньше, в Тотхилл Филдз, где выбирали нового члена нижней палаты парламента. Старый губернатор приехал верхом, чтобы поддержать своего приятеля-вига, генерала Джеймса Стэнхоупа, героя испанской войны.

— Свистун на кафедре! — кричали некоторые, потому что верили слухам, что Стэнхоуп и его друзья однажды облегчились на кафедре. Они стали бросать камни и грязь и выкрикивать оскорбления. Верховые лупили друг друга большими клюшками, которые у них были приторочены к седлам.

В то время как лошадь Питта пробиралась вперед, толпа напала на подмастерье кузнеца, который поддерживал Стэнхоупа. Тот закатился под экипаж Уффенбаха. Поскольку толпа не могла добраться до него, в мальца бросали палки.

Тогда старый губернатор выехал вперед и протянул руку перепуганному подмастерью. Вытащив его и усадив к себе на седло, он оказался лицом к лицу с Уффенбахом, а потом ускакал, и кожаный передник юноши развевался на ветру.

Позже Питт рассказал эту историю Стэнхоупу, который проиграл выборы и три года спустя женился на любимой дочери Роберта — хорошенькой Люси.

* * *

Вскоре после своего приезда губернатор, которому нужно было выдать замуж двух дочерей, нанял богатый дом на Пэлл-Мэлл. За углом жили шесть герцогов и множество баронов и дворян попроще. Его повар обучался во Франции, погреб был наполнен замечательными винами, некоторые годичной или двухгодичной выдержки. Он распахнул двери перед знаменитыми людьми того времени и чувствовал, без сомнения, что он сам — один из них. Он снова заседал в парламенте, избранный от своего отвратительного городишка Нью-Сарум. Он сидел на покрытой зеленой тканью скамье в палате общин, и всем новым членам палаты указывали на него как на владельца редкостной диковины.

Но — а «но» всегда существует — силезец был прав, бриллиант сделал из Питта цыгана. «Великий Питт» означал конец всякого сна, луну, сияющую в глазах Питта, сверкающую муку. Губернатор переодевался и менял шляпы, метался по дорогам между своими имениями, совсем как наши короли Бурбоны в своих королевских кортежах. Когда он, хромая, входил в клуб, сонные старики просыпались и взирали на него поверх журналов. Большинство слышало рассказы об этой вещице из Индии, об этом бриллианте, куда более крупном, чем все остальные, и верили самым худшим россказням о Питте. В его особняках ни один нанятый слуга надолго не задерживался. Между Томасом Питтом, который ходил крадучись и постоянно оглядывался, и самым худшим заклейменным преступником не было большой разницы.

* * *

Войны сильно мешали продаже «Великого Питта». Питт хотел, чтобы Англия купила бриллиант для королевы Анны. У королевы, которой было сильно за сорок, имелись фаворитки — ее советницы и любовницы, во всяком случае, так говорили. Она уже поссорилась с Сарой Черчилль, женой герцога Мальборо, и место последней заняла Абигайль Мэшем, которая была когда-то ее горничной.

Питт нашел способ показать бриллиант королеве. Услышав, что она собирается к причастию, он отправился в часовню святого Иакова с бриллиантом, приколотым к тулье шляпы.

После службы свита королевы двинулась по главному проходу. Сначала пронесли шпагу и четыре длинных скипетра с коронами, за ними шла прихрамывающая королева, затем ее dames d’honneur, в том числе и герцогиня, прозванная Рыжей, и леди Мэшем, у которой был красный нос. Королева была дородна на мужской лад, лицо у нее было в пятнах и горело, как медь, хотя она уже не пила ничего, кроме чая. На ней было платье из золотой парчи с крупной брошью, второй подбородок свисал с ее квадратного лица.

Обычно королеву Анну носили в портшезе. В тот день она шла, скованная подагрой и привычной скорбью по мужу и семнадцати детям, умершим у нее на глазах, — и по себе самой, последней в династии Стюартов. Когда королева Анна села перед алтарем и зазвучала музыка, те, кто не принадлежал ко двору, должны были уйти. Маленький губернатор стоял, выставляя напоказ свою большую шляпу, вертел головой, и бриллиант сверкал, как бы желая поймать ее холодный взгляд. Королева не заметила — ей было не до чудес и не до бриллиантов.

* * *

Великий Могол все еще желал вернуть свой бриллиант. В конце мая 1711 года некий брамин с шестью всадниками въехал в форт Сент-Джордж, чтобы вручить послание губернатору Мадраса. Дуан Садулла Хан от имени Могола потребовал бриллиант и заявил, что камень был выкраден из его страны. Это послание и ответное письмо Питта, написанное еще в Бергене, прочли в Англии в управлении Ост-Индской компании. В декабре Питта допросили. От компании в форт пришел приказ не позволять мусульманам мешать работе из-за бриллианта, однако выяснить, как он был приобретен и не проиграет ли компания судебный процесс, буде таковой состоится.

* * *

Королева Анна умерла от апоплексии в 1714 году, и Питт поддержал наследственное право Георга Ганноверского, внука тетки Мадам, курфюрстины Софьи.

Джеймс Стэнхоуп, зять Питта, был назначен на пост государственного секретаря, три сына Питта — Роберт, Томас и Джон — все сидели в палате общин и, как и его дочери, вступили в брак с представителями аристократии.

Не было человека буржуазнее, чем этот раздобревший старый пират. Тот, кто некогда вел переговоры с набобом Бенгалии о строительстве фактории на берегах Хугли и торговал конями и сахаром в Персии и на Малайском архипелаге, кто терял грузы и торговался, ныне финансировал строительство пяти десятков англиканских церквей. Его сады были наполнены тисами, подстриженными в виде урн, елями, подстриженными в виде копий и конусов, растительными шарами, пирамидами и даже зелеными Адамами и Евами.

Не хватало только одного: Питту требовался собственный портрет. Он выбрал немца Годфри Кнеллера, который писал всех королей, а также Роберта и Хэрриет Питтов. При этом Кнеллер, принадлежавший к школе Ван Дейка, не обладал сколько-нибудь выдающимся талантом.

Кнеллер достаточно хорошо говорил по-немецки, когда писал портрет короля Георга, и достаточно хорошо по-английски, когда занялся портретом Питта. К вопросу о бриллианте он подошел с особой деликатностью: будет ли тот на портрете или нет? Кнеллер привык к причудам позирующих ему людей. Он привык изображать своих клиентов в виде римских императоров, со всеми атрибутами величия, сколь бы диковинные те ни были.

Питту не хотелось, чтобы бриллиант оказался единственной вещью, обозначающей его величие, но как он мог этого избежать? И вот — он сидит, выставив вперед ногу с высоким полым каблуком знаменитого сапога. Одна рука упирается в бедро, из другой свешивается мягкая перчатка, на лице с двойным подбородком написано: «Это я, таков как есть». На нем пышный парик с блестящими локонами. За спиной с одной стороны изображена драпированная занавесь, с другой — пейзаж за окном, некое обобщенное изображение зеленой Англии. На подоконнике лежит шляпа-двууголка, в центре которой — бриллиант. Никто из видевших этот портрет не мог не задаться вопросом: «А что это такое на шляпе? Неужели это какой-то бриллиант?»

— Нет ли среди королей, которых вам довелось писать, кого-нибудь, кто мог бы купить это? — спросил Питт у Кнеллера.

— Ха! — ответил художник. — Ха! Ха!

Кнеллер изобразил его подагрическую ногу и бриллиант на шляпе, крупный, как бакен. После каждого сеанса Питт, хромая, выходил из комнаты и прятал бриллиант.

 

8

ВХОДИТ СЕДЬМАЯ ФЕЯ

Я предупредил императора, что все они — Мадам, губернатор, Людовик Четырнадцатый, бриллиант — вот-вот сойдутся. Но прежде должен настать черед annus horribilis, года смертей.

Когда Монсеньор, первый дофин, умер от оспы в середине ночи, по всему Версалю раздались завывания, крики, всхлипывания и вопли. Была полночь, придворные примчались как были, в халатах, с растрепанными волосами, и начали, как описывает в своих мемуарах Сен-Симон, состязаться в проявлениях горя. Пришла и Мадам — в полном придворном туалете, потому что у нее все еще не было халата, и начала выть вместе с остальными. Ее сын, Филипп Орлеанский, также выдавил несколько слезинок, потому что так полагалось. Это продолжалось шесть часов.

И снова все, что она сделала, оказалось неправильным. Король уехал в Фонтенбло, а когда вернулся, среди придворных объявилась корь. Мария-Аделаида, новая дофина, заболела, и Мадам делала все, чтобы не дать врачам убить ее.

— Сегодня дофина, завтра ничто, — сказала Мария-Аделаида и умерла.

Неделю спустя корью заболел ее горбатый и хромой муж, дофин.

— Я умираю с радостью, — сказал он, потому что очень любил свою жену. А по двору поползли шепотки об отравлении.

Потом заболели оба мальчика. Старший сын, пяти лет, который был третьим дофином, умер. В результате осталось только премиленькое дитя, герцог Анжуйский, к которому не допускали врачей с их кровопусканиями и рвотными, так что он выжил и стал Людовиком Пятнадцатым. Одни и те же похоронные дроги увезли в Сен-Дени мать, отца и сына. Четыре человека королевской крови, три поколения наследников — сын, внук и правнук — умерли за одиннадцать месяцев. Хотя корь свирепствовала повсюду, все стали следить за Филиппом Орлеанским, слишком ловким, слишком приверженным химии, слишком хвастающим своей нечестивостью.

Герцог Мэн, незаконный сын короля, и мадам де Ментенон распространяли слух, что герцог Орлеанский отравил всех, чтобы посадить на трон свою дочь, герцогиню де Берри, вышедшую замуж за внука короля. Сына Мадам стали остерегаться. Он входил в апартаменты короля или в салон, и все расступались, когда он проходил мимо, а когда он приближался к какой-либо группе, она распадалась и перестраивалась, как кусочки в калейдоскопе, оставляя его в пустоте. Люди прятались за колоннами, чтобы избежать встречи с ним.

То был год, когда Мадам в письме к тетке обвинила французов в жестокосердии и рассказала, как король и его двор, повернувшись спиной к смерти, отправляются в следующий cháteau, а также описала своего тридцативосьмилетнего сына. Она писала, что он похож на ребенка из волшебной сказки. Шесть фей приходят на крестины с дарами, повелевая быть ему красивым и красноречивым, искусным во всех видах искусства и состязаний и храбрым на войне. Но седьмая фея, которую не пригласили, является незваной, чтобы все испортить. Она разрушает все дары, которые получил ребенок, густая черная борода покрывает его лицо, и он становится похож на горбуна. Седьмая фея наполняет его такой скучливостью, что он забрасывает все искусства, отталкивает достойных людей, ему не везет на войне, он начинает пить, дебоширить и так далее. Глядя на сына, Мадам понимала, что по-настоящему понять никого, даже собственного сына, невозможно.

Как раз в год 1712-й, год смерти королевской семьи, Маркус Мозес привез в Париж модель «Великого Питта». После этого бриллиант зажил собственной жизнью, перестал зависеть от бродячих евреев.

Трудно представить себе, чтобы в то время при дворе кто-либо мог приблизиться к Людовику Четырнадцатому. Король, которому тогда было семьдесят четыре года, больше не навещал свой шкафчик работы Буля, в котором хранились бриллианты, не выдвигал подносы с камнями, не тешился наборами из девяноста шести бриллиантовых пуговиц и петель — он пребывал в трауре.

Со смертью дофины Марии-Аделаиды последние остатки удовольствий исчезли из жизни двора.

Король грустил и скучал. Версаль, ставший обиталищем старости, больше не был двором. Кое-кто из придворных, уже не испытывая страха, сбежал в Париж. Когда-то слова короля: «Что-то он не появляется» — были самым страшным порицанием, как les disgráces, которая заставляет уходить украдкой. Теперь же воцарилось ужасающее спокойствие. Карточные столы исчезли. Прежде король только и делал, что строил Версаль и занимался войнами и все войны выигрывал, а ныне приобретенные территории, согласно Утрехтскому договору, оказались потеряны.

Вот когда двери вновь распахнулись перед Мадам. Она говорила с королем о былых днях и пыталась развлечь его пустяками. Все стало почти так, как тридцать лет назад, когда она была ему внове, а сам он радовался молодости и находился в зените славы.

Однажды, когда они стояли рядом, она вдруг поняла (и была потрясена этим) — король сделался меньше ростом. Он стал на голову ниже, чем был в ту пору, когда она только что приехала, когда они с Атенаис посиживали у окна в Версале и насмешничали над проходящими мимо. Теперь это был ветхий двор, плачущий в альковах, нервничающий в садах.

Мадам писала, что, когда она видит короля, по коже у нее бегут мурашки. Она вспоминала, как много лет назад она стояла на галерее и слушала его музыку и аплодисменты, распространяющиеся волной, когда он шел мимо, и становившиеся громче и громче. Она видела, как граф Л., который таился за колонной, скользнул вперед — он сказал Мадам, что уповает на честь нести трость короля. Издали она видела, как король выступает с важным видом, растопырив локти, словно для того, чтобы расталкивать толпу, глаза его рыскают из стороны в сторону, чтобы приметить, кто ждет его, кончики его туфель вывернуты наружу, как у балетного танцовщика. В тот миг он показался ей уткой — красивые ноги и изящные ступни на красных каблуках. И все те, кому оказана честь сопровождать короля на прогулке, вереница дворян — носки врозь, стянутые в поясе, локти врастопырку, треуголки под мышкой — важно выступающие утки. Каждый в широченном бархатном сюртуке, расширяющемся книзу, в парчовым камзоле почти до колен и с бриллиантами на эфесе шпаги.

Иные так сильно плескали в ладоши, что в воздух с их огромных париков поднимались облака пудры.

Король не озаботился заметить графа Л., которому всего лишь раз позволено было держать свечу во время королевского туалета. Свечу в подсвечник вставили криво, и воск капля за каплей падал на графа, и он корчил гримасы и чуть не упал в обморок от боли, но не издал ни звука.

Мадам поняла тогда, что все это — птичник, и подумала, что этот театр куда лучше, чем у Мольера, и больше никогда — или почти никогда — не боялась и не скучала.

* * *

В середине октября 1714 года, вскоре после того, как король Георг Первый Ганноверский прибыл в Англию, и даже еще перед тем, как он был коронован, губернатор Питт отправился к нему во дворец. Тридцатиоднолетний сын короля присутствовал на встрече и все время недобро улыбался.

Питт провел во дворце больше часа и показал великий бриллиант. Камень вызвал восторг, и его как будто захотели получить, и Питт надеялся, что страна купит его для королевской семьи.

Георг, правнук Якова Первого и кузины Мадам, был мелким немецким дворянином пятидесяти четырех лет, почти не говорившим по-английски. Когда король протянул свой длинный палец к драгоценности, переводчик сказал Питту, что королю понравился этот бриллиант.

Сын наблюдал за происходящим, преисполненный своей обычной ненависти. (Все английские Георги ненавидят своих сыновей, а те — отцов.) Однажды молодой принц попытался переплыть замковый ров, чтобы повидаться со своей матерью, которую Георг держал в заточении тридцать два года за якобы имевший место роман со шведом Филиппом фон Кенигсмарком. Сам швед исчез, и многие полагали, что куски его тела лежат под полом во дворце в Ганновере.

Оба они, король и Томас Питт, считали, что их обманули жены, и у обоих были сложности с сыновьями. Питт понял это сразу же, заметив, как король и его сын расположились в комнате. Он увидел хорошо ему знакомую смесь вызова, возмущения, ревности, разочарования, страха и беспомощной любви.

Оба они, Питт и король, были одержимы теми местами, где жили в молодости: Питт — своей Индией, а Георг — Горде, охотничьим домиком подле Люнеберга.

Питт отдал королю бриллиант, сказав переводчику, что это лишь на показ, а не в дар. Он услышал много немецкого и испытал ужасное чувство, испугавшись, что король может и не вернуть камень.

Король не сводил голубых глаз с бриллианта. Он приложил его к голове, где парик разделялся на два напудренных кока, и подошел к большому позолоченному зеркалу. Потом приложил камень к кружевному галстуку и опустил свой длинный заостренный нос.

За спиной у него губернатор сжал руки и выдавил улыбку, от которой слезы выступили на глазах.

Король медлил с возвращением бриллианта так долго, как только было возможно.

* * *

В конце октября 1714 года Томас Питт приехал в Фонтенбло показать le Grand Pitt Людовику Четырнадцатому.

Мадам, горевавшая по поводу недавней смерти своей тетки курфюрстины Софьи, присутствовала на королевском приеме в тронном зале. Она заметила, что теперь, когда король восседает на троне, ноги его не достают до пола. В среду они охотились, и листья хрустели под колесами коляски Мадам, потому что она уже довольно давно стала слишком тяжела для любой лошади и прекратила выезжать верхом. Она всегда любила Фонтенбло, потому что Швейцарский замок с его эркерами, деревянными панелями на стенах и тяжелыми резными скамьями очень походил на старые немецкие замки.

В тот день у короля было плохо с желудком. За завтраком жареных жаворонков и сахарные парусные корабли унесли нетронутыми. Губернатор Томас Питт вошел в эту тягостную атмосферу, стук трости аккомпанировал его шагам по паркету тронного зала.

Он был напуган и почти не замечал ни безмерности сводчатых арок, ни потолочных фресок — тела, крылья, ленты из золотого дерева, взвихренные занавеси, старые придворные в оконных нишах.

В одном из его сапог, высоком и тяжелом, хлюпала свежая кровь. Часом позже врач-француз вырвал бьющиеся сердца у двух попугаев, чтобы приложить к его пульсирующей ступне. Губернатор в своем парадном облачении и украшениях медленно кланялся, глубоко приседая и помахивая шляпой перед королем.

Людовик Четырнадцатый сидел на троне на возвышении, по обе стороны которого, прикрепленные к дымоходу, насмешничали два бронзовых сатира. Позади него на гобелене молодой двойник короля скакал на охоту. Король был мрачен.

Каждый ювелир знает, что человек, чтобы купит великолепную драгоценность, должен пребывать в определенном настроении, и это не должно быть ни великое горе, ни раскаяние. Человек должен быть в настроении бурном, праздничном и не ощущать бесплодности существования.

Уже давно король не подходил к шкафчику с драгоценностями, чтобы полюбоваться земным отражением своей славы. Он больше не открывал livres des pierres du roi, чтобы пробежать пальцем по их шероховатой бумаге. В них каждый камень был каталогизирован по цвету и форме — челночок, сердце, таблитчатый, шлем — и можно было прочесть о бриллиантах, купленных после шестого путешествия Тавернье. Тавернье, первый европеец, видевший сокровища Великого Могола, сказал королю, что он, Людовик Четырнадцатый, обладает самыми крупными рубинами. После чего Тавернье выложил необыкновенные бриллианты, некоторые в своем первозданном виде. И король приобрел их все, включая и синий бриллиант. Это было сорок пять лет назад, когда он был молод и любил Атенаис де Монтеспан, которая любила драгоценные камни не меньше его самого. В тот год он купил много других бриллиантов и жемчугов и два необыкновенных топаза из Базу. Он купил у Пере великолепный фиолетовый ромбовидный сапфир и носил его в качестве булавки для галстука. Все это было до того, как он по-настоящему взялся за строительство Версаля, ставшего последней и самой крупной драгоценностью короны. К тому времени у него уже был розовый бриллиант Ришелье и три рубина, в том числе шпинель «Cote de Bretagne», и розовый пятисторонний бриллиант «Гортензия». Ему остались все бриллианты, которые кардинал Мазарини завещал короне, в том числе «Зеркало Португалии» и «Великий Санси» — грушевидной формы, наипрекраснейший из всех бриллиантов.

В тот день он был раздражен, и праздновать ему было нечего. Дьявол подкрадывался все ближе. Теперь, когда он шел молиться, он действительно молился. Все, кто мог развлечь его, — Месье, Мария-Аделаида — ушли. Он был наказан на земле пятью умершими младенцами, уродливыми детьми, которые вынуждены были передвигаться, привязанные ремнями к железной крестовине, тремя умершими дофинами и придворными, которые стали исчезать один за другим, едва король перестал развлекать их. Он любил мадам де Ментенон так, как только можно любить свое спасение (или проклятие); как сказала Мадам, он любил ее «ужасно».

Король знал, что и королева Анна, и король Георг Английский отказались купить le Grand Pitt, и на мгновение ему захотелось владеть тем, чем не могли обладать его великие враги. Ему захотелось купить то, что было им не по карману, хотя Утрехтский мир оставил Францию ослабевшей и обнищавшей в результате его войн.

— Sire, la diamant, — сказал Томас Питт.

— Le diamant, — поправил Людовик Четырнадцатый.

Питт подал камень в соответствующей шкатулке, обтянутой изнутри синим бархатом. Король сразу же понял, что этот камень даже прекраснее, чем «Великий Санси», и в три раза крупнее его. Он подумал об Атенаис, умершей, как и другие, и о том, как она, смеясь и задыхаясь, держала бы его в своей пухлой розовой ручке и произносила бы что-то умное.

Король возжелал этот бриллиант, как если бы свет камня мог изгнать возраст и смерть и восстановить роскошь и могущество. Но королю уже некого было удивлять и поражать, как в былые годы, когда он вызывал благоговейный страх у министра Сиама и прочих дипломатов. Кто станет носить этот бриллиант после него? Он подумал о своем хорошеньком наследнике, которому исполнилось пять лет, и племяннике-дебошире, которому стукнуло сорок. То был момент, который настигает любого коллекционера, момент, когда он понимает, что вот этим он не может владеть. Король владел почти шестью тысячами бриллиантов, но эта последняя красота не будет принадлежать ему.

Мадам, которая по-прежнему не интересовалась драгоценностями, тем не менее придвинулась ближе, вспомнив, что это, должно быть, тот самый камень, о котором купец рассказывал ей много лет назад.

— У меня есть такой же крупный, — сказал король, думая о невероятном синем бриллианте Тавернье. — Мне не нужен этот красивый камешек.

— Mein Gott! — произнесла Мадам при виде камня. — Mon Dieu! Может быть, он пригодится государству.

— Государство — это я, — сказал король.

* * *

Камень породил копии, модели и повторения, которые путешествовали по свету. Наряду с бриллиантом существовал миф о нем — что он незаконный, что ему здесь не место, что он отмечен роком и что цена его запредельна. Третий великий герцог Тосканы, Козимо де Медичи, сделал предложение Питту.

Великий герцог, который странствовал по Европе инкогнито, потому что его жена не любила его и жила с другим, видел бриллиант и решил, что с помощью камня сможет вернуть жену. Но вскоре герцог передумал, ибо он был уже стар и владел многими сокровищами, и ни одно из них не смогло удержать его жену от любовника, и так он стал следующим, кто отвернулся от камня по причине большого горя. И вскоре род Медичи прервался.

* * *

Губернатору Питту требовалась слава бриллианта, чтобы продать его какому-нибудь королю, но чем шире распространялась слава о нем и его камне, тем больше Питт страдал. У него к концу дня шея болела оттого, что он все время оборачивался, подозревая слежку. Когда незнакомые люди сталкивались с ним на улице, он вздрагивал. Он избегал ночных дорог. Пусть он не носит «Питт» при себе, его самого могут похитить, чтобы завладеть бриллиантом. Его кучера знали все это. Он жил в страхе.

У бриллианта была собственная дурная репутация. Королева Анна, ее враг Людовик Четырнадцатый и король Георг отказались от бриллианта Питта. Он слишком долго оставался в Англии. Он был подобен красивой женщине, которая осталась ничьей и блекнет, как старые чернила на пергаменте. Его цена зависела от первого потрясения — от первого взгляда, от начального ослепления.

* * *

Однажды король Георг послал своего министра Джеймса Стэнхоупа, зятя Питта, к Каролине, принцессе Уэльской, чтобы убедить сына короля вернуться в кабинет и парламент. Стэнхоуп в разговоре вышел из себя и напомнил Каролине, что именно он способствовал назначению принцу ренты в сто тысяч фунтов ежегодно.

— Мы можем принять в парламенте акт, согласно которому эти деньги будут зависеть от милости короля, — сказал Стэнхоуп с угрозой.

— А вы добавите великолепный бриллиант вашего тестя к новому акту, чтобы соблазнить принца? — спросила принцесса.

Стэнхопу это не понравилось; от всякого упоминания о «Великом Питте» на лбу у него проступала испарина.

Тем не менее принцесса Каролина сделала для принца все, что могла, и тот в конце концов вернулся в кабинет и в парламент.

* * *

Губернатор вызвал к себе сына Роберта, своего внука Уильяма Питта. Губернатор сидел в специальном кресле, сделанном так, чтобы было удобно его закутанной в испачканные припарки подагрической ноге, которая теперь раздулась, как дыня.

Семилетний Уильям Питт боялся деда, который никогда не позволял ни его радостям, ни его надеждам быть беспечальными. Таким способом дед пытался подготовить Уильяма Питта, по малолетству своему верившего в абсолюты, к столкновению с этим миром.

— Смотри, мальчик.

Он вынул «Бриллиант Питта» из кармана, и солнце, заглянув ему через плечо, сделало свое дело.

— Это поэтому вас называют Бриллиантовым Питтом? Можно мне подержать его, дедушка?

Старик протянул мальчику бриллиант и сказал, что ему хочется надеяться, что он сможет позволит внуку хранить этот камень. Уже тогда из всей своей семьи он уповал только на него.

— Я продам его и заставлю деньги работать на тебя, чтобы ты мог служить своей стране и стать великим человеком.

— Как может бриллиант сделать это?

— Ты сделаешь это сам, с Божьей помощью.

— Могу ли я оставить его у себя или отдать маме?

— Разумеется, нет, — сказал губернатор.

* * *

В худшие дни войны за Испанское наследство сын Мадам, Филипп Орлеанский, каждую ночь уходил из дома. Часто он бывал с теми, кого он называл roué — под этой кличкой, означающей и «распутник», и «колесованный», сотоварищи Филиппа Орлеанского вошли в историю — потому что заслуживали колесования (хотя сами они утверждали, что кличка возникла оттого, что они настолько преданы ему, что дали бы себя колесовать ради него). Иногда они ходили инкогнито, и одна такая ночь застала их в доме трагика Дюкло, где собирались все самые известные любители азартных игр. Дом был великолепный, в каждой комнате накрыт роскошный ужин. Здесь звучала своя музыка — щелк-треск перламутровых и слоновой кости фишек. Накрашенные лица, испещренные мушками, появлялись и исчезали в мерцании свечей. Крики, смех и вино лились среди гомона игр.

Герцог Орлеанский, который слишком легко поддавался чарам фруктовых вин, сухого остроумия и таким красавицам, которых не нужно принуждать, не был особенно предан игре (он предпочитал другие развлечения), но переходил от стола к столу, пока не увидел толпу, собравшуюся вокруг одного из столов. Там играли в фараон — опасную игру.

Банк держал красивый человек с оспинами на лице. Он появился довольно неожиданно с двумя огромными кошельками золота. Он играл с такой барской беспечностью, что Филипп Орлеанский спросил, кто это, поскольку гость был явно и иностранец, и незнакомец. Человек был высок, светловолос, богато одет и имел привычку постукивать по глубокой ямке на подбородке. Он играл без всяких ограничений.

— Las, Las, — шептались все.

— Hélas? (Увы?) — спросил герцог Орлеанский и ощутил мгновенное притяжение и симпатию к банкомету.

Его старый наставник, аббат Дюбуа, твердил Орлеанскому, что не существует абсолютно хороших людей, и в незнакомце герцог сразу угадал родственную душу. Герцог знал математику и решил, что этот Las делает в уме какие-то расчеты, что и позволяет ему выигрывать. У гостя была система, но ведь все играющие в фараон думают, что у них есть система, и те, что играют постоянно, впадают в бедность, в то время как раздающие карты и банкометы, которые не играют против игры, выигрывают огромные суммы. (Это, к несчастью, я сам слишком хорошо знаю.) Беспечная экстравагантность была душой игры, но не душой того, за кем наблюдал герцог.

Никому, если он шулер, не может так везти, а он видел, что указательный палец игрока не плутует. Казалось, чужак овладел самыми законами вероятности. Он считал карты, которые приходили, и знал, какими преимуществами будут обладать те, что придут. Герцог Орлеанский любил необычные методы и тех, кто казался беспечен.

Герцог обратился к другим, опьяненным, как и о сам, риском без страха или веры, и спросил, кто это такой.

Большинство окружающих знали историю этого человека лишь частично — родился в Шотландии; дуэль из-за любовной интрижки в Лондоне, на которой он убил соперника и за это едва не отправился на виселицу; изгнание; годы странствий по Европе, всюду за карточным столом всегда выигрывал, пока не сколотил состояние. Герцогу сообщили, что этот человек изучал банкометство и коммерческое дело, финансы и ценные металлы и лотереи в других странах. За мастерство за карточным столом при повторном появлении его вышвыривали из всех столичных городов, однако он как-то избежал позора и заработал легенду. Романтика его жизни, особенно ее свобода, привлекали герцога, этого скучающего аристократа. Он уже догадался о многом, поскольку нередко два человека дурной репутации узнают друг друга с первого взгляда.

Лоу был всего на несколько лет старше герцога, и у них было больше общего, чем полагал каждый из них, ибо у обоих жены имели физические дефекты. У мадам Лоу — которая была ему не совсем жена — имелось пятно клубничного цвета на левой щеке, а у госпожи герцогини Орлеанской одно плечо было выше другого, да еще паралич, от которого у нее дрожала голова. Обычно она лежала дни напролет, опуская в свой накрашенный рот маленьких зажаренных птичек, хрустела косточками, в то время как ее голова тряслась, словно непрерывно что-то отрицая.

— У каждого игрока в фараон есть особенная система, — сказал герцог одному из своих распутников, — но в конце концов все системы подводят.

* * *

После смерти Людовика Четырнадцатого Филипп Орлеанский стал регентом Франции, правил за Людовика Пятнадцатого, которому было всего пять лет. Он подружился с этим Las, которого звали Джоном Лоу.

* * *

Список претензий губернатора Питта к своему наследнику рос. Роберт отличался склонностью к мотовству и не был достаточно добр к своим братьям и сестрам. Джеймс Стэнхоуп предложил Роберту должность секретаря гофмаршальской конторы принца, но тот не потрудился принять предложение.

В 1715 году в Шотландии начался мятеж в поддержку Стюарта, претендующего на трон. Питт сделал все, чтобы сохранить то, что он называл «французской безделушкой». Друзья Роберта, принадлежащие к партии тори, могли бы привести к его падению. Губернатору тогда было шестьдесят лет, и он на собственные деньги вооружил полк, чтобы сражаться вместе со своим младшим братом Томасом. Бриллиант все еще не был продан.

Мятеж подавили, и Питта за его верность король Георг назначил губернатором Ямайки. 19 июня 1716 года Питт отправился поцеловать руки у короля, принца и принцессы в знак того, что он принимает назначение. Предполагалось, что он уедет еще до конца лета, и он начал изучать географию и историю тропического острова. В декабре он все еще спорил о том, какова будет его власть, а месяцем позже Франция сообщила ему, что ее интересует «le Grand Pitt». Начались переговоры, и представителем другой стороны стал Джон Лоу.

 

9

1717: ГОД КАМНЯ

По требованию регента Джон Лоу наносил визит герцогу Сен-Симону каждый вторник в десять часов утра. Обычно он оставался на полтора часа, иногда на два. Великолепная карета Лоу везла его по парижским улицам, многолюдным и возбужденным — все из-за него — и полным обычного шума. Он так и не привык к постоянному звону колоколов, которые все еще были католическими и чуждыми для него. Иногда он затыкал уши пальцами, но только не в этот летний день 1717 года — руки у него были заняты небольшим квадратным предметом, который он держал очень крепко.

Он проехал мимо тюрьмы, где теснились узники, ожидающие отправления в порт. В Америке только что заложили город Новый Орлеан, названный, конечно, в честь регента. Были нужны люди, которые должны поселиться там и на всех огромных территориях вдоль Миссисипи, объявленных Лассалем владениями великого монарха (тех самых, которые император продаст обратно Америке в 1803 году). Узникам предстояла погрузка на корабли вместе с «невестами Миссисипи», и это тоже было из-за Джона Лоу.

Полы сюртука Лоу, затканные золотыми лозами с усиками, были расправлены на сиденье, сам он покачивался из стороны в сторону, длинные пальцы сжимали предмет, лежащий на коленях. В голове у него стремительно мелькали расчеты и результаты; на его туфлях сверкали бриллиантовые пряжки. Он велел кучеру остановиться, чтобы купить печеного картофеля. Рассчитываясь, он крепко зажал предмет под мышкой. Уличная торговка пришла в восторг при виде прекрасного иностранного принца, а картофель стоил столько же, сколько и неделю назад. Лоу швырнул его на дорогу.

Старинные дома клонились над ним с обеих сторон узких проездов, готовые рухнуть и разбросать своих певчих птиц, горшки с цветами и все тайны. По обеим сторонам мостов дома словно целовались, когда он переезжал на левый берег. Главные улицы были так забиты людьми, что каждый день растоптанных горожан приносили в морг и клали рядом с теми, кто утонул в Сене.

Карета Лоу въехала в ворота и на подъездную аллею особняка Сен-Симона, носившего название «Стойкость».

Лакей доложил о monsieur Las. Сен-Симон, выйдя навстречу Джону Лоу, заметил предмет, который тот нес, но спрашивать ни о чем не стал.

Джон Лоу явно огорчился. Он едва приподнял шляпу, что оскорбило Сен-Симона, и он почти забыл уступить ему дорогу, когда они проходили в двери. Герцог был шокирован, и его голова тряслась у плеча Лоу. Как сказал ему покойный король, он слишком скор на обиду, особенно когда дело касается титулования. Как новоиспеченный аристократ, он уделял этому слишком много внимания. Никто не поднимал большего шума по поводу почтительности и не ценил более возможности держать салфетку Людовика Четырнадцатого во время причастия или свечу, когда король ложился в постель. В этом он был полной противоположностью регенту, о котором историограф Дюкло писал: «Личное превосходство позволяло ему не гордиться своим положением».

Для Сен-Симона эти встречи с Лоу были тяжелой обязанностью. Лоу постоянно озирался по сторонам, будто подозревая всех и вся. Сен-Симон никогда не был уверен, какое яйцо высиживает Лоу, и подозревал, что таланты Лоу, как и таланты регента, определяют его ошибки.

Лоу эти утренние встречи были нужны, чтобы провести своих сторонников в парламент, улучшить разговорный французский и узнать сплетни о стране, обогащением которой он был занят. То была очень полезная близость.

— Готовы ли вы дать мне урок, Monsieur le Duc, — сказал он со своим ужасающим шотландским акцентом. — Что я сделал на этой неделе неправильно?

Маленький герцог взъерошился, потому что почувствовал, что его не принимают всерьез.

Как то бывало каждый вторник, Лоу попытался заинтересовать Сен-Симона предложением сделать состояние, приняв участие в его банке и в «Миссисипской компании».

— Луи, — начал Лоу, и Сен-Симона передернуло, когда его имя употребили без всяких церемоний, — я сохранил несколько акций для вас и госпожи герцогини…

Лоу приподнял локон парика и начал накручивать его на палец, — привычка, которая вызывала отвращение у Сен-Симона своим легким намеком на чувственность.

— Весьма губительная приманка, — сказал Сен-Симон и снова принялся объяснять, что он отвергает самую мысль об обогащении за счет других.

Лоу заверил его, что любой может купить акции и заработать на своих деньгах даже тысячу процентов, и он может встретиться со всеми держателями бумажных банкнот.

— То, что годится в республике, никак не может сгодиться в нашей монархии, где самые разные причины способны подорвать такую систему, — сказал Сен-Симон.

Не было большего монархиста, чем этот маленький герцог, и не было большего защитника тех, кто нуждался в этом меньше всего.

— Системы подобны крысам, которые проникают сквозь двадцать дыр только для того, чтобы обнаружить те две, сквозь которые им не пройти, — продолжал он. — Конечно, я не могу постичь этого полностью, я совсем не знаю математики.

И то правда, блестящий маленький герцог не знал даже основ арифметики.

Как всегда, он предупредил Лоу не печатать банкнот больше, чем возможно обеспечить золотом и серебром. Он подозревал, что Лоу радикал, и был, конечно, прав, ибо Лоу разрушил бы классы задолго до того, как это сделала наша революция. Затем они приступили к истинной цели визита — к слухам.

— Этого Аруэ выпустили из Бастилии, — сказал Сен-Симон, который, как и все придворные, был профессиональным снобом. — В конце концов, он сын нашего нотариуса и теперь называет себя Вольтером.

Сен-Симон, считавший весь Париж большой клоакой и собиравший рассказы о низкой нравственности своего времени, был уже готов покончить с анекдотами, когда поднял глаза и увидел на лице Лоу явное страдание.

Они сидели на двух креслах, подавшись вперед. Лоу рассматривал обстановку — змеистую, извилистую, как и ее владелец, — и блестящий пол, и словно не слушал. Он держал предмет на колене, и когда говорил, перебирал веревочку. Сен-Симон все смотрел, и, чтобы позлить его, Лоу начал перебрасывать предмет из одной руки в другую.

Сен-Симон описывал новейшие выходки дочери регента, потому что его жена служила при дворе. Молодая герцогиня де Берри притязала на королевские почести и ездила по Парижу, предшествуемая звуками тарелок, барабанов и труб.

— За исключением скупости, она — образчик всех грехов, — сказал Сен-Симон и помолчал, желая, чтобы его вопрос показался неподготовленным. — Но что такое у вас в руке?

— Теперь, когда регент отказался от него, это не имеет особого значения. — Лоу опустил свои большие синие глаза, как это могла бы сделать женщина, и Сен-Симон понял, почему, несмотря на его покрытое оспинами лицо, он так нравится дамам. Внезапно Лоу встал и, вынув шпагу — ту самую, которой убил человека много лет назад в Лондоне, — разрезал веревочку, которой был обвязан предмет.

— Un diamant? Не может быть! — сказал герцог.

— Нет, это всего лишь модель в натуральную величину. Настоящий бриллиант сейчас находится в Англии. Король Георг отказался купить его, как и другие монархи. Мы могли бы опередить всех и получить это сокровище, поскольку это, конечно… — Он хотел было сказать «лучший бриллиант в Европе», но понял, что в словах нет надобности.

Сен-Симон приложил модель к плечу и с важным видом направился к зеркалу, рама которого была заново выкрашена белой и золотой краской. Теперь он держал бриллиант у себя над головой, словно в короне.

— Это истинный размер? Это же слива! — Он подошел к серебряной чаше и поднес его к сливе сорта ренклод. — Какова цена?

Лоу назвал цену — четыре миллиона ливров, — которая потрясла герцога, знавшего, что у Лоу имеется множество грандиозных и забавных планов касательно кредита, территорий по берегам Миссисипи, бумажных денег, налогов на сельское хозяйство и тому подобного, поскольку регент отдал Лоу всю Францию, чтобы играть с ней в азартную игру.

— Я сказал агенту, что это совершенно невозможно. Думаю, мы сможем получить его за половину суммы, — сказал Лоу, знавший, что именно так и будет.

— Значит, регент должен купить его для короля (королю было тогда семь лет) — и для всех будущих королей? Какова его история?

Лоу, обладавший ко всему прочему даром рассказчика и выдумщика, поведал историю камня. Несколько лет спустя, когда Сен-Симон писал свои мемуары, он утверждал, что некий рабочий на прииске спрятал алмаз в заднем проходе и довез его до Европы, где цена камня оказалась слишком высокой для многих принцев. Тогда некий торговец сделал хрустальную копию и пошел к Лоу, который предложил камень регенту. Когда регент решил, что это слишком дорого, Лоу привлек на свою сторону Сен-Симона. Конечно, все это совершенно неверно, но показывает, какие трюки время и вымысел могут сыграть с любой историей. Или, возможно, сам Лоу придумал сей рассказ. Лоу мог продать что угодно кому угодно и в конце концов он продал регенту всю финансовую систему Франции.

— Король Франции не может упираться из-за цены; это не соответствует его величию, — сказал Сен-Симон, который уже считал эту покупку своей идеей. — Чем больше монархов отказалось от камня, тем больше оснований, чтобы он остался за Францией. Мы должны послать за бриллиантом.

— Вместе мы сможем убедить регента, мой друг, — сказал Лоу, который от восторга еще больше забылся и стал еще фамильярнее. — Мы должны пойти к нему.

Лоу изучал комбинации людей так же, как изучал карточные комбинации. Он знал, что Сен-Симон, который вырос с регентом и был почти одних с ним лет, может побудить того если не к добродетели, то к действию. Все труды, которые он потратил на Сен-Симона, окупились сторицей.

— Да, Las, — сказал Сен-Симон. Никто из них никогда не мог правильно произнести его имя.

Герцог проводил Лоу до начала лестницы. Хотя дверь была широко открыта, так что могли пройти оба, Джон Лоу уступил дорогу.

* * *

Филип Орлеанский, регент Франции, имел распорядок, которому следовал настолько точно, насколько способен человек, которому все мгновенно наскучивает. Он никогда не обедал, но выпивал чашку шоколада в три часа, когда просителям разрешалось войти к нему. Дни он отдавал работе, а ночи, которые начинались после того, как он навещал свою мать, предназначались для его единственного развлечения — дебошей.

Для начала в пять или в шесть часов он приходил проведать Мадам. Ей уже шестьдесят четыре года, и она, хронически недовольная, маниакально марающая бумагу, почти полностью удалилась от дел двора. Он целовал ей руку и стоял, пока она не предлагала ему сесть. Часто она забывала это сделать. Она видела мало своего во всех своих детях; все ее радости остались далеко в прошлом, в черных лесах и на маленьких дворах другой страны.

Затем регент уходил в ночь, к своим двенадцати распутникам (из которых он любезно исключил Сен-Симона). Можно было видеть, как его карета без опознавательных знаков грохочет по Парижу с такой скоростью, что качаются лампы на цепях, натянутых над улицей.

Распутники всегда ждали его, и, когда он появлялся, начиналось веселье. Самые отвратительные слухи были правдой — хористки, актрисы из «Комеди Франсез», случайная двенадцатилетка, предварительно соблазненная его камердинером (ибо регент никогда не насиловал женщин), снятые одежды, рифмы и памфлеты, тела, вздымающиеся и опускающиеся в каком-нибудь углу. Мужчины в масках, женщины верхом на их коленях, шлепки по коже. Иногда накрытый стол поднимался из-под пола, полный непристойного фарфора, серебряных ваз, отражающих фрагменты немыслимых сцен, когда распутники, соревнуясь, пытались вывести регента из апатии и шокировать его своей дерзостью. Слуги ставили пищу и убегали прочь от этого опасного веселья.

Регент наслаждался; ему требовалось возбуждение. Поэтому ночами он смешивал ранги и передавал своих любовниц другим в покоях, где не было ни рангов, ни воспоминаний.

— Начинайте con-fu-sion! — командовал он по-английски, проказливо выворачивая последний слог, возвышая голос и стуча тростью об пол. Его бешеные больные глаза щурились, шаря по комнате в поиске дальнейших развлечений.

* * *

В первые восемнадцать месяцев своего правления регент попытался завести во Франции новый порядок. Он призвал многих, удаленных по религиозным причинам, и освободил из Бастилии тех, кто был схвачен за неизвестные преступления. Он объединился с Англией, Голландией и Священной Римской империей, чтобы препятствовать попыткам Филиппа Испанского унаследовать французский трон, если мальчик-король умрет. Но Палата юстиции не оправдала своего названия. Слуга давал показания против своего господина, Бастилия снова наполнилась; что касается католической Испании, регент только ослабил и без того слабеющего нашего наиболее естественного союзника. Он уже потерпел поражение. В промышленности был застой, сельское хозяйство нищало, и королевство задолжало на много лет вперед. Не удивительно, что Филипп Орлеанский ждал ночи.

Лоу видел, что нужен кредит, и принес свой план банка — частного банка, но вскоре это будет королевский банк с бумажными деньгами. Потом Лоу задумал большие торговые компании. То, что он был иностранец, протестант, игрок с дурной репутацией и в оппозиции к парламенту, делало его успех еще более замечательным.

Регент позволил Лоу выпустить банкноты и вложил миллион ливров в это дело самым публичным образом, каким только возможно. Он верил в Лоу, как верил в немногое, верил, как один негодяй другому негодяю.

Они сидели вместе, и их глаза поднимались на одну и ту же проходящую мимо женщину, они играли в теннис, и смеялись они одновременно. Так Лоу было позволено открыть кредит для Франции, пока регент пил и распутничал до рассвета.

По утрам воспоминания одно за другим постепенно возвращались к регенту. Он походил на человека, который кружит по большой комнате со свечой. В каждом углу открывается зрелище, которое лучше было бы оставить неосвещенным, — паническое бегство попавшихся в ловушку попискивающих созданий. Он вспоминал случайные слова, спадающие одежды, неуместные пьяные ласки. Иногда в этом прискорбном блуждании по памяти он видел светлые глаза своей дочери, герцогини де Берри, — он видел ее даже раздетой, ибо часто по ночам она присоединялась к его нечестивому веселью, и об этом знал весь Париж.

Каждое утро он спускался в долины разочарования. Каждую ночь ему приходилось закрываться от всего. Благом было то, что двора больше не существовало. Когда регент распустил свой двор, закрыл Версаль и Марли и переехал в Париж, в Пале-Рояль, старые придворные оказались без пристанища. Не было больше «апартаментов», не было званых обедов. Новые жили в Париже в салонах и на балах, где можно было творить все что угодно под прикрытием масок из черного бархата.

Регент спешил уединиться в Люксембургском дворце с дочерью и распутниками или в Сен-Клу, когда позволяло время года.

Этикет упростился, стал чем-то вроде словесной конструкции. Остроумие — колкость, bon mot, резкий выпад и умелый ответ — заменило манеры. Регент вырос среди всякого рода межродственных распрей, рытья подкопов и контрподкопов при дворе — выпад, ответный удар, удар, удар, удар. От этого он очерствел. Взращенный для интриг, принужденный жениться в семнадцать лет, он так и не нашел своего дьявола, но все еще продолжал упорно искать. Людовик Четырнадцатый, подозревая, что на самом деле он человек не такой плохой, каким хочет казаться, называл племянника «хвастуном в преступлениях». Регент старался быть как можно более худшим, чтобы выяснить, кто, несмотря ни на что, будет любить его.

* * *

Герцог Сен-Симон никогда не опустился бы до совместных интриг с Джоном Лоу, но все же не сговариваясь они оба знали, что утро — наилучшее время, чтобы уговорить регента. Когда глаза у него слабы и он еще раздражен, он готов подписать все, что угодно.

Итак, в должное время поутру с моделью le Grand Pitt они явились в Пале-Рояль, где лукавый Ватто расписал стены сценами fétes galantes. Этими Пьеро и Коломбинами, скачущими нимфами и сатирами, вздутыми холмами плоти с драпировками, прилипающими таким образом, что они бросали вызов природным свойствам ткани, Ватто высказал свое отношение к веселью регента и его дочери, герцогини де Берри. Вялые пастухи, положив руки на бедра, сидели, развалясь, на траве вокруг. Но, надо сказать, регент издали не слишком ясно их различал.

В тот день у регента болела голова от шампанского, и красные пузырьки прошлой ночи превратились у него в голове в тысячу иголок. Лоу и Сен-Симон отметили ярость в его прищуре и желание поскорее остаться одному.

— Опять этот булыжник, — сказал регент, щуря воспаленные глаза.

— Сир, Сен-Симон согласен, что вы должны купить этот бриллиант ради чести короны, — сказал Лоу.

— Вы знаете, как я уважаю моего предка, который обещал каждому французу курицу в горшке по воскресеньям. Я не могу позволить такую экстравагантность. Меня за это будут порицать.

— Вы экономны, как Мадам, — сказал Сен-Симон. — Ваш отец, который любил бриллианты, как никто другой, не дал бы этому сокровищу ускользнуть.

— Почему вы так заинтересованы в этой английской покупке? Что она значит для вас?

— Совсем ничего, сир, — сказал Сен-Симон.

Лоу ничего не сказал, потому что ему причиталось пять тысяч фунтов. Беспокоясь за свои комиссионные, он радовался присутствию Сен-Симона, давшему ему возможность промолчать.

— Вы правы, думая о своих подданных, — сказал Сен-Симон, — но подумайте о счастье, которое они почувствуют при виде такой вещи, выкраденной у англичан из-под носа. Достойно осуждения, если частное лицо тратит деньги на бессмысленные украшения, когда у него есть долги, которые он не в силах уплатить, но для величайшего короля Европы это просто обязанность.

Сен-Симон чуть не подпрыгнул на своих маленьких туфлях, увидев, что монарх опустил взгляд на хрустальную модель. Поскольку регент уже не мог различать цвета, она произвела на него гипнотическое воздействие.

— Но разве это стоит четырех миллионов?

— Сир, ценность зависит от редкости, а не от пользы. Вода очень полезна, но ценность ее мала… От бриллиантов мало пользы, но ценность их огромна, потому что спрос на бриллианты гораздо выше, чем их количество, а такого, как этот, вообще не существует, — сказал Лоу.

Именно губернатор Питт высказал замечание, позже использованное Джоном Лоу, что любая вещь стоит столько, сколько за нее согласны заплатить. Именно Питт склонил Индию менять алмазы (которые довольно часто находят в этой стране) на красные кораллы (которые там редкость). Если ценность вещи или валюты лежит в представлении о ее ценности, тогда бумага может быть деньгами, а кораллы — бриллиантами.

— Я подумаю, — сказал регент, позаимствовав любимое выражение своего дяди. (Его же любимым выражением было «Divide et impera» — «Разделяй и властвуй» — игра, в которую он играл с Регентским советом, своими распутниками и своими женщинами.)

— Нет, вы не должны позволить ему ускользнуть, — сказал Сен-Симон. — Такой случай может никогда больше не представиться, потому что, вне всяких сомнений, он окажется в Испании у вашего кузена, или опять у короля Георга, или у австрийского императора…

— Вы можете оплатить его частично и отдать в залог кое-какие драгоценности, пока долг не будет выплачен, — сказал великий финансист. — Я думаю, вы могли бы получить его за два миллиона…

Дух времени — соперничество — подхватил регент, к этому добавилась его неизменная неспособность сказать «нет» — он чаще говорил «может быть», что одно и то же. Он понимал, что все другие монархи узнают об этой сделке. Купить этот камень — почти политическое дело.

Русский царь Петр, у которого заканчивался шестинедельный визит в Париж, только глянул на бриллианты короны, выложенные перед ним в апартаментах герцога де Виллеруа в Тюильри. Он скривился — обычная гримаса, которой царь был обязан яду, поднесенному ему в детстве, — и отвернулся от всего этого великолепия. Он отказался принять в дар усыпанную бриллиантами шпагу, чем оскорбил регента. Он отверг апартаменты королевы и в конце концов расположился рядом с арсеналом, где спал на походной кровати в чулане. Этот царь, который ненавидел роскошь, позже сказал, что упадок неизбежен для народа, столь преданного излишествам.

Подобно регенту и многим правителям (в том числе и тому, кого я знаю лучше всех), великий царь был нетерпелив. Если его карета была не готова, он садился в первый же попавшийся экипаж. К тому же он был варваром без перчаток и без пудры на волосах, ходил в одежде рваной и грязной, пахнущей болезненной сладостью слишком многих ночей, проведенных в попойках.

— Это символ всего, чем Франция снова может стать, как в первые дни Великого Монарха, — сказал Сен-Симон. — Это великолепие, по которому регентство будут помнить долго. Кроме того, разве два миллиона как-то скажутся на нашем финансовом положении? Месье Las может подтвердить, что эта трата будет едва заметна.

Лоу закивал столь энергично, что у него съехал парик. Герцог Сен-Симон походил на одну из тех без меры расплодившихся собак, что наполняют двор.

Вцепившись в кость или в шелковый чулок, такая собака трясет головой и тянет, урча от счастья, что бы там ни было на другом конце.

— Значит, эта идея прочно поселилась в ваших головах? — сказал регент.

Сен-Симон видел, что регент начинает скучать. Скука была одновременно его врагом и его сутью.

— Этот бриллиант назовут «Регентом», — сказал Лоу, думая о том, что Новый Орлеан он тоже назвал в честь регента.

Регент видел, что все его планы относительно Франции ни к чему не привели, все восемь его детей, даже незаконные, дефективны и распутны. Всегда перед его глазами стояло величие, которое предшествовало ему и могло бы следовать за ним (хотя у него были некоторые сомнения относительно короля-мальчика). Немногие известные бриллианты короны имели имя; бриллианты Мазарини были известны под его именем все вместе. Этот же камень сулил возможность остаться в памяти потомков.

Пока Сен-Симон обрабатывал регента — это заняло несколько недель, — Лоу в письме убеждал Питта, что тот никогда не найдет покупателя за такую цену и потеряет в деньгах, если придется разрезать камень на куски. Питт спустил цену с четырех до двух миллионов ливров, что равнялось ста сорока тысячам фунтов. Ему должны были заплатить сто тридцать пять тысяч фунтов, а пять тысяч получал Лоу.

Так старый губернатор, грозивший лишить наследства любого из своих детей, кто станет играть в азартные игры, продал бриллиант при посредстве самого ловкого игрока в Европе. 6 июня регент заставил Совет согласиться на сделку и тем самым показать, что они доверяют ему.

Сен-Симон гордился тем, что заставил регента совершить эту покупку. «Регент» станет символом регентства, этот гротескно крупный бриллиант будет поражать, потрясать и отвлекать простой народ. Сен-Симон утверждал, что бриллиант будет популярен у народа Франции; возможно, так оно и было. Во всяком случае, это была симпатичная штучка.

* * *

Я написал эти слова и почувствовал у себя на плече тяжелую руку императора и ощутил запах одеколона, которым натирают его по утрам, а он кричит: «Сильнее! Сильнее!» Запах, как у мяты, сорванной в солнечный день, размятой с лавровым листом, и еще в нем чуется что-то железистое, вроде ружейного масла.

— Вы так наивны, Лас-Каз. Вы не можете игнорировать политического смысла этой покупки. Джеймс Стэнхоуп, зять Питта, тогда вел переговоры с министром Дюбуа, и продолжались они достаточно долго. Союз с Англией был очень важен, чтобы удержать Францию вне войны и подтвердить могущество регента.

— Прежде всего, — продолжал он, — Георг хотел, чтобы Франция изгнала Стюарта — претендента на престол — и демонтировала крепость Мардюк. Англичане боялись, что мы заключим союз с царем Петром и вторгнемся в Ганновер — родину короля. Дюбуа пытался подкупить Стэнхоупа шестьюстами тысячами ливров, но тот отказался. Тогда он нашел способ получше.

— Вы имеете в виду покупку бриллианта? — я был искренне удивлен.

— Ну, конечно. Это была часть цены за договор в Тройственном союзе. Во всем есть политическая подоплека.

— Вы также неправы, относясь с уважением к Сен-Симону, — заметил император. — Его собственный отчет показывает, что он ошибался, ибо он заявляет, что регент купил камень без огранки, хотя мы знаем, что бриллиант был огранен. И все-таки мне гораздо больше нравятся ваша и его фантазии. Может быть, все так и оставить. Маленький герцог был очень забавен. Он преувеличивал свою роль во всех делах двора. Но был человеком верным, когда дело касалось Лоу или регента. Он оставался непоколебим в эпоху разврата и коррупции и правильно сделал, не вложив деньги в дело Джона Лоу.

 

ЧАСТЬ II

 

10

ПИТТ РАССТАЕТСЯ СО СВОИМ БРИЛЛИАНТОМ

Наконец-то губернатор Питт нашел покупателя на свой бриллиант. Сорок тысяч фунтов были переведены в Лондон как часть платежа, и Питт отправился в Кале. Он ехал со своим младшим сыном Джоном, который был капитаном гвардии и, по мнению отца, не годился ни на что другое, и с Чарльзом Чолмондсли, который женился на леди Эссекс, самой уродливой из дочерей Питта. Роберт остался дома.

Губернатор был одет в сюртук темно-синего бархата и в качестве подкрепления на время путешествия взял несколько ящиков своих лучших вин. Все вместе в его карете они тряслись по холодным старым большакам, закутавшись в меха, а бриллиант, завернутый в хлопчатую вату, был спрятан в каблуке сапога; четыре шпаги были наготове отразить разбойников с большой дороги, которых можно встретить в холмах. У них была корзина с холодным мясом и круги сыра — стильтон, колчестерский чеддер и портленд, — хлебы, которые они резали карманными ножами, и фляги с крепким сидром.

— Говорят, регент спит с родной дочерью, — сказал кто-то.

— Они отвратительны в своей аморальности, — отозвался губернатор. — Это подлое время и опасное для их маленького короля.

И они начали отпускать шутки по адресу французов.

В первую ночь остановились в трактире «Корона» в Кентербери, где со своими людьми был расквартирован второй сын Питта, Томас, теперь лорд Лондондерри и драгунский полковник. Толстяк Лейси, трактирщик, человек компанейский, бывший некогда консулом в Лиссабоне, выступал важно и размахивал руками, словно разгоняя воздух вокруг себя. Он подал джентльменам прекрасный обед — бочонок отборных устриц из Диля, поджаренное мясо, дичь, супы и острые закуски. Губернатор извинился за то, что не покупает вина в заведении, ибо его собственные вина гораздо лучше. Чтобы доказать это, он пригласил Лейси попробовать бургундское. Лейси колебался, Питт торжествовал.

— Хотелось бы мне предложить вам такое же хорошее, — сказал Лейси, вытирая руки и слегка кланяясь, потому что он прекрасно знал, кто перед ним.

Они пили, свечи догорали, огонь мерк и мерцал. И Питт сказал Лейси, какой он, Лейси, прекрасный человек и не может ли он, Питт, оказать Лейси небольшую услугу, чтобы отблагодарить его?

— Ах, сэр, у вас есть камушек, который очень сильно мне мог бы пригодиться, — сказал Лейси совершенно невинно.

— Засада! Меня подстерегли! — закричал губернатор.

— Отец, это всего лишь шутка, — возразили оба его сына, которые все же не смогли удержаться и посмотрели на сапог, в котором был спрятан бриллиант.

— Этот сукин сын убьет меня! Этого-то я и боялся все время!

Он вскочил, перевернув стол, и готов был вытащить шпагу. Вот наконец явился призрак, который следовал за ним от берега Коромандель по мрачным улицам Лондона и по пыльным дорогам, когда он выезжал из своих больших домов. Губернатор по-прежнему отворачивался от тех, кто не снимал перчаток, полагая, что у них на большом пальце правой руки выжжено клеймо Т — вор. Он придал своему страху образ — то был мусульманин, который выскакивал из толпы и бросался на дорогу, так что сопровождающие экипаж верховые, солдаты и барабанщики, горнисты — все вынуждены остановиться. Тем временем напарник с кривой саблей бросается вперед, и голова Питта катится по красной пыли. И вот — за камнем пришел английский трактирщик…

Лейси попятился и бросился в сторону кухни, а драгуны ринулись в атаку. По всему трактиру начался великий бедлам, и беготня, и собачий лай. Потом были красные от стыда лица и извинения. Сыновья заверили старика, что если он сам никому не скажет, то никто и не узнает, что он носит бриллиант при себе.

В ту ночь подагра Питта разыгралась так, что наутро он едва смог сесть в карету. После обильного завтрака, состоявшего из холодного турецкого пирога, красной селедки, вина и анчоусов, завтрака, на котором сам Лейси не присутствовал, Питт настоял на том, чтобы драгуны сопровождали его до конца поездки.

Офицеры Томаса и их слуги трусили рядом с драгунами, великолепные в своих красных формах, отделанных тесьмой и галуном, так что в Кале двигалась небольшая армия. Губернатор, кроме того, настоял на том, чтобы Лейси ехал вместе с ними, дабы он не имел возможности проболтаться о бриллианте.

Они остановились в Дувре, и губернатор оплатил великолепный обед — здешний палтус и молодой картофель, с кремом и бутылками прекрасного белого бургундского, — после которого все так размякли, что согласились отправиться и в Кале.

* * *

Питт записал, что на борту корабля он почти решил оставить бриллиант у себя. Хотя камень причинял ему беспокойство в течение пятнадцати лет, он же и прославил Питта. Эта случайная вещь сделала его необычным человеком. Он превратил форт Святого Георгия в город и мог бы править Ямайкой, но ему понравилось быть «бриллиантовым Питтом». А как он мог бы оставаться таковым без бриллианта?

В те времена в замках и особняках по всей Шотландии и Англии в шкафах для диковинок хранились бесчисленные редкости и диковинки. Не было конца необыкновенным вещам, которые люди хранили за стеклом, чтобы они всегда были на глазах: птичьи гнезда, идолы, мхи, уродцы, клыки и сморщенные головы, старинные инструменты и монеты, восковые куклы в одеждах монахинь, мумии, чучела птиц и не имеющие названия грызуны. Там были восковые Клеопатры, земные и небесные глобусы, волосы, часы, решетчатые самшитовые шкатулки — все собиралось старательно и с одержимостью. Но ничто не могло сравниться с диковинкой Питта — с ее славой и специфическим бесславием. Он усыновил этого уродца, придал ему форму и жил с ним, страдая. Он полюбил эту баснословную ошибку земли. Питт знал, что бриллиант — источник денег и что он прекрасен. В то же время, если эта вещь проклята, избавление от нее и возвращение затрат, которые пошли на нее, могут принести исцеление его семье. Когда они пересекали Ла-Манш, страх покинул губернатора, потому что камень больше не принадлежал ему и больше не было нужды о нем заботиться. Тогда в мыслях своих Питт отрекся от камня. У него почти не было сомнений, что Лоран Ронде, ювелир французской короны, одобрит бриллиант, хотя ему было неприятно продавать эту драгоценность французу, столь давнему врагу его страны.

Губернатор держал «Великий Питт» в руке, стоя у поручней швыряемого волнами корабля, и солнце играло в бриллианте. Он уже видел меловые утесы и красные крыши порта Кале. Сколько он ни сжимал бриллиант в руке, тот так и не стал теплым.

* * *

Нередко существуют два описания одного и того же события; порой я находил три и даже более. Я стал относиться к ним как к разнородным вариантам единственной правды, один из которых наиболее вероятен. Кое-кто утверждает, что Лоран Ронде сам прибыл в Лондон и там встретился с бриллиантом. Нет, он ждал в Кале, ждал, когда Питт и сопровождающие губернатора люди переберутся через дюны.

Губернатор и Ронде встретились в каменном доме. Окна были открыты, слышались резкие крики чаек. Питт в последний раз посмотрел на свой бриллиант при бледном желтом свете, вдохнул витавшие в воздухе запахи яблок и порта.

Лоран Ронде являл собой все, что Питт ненавидел во французах, а Питт ненавидел все французское. Ронде был художник и придворный, сейчас он был свободен от своих обычных изощренных привычек льстить и кланяться, был волен при желании причинить немало неприятностей. Весь в оборках, завит и напудрен с едва заметной вульгарностью. Приятные манеры покрывали его, как корка. Он волновался, и ярусы его кружев трепетали.

— Он несколько более скромный, чем я ожидал, — сказал ювелир, склоняясь над камнем и пытаясь совладать с собой при виде этой красоты. — И я визю пятнышк. Une petite glace dans le filetis et une autre au coin dans le dessous.

— Что говорит этот проклятый лягушатник? — спросил губернатор.

— Изъян!

— Non, — сказал лорд Лондондерри, человек образованный и прилично говорящий по-французски, но с обычным ужасным и высокомерным английским акцентом и множеством ошибок. — De toutes les pierres princieres il a un blancheur eclat et une beaute de forme unique...

— Здесь есть два мелких изъяна — один скрыт на павильоне, другой на filetis, — настаивал Ронде. Его губы, накрашенные темно-розовой помадой, скривились в неодобрении, а подбородок плясал от восторга.

— Filetis? Quoi? — спросил капитан Джон Питт, страшный мошенник и развратник, который не платил своих долгов и однажды украл всю ренту одного из губернаторских имений, смахнув ее шпагой в свою шляпу.

— La ligne exterieure de la table qui forme la centre de la partie superieure du diamante…

— Чушь собачья! С меня хватит! — сказал губернатор.

Лорд Лондондерри описал круг за спиной Ронде и вложил ему в руку большую пачку банкнот. Питт провел годы в Индии, подавая людям руку отнюдь не пустую; теперь он видел, как его сын делает это. Пришлось вручить две взятки, чтобы избавиться от бриллианта.

Ронде подошел к окну, к естественному свету, как делают все торговцы драгоценными камнями, и камень тяжело сверкнул. Затем Ронде отдал четыре пакета с бриллиантами короны в обеспечение остальной суммы, и «Великий Питт» стал «Регентом».

Губернатор Питт получил одну треть, остальная сумма должна быть выплачена четырьмя платежами через каждые шесть месяцев, плюс пять процентов. В качестве гарантии у него остаются четыре пакета с драгоценностями короны — при каждом платеже один пакет подлежит возврату. Ронде подарил Питту браслет с бриллиантами стоимостью в восемь тысяч восемьсот девятнадцать ливров в качестве возмещения расходов на путешествие. А Питту некому было дарить браслеты.

* * *

Регент не мог позволить, чтобы царь Петр вернулся в Россию, не побывав на одном из его маленьких ужинов.

Царь-великан явился инкогнито, как бомбардир Питер Михайлов, имя, которое он взял несколько лет назад, когда странствовал по Европе. Тогда он собирал сведения об инженерном и морском деле и изучал западные обычаи. Вернувшись в Россию, он обрил бороды своим боярам и отрезал их длинные рукава, которые постоянно попадали в суп. Кроме того, он отрезал еще восемь сотен голов.

У регента и его распутников было нечто общее с царем и его свитой — все они знали, как напиться до полного бесчувствия, и грубые их лица подтверждали это. Царь, как и регент, не мог избавиться от людей, к которым привык: оба нуждались в своих людях, которые служили бы ночной свитой. Оба знали, сколь удивительно мал мир монарха и сколь мало число людей, которым можно доверять. Вот почему аббат Дюбуа, бывший в детские годы регента его наставником, стал первым министром и правил королевством.

На людях, во время аудиенции, царь и регент оба сидели в креслах. Регент низко поклонился, на что царь ответил кивком. Царь Петр взял на руки и обнял маленького короля, так крепко сжав его, что и на глазах вонючего царя, и на глазах мальчика выступили слезы. (Год спустя царь будет вынужден предать смерти своего сына Алексея.)

В эту ночь «бомбардир» надел новый французский парик, который оказался слишком завитым и длинным и был подрезан и заново причесан, как он любил, под горшок. Костюм на нем был из грубой шерстяной ткани, он носил широкий пояс со шпагой и никаких манжет на рубахе. Он вымылся ради такого случая, поскольку ему предстояло быть представленным куртизанке, известной под именем Ля Филлон, чья слава долетела даже до Санкт-Петербурга, города, который он построил.

Вереницей карет без опознавательных знаков они двинулись в Hôtel particulier. Ля Филлон, который был выстроен в современном вкусе — рококо, зеркала, пастельные цвета, много белого и золотого, с круглыми комодами работы Чарльза Крессента, инкрустированными позолоченной бронзой. Все текло вспухшими гнутыми линиями, позаимствованными у природы. У входа их встретили любезные красавицы. Царь никогда не видел таких светловолосых женщин, как Ля Филлон. Она была почти такого же роста, как и он сам, — более шести футов — со странно несоответствующими этому росту пропорциями античной статуи и кожей, которая сияла подобно морской жемчужине. Светлые густые волосы ниспадали свободными локонами на ее великолепную грудь и ниже, до колен, укрывая ее, как плащом. У нее был маленький прямой нос и глаза как чистые изумруды, приподнятые кверху и широко расставленные. Царь мгновенно забыл, что в течение шести недель своего визита притворялся, будто едва знает французский, и посему всюду ходил с переводчиком. Внезапно он обрел беглость языка, пока Ля Филлон вместе с Маринацией, еще одной известной куртизанкой того времени, темноволосой, в противоположность хозяйке, вели правителей по заведению.

Ля Филлон, которая лучилась необыкновенной юной чистотой, была надежным шпионом регента и имела ключ от его апартаментов в Пале-Рояле. Она могла войти и нашептать ему свои сведения, когда ей вздумается. Теми же сведениями она делилась с аббатом Дюбуа и полицейским Д’Аржансоном.

Регент, который коллекционировал живопись и сам был весьма талантливым художником, оставил в доме Ля Филлон одну из комнат за собой, превратив ее в грот. Грот освещался немногими солнечными лучами, падавшими на ложе из тростниковых циновок. Ля Филлон ложилась на эти тростниковые матрасы и лежала, вытянувшись, укрытая одними лишь своими великолепными волосами, а регент мог часами созерцать ее. Иногда, как было известно, волосы соскальзывали, приоткрывая тело. Ночью работу солнца выполняли канделябры. Теперь регент, лицо которого еще больше помрачнело, уговорил Ля Филлон отправиться с ним в эту потайную комнату. Царь запротестовал, но регент убедил его потерпеть. Русский царь Петр остался ждать у дверей. Регент сам зажег все свечи, а Ля Филлон разделась догола. Регент усадил ее в классической позе и поднял две волны ее волос, обнажив груди. Сердце у него мучительно билось, и он слегка задыхался.

— Еще одно, мадемуазель, — сказал регент, придвигаясь еще ближе.

В светлых завитках маленького розового сокровенного места Ля Филлон он поместил бриллиант «Регент», и там он покоился, в этой пышной теплой постели. Регент едва дышал. Ля Филлон, глянув вниз, удивилась и легко рассмеялась.

— Не шевелитесь, — сказал регент.

Он пошел за «бомбардиром», ожидавшим в коридоре в высшей степени нетерпеливо. Не известно наверняка, но можно себе представить, какова была реакция, когда царь всея Руси впервые увидел сей камень во влажной меховой постели.

Известно, что русский царь Петр Великий купил за десять тысяч фунтов стерлингов второстепенные камни, которые были отпилены от «Регента». Некоторые говорили, что бриллианты звездчатой огранки из обрезков продал ему еврей Абрам Натан. Устроить эту продажу не представляло особых трудностей.

* * *

У регента была привычка смеяться, когда случался скандал. В его время стали важны пустяки, а важные вещи, такие как война, или голод, или супружеская верность, стали пустяками. Поскольку сам он был нечестивцем и приурочивал свои оргии к самым священным дням года, он уважал нечестивость в других. Это не помешало ему посадить Вольтера в Бастилию за какие-то нечестивые стишки. Вольтер заявил, что не писал их; другие говорили, что, конечно же, это он автор.

Когда Вольтер вышел на свободу, его пьеса «Эдип», написанная им в девятнадцать лет, была поставлена с участием самого Вольтера в качестве одного из актеров. Чтобы показать, что он выше всего этого, регент, которого памфлеты того времени обвиняли в кровосмешении, побывал на представлении.

— Твоя душа познает ужас твоих грехов, — произнося эти слова, Вольтер, игравший корифея, глядел прямо на регента и сидевшую рядом с ним дочь.

Герцогиня де Берри была любимым ребенком регента с той поры, когда в семилетнем возрасте она заболела оспой, и он спас ее. Унаследовав от Мадам недоверие к врачам, он отослал их всех прочь и сам ухаживал за дочерью. Когда же она выздоровела, ему стало казаться, что это он создал ее. Он разрешал ей все, она могла явиться в театр и принять венецианского посланника, сидя на сцене, и постоянно бывала везде, где ей заблагорассудится. Как писал Дюкло, регентство было временем, когда можно было применить свои права к своим прихотям.

Людовик Четырнадцатый заставил молодую герцогиню, когда она была в положении, пуститься в путешествие. Она отправилась в лодке, чтобы избежать плохих дорог, но лодка перевернулась, и она потеряла ребенка через несколько дней после его рождения. Потом она потеряла еще одного, после чего, подобно регенту, стала жить, стараясь восполнить потери.

Шесть ночей в неделю герцогиня ела с восьми вечера до трех утра, играла в карты и кутила на маленьких ужинах. Она была его Венерой в ту ночь, когда они представляли «Суд Париса», Юноной была одна его любовница, а Минервой — другая, и все были раздеты, и герцогиня украсила «Регентом» свои волосы. У нее было восемьсот человек прислуги, и, как известно, именно она задала такой обед — тридцать одно первое блюдо, сто тридцать десертных, двести лакеев, подававших еду, и сто тридцать два, наливавших вина. Регент видел ее почти каждый день и никогда не порицал, ибо она была частью безудержной роскоши, культивируемой в то время.

Когда представление «Эдипа» завершилось, регент велел позвать Вольтера в свою ложу. Регент поздравил драматурга и, будучи, как всегда, либерален с писателями и художниками, назначил ему пенсион. Ему нравилось, как выглядит молодой человек. У того был один из мощных, специфически французских носов, украшенных не одной горбинкой, и большой, выдающийся вперед лоб гения (я знаю — такой же у императора), благородный и обширный, словно мозг всей своей мощью пытался пробить лобную кость. Все это завершалось долиной подбородка с глубокой расщелиной.

Граф де Носе, главарь распутников, сначала привез Вольтера, только что выпущенного из Бастилии, в Пале-Рояль, чтобы представить его регенту. Пока гость ожидал в прихожей, разразилась сильнейшая гроза.

— Вряд ли там, наверху, дела шли бы хуже, будь у них правящий регент, — сказал Вольтер.

Носе передал эти слова регенту, который за остроумие готов был простить все и, вероятно, поступал бы так же, живи он и не в век остроумия. Регент хорошо посмеялся и выплатил Вольтеру некую сумму.

— Я приношу вашему королевскому величеству теплую благодарность за ваш стол, — сказал Вольтер, — но позвольте мне больше не быть благодарным за вашу квартиру!

Регент видел «Генриаду» Вольтера, в которой говорилось о влюбленностях и победах протестанта Генриха Четвертого, единственного героя регента, сказавшего «Париж стоит обедни», издавшего Нантский эдикт и любившего многих женщин. Регента восхитила дерзость и этой пьесы тоже.

* * *

Маленький король упал с кровати в августе 1717 года. Камердинер увидел, как он падает, и бросился на пол, чтобы король упал на него. Но семилетний Людовик вместо этого залез под кровать и отказался разговаривать. Он проделал это, чтобы напугать своих слуг. Он чувствовал, что за ним слишком внимательно надзирают, его гувернер, герцог де Виллеруа, всегда запирал его еду и одежду и никогда не позволял быть одному, даже с регентом, приходившимся ему двоюродным дядей.

Вскоре после этого случая регент решил показать бриллиант мальчику-королю. Регент шел через длинный зал, который слуги прибирали после кровавой бойни. Прославленные зеркала, в которых некогда любовался на себя двор, были замараны кровью и перьями с прилипшими к ним в виде отвратительной кашицы разбитыми клювами и коготками. Маленькие птички, мертвые или смертельно раненные, валялись под ногами, так что регенту приходилось ступать осторожно, чтобы не раздавить тельца на коврах, изготовленных на мануфактуре Савонри. Соколов и ястребов, снова надев на них колпачки, уже унесли. Пажи выносили подносы и мешки с воробьями, сломанные шейки свисали с подносов, разорванные тельца застыли, коготки замерли в смертельном приветствии. Некоторые птахи еще едва заметно дышали.

Мягкие туфли регента наступили на птицу. Он отпрянул и вытер подошву тонким батистовым платком, обшитым испанским кружевом, после чего бросил платок на пол.

Герцогиня де ла Ферте, крестная мальчика, затеяла эту забаву, чтобы укрепить ребенка и научить его королевской жестокости. Короля привели и поставили в самом конце залы с зеркалами, наполненной тысячью охваченных страхом воробьев, на которых напустили соколов.

Маленький король, который вообще редко говорил, в первый раз увидев это зрелище, сказал:

— Им негде спастись.

По обеим сторонам короля, положив руки ему на плечи, стояли престарелый герцог де Виллеруа и герцогиня де ла Ферте, а соколы рвали на части воробьев. Мягкосердечная сестра герцогини, мадам де Вентадур, ушла, извинившись. Мальчик порывался уйти из залы вслед за ней, но герцог крепко сжимал его плечо.

Во второй раз мальчик ничего не сказал.

Мальчик-король любил доить карликовую корову, готовить суп, шоколад и марципан в Ля Мюэтт. Через несколько лет он ненадолго увлекся картами, а потом стрельбой. У него была белая лань, которую он кормил с руки. Однажды он без какой-либо причины выстрелил в нее и ранил. Однако она подползла к нему и попыталась лизнуть руку. Тогда маленький король — вскоре его будут называть Людовик Любимый — велел отвести от него лань и снова выстрелил.

Регент мог бы узнать себя в этом мальчике. Скучать или притворяться, что скучаешь, — это способ защититься от разочарования. Король молчал потому, что предпочитал не разговаривать. Он был зачат в год голода, 1709-й. Его матерью была эксцентричная Мария-Аделаида, ходившая на руках, пока грумы держали ее за лодыжки, а она хохотала при лунном свете. Его отец тоже любил игры, он играл в волан, даже когда пал Лилль. Король был больше чем сирота: его отец, мать, старший брат — все умерли от кори, когда ему было два года. Двор в Версале и придворные исчезли, Марли был закрыт, карточные столы заброшены, знать рассеялась или ускользнула в Париж. Маленький король совсем недавно переехал обратно в Версаль.

Месяцем раньше мальчик отменил эдикт своего прапрадеда, по которому побочные дети Людовика Четырнадцатого стали принцами крови и получили власть наряду с регентом. Он велел арестовать герцога и герцогиню дю Мэн, которые строили заговор против регента. Он учился.

В день мертвых птиц регент положил бриллиант в карман. Теперь он достал его.

— Для вашей короны, мой господин, Ludovicus Quintus Decimus, rex Franciae at Navarrae, — сказал регент в своей насмешливой манере.

Мальчик взял бриллиант с его ладони и повертел в руке.

— Oncle, вы откроете мне тайну человека в маске? — Он говорил это всякий раз, когда видел регента.

— Не расскажу, пока вы не достигнете совершеннолетия.

То была игра, в которую они играли. Казалось, только она оживляла ребенка, который в других случаях был так молчалив, что казался постоянно отсутствующим.

— Мы отдадим бриллиант господину Ронде для короны, когда настанет время.

Мальчик зевнул. Его глаза опять наполнились скукой. Его необычно длинные ресницы придавали глазам сходство с рисунком звезд. Птицы утомили его. Маленькое коричневое перышко застряло в прекрасных светлых локонах. Регент сделал вид, что не заметил этого.

— Это не игрушка, — сказал регент и положил камень в карман.

Гувернер маленького короля, герцог де Виллеруа, ворвался в комнату, очень огорченный тем, что мальчик провел тридцать секунд наедине с регентом, за которым так и осталась дурная слава отравителя. Герцога сопровождала группа мальчиков, среди которых были и его собственные внуки, и у всех на шее были сине-белые ленты. Эмалевый овал висел на лентах, а на нем были изображены звезда и палатка, представляющая павильон на террасе, где мальчики играли в свои игры. Когда король играл в солдатиков, он играл с этими юными костюмированными и украшенными лентами аристократами.

Малолетний король умел отрубать верхушку яйца всмятку ножом. Он был замечательно быстр и ловок.

— Да здравствует король! — кричали его маленькие друзья всякий раз, когда он проделывал этот фокус. Это заставило Людовика Пятнадцатого продолжать это представление и тогда, когда он стал взрослым.

Император сказал о Бурбонах:

— Талейран был прав, сказав, что они ничему не научились и ничего не забыли.

 

11

СЕДЬМАЯ ФЕЯ ПОЯВЛЯЕТСЯ СНОВА

Памятуя о словах императора по поводу естественного хода событий, заключающегося в том, что живые существа и вещи в конце концов неизбежно разрушаются, я представляю себе, как карета Джона Лоу, отделанная бархатом и тяжелой золотой бахромой, покидает площадь Людовика Великого, с предшествующим ей бряцающим оружием войском, и знаю, что именно притаилось за углом, подобно горгулье, примостившейся на парапете. Я боюсь за этого шотландца, который, отрицая судьбу, позволил себе наслаждаться счастьем и даже высунул голову из кареты, чтобы летний дождь капал с золотой бахромы на его красивое лицо в оспинах.

Два года спустя после прибытия бриллианта во Францию Париж был переполнен и стремительно приближался к году 1719-му. Иностранцы из Англии, Нидерландов, Бельгии и Люксембурга и из немецких государств сражались за места в каретах, идущих в город, и спали на кухнях и чердаках, ибо надеялись, что Париж сделает их богатыми. Лоу видел молодых парней, переносящих путешественников на спине через грязь. Люди перевозили скарб на маленьких деревянных тачках, которые толкали перед собой перевозчики. Люди пробирались вперед, вытянув руки, прижимались к стенам домов, оскальзывались и падали, их переезжали и относили в морг. Карета Лоу ехала так быстро, что он не мог слышать, какую цену ломят в эту неделю точильщики и водоносы. И всегда все старались увидеть его, всегда. Если он улыбался, они покупали паи в «Миссисипской компании», если казался расстроенным, продавали. Когда он входил в гостиную, что теперь случалось редко, лорнеты взлетали к глазам и все начинали стекаться к нему, словно комната накренилась.

Над толпой высились обшитые серебром треуголки полицейских, подгонявших обычное отребье — бродяг и преступников, отбросы больниц и тюрем, женщин, которые могли продать только самих себя. К неудовольствию Лоу, даже эти самые подлые горожане не желали отправляться в его новый мир. Им было все равно, что он из воздуха воздвиг в Луизиане герцогства, графства и маркизаты и сделал себя герцогом Арканзаса.

Он проехал Булонский лес, где племя индейцев, вывезенное из Миссури, охотилось на оленя. Ночью они танцевали в Итальянском театре, и регент ездил посмотреть на них. Париж был влюблен в этих экзотических существ с их бусами, и кожей, и жесткими черными волосами. Их принцесса вышла замуж за французского солдата и была крещена в соборе Нотр-Дам (что не помешало ее племени, когда оно вернулось на родину, перебить всех французов).

Земли, которыми Лоу владел на Миссисипи, были во много раз обширнее королевства Франция. Он консолидировал национальный долг королевства и одалживал деньги короне и даже королю Англии, страны, которая приговорила его к смерти. Он контролировал Монетный двор и право чеканить монету, все общественные финансы, морскую торговлю, табачные и соляные доходы. Он был первым иностранцем до императора, который получил у нас такое признание.

Его банк стал королевским банком; Лоу получал огромную прибыль, но несколько утратил контроль. Его бумажные деньги были везде, не всегда обеспеченные золотом и серебром.

Каждое утро в восемь били в барабаны и опускались заграждения на улице Кинкампуа. Затем принцы и герцоги, графы и маркизы бросались с одного конца улицы навстречу своим собственным камердинерам, а также нищим монахам, лавочникам и лекарям в широкополых шляпах, бросавшимся с другого конца. Женщины поднимали подолы легких шелковых платьев и пачкали маленькие туфельки, утопая в месиве, доходившем до лодыжек, и бежали по узким грязным улицам. Расставив локти, напившись нового напитка, кофе, они покупали акции прямо под открытым небом, не соблюдая никаких правил. Какой стоял шум! Как пахло жарящимися гусями с улицы Медведя!

Именно здесь началась революция, потому что герцоги стали выходить из карет, и сам регент, сын Франции, торговал и наживался. Простые люди покупали наши личины — одежды, тяжелые от золотых и серебряных нитей, кареты, драгоценности, места в опере и одевали лакеев в ливреи с гербами, доселе невиданными. Они нанимали знатоков генеалогий и покупали титулы. Они гладили ладонями стенки новых шкафов атласного дерева, сработанных Булем и Крессентом, вешали новые гобелены на стену, ходили по ярким обюссоновским и савонрийским коврам, устилающим недавно положенные полы. Годы азартной игры научили всех алчности, и уже всего казалось мало. Восемьдесят лошадей, девяносто слуг, мгновенно возникший замок. Никаких тайн не оставалось — только деньги и остатки хороших манер. Однако не думайте, что они хоть что-нибудь понимали. Они дурачили только самих себя и других, им подобных. Тем временем принцы вели себя дурно, ибо гребли золото лопатами. И зачем бунтовать, когда всякий может сострить?

Появилось новое слово для этого нового класса — «миллионер». Лоу был таковым, а регент во много раз большим. Даже сам бриллиант называли «Миллионер»: это было регентство — преувеличение преувеличения, большое представление, прячущее когти. Как раз в этот момент, 14 июня 1719 года, бриллиант был официально присоединен к драгоценностям короны. Регент, которому бриллиант уже наскучил, швырнул его Виллеруа, чтобы камень хранили вместе с другими королевскими драгоценностями.

Наконец-то регент получил свое «сме-ше-ние», потому что внезапно возникшие состояния нарушали порядок; богатые и бедные слишком быстро сближались в этом взбудораженном городе. В кафе торговцы и иностранцы играли кадриль и разговаривали, ибо разговор, причудливый и отрепетированный, был искусством того времени. Они говорили на известных и на неведомых языках. Один кидал другому словечко, которое приводило к остроте. Осталась бы эта острота остротой, если ее повторить? На улице какой-нибудь горбун наклонялся и одалживал себя в качестве стола, на котором можно было оформить покупку акций «Миссисипской компании». Потом, в пять часов, — снова барабаны; снова ставятся заграждения. Даже после пяти некоторые не могли уйти оттуда и ночевали на улице. Ставка составляла полтора процента. Все одалживали деньги, чтобы вложить их, и каждый день стоимость акций поднималась на десять пунктов. Некоторые зарабатывали тысячу процентов на своих деньгах, и повсюду слышался лихорадочный смех. Как писал Дюкло: «Трудно было бы ныне заставить людей понять лихорадку, которая тогда овладела всеми умами. Существует такая глупость, которая прилична лишь тогда, когда она носит характер эпидемии».

— То же было во время революции, — заметил император. — Полагаю, что и я вызвал у них такую же лихорадку… Ею болели и мои солдаты, а некоторые до сих пор болеют.

— Конечно, это так. Вы были их великой и долгой любовью, — сказал я.

— С неизбежным концом.

И вовек незабвенной, хотел я сказать, но не сказал.

* * *

Как-то раз во вторник, который не походил на все остальные вторники, Джон Лоу, который уже не был так красив, ворвался к Сен-Симону, пившему в тот момент шоколад. Их встречи по вторникам продолжались, и теперь они говорили друг с другом с доверительностью, подкрепленной тем, что Сен-Симон спас жизнь Лоу в прошлом году, когда парламент собирался отправить его на виселицу как иностранца, который вмешивается в государственные дела. Сен-Симон посоветовал Лоу спрятаться в Пале-Рояле. Он видел, как этот великий человек кричал от страха.

Лоу вернулся, ибо теперь, когда Англия обанкротилась, он, как всякий чужак, жаждал принадлежать к величайшему королевству в Европе. Он хотел, чтобы его сын танцевал в балете с маленьким королем. Он хотел, чтобы герцогини искали расположения Катарины, которая выдавала себя за его жену. Он купил герцогство Меркюр, купил двадцать штатов, покупал все больше земли и драгоценностей, купил библиотеку в сорок пять тысяч томов.

То было лето длинных очередей и слепой веры. Акции стоили тысячу ливров в июле, пять тысяч в сентябре, десять тысяч в ноябре, двадцать тысяч в декабре, а в январе — в пятьдесят раз больше прежнего. Такова была прославленная система Лоу — бунт без крови, сделанный из бумаги.

Архитекторы стали расширять дверные проемы из-за панье, которые теперь носили женщины; мушки усеивали их лица, а на следующий день исчезали. Золоченая бронза всползала вверх по ножкам мебели и почти полностью покрывала ее, захватывая пространство сверкающей древесины и лака. Дамы порхали в свободных платьях без корсажей, с носами, испачканными в табаке, с высоко поднятыми волосами, а потом — с волосами короткими, завитыми и слегка напудренными. Мадам, грузная, как старая собака, не понимала, что творится вокруг.

Каждую неделю Лоу рассказывал маленькому герцогу истории, которые Сен-Симон слышал уже много раз, — о герцогине, которая поцеловала ему руку за акции «Миссисипи», и о даме, которая велела опрокинуть свою карету перед Лоу, чтобы получить возможность встретиться с ним. Она выползла из-под обломков, парик ее сдвинулся набок, она подала ему руку, с которой свисал рваный шелк, и умоляла его продать ей акции. Другая дама, которая проходила перед домом, где Лоу обедал, велела своему кучеру крикнуть «Пожар!», чтобы банкир выбежал на улицу. Люди ломились в его двери, карабкались через окна в особняк де Суассон из сада, обрушивались в его кабинет по каминной трубе. Некий тип оседлал дерево в саду Лоу.

Принцы, офицеры и духовенство стояли в очереди у него в прихожей, рассматривая аллегории Справедливости и Богатства в нишах, ожидая, как если бы то был прежний двор, ибо теперь он стал своего рода королем. Они ждали и не хотели уходить, даже когда день превращался в безумный вечер. Когда Лоу открывал дверь даже чуть-чуть, он чувствовал за ней натиск тел, шелест тяжелых лионских шелков, наплыв запахов и редких духов, и его охватывало отчаянье.

Лоу раздражало, что вся нация хотела акций, а маленький герцог, человек, с которым он виделся каждый вторник (хотя теперь всего лишь на протяжении часа), упорно держится в стороне. Сидя на перилах оранжереи, ведущей в Гулотский лес в Сен-Клу, поворачиваясь на своих красных каблуках, сам регент понуждал Сен-Симона принять от Лоу акции.

— Вы глупец, — сказал Лоу.

— Не слыхал, чтобы кто-нибудь со времен царя Мидаса был способен превращать в золото все, к чему прикасался, — ответил Сен-Симон.

Но все же регент увеличил его содержание.

Прежде чем регент купил бриллиант, он победил своих врагов, наладил дисциплину в парламенте, сокрушил Испанию и нашел Лоу с его системой. Мы знаем о его триумфах. Как долго может длиться удовольствие?

* * *

Дочь регента, герцогиня де Берри, потерявшая двух своих младенцев, каждую ночь занималась тем, что наедалась до смерти. Она загружала в себя паштет, дыни, фиги, ветчину, колбасы, пиво со льдом, печенья и пирожные. Она ела с десяти до часу с утра, потом немного гуляла в свободных платьях, поглощала огромный завтрак, потом шла спать и кричала, когда постельное белье прикасалось к ее распухшим ногам. Ее прислуга носила белые ливреи, и белые лошади влекли ее кареты, словно все они прислуживали ангелу. Ей пустили кровь в ногах, потом она стала избегать лекарей и заперлась в апартаментах, где ела еще больше дынь, фиг, молока и всего, что ей было запрещено. Ноги наливались водой, а потом она как бы лопнула и начала угасать. Когда она слегла в лихорадке, регент сидел у ее ложа, но на этот раз не смог вырвать ее у смерти. Она находилась в Люксембургском дворце, стены которого расписал Ватто, и умерла среди его fétes champétres и fétes galantes и всех этих лесных нимф, убегающих в леса от преследующих купидонов, которых она никогда больше не увидит. Ей было двадцать три года, и жизнь она прожила столь порочную, что никто не согласился произнести надгробную речь на ее похоронах.

В 1719 году Лоу был все еще на коне. Регент не мог спать из-за своего горя. В кафе люди сыпали остротами. Королевство покупало акции и истощалось. За океаном лежала дикая страна, в которую никто не хотел ехать.

В сентябре по улицам Парижа провели восемьдесят только что обвенчанных пар, скованных попарно и между собой, и поместили в Ля-Рошель, где им предстояло ждать отправки в Америку. Пятнадцатилетних девочек заставляли выходить замуж за преступников. Лоу, который разбирался в теории вероятности, не знал нашего национального характера, нашей неприязни к чужим диким землям, нашей привязанности к домашним удовольствиям, к хрустящим булкам, saucissons, темным винам, спелому сыру, под солнцем позднего дня сочащемуся ручейками жира по фаянсовой тарелке. (Теперь, в изгнании, я тоже скучаю по всему этому!) Не знал и нашего нежелания связываться с кем попало.

В январе Лоу был назначен главным контролером финансов Франции, и цена акций поднялась до высшей точки, но календарь перелистнулся в год 1720-й — год краха. Началось моровое поветрие. Тех, кто умер от кори, оспы и скарлатины, проносили по улицам, и дети, которые должны были танцевать в королевском балете, в том числе сын Лоу, тоже заболели. Однако маленькому королю балет уже наскучил.

Полторы сотни девушек исцарапали и искусали полицейских, стороживших их в Ля-Рошели в ожидании транспортировки. Стражи порядка стреляли в них, убили дюжину. Когда распространилась эта новость, многие изменили отношение к Лоу.

В ноябре того года инвесторы начали снимать прибыль, и огромное количество акций пошло в продажу. Цены на землю и дома, мясо и масло росли. Люди не могли купить себе хлеба. Поскольку деньги дешевели каждую неделю, долги приходилось выплачивать вдвое, и семьи разорялись.

Лоу встревожился и приуныл. Оспины глубже въелись в его лицо, мясо которого словно таяло на костяке. Теперь он, как и регент, не мог уснуть.

По временам он раздражался и принимал неправильные решения. Дюкло писал позже, что никогда еще тирания не осуществляла власть менее твердой рукой. Лоу, сумевший сторговать самый крупный бриллиант во Франции, запретил носить бриллианты и драгоценные камни без письменного разрешения. Все должны были пользоваться бумажными деньгами, и многие прятали монеты. Солдаты врывались в дома, поднимали полы и ломали стены. Полицейские хватали людей на улицах. Толпа потрясала кулаками, когда Лоу ехал под охраной полка швейцарских гвардейцев.

Дух беззакония распространился по Парижу. Факельщики на улицах освещали напуганных людей; мертвые тела сбрасывали в Сену. Участились похищения и грабежи, и даже принцы совершали преступления. Теперь улица Кинкампуа представлялась Лоу омерзительной. После многих лет тайной полиции, стуков в дверь, насмешливости, прикрывающей убожество, и плохо соблюдаемых законов противостоять оставалось только собственной природе.

Презрительное отношение регента к миру, подобно заразе, распространялось вширь. Насмешки стали обычны в Совете регентства, на заседаниях которого маленький король гладил свою кошку. Старый этикет, основанный на самой утонченной любезности, сменился грубыми манерами, злой сатирой на священное, жестокостью. Все это породило групп молодых людей, Méchants. Они прилюдно целовались с женщинами, у которых под масками лица были загримированы под лица известных персон. А потом маска соскальзывала, компрометируя жертву.

Наконец фондовая биржа лопнула. Парламент объявил Лоу взяточником и приговорил к смерти. Акции падали, произошло нападение на банк. Лавочники не брали бумажек, только монету.

Измученный регент отказался открыто принять Лоу в Пале-Рояле, но впустил его через боковую дверь. Такова была суть характера регента, фатальное смешение — ибо три дня спустя Лоу сидел в его ложе в опере.

Как-то ночью в июле пятнадцать тысяч отчаявшихся душ выстроились в очередь, ожидая, когда откроется банк Лоу, и шестьдесят человек раздавили в толпе насмерть. Мужчины стреляли, чтобы продвинуться в очереди. Они карабкались на стену сада. Толпа отправилась в Лувр, чтобы показать маленькому королю тело женщины, которую убили, а другие пошли в Пале-Рояль показаться регенту. Толпа разнесла в куски карету Лоу, сломала ногу его кучеру, забросала камнями его дочь.

* * *

— Я хочу знать, кто носил бриллиант все это время, — сказал император. Он отрезал ломтик от груши, поскольку никогда не ел плоды целиком.

— Не думаю, чтобы кто-то носил его, — ответил я.

— В таком случае, как можно в этом крушении винить бриллиант? Или одна только близость к камню принесла проклятие им обоим?

К тому времени я начал задаваться вопросом, может ли какой-либо предмет изменить своего владельца и как может владелец изменить предмет. Конечно, существует некая взаимосвязь между ними. Разделяет ли фетиш божественность того божества, которое он украшает? Мог ли бриллиант, изменяясь сам, обладать властью изменить своего владельца, навести чары на многие поколения?

Мой сын Эммануэль играет за окном в мяч с кем-то из слуг. Я слышу, как кричат морские птицы, а гофмейстер Бертран едет по тропе, изображая на лице улыбку, необходимую при входе в Лонгвуд.

* * *

В октябре 1720 года был издан эдикт, положивший конец финансовой системе Лоу. Регент оставался с Лоу так долго, как может оставаться только слабый правитель. Теперь уже сочинялись стихи и импровизации о них обоих; ибо нет народа более яростного, чем наш, когда наша любовь, будучи предана, превращается в ненависть. Лоу выбирался из дома инкогнито, либо в карете без опознавательных знаков, либо в королевских экипажах с охраной. Регент вставал позже и подписывал что угодно. Все миссисипские миллионеры подвергались гонениям и облагались огромными штрафами.

Потом с кораблей, пришедших с востока, явилась чума — сначала в Марселе, потом в Э-ле-Бэн, потом в Тулоне. Возродилась Черная смерть четырнадцатого века. Врачи ходили по улицам, покрытые промасленным шелком, надев высокие деревянные башмаки, поскольку миазмы «чумы, что ходит по полудням», пропитали воздух. Каторжники, которых называли «воронами», бросали мертвых на телеги и сжигали трупы. И когда теперь в Париже танцевали в опере и на балах, это было подобно взрыву чувственности. Чума дошла до Авиньона, а затем, несмотря на кордоны, до Парижа, и сотни тысяч бедолаг умерли.

Джон Лоу уехал ночью, но его старой спутницы, удачи, с ним не было. Не смогли поехать с ним и его жена с детьми. Он взял с собой только один маленький бриллиант. Регент нарушил свои обещания, и Лоу так и не смог вывезти капиталы за пределы Франции. Когда Лоу бежал в Брюссель в декабре, хлеб стоил четыре или пять су, на следующий год на один золотой луидор можно было купить акцию, которых было продано на двадцать тысяч ливров. Лоу чертовски точно осознавал, что не его финансовая система, но неправильное пользование ею — печатание слишком большого количества бумажек и алчность знати — погубила его.

Лоу слишком много времени проводил за игорными столами. Он проиграл шестьсот тысяч фунтов сыну Томаса Питта, лорду Лондондерри. Ему нечем было заплатить, и его банкиру пришлось отойти от дел, когда Лоу уехал из Парижа. Затем Лоу вернулся в Англию, его видели при дворе, он бродил по всем гостиным, где ставки были высоки. Где бы он ни появлялся, он всюду был в одиночестве.

Пять миллионов человек потеряли свои деньги по вине этой системы и последующих попыток исправить ее. Все же маскированные балы и безумное веселье продолжались, потому что королевство было одержимо. Именно тогда регент сказал о себе и своем министре Дюбуа:

— Прогнившее королевство! Хорошо управляемое пьяницей и сводником!

В то время как на аутодафе в Испании сжигали людей, Джон Лоу играл свои последние карточные партии в Венеции, его кружевные манжеты пожелтели и были не совсем чисты. В палаццо, наполненном картинами Тициана и Рафаэля, рисунками Леонардо да Винчи и Микеланджело, Тинторетто, картинами Пуссена, Веронезе и Гольбейна, Джон Лоу умер от душевного расстройства в 1729 году. Ему пришлось заложить тот единственный бриллиант, который он увез с собой, когда бежал из Франции. Регент и Сен-Симон покинули его. Он сторговал «Регент» и потерял свою репутацию, семью и состояние. Ему так и не довелось увидеть этот великолепный бриллиант выставленным напоказ по поводу какого-либо государственного события.

* * *

— Право, Лас-Каз, как вы можете знать о его кружевных манжетах? Во всяком случае, у вас слишком много о манжетах, — сказал император, возвращаясь с гофмейстером Бертраном. — Чтобы выстроить вашу историю, вы должны придерживаться фактов.

Бертран наслаждался этим нагоняем.

Я осмелился не ответить императору и не напомнить ему, что он сам мне велел использовать вымысел. Если я и опустился ниже достоинства историка, то ради повествования, как оно от меня требовало.

Позже я встретил Бертрана, Гурго и Монтолона. Они стояли кучкой, обмахивались шляпами и замолчали, когда я проходил мимо.

— О какой истории говорил император? — спросил Бертран.

— О небольшом отступлении, которое я пытаюсь сделать в рассказе о бриллианте «Регент».

— Об этой штуке на его шпаге? — спросил Гурго.

— Эта штука была свидетелем многого из нашего прошлого, — сказал я.

— Вам бывает лучше, когда вы пишете об императоре. Разве этого вам недостаточно? — сказал Бертран.

Миновав их, я услышал смех, и один из них, кажется, Монтолон, сказал:

— Как это типично для иезуита!

— Господина Экстаза, вы хотите сказать, — сказал Гурго. (Я думаю, что они называют меня так потому, что это в моей натуре — изъявлять бурное восхищение по всякому поводу.)

Уже на «Беллерофоне» стало ясно, что генералы всегда будут считать меня незваным гостем. Если император был хорошим чужаком, таким, который выше нас, то я был чужаком дурным, явившимся из другого двора, из того, где такая вещь, как старинный бриллиант, может иметь значение. Для них я навсегда остался предателем революции, человеком, которого испортил король, отнесшийся ко мне с уважением задолго до императора.

Хотя мне сорок девять лет и я здесь старший (императору сорок шесть, Бертрану сорок два, Монтолону и Гурго всего лишь тридцать три), они не могут уважать меня, поскольку мои сражения — это не их сражения. Они никогда не простят мне того, что я родился таким, каков есть. Не простят и двух месяцев, проведенных мною наедине с императором в летнем домике в Бриарах.

И генерал Монтолон, и генерал Гурго, поедом евшие друг друга, ополчились на меня. Их ненависть ко мне — единственное, что их объединяет, ибо не прошло и трех месяцев в Лонгвуде, как Гурго хотел драться с Монтолоном на дуэли.

— Будьте братьями, — сказал им император. — Вы здесь для того, чтобы успокаивать меня, а не вызывать еще большие волнения.

В тот день он был так болен, что распластался на полу, и голова Диманш лежала на его животе.

Мы все здесь громоздимся друг на друге, кроме Бертрана, который живет в Хаттс Гейте с угрюмой Фанни, кузиной Жозефины, которая держится от императора на расстоянии.

Император хочет, чтобы мы были как бы его семьей, и так оно и есть, со всей ревностью, мелкими гадостями и раздорами, присущими Бонапартам.

Вот я услышал тихий стон, донесшийся из одной из комнат. Это мог быть кто угодно, или это — никогда не стихающий ветер.

 

12

ОТВЛЕЧЕНИЕ

Людовик Пятнадцатый любил смотреть на игру бриллианта, потому что это отвлекало внимание от него самого, а его всегда внимательно изучали. Когда ему было семь лет, его заставили пройтись голым перед всем двором — женщинами и мужчинами, принцами и принцессами, лекарями и аптекарями, каждый из которых мог потрогать и осмотреть его, чтобы убедиться, что он мужского пола, здоров и хорошо сложен. Однако никто к нему не прикоснулся, но все склонились перед ним.

Я видел его детские портреты — слишком большие глаза с тяжелыми длинными ресницами, квадратное лицо, рот как бутон, — в нем виделось обещание чувственности, которое в полной мере сбылось: подбородок с ямкой, длинные пышные блестящие локоны. Все проникнуто торжественностью. Мадам говорила, что он слишком переменчив, вероятно, имея в виду, что король еще не приспособился пребывать в маске королей. Потом у него появилась склонность бить тех, кто ему противоречил. Иногда он кусался.

Людовик Пятнадцатый был не настолько жесток, чтобы заподозрить, будто у него вообще нет сердца. Но еще ребенком он был испорчен и развращен, и это не могло не сказаться. Ему с детства внушали главную идею королей: утверждали, что он — воплощение Бога, но парадокс заключался в том, что он был достаточно развит и понимал, что это не так.

Всем было известно даже то, что первая поллюция случилась у него в одиннадцать лет, и с этого момента его можно было считать мужчиной. За ним наблюдали, без устали и милосердия, как и за всеми королями. Позже он хранил свои тайны, как драгоценности.

В том самом 1721 году, когда ему было одиннадцать, во Францию с визитом к регенту прибыл посол турецкого султана Ахмета, Мегемет Эффенди.

Когда в нашей стране стали известны сказки «Тысячи и одной ночи», люди начали читать о Великом Моголе, об Азии и об Индии, о землях, где находят алмазы. Они читали о гаремах и сералях, о евнухах с высокими голосами, о дворах Востока и о пророке Магомете. Они хотели, чтобы на портретах их изображали в виде страстных султанов в turqueries, поскольку то был общепринятый способ показать обнаженное тело. Именно тогда Монтескье, скрываясь под псевдонимом, написал «Персидские письма», историю знатного перса, который странствует по Франции времен регентства.

Книга появилась, когда приехал Мегемет Эффенди, предмет великого любопытства. Такие толпы выстроились по берегам реки, чтобы увидеть посла, когда он отплыл в Тулузу, что некоторые упали в воду и утонули, а другие задохнулись в давке. Внутренние дворы гостиниц были полны в три часа утра, и люди ждали всю ночь, чтобы поглазеть на этого человека в свободных вздувающихся шароварах, в высоком, обмотанном вокруг головы тюрбане и туфлях, носки которых загибались кверху так, что, казалось, он вот-вот опрокинется на спину. Зимой, когда Мегемет и сопровождающие его лица тряслись по дорогам из Тулона в Париж, их повозки сломались и им пришлось бросить багаж; вот тут-то их и встретила великолепная делегация в шляпах с перьями и вышитых сюртуках. Эти люди будто внезапно возникли на фоне леса.

— Я еду от регента, чтобы приветствовать вас, великий господин, — сказал их предводитель, который был ростом как юный король и большинство одиннадцатилетних мальчиков. — Мы здесь, чтобы охранять вас от разбойников на дорогах.

Предводитель представил своих спутников, которые все казались молодыми аристократами. Конечно, был устроен пир в лесу с трюфелями и кабанами и лучшим португальским портвейном. Затем турки, шатаясь, отправились в шелковые шатры, чтобы уснуть под своими меховыми халатами.

После чего Картуш, разбойник, предводитель этих людей, украл у турок все их дары, в том числе и два необыкновенных бриллианта, которые они везли королю.

Вся Франция была влюблена в Картуша и его сообщников, хотя людям и приходилось платить за его покровительство, чтобы путешествовать по большим дорогам. Прежде он был солдатом, а теперь разъезжал верхом во главе сотен мужчин и женщин, готовых сделать все, что он ни скажет. Разорившиеся дворяне присоединялись к нему и распространяли легенду о том, как он сбивает шпагой литеры «С» и швыряет горсти монет беднякам. Он грабил дома и повозки, пока не заимел сундук с драгоценностями. Опасность доставляла ему удовольствие, а стало быть, он жил в подходящее для себя время.

По ночам, отрабатывая свои маскарады, он планировал самое дерзкое преступление — он решил украсть «Регент».

Мегемет Эффенди и его представители в Блистательной Порте наконец устроили торжественный въезд в Париж и встретились с юным королем, который с восхищением рассматривал их халаты и кинжалы. 21 марта 1721 года король принял Эффенди в Версале. Картуш, переодетый, сидел на трибуне, поскольку всякий мог купить место, чтобы посмотреть на королей во время церемоний.

Людовик Пятнадцатый появился в камзоле красного бархата с прадедовским набором бриллиантовых пуговиц и петель. Он надел грушевидный, в 53 карата, «Великий Санси», самый красивый из бриллиантов его прадеда, на шляпу (такое небрежное использование самых великолепных камней характерно для всех Бурбонов).

Мегемет Эффенди не знал, куда смотреть сначала. Хотя он был привычен к роскоши, великолепие Версаля и двора покорило его — ангелоподобные женщины с серебряными щеками, сверкающий мальчик-король.

Он поздоровался, произнеся «салям», потом встал и увидел плечо короля. Бант из бриллиантов и жемчужин удерживал «Регент», бриллиант, превосходивший все султанские сокровища. Картуш, сидевший на трибуне, не отрывал глаз от плеча короля.

Мегемет Эффенди так описывал прием:

«— Что вы думаете о красоте моего короля? — спросил маршал Виллеруа. — Разве он не прекрасно сложен? И заметьте, это его собственные волосы.

Сказав это, он заставил короля повернуться, и я рассмотрел его локоны и осторожно погладил их.

Они были, как сети из золотых нитей, совершенно гладкие, и доходили до самой талии.

— Его походка, — продолжал его опекун, — тоже очень красива. — И, повернувшись к королю, добавил: — Давайте немного пройдемся, сир; позвольте нам увидеть, как вы двигаетесь.

Король с важным видом, с величественностью куропатки прошел до середины комнаты и обратно.

— Пройдите немного быстрее, — сказал опекун. — Позвольте нам видеть, как легка ваша поступь.

После чего король начал бегать так быстро, как только мог».

В тот же день Мадам писала в письме: «У любого, кто не познал страха во Франции, очень скоро появляется повод для страха». Она рассказала о трех гранд-дамах, которые бегали за турецким послом, допьяна поили его сына и удерживали его три дня, постоянно соблазняя.

* * *

— Лас-Каз, боюсь, вы пренебрегаете мною ради этого бриллианта, — сказал император именно на этом месте. — И где вы нашли записи о турецком посланнике здесь, на этой скале? Прочтешь это и понимаешь, что Виллеруа любил короля, однако какую куколку он пытался из него сделать!

— Сир, Виллеруа погубили его внуки, потому что именно они пытались развратить короля. Поначалу его внучка хватала короля за самые интимные места, а потом его внуки занимались содомией в лесах Версаля. Виллеруа прогнал их, сказав, что они испортили изгороди в парке. — И тогда, и теперь обо всех говорят что угодно, — сказал император. — Что есть история, если не постоянный пересмотр того, что происходило когда-то?

— Очень скоро Виллеруа убрали.

Я сказал императору, что после скандала с молодыми аристократами регент велел запихнуть Виллеруа в портшез и отвезти в его родовой замок. Маленький король плакал и отказывался есть из-за старика, который сказал ему: «Правьте и не давайте править вами» и «Никогда не позволяйте себе привязаться к кому-либо». Виллеруа всегда был готов учить его, как себя вести, и всегда держал под замком его носовые платки, хлеб и масло, чтобы их не отравили. Когда Виллеруа в конце концов разрешили вернуться ко двору, мальчик, уже замкнувшийся в себе, перестал с ним разговаривать. Он стал королем и замкнулся в твердом хрустальном панцире, будто в бриллиантовой оболочке.

В тот же месяц в соборе Нотр-Дам Людовик Пятнадцатый в костюме из бархата цвета лаванды присутствовал на торжественной мессе «Te Deum» в честь заключения союза с Испанией, и «Регент» был прикреплен к банту у плеча. Теперь бриллиант стал деталью королевского наряда.

* * *

Разбойник Картуш был уличным двойником регента, но народ любил его гораздо больше. Он был героем многих спектаклей в Париже. Однажды он отправился посмотреть представление о себе самом и был схвачен прежде, чем успел наложить свою маленькую руку на «Регент». Он и сотни его последователей предстали перед судом и были колесованы.

В июле молодой король пять дней болел, и нация, возненавидевшая регента, горевала о том, что, если король умрет, тот сможет продолжить свое правление. В то же время все были охвачены восторгом, и когда регент устроил праздник в Сен-Клу для своей новой любовницы, кареты выстроились вдоль Сены на несколько миль, чтобы видеть фейерверк, и Вольтер поспешил прославить ее. Такова была наша двойственность, ненависть, перевитая восторгом, точно змея на изогнутом китайском дереве.

* * *

Мадам, которой тогда шел семьдесят первый год, нехорошо себя чувствовала, но в октябре 1722 года заставила себя прибыть на коронацию тринадцатилетнего короля в Реймсский собор. Перед коронацией цирюльник дважды пускал ей кровь. Во время второго кровопускания ей стало дурно, а рана так никогда и не зажила полностью. Мадам, отправляясь в Реймс, была слаба и чувствовала головокружение.

Лоран Ронде и его сын Клод создали корону Людовику Пятнадцатому, вставив в легкий обруч из позолоченного серебра рубины, сапфиры, изумруды, топазы и бриллианты. Восемь лилий — эмблем французского монархического дома — поднимались от его основания, наверху одной из них был «Великий Санси». Этой лилии в короне предстояли красные камни, символизируя кровь и жертву Христа, ибо король был его наместником на земле. В середине короны отец и сын Ронде поместили «Регент».

«Mercure» объявила, что самую богатую корону в мире можно посмотреть в мастерской Ронде в Лувре. Впервые парижане могли увидеть «Регент» так близко. Взглянуть на верхушку короны означало увидеть солнце с его лучами, сверкающее в саду из драгоценных лилий.

Адвокат Барбье, чьи мемуары здесь у нас имеются, отправился в Лувр, чтобы увидеть корону. «Самая блестящая вещь и самая превосходная работа, какую кто-либо когда-либо видел, — писал он. — „Регент“ поражает своей величиной; кто-то назвал его МИЛЛИОНЕРОМ… Кто-то сказал, что у Великого Могола не найдется столь крупного бриллианта. Еще говорят — не знаю, правда ли это, — что тот, кто нашел алмаз, вскрыл себе бедро и, чтобы его не поймали, спрятал алмаз под повязкой на ране; а потом, добравшись сюда, заново вскрыл бедро. Бриллиант этот явно крупнее голубиного яйца».

Во время коронации король снял корону и возложил ее на алтарь. Мадам снова увидела тот бриллиант, о котором услышала много лет назад, когда купец с Востока появился при дворе. Она увидела бриллиант, который Людовик Четырнадцатый не смог купить, а ее сын добыл его для короля. Все крупные бриллианты заставляли ее вспоминать Месье, которого она все же любила. У него был бриллиант размером с четверть «Регента» под названием «Гранд Мадемуазель», в честь принцессы, чье состояние он унаследовал.

По возвращении Людовика Пятнадцатого из Реймса воскурили фимиам, и народ криками приветствовал юного короля. Гости обедали за тремя тысячами столов и выпили восемь тысяч бутылок шампанского и съели пятьдесят тысяч блюд фруктов и пирожных, а над головами у них взрывались фейерверки. Мадам чувствовала себя нехорошо и страдала.

Мадам знала, что час ее настал и что ей не прожить и минуты сверх этого часа; да она и не хотела, ибо, как она сказала, «кувшин так часто ходит к колодцу, что в конце концов разбивается». Ей пустили кровь, когда она была уже слишком слаба, чтобы сопротивляться, ибо врачи всегда делают то, что им угодно, когда пациент слаб.

Одна из ее дам подошла поцеловать ее, когда он уже лежала, умирая от водянки. Дама наклонилась поцеловать руку Мадам.

— Теперь вы можете поцеловать меня как следует. Я отправляюсь в те края, где все равны, — сказала Мадам.

Всю жизнь она настаивала на своих привилегиях и была жертвой своего положения, чужой страны и ситуации, в которой оказалась.

Она умерла в четыре часа утра, и регент весь следующий день рыдал, сидя среди огромных кип рукописей, и весь пол был завален ее письмами. Тут-то он и понял, как несчастна она была, и что она ощущала себя потерпевшей поражение, и что вся жизнь его матери была плаванием по неспокойным водам.

* * *

Потом умер министр Дюбуа, полностью отошедший от дел, и регент сказал:

— Зверь мертв, и зло мертво. — И занял его место министра.

Регент умер четыре месяца спустя на руках у своей любовницы, герцогини де Фалари, ранним вечером в Версале. В сорок девять лет у Филиппа Орлеанского под подбородком висел курдюк из красной плоти и был огромный тяжелый живот. Он решил не слушаться врачей, придерживался своих дурных привычек и, как и его дочь, убил себя призрачными тенями былых наслаждений.

— Вы действительно верите, что Бог существует и что существуют рай и ад после жизни? — спросил он у герцогини, и она сказала, что верит.

— Если так, вам очень не повезло — при таком образе жизни, какой вы ведете, — сказал он, слабея с каждым мгновением.

Герцогиня побежала через весь Версаль за помощью.

Когда тело регента вскрыли перед бальзамированием, из него вынули сердце, чтобы по обычаю отвезти его в Валь-де-Грас.

Грейт Дейн, его пес, набросился на сердце и съел почти целиком. Последние из распутников, стоявшие у стола в этот момент, пытались остановить собаку. Животное трясло головой, держа во рту окровавленное сердце, и яростно рычало. Один из распутников рассмеялся, потому что красные глаза собаки напоминали глаза хозяина после очередной утомительной ночи.

Люди сочли случившееся проклятием, потому что собака явно не была голодна.

* * *

Вслед за регентом и страна стала презирать нормы права. Регентство было временем алчности, амбиций и слишком быстрого обогащения. Внешне все выглядело чванным и помпезным, внутри же скрывались коррупция и полицейские соглядатаи у дверей. Франция, как дама под мушками на лице, скрывала изъяны и оспины.

Мадам писала о седьмой фее при рождении своего сына, той, что делает все дары, принесенные ему, бесполезными. То была фея — или бриллиант? Или, возможно, то был министр Дюбуа, вредивший регенту, будучи в союзе с Англией и у нее на содержании? Или склонность регента к беспутству, или его неспособность довести начатое до конца или отказать кому-либо. В судьбе каждого человека семена гибели созревают вместе с семенами достижений его жизни.

Обрели ли Лоу и король проклятие вследствие близости к камню? Не могу сказать. Ибо каждый человек подходит к бриллианту со своими собственными изъянами в гордости. Оба они были ужасающе надменны.

* * *

— Учись страдать! — предписал сам себе губернатор Питт.

По другую сторону Ла-Манша юный Людовик Пятнадцатый также страдал меланхолией. Прикоснуться к камню значило познать печаль и ощутить неизбежность смерти в любом возрасте.

После того как губернатор Питт продал «Регент», он потратил половину денег на Боконнок, о котором говорили, что это лучший дом в Корнуэлле, потом добавил Суэллоу-филд в Беркшире, где он жил, и дом на Пэлл-Мэлл на сорока пяти акрах — все это внесено в записи. Он покупал землю и великолепные дома в Лондоне, Уилтшире, Дорсете, Девоншире и Хэмпшире.

Дома были достаточно велики, чтобы вместить его ярость. Он впадал в неистовство и вопил, как делал это в Индии. Подагра терзала его, и все казалось отвратительным, хотя у него было богатство, он породнился со знатнейшими семействами и имел политические связи. Он тешил свою душу садами, создавая пейзажи, подстригая тисы в виде фонтанов и конусов, устраивая храмы и гроты, каждый из которых должен был доказать его власть над беспомощной природой.

Он взял к себе детей своей умершей дочери. Когда он впадал в мрачность, они прятались, убегали, заметив его, ковыляющего из дальнего конца одного из великолепных залов. Вся его дикость и утраченная власть сделали его настоящим тираном в загородных домах.

Бриллиант оставил в нем темный осадок — страх, что камень могут у него отобрать, обернулся всеобщим подозрением, что получил он его обманным путем. И все же он скучал по бриллианту.

Он потерял деньги в мошеннической компании Южных морей, копии проекта Лоу. То была ошибка его жизни, и он продолжал корить себя. Он был слишком болен, чтобы бороться за возвращение денег, и ему пришлось доживать жизнь, изводя себя попреками.

В 1726 году Томас Питт, семидесяти трех лет, умер от паралича и апоплексии. Даже на его похоронах преподобный Эйри говорил о «жале клеветы, которого этот человек, чье состояние столь удивительно, не мог избежать».

Преподобный упомянул его врагов и «оскорбительную выдумку» о том, как он заполучил бриллиант. Он сказал даже, что видел отчет о продаже и вполне им удовлетворился. И прибавил о клеветнике:

— Коль скоро подобная гадина неотступно преследует невинного человека… и вы видите, что ее стряхнули, она… вполне способна возбудить ваши мысли о нем, перенесшем столь ужасающее оскорбление с таким терпением.

Как бы то ни было, сыновья и наследники Питта начали долгую войну за его завещание. Оно стало для всех неожиданностью. Они крутились вокруг него и потакали его грязным шуткам, питая немалые надежды, но состояние в сто тысяч фунтов оказалось гораздо меньше, чем они ожидали.

Регент умер тремя годами раньше губернатора, и долг за бриллиант так и не был полностью выплачен. Дети Питта потребовали от нашего правительства остальные деньги, задолженные за бриллиант. Франция напомнила им о законе узуфруктария, по которому долги и прошлые сделки одного французского короля не оплачиваются следующим.

Хотя я допускаю, что у Питтов остались некоторые драгоценности, его дети решили, что их надули по меньшей мере на двадцать тысяч фунтов. Отсюда их неприязнь к Франции, которая повлияла на ход мировой истории. Этим, возможно, объясняется, почему Уильям Питт Старший и Младший, оба люди небогатые, ненавидели нас сверх всякой меры. Он были врагами и Бурбонам, и императору, носившим их бриллиант в коронах и на шляпах, на плечах и шпагах. В свое время питтовский антагонизм к Франции станет политикой их страны.

Император сказал мне для моего «Мемориала», что если Англия столь враждебно отнеслась к нашей революции, то в этом немалая заслуга месье Питта Младшего, который унаследовал ненависть к Франции от отца. Питты вели свою страну к вершинам, в то время как наши последние короли толкали Францию вниз. Питты обладали определенной чистотой и моральными достоинствами; не таков был Людовик Пятнадцатый, которому приходилось бороться с внуком Томаса Питта.

 

13

ЧЕРНЫЙ ЮМОР БРИЛЛИАНТА

— Могут ли быть сомнения, что это — лик сокола с этаким бурбоновским клювом? — спросил император, рассматривая портрет Уильяма Питта Старшего в книге, которую я раскрыл.

Я проводил изыскания насчет Питтов, поскольку мне не хотелось совсем уж забыть о них в моих исследованиях «Регента».

И смотрите, его физиономии присущи все типичные признаки ума, — продолжал император, указывая на высокий выпуклый лоб, похожий на его собственный. — Лицо удлиненное, стекающее книзу, что придает ему мрачный оттенок; губы тонкие, с властным изгибом, будто поджаты от привычки постоянно что-то оценивать. Конечно, в школе, где он учился в детстве, он выделялся своим интеллектом, и стал надменен. Когда он бывал в гневе, людям приходилось отводить глаза.

— Людовик Пятнадцатый полагал, что его следует казнить, — сказал я. — Питтов очень боялись при дворе Бурбонов. Король говорил, что господин Питт сумасшедший и очень опасен, что он заслуживает повешения.

— И это — человек, которого возвысил мой бриллиант!

— Бриллиант оставил в наследство всем Питтам безумие и меланхолию, — заметил я.

— Или, может быть, тому виной наследие предков, Лас-Каз, а вовсе не ваш бриллиант. Но продолжите вашу мысль.

И я объяснил, как, по моему мнению, меланхолия Питтов перемежалась лихорадочной деятельностью и порывами к величию. Она выходила за пределы обычной эксцентричности, чудачеств, столь любезных англичанам. Питт Старший, который стал графом Чэтемом и вел свою страну к величию империи, часто погружался в депрессию. Начиная с губернатора, все укрепление могущества рода было сопряжено с муками. Фурии гнались за ними сквозь века, вознося к вершинам власти и ниспровергая в бездну угасания.

Под конец жизни Питт Старший провел год в запертой комнате, стуча палкой в пол, когда хоте есть. Его большое лицо было мокрым от слез, голова лежала на руках, сложенных на столе. Голос, который некогда гремел, стал едва слышен. Тело дрожало, у него бывали приступы слезливости; он не выносил сначала громких звуков, потом вообще никаких звуков, и его била дрожь от нервного истощения. Еда поступала через люк в стене; никого не впускали — во избежание возможных инцидентов.

Его сестру Энн пришлось лишить свободы, и она умерла в доме для психически неуравновешенных. Другая сестра считалась умственно неполноценной, как и кузен Питта барон Кэмелфорд и один из старших братьев. По крайней мере, они жили на свой особый лад, как его дочь Эстер Питт, которая уехала к друзам на гору Ливан.

— Безумен, mon cher, возможно, но все же он умел говорить. Своими разговорами Питты привели королевство к величию. Старший был Цицероном, Демосфеном, лучшим актером своего времени. Он знал все приемы ораторского искусства и обладал большим пылом. Говорили, что его голос летел вниз по лестницам в кулуары парламента, где посторонние останавливались, чтобы своими ушами слышать эти речи.

— Подобной силой я никогда не обладал, — заметил я, со смехом вспоминая, как я окаменел от смущения и опозорился в императорском совете.

Потом у нас речь зашла о том, как во время приступа подагры Уильям Питт буквально вполз в парламент и как после многих часов дебатов он заговорил в час дня, и никто не захотел уйти. Он был самоуверенным королем насмешки и язвительности — поднимет бровь и погубит кого угодно. Георги, Первый и Второй, оба терпеть не могли Питта Старшего и не выносили его присутствия. Георг Второй годами не разговаривал с ним, до тех пор пока талант Питта не вознес его к вершинам власти. Когда Питт наконец вступил в должность и должен был преклонить колено перед королем и поцеловать ему руку, чтобы принять должность министра, Георг Второй закричал от ярости.

— Все же он стал действительно их первым министром и главой палаты общин, — сказал я. — Он всегда был монархистом, уповающим на непогрешимого монарха. Служи он вам…

— Мне хватало неприятностей с его сыном и тем лунатиком, который пытался убить меня.

Император сказал, что Питт разбирался в войне и провел Англию через Семилетнюю войну к триумфу. Питт как-то сказал: «Я знаю, только я могу спасти Англию; никто другой на это не способен».

— Такие люди, как мы, поймут его, — заметил император. — Мы уверены в себе и должны быть уверены всегда.

Мы тогда были в саду, и император остановился, чтобы сунуть нос в какие-то розовые герани, которые он только что пересадил — после того как Диманш подрыла их. Я почувствовал, что у меня подкашиваются колени, и прислонился к какому-то стволу, чтобы удержать равновесие. Император странно взглянул на меня. Я не сказал ему, что в это самое утро я проснулся словно в тумане. Я увидел фигуру Эммануэля, будто окаймленную черным контуром, и очертания всех предметов в моей комнате были словно покрыты некой темной дымкой. Мое зрение быстро прояснилось, но я испугался, сочтя случившееся дурным предвестием.

— Война подходила Питту, как подходила мне, — говорил император. — Он знал, как нужно строить английский флот и как нанимать солдат для войны Европе. Он завоевал империю для Англии, ни разу не участвуя в сражениях лично. Аристократы, которые его даже не знали, оставляли ему наследства, и как-то раз толпа выпрягла его лошадей и потащила его карету. Англия тогда возглавляла мир так же, как это делали римляне и я.

Я сказал, что мне кажется странным, что старый пират Томас Питт породил такую честность в двух Уильямах Питтах, людях без состояния, которые жили не слишком богато, но все же соблюдая порядочность и достоинство, отказывались от всех подарков во все время своего общественного служения.

Первый Уильям Питт, как и губернатор, был младшим сыном, который должен был всего добиваться сам — чужак без положения и состояния, которого аристократия ненавидела.

— Вот видите, мы были не так уж не похожи, — сказал император.

Народу нравилось обращение Питта, потому что он был добр к низшим и часто нелюбезен с равными. Он вел себя, на самом деле, как Бурбон.

В последние годы у Питта, который стал лордом Чэтемом, распухла нога, и его носили в портшезе. Рука на перевязи, ноги закутаны в красную фланель.

— Чем были бы Питты без этих страданий и мук, если бы болезнь не заставляла их держаться начеку? — сказал император.

Мы поговорили о том, как из-за своей подагры, принимая опиаты и порой оставаясь на курортах с минеральными водами, вроде Бата, целыми месяцами, они то выпадали из политической жизни, то снова возвращались в нее.

Затем император остановился возле кухни и приказал подать побольше белой пищи — кур, белого хлеба и сыров, — и проглотил все это, как всегда, слишком быстро. С самого детства и во время все своих кампаний он никогда не входил в те места, где стряпают. Возможно, потому, что у него слишком острое обоняние.

Должен добавить, что наше внимание здесь целиком и полностью сосредоточено на императоре, и у всех у нас развился, вероятно, нездоровый интерес к мелочам его жизни. Будь то приступ кашля, резкое слово, или выворачивание уха, или манера проверять, достаточно ли горяч суп, — все становится темой разговоров на целый день, ибо это касается императора.

Можете не сомневаться, это все тот же двор, с тем же особым положением монарха и особо приближенных к нему. Пока я не занялся розысками о бриллианте, император оставался единственным, чем и кем я мог заниматься, если не считать собственно выживания. Другие все еще не нашли для себя внешних интересов и потому слишком заняты мелочным соперничеством.

У меня нет друзей, кроме императора и Эммануэля, так что эта работа избавляет меня от безжалостно томительных дней, от мыслей о моей жене, Анриетте, и о леди Клэверинг (на самом деле это целый сюжет). Я живу как чужестранец среди этих людей, которые каждый день встают и надевают свою форму, как делали многие годы. Но здесь, на этом острове, где климат ведет борьбу с самим собой, а люди борются друг с другом, это кажется почти правильным — ежедневно облачаться в военную форму.

Когда император вернулся, мы продолжили разговор о Питте Старшем, который был назван великим членом палаты общин (и это человек простого происхождения). Император начал расхаживать взад и вперед. Он все время слегка пожимал правым плечом, есть у него такая привычка, и посторонних это движение часто оскорбляет, они принимают его за знак того, что аудиенция закончилась.

— В жизни он все делал поздно, — сказал я. — Ему было тридцать восемь лет, когда он занял свой первый пост, в сорок шесть он женился, в сорок восемь вошел в кабинет.

— Я был на два года моложе, когда закончил свою карьеру, — сказал император, слегка улыбнувшись, от чего мне стало не по себе. Я запротестовал, и он устремил взгляд на море.

— Когда он стал графом Чэтемом, народу это не понравилось, — продолжил я. — Он предал средний класс, который поддерживал его. А потом пришел каприз, внезапная потребность в причудах. У него была роща — деревья привезли из Лондона и высадили на голом холме, он купил, потом продал, а потом опять купил все тот же дом. Он хранил молчание четыре года, после чего с триумфом вернулся в политику. Даже американец Бенджамин Франклин немного опасался его. Питт знал, что налогообложение без представительства в парламенте невозможно и что его страна не выиграет войну против колонистов.

— Если бы к нему прислушались, Америка все еще была бы частью их империи, — сказал император.

— Под конец он приковылял в палату лордов, поддерживаемый своим сыном, нашим Уильямом Питтом. Пэры были все в обычных алых одеяниях, а он — в черном бархатном костюме, который носил в палате общин, черных бархатных башмаках и с костылями, закутанными в бархат. Можете себе представить!

— У него была притягательность калеки, больше того — могучего калеки!

— Он произнес длинную речь о нас, о «старинном закоренелом враге», немного несвязную, — сказал я. — Какой-то герцог ответил ему, а когда он поднялся, чтобы ответить герцогу, тот схватил его за грудки, и Питта унесли в обмороке. Месяц спустя он велел сыну прочесть ему вслух сцену смерти Гектора и в тот же день скончался.

— Именно так человек превращается в миф, — сказал император.

В тот вечер император играл в шашки с гофмейстером Бертраном, как вдруг Али вручил мне письмо, написанное по-английски.

Сэр граф Лас-Каз, я пишу вам это письмо, чтобы сказать вам, что вы сделали очень хорошая книга [мой «Атлас»]. Не то чтобы в ней не было агрех [ошибок], но вы сможете исправить их при следующем издании, — тогда вы сможете продавать вашу работу за пять фунтов каждый икземпляр [копию]. Посему я молю Бога, чтобы он имел вас в своей святой и подобающей защите.

Я посмотрел на императора, играющего в шашки, а он, притворяясь, что он этого не писал, закусил губу и старался удержаться от смеха. Я сказал по-английски:

— Благодарю вас. Надеюсь написать еще одну книгу на еще лучший сюжет.

Он пытался сделать вид, что он тут ни при чем, но у него не получилось.

 

14

БРИЛЛИАНТ, ОЛЕНИЙ ПАРК

Людовику Пятнадцатому нравился бриллиант, названный в честь его двоюродного дяди. Он помнил тот день, когда регент показал ему камень и тем самым отвлек от мыслей о мертвых птицах. То был день, когда дядя отказался рассказать ему о человеке в железной маске. Теперь он знал эту тайну.

В его правление бриллиант впервые появился в свете. Он надевал его всякий раз, когда хотел надеть первую драгоценность королевства. Когда бриллиант был на нем, ему казалось, будто сам он развоплощается; он чувствовал себя почти невидимым, и это было великим облегчением.

Каково бы ни было происхождение «Регента», теперь он был узаконен королем Франции, который нередко надевал его просто ради того, чтобы вызвать его великолепием раздражение у иностранных сановников. Этот бриллиант был создан для вечеров при таком дворе, как французский. Под необыкновенными хрустальными люстрами, озаренными свечами, он расхаживал среди сановников, надев «Регент». Непонятно и таинственно, как огонь может исходить из столь прозрачного камня, лишенного цвета — и все же заключающего в себе все цвета. Новички при дворе озирались, дивясь источнику света, который расщеплялся на красный, желтый и синий, сочетаясь с зеленым и пурпурным. Король являл собой необыкновенное зрелище в своих двух наборах украшений — в один день все белые бриллианты, на другой те же ордена, повторенные в цветных камнях — орден Святого Духа с его перевернутым голубем, орден Золотого Руна с его изящным бараном. Кланяясь и размахивая шляпами перед Людовиком Пятнадцатым, придворные и дипломаты сперва смотрели на его красивое пустое лицо, а потом, словно по принуждению, на соперника короля — сверкающий бриллиант. Только один из двух казался живым. Иногда, пораженные великолепием обоих, они на мгновение утрачивали остроту ума и дар речи, а Людовик тем временем успевал пройти дальше.

Это была единственная жизнь, которую он знал. Он жил во времена миловидности, доведенной до извращения, и был так же миловиден и извращен, как и его век. Главным развлечением была красота — красота повсюду. Красота позолоченного основания комода черного дерева, витиеватого и украшенного орнаментом, красота les bois satine и паркета, савонрийских ширм, мебели работы Буля, инкрустированной мозаикой из меди и красных черепаховых панцирей.

В мире этой тяжелой красоты он изо всех сил старался быть королем. Он мог бы сказать вместе с Бомарше: «Моя жизнь — это одно долгое сражение». Лишенный детства, он старался найти то, чего не имел никогда, но понимал, что потеря безвозвратна. Конечно, у него была возможность возместить недополученное. Он и его молодые придворные выходили из своей летней столовой в сад на крыше. Иногда они бегали по крышам до самого флигеля Принцев, и их омывали волны благоухания всех цветов Версаля.

Женщины в платьях со свободно развевающимися шлейфами походили на корабли под всеми парусами. Они игриво и нежно касались друг друга фижмами, проходя по комнатам, декорированным светлым деревом, комнатам, на потолках которых Купидон нашептывал свои тайны на ухо Сапфо, путти резвились в облаках, а более благородные боги любезничали на свиданиях, плетя изящные сети обмана. Когда дамы спешили, они поднимали юбки и прыгали, как маленькие морские птички, которые машут крыльями на берегу, наращивая скорость, чтобы взлететь. Они носили плоские туфельки, такие легкие, что могли исподтишка подойти к любому человеку — только легчайший шорох длинных шлейфов, волочащихся по полу, говорил об их приближении.

Они с трудом садились в карету и выходили наружу. То было время женщин, чьи разделенные надвое юбки простирались шире, чем вытянутые руки с венами, покрашенными синим, чтобы намекнуть, что там, внутри, течет благородная кровь. В театре порою места по обе стороны дамы оставлялись свободными для ее раздутых панье.

Будучи молод, я частенько видел последних из этих старорежимных дам, прислонившихся к стене, положивших руки на свои панье или вставляющих гребень из слоновой кости в огромную копну волос, унизанную бриллиантами, чтобы вычесать вошь. Одинаковые в ширину и высоту, эти дамы походили на движущиеся пирожные из мороженого, усыпанные множеством кусочков земных минералов. Они носили свои старомодные придворные платья, немыслимую парчу, сотканную из золота и серебра, с испанскими кружевами, которые стоили сорок тысяч ливров и к которым они добавляли бриллиантовые цветы, бриллиантовые банты, помпоны, ленты. Бриллиантовые эгретки дрожали на башнях из волос, и драгоценные стебельки покачивались при каждом движении головы. С ушей свисали огромные серьги, точно миниатюрные люстры, а груди выставлялись из платья, как напудренные белые холмики. Садясь на стул перед туалетом, дамы издавали свистящий звук, как шелковый шар, из которого выпускают воздух. Со мной они держались очень надменно.

Герцоги, графы и маркизы пенились от кружев, соединявшихся друг с другом бриллиантами — от пуговиц на камзолах до подвязок на коленях и пряжек туфель. Они неслись по скрипучему паркет Версаля своим особым скользящим шагом, скопированным у китайского двора, быстро разговаривая на своем особом придворном языке. Волосы у всех были напудрены белой пудрой, так что все выглядели одинаково, и старость подкрадывалась к ним незаметно. От тумана осыпающейся пудры воздух становился спертым, и все виделось, как сквозь дымку. Каждый день они перенимали новые фразы или песни, которые исчезали к следующему вечеру, когда все уже знали их наизусть. Они жили в своей особенной стране, где все шепелявили или имели какой-то иной общий дефект.

Крестьяне в буколических сценах Буше или в фантазиях, изображенных на севрском фарфоре, радовали взор. На гобеленах, в широких платьях с передниками, наполненными зерном, они были куда привлекательнее, чем когда тыкали пальцами в свои раскрытые рты и стучали костяшками пальцев в золоченые дверцы карет. В те времена, когда фарфоровые пастушки с нотными листами в руках пасли фарфоровых овечек среди фарфоровых цветов, крестьяне не могли обрабатывать землю, если это мешало нашим молодым забавам и грубо нарушало тонкий аромат полевых цветов. Наши крепостные тогда продавались вместе с землей и принуждены были молоть муку и давить виноград в наших замках, покупать соль четыре раза в год и бесплатно гнуть спину на дорожных работах. Двор едва ли знал, что в дальних странах идут войны. В сравнении с границами двора все страны были дальними.

Иногда бывает необходимо подняться по извилистой тропинке на скалу, где ветер мелкими камушками сечет кожу, чтобы увидеть двор таким, каков он есть. Впрочем, кое-кто видел это уже и тогда.

* * *

Одни говорят, что Людовик Пятнадцатый был король неплохой, но слишком слабый, а погубили его страх и гордыня. Другие утверждают, что он был ленив, жесток и слишком много охотился. Возможно, робость заставляла его бежать в леса, чтобы там накричаться до предсмертного хрипа. Возможно, старые рассказы о лани и птичках — ложь. Слишком много всякой лжи писалось во время революции ради ее оправдания.

Людовик Пятнадцатый начал свое долгое правление королем любимым, а закончил ненавистным, за пятьдесят девять лет пребывания на троне потеряв империю. Когда он болел в детстве, нация плакала; двадцать лет спустя, когда он вновь заболел, ему ставили статуи, а когда он с триумфом возвращался с войны, висли на деревьях, чтобы увидеть своего прекрасного короля. Прошло время, и на те же статуи по ночам стали вывешивать насмешливые стихи.

Некий остроумец заметил, что наша система правления была деспотизмом, умеренным эпиграммами. Каждая любовница, каждое сражение, каждый министр становились предметом песенок и стишков, в которых содержится самая правдивая история нашего королевства. Остроты возникали мгновенно при каждом скандале и поражении, и Франция шла ко дну, презрительно смеясь.

При Людовике Пятнадцатом наши прежние союзы переменились на противоположные, мы вдруг сдружились с Австрией. Франция проиграла Семилетнюю войну, и под конец его правления наше королевство стало играть в мире роль меньшую, чем Англия или Австрия. Полмиллиона моих соотечественников умерло, министры приходили и уходили. Людовик Пятнадцатый улыбался им, а потом они получали записочки, мол, отправляйтесь восвояси в свой замок, мы не нуждаемся в ваших услугах, и никогда больше не показывайтесь и не пытайтесь отвечать на это письмо. По имени его министра Силуэта, который продержался целый год, назван ставший модным тогда способ рисования.

* * *

Людовик Пятнадцатый, дед трех королей, не вставил в оправы бриллианты своего прадеда. «Регент» и «Великий Санси» остались камнями-солитерами, которые надевались от случая к случаю ради великих событий. Всякий раз, когда король надевал «Регент» в начале какого-либо предприятия, оно ничем не кончалось. Его правление ни к чему не привело, и его брак тоже не удался.

Людовику Пятнадцатому было пятнадцать лет, когда он женился на Марии Лещинской, двадцатиоднолетней дочери свергнутого польского короля. Он надел шляпу с белыми перьями, поля которой были заколоты «Регентом». Каждый дюйм его костюма был покрыт золотым шитьем; каждая пуговица была бриллиантом. Поверх костюма была накинута королевская мантия из золотой crépines.

Платье королевы Марии Лещинской из фиолетового бархата было оторочено горностаем и вышито золотыми лилиями, спереди усыпано бриллиантами и другими драгоценными камнями. В тот вечер ветер дул с такой силой, что погасли лампы, и иллюминация не получилась.

Он стал отцом в семнадцать лет. У королевы были широкие бедра, подходящие для вынашивания детей и игры на виолончели, каковой она немного владела. Она сидела, склонив голову, устроив виолончель между ног, и позволяла музыке уносить ее далеко от Версаля. У них было десять детей (шесть дочерей и один сын выжили) и семь лет хорошей жизни. Потом у него появились любовницы, среди них четыре сестры из одной семьи. Браки ради получения потомства, сопровождаемые изменами, были свойственны тому времени. Среди великих «зачем» того времени значилось «зачем верность?» — особенно перед лицом чувственности Бурбонов.

Во всех дворцах у короля были комнаты для свиданий. Это был все тот же регент — ночные празднества, запои, столы, исчезающие в полу, чтобы снова подняться накрытыми заново, слуги, наводящие порядок после оргий, уносящие гуляк в их чудесные постели. Каждый раз, когда королю до смерти надоедала очередная любовница, она вдруг исчезала, и он каялся перед Господом. После покаяния он уже не мог вернуть ее, однако иногда все равно возвращал.

* * *

В 1745 году король, празднуя бракосочетание дофина с дочерью короля Испании, дал костюмированный бал. Версаль светился, как горящий замок, вдоль авеню де Пари, и кареты мчались во весь карьер, обгоняя тех, кто шел пешком и одалживал шпаги у лакеев. Обычные «турки» танцевали с дородными султанами, и атласные пейзане стояли у фонтанов вина, когда в маскарад явились двенадцать огромных тисов, подстриженных в виде пьедесталов с вазонами наверху.

В платье, усеянном жемчужинами, вошла королева, которая к тому времени утратила свой прежний шарм и воодушевление. Она была без маски, но ее и в маске сразу узнали бы, потому что в волосах у нее сверкали «Великий Санси» и «Регент», готовые озарить своим блеском очередную драму. Она видела, как высокий тис, роняя листья и шелестя, прошел по залу к Диане-охотнице.

Диана стояла, обнажив одну грудь, с луком в руке, и колчан висел у нее на плече. Драгоценные камни пронзали ее белокурые локоны и окаймляли черную маску.

— Мадам д’Этуаль, — сказал кто-то на трибунах за окном.

Она уже появлялась на королевской охоте и стала его любовницей. Огромный тис с черными глазами сбрасывал ворохи листьев.

Вот охотница уронила носовой платок, высокий тис поднял его, и они вместе вышли, а двор и глазом не повел. Голова у королевы закружилась, два бриллианта нашли эту публичную сцену мучительной — но не первой подобного рода. Сцена эта означала, что Людовик Пятнадцатый признал Жанну-Антуанетту де Пуассон, жену нормандца д’Этуаля. Вскоре король даровал ей дворянство, сделав ее маркизой де Помпадур.

Маркиза де Помпадур репетировала «роль» все лето, спрятала свою новорожденную дочь и явилась ко двору. Она готовилась к этой роли с детских лет, когда ее мать называла ее Reinette, маленькой королевой, нанимала ей лучших учителей всего, чему можно научиться. Остальное она тоже узнала от матери, бывшей содержанкой. А еще в таких историях обязательно присутствует предсказатель. Мадам Лебон предсказала Жанне-Антуанетте, когда той было девять лет, что когда-нибудь она станет любовницей короля (хотя порою люди вспоминают о подобных предсказаниях, только если те сбываются). Она родилась с именем Пуассон, что означает «рыба», и по происхождению и социальному положению была ниже всех предыдущих официальных любовниц короля.

* * *

— Никак не могу разобраться, мадам, синие у вас глаза или серые, — говаривал король маркизе де Помпадур.

Вот она сидит у своего туалетного столика, послы, епископы и министры сидят на шелковых пуфах, а коммерсанты стоят, — и все смотрят на ее продолжительный туалет. Маленькие желтые птички поют наперебой, словно от этих песен зависит их жизнь.

Придворная дама вынула тафтяной полумесяц и бархатную звездочку из коробочки с черными тафтяными мушками и приклеила ей на лицо. Маркиза слегка передвинула звездочку, а дама стряхнула пудру, осыпавшуюся с парика на ее гладкие плечи. Теперь, когда Помпадур расположилась в Версале, стало казаться, что она всегда была здесь, ибо никто не умеет возвыситься так, как исполненная решимости буржуазка.

Ее коллекции уже разложены по всем красивым столикам — табакерки, резные геммы (искусству инталии научил ее Жак Юэ), а также книги, которые она читала, чтобы, зная обо всем больше, чем знает король, удивлять его постоянно. В этих изысканных комнатах, где ее собственные рисунки и картины стояли на мольбертах, она показывала двору, как нужно подстригать и группировать олеандры, желтый жасмин, мирты и туберозы и как усилить один запах при помощи другого. Ей начали подражать, и вскоре ее вкус распространился по Парижу.

Пять прекрасных бантов из розового шелка украшали ее корсаж спереди. Когда она двигалась, каскады кружев следовали за ее запястьями именно так, как она задумала, потому что она сама смоделировала их таким образом. То была очень трудная работа — творить из себя совершенство. Она собирала себя из всех этих кусочков кружев, цветов и серьезных мыслей. Она должна была снискать расположение королевы и ее дочерей и бороться с враждебной кликой. Она должна была исцелять раны, которые нанесло королю его детство, и отвлекать его, потому что он мог быть робким и противным в одно и то же время. Она должна была заказывать мебель и фарфор, серебро и обеды и сохранять свое деланое спокойствие. Ее вкус, ее рука чувствовались во всем. Тщательно соблюдая внешнюю безмятежность, под маской белил и румян она напряженно размышляла, как ей сохранить свое положение, и порой кусала губы, пока они не становились пикантно пухлыми под слоем помады.

Маленькое королевское дитя заглянуло в комнату.

— Papa Roi — папа король — с mama Putain — мамой-шлюхой, — сообщил ребенок громким голосом, и чья-то рука схватила его и вытянула из комнаты.

Ничто не дрогнуло на лице маркизы де Помпадур, но капелька крови появилась на ее губах, безукоризненные очертания которых вдохновили ювелиров на создание нового вида огранки алмазов — огранки маркизой.

Вольтер, который вился вокруг нее, как накидка на ветру, тоже присутствовал в комнате. Король пристально посматривал на него, поскольку не доверял ни ему, ни его идеям.

Через маркизу де Помпадур, которая бывала в салонах с тех пор, как ей исполнилось пятнадцать лет, идеи Просвещения могли бы дойти и до короля. Не дошли. Он запоминал придворные сплетни, словно то был священный текст, но оставался глух к идеям своего времени. Он был королем нации, которая, вопреки ему, была разбужена Дидро и «Энциклопедией» д’Аламбера, и в середине столетия книгами Руссо — «Новая Элоиза», «Эмиль», «Общественный договор», «Письмо с горы», — Монтескьё, Гельвеция и материалистов, и влиянием Англии, страны, где все казались свободными. Эти книги лежали на ее столе, все это носилось в воздухе.

Народ не умел читать, но он знал. Он не умел читать, но мог чувствовать, и чувства эти были тревожны. Задавались вопросы: зачем церковь? зачем монархия? что пользы от империи? Презрительная усмешка двора проникала наружу. Великое сомнение заполнило страну, салоны, ложи и литературные общества. Пошли разговоры о том, что в облачения священников рядятся распутники, а тем временем за стенками карет люди взывают: «Милосердия!» Вместе с сомнением явилась и вероятность того, что стекла в Зеркальном зале могут треснуть и порыв ветра может задуть свечи и вымести всех вон.

Писатели, полные новых идей, вращались в обществе, заражая свободомыслием и формируя общественное мнение. Дух скептицизма и легкомыслия распространялся из двора по всей стране, как миазмы. Настроение и нечестивость ужинов регента заражали буржуа и тех, кто сидел в ночных кабаках. Народ видел злоупотребления церкви. Янсенисты подвергались преследованиям, а затем и иезуитов выслали из страны, и народ утратил веру.

И все-таки даже Вольтер, зачинатель всего этого, хотел быть придворным, носить орден и подавать королю бокал с апельсиновой водой.

Ваши люди сокрушат монархию, — сказал король Вольтеру, имея в виду тех, кого теперь называли «просвещенными».

— Хватит об этом! — сказала Помпадур, подошла к клавикордам и запела.

Птицы старательно пели вместе с ней. Порой она рассказывала королю что-нибудь или заводила поучительные разговоры о садах, птицах или о том, как украсить следующий дворец, который он построит для нее. Порой она играла в спектаклях для тех, кто ее ненавидел. Она получала письма, в которых ей угрожали ядом и убийством; к ее дверям подбрасывали маленькие libelles, а потом устремлялись в покои, чтобы постараться снискать ее расположение.

Король взял ее коробочку с мушками, чтобы использовать мушки как отметки на картах военных действий. Людовику не нравился взгляд Вольтера — на все он смотрит так, словно мир только для того и существует, чтобы его забавлять.

* * *

Нередко случалось, что Людовик Пятнадцатый, когда не охотился и не переезжал из одного дворца в другой, как беспокойная тень, впадал в меланхолию, не хуже чем Уильям Питт.

Всю жизнь, преследуемый впечатлениями от трагедий детства, он говорил о болезни и смерти. Он говорил о лекарствах и операциях, о похоронах и анатомируемых трупах, как если бы, называя по имени свои страхи, мог отпугнуть их.

Тогда маркиза старалась отвлечь его. Она отвлекала этого некогда молчаливого человека с ужасными черными глазами. Она строила дома рядом с Фонтенбло и Компьеном и, вызвав Буше и ébénistes, создавала комнаты, стены которых были покрыты лаком и гобеленами. И она улыбалась пухлыми искусанными губами, потому что очарование было желанной отравой этого двора. Людовик Пятнадцатый выстроил для нее Трианон в Версале. Она создала для него новую семью, пригласив Мариньи, своего талантливого брата-архитектора, и вместе они сотворили площадь Людовика Пятнадцатого с двумя дворцами-близнецами, построенными архитектором Габриэлем, и École Militaire, где учились император и я.

И все-таки король не мог отрешиться от своих болезненных мыслей. Он останавливался на кладбищах и с энтузиазмом расспрашивал о свежих могилах. Маркиза говорила придворной даме, госпоже дю Оссе, что ему больно смеяться.

— Когда я буду умирать… — заговаривал он.

— Нет, сир! — восклицал двор, отрицая даже эту неизбежность.

— Я знаю, что с этим делать, — сказал как-то граф Сен-Жермен.

— Нет, вы не будете ставить опыты над королем, — отвечала мадам де Помпадур. — Я запрещаю.

Ей делали прическу; помада из яблок и козьего жира уже была нанесена, настала очередь ароматизированной пудры из крахмала. Она держала пуховку перед лицом и сидела за столом, задрапированным кружевом, перед гобеленом Бове, изображающим короля на очередной охоте.

Граф Сен-Жермен, один из приблудных придворных. Маршал Бель-Иль представил его ко двору. На самом же деле он объявился сам собой в 1748 году. Его лошади все были серы, носил он только черное и белое. Кожа у него была, как белая лайковая перчатка, натянутая на болванку для перчаток. Он был усыпан лучшими бриллиантами, и его духи неизменно имели мускусный аромат тайны. Он притягивал короля, который так часто бывал угрюм и подавлен.

— Кто он? — спросил король, и при дворе, где все имели родословную, никто не мог ответить на этот вопрос, но судя по драгоценностям, Сен-Жермен был страшно богат. Иные поговаривали, будто он еврей или побочный ребенок короля Португалии. Или что он был женат на мексиканке и сбежал с нею в Константинополь. Или что он поляк или итальянец.

— Не могу сказать, сир, но я верю, что он бессмертен, — отвечал маршал Бель-Иль. — Он дал мне эликсир, который заставляет меня чувствовать себя так, словно мне двадцать четыре года… Я верю, что он бросил вызов самой смерти.

— Ха! — сказал король.

Хотя король знал физику и химию, ботанику и астрономию и сам был специалистом в медицине, граф де Сен-Жермен очаровал его — этот человек, который вызывал тени и фантомы, который говорил на двенадцати языках, играл на всех инструментах, мастерски писал красками и знал химию, оптику и медицину.

На вид ему было около пятидесяти, но он утверждал, что ему две тысячи лет.

— Был ли двор Франциска Первого так блестящ, как о том говорят? — спрашивала маркиза у графа, разумея 1515 год.

— Конечно, там был да Винчи, всегда занятый рисованием и рассуждающий о луне и воде, — сказал Сен-Жермен, — но во времена Марии Стюарт и Маргариты Валуа двор был местом очарования — храмом, посвященным удовольствиям всякого рода.

— Люди правы, говоря, что лжец должен обладать очень хорошей памятью, — заметил Людовик Пятнадцатый.

Говорили, будто Сен-Жермен может преобразовывать металлы, что у него есть эликсир жизни, что он может заставить расти жемчужины и удалять изъяны в бриллиантах. Взгляд его околдовывал человека. У него имелись притирания, которые сохраняли и восстанавливали молодость. Он не ел и не пил на людях.

— Съешьте яйцо, выпейте вина. Я вам приказываю, — говорил король.

Тогда Сен-Жермен бывал вынужден омочить губы, устремив при этом на короля свои ужасные глаза.

Сен-Жермена принимали при дворе, ибо ни один двор не был в одно и то же время столь восприимчивым и столь снобистским, как наш. Потом в один прекрасный день он вынужден был уехать, и его видели в Англии с Горацио Уолполом и принцем Уэльским, а потом с Клайвом в Индии. Где бы граф ни останавливался, он всегда приготовлял снадобья и лекарства, находил новые оттенки и цвета и дразнил перспективой вечной жизни.

— Он вернулся, — сказала Помпадур в 1757 году, — и выглядит даже моложе! Вы заметили рубиновые пуговицы у него на рукавах?

Ему предоставили апартаменты в огромном замке де Шамбор.

Казалось, что и король, и мадам де Помпадур, люди весьма осмотрительные, были загипнотизированы. То был год, когда Дамьен, слуга, исполненный республиканских мыслей и безумия, нанес королю удар кинжалом. Рана оказалась легкой, но Помпадур была на некоторое время отослана, чтобы король мог покаяться, однако на сей раз он позволил ей вернуться. Дамьена рвали раскаленными докрасна щипцами и лили в раны расплавленный свинец. Его привязали к шести лошадям, чтобы те разорвали его на части, а когда не получилось, разрубили топором, после чего сожгли.

В такой атмосфере болезненному королю требовался Сен-Жермен, ибо тот был забавен и великолепен, а это два самых важных качества, почитавшихся при дворе. Они жили во времена, когда иррациональное не казалось столь отдаленным. Духов вызывали из их сфер. Говорили, что иллюминатов, розенкрейцеров, тамплиеров и франкмасонов можно найти повсюду. Сен-Жермен, странствовавший от одного европейского двора к другому, был прирожденны шпионом. Позже он стал одним из королевских «секретов» — так называли в те дни королевских шпионов. (У короля был и свой Cabinet Noir, или Черный кабинет, в котором вскрывали письма, и король ежедневно получал копии всей придворной переписки).

Однажды король, несколько аристократов и Помпадур беседовали с Сен-Жерменом о его секретах, пользуясь которыми он исцеляет бриллианты от изъянов. В комнате находилась еще одна придворная тайна, шевалье д’Эон, одетый, как всегда, в женское платье. Никто не знал, женщина он или мужчина, но все знали, что этот шевалье тоже королевский шпион.

— Мне бы хотелось попытать счастья с этим очень крупным бриллиантом, который вы иногда носите на шляпе, сир, — сказал Сен-Жермен, имея в виду «Регент».

— Я не могу позволить вам играть с ним, — сказал король. — Это королевский камень, и я единственный распоряжаюсь им. Кроме того, в нем нет изъянов, во всяком случае так утверждает Ронде.

— Мне бы хотелось рассмотреть его поближе.

— Non, — сказал король. — Но я позволил бы вам испытать свое искусство на другом камне. — И он подошел к своему уставленному севрскими и веджвудовскими тарелками столику-маркетри, сплошь инкрустированному позолоченной бронзой.

Он повернул ключ, и все ящики стола сразу же выдвинулись. Из одного король вынул средней величины бриллиант с изъянами, стоимостью в шесть тысяч франков, и взвесил его на ладони.

— Не изволите ли добавить в мой карман немного денег?

— Это можно сделать; я верну его вам через месяц.

Три недели спустя Сен-Жермен прибыл с камнем, завернутым в ткань из горного льна. Бриллиант уменьшился совсем немного, но избавился от изъянов и вырос в цене, как выяснилось после того, как король отправил его к ювелиру. Король оставил камень себе, сохранив как диковинку.

Все это рассказано мадам дю Оссе, придворной дамой Помпадур.

Казанова видел графа Сен-Жермена в Турине, окруженного ретортами с кипящими жидкостями. Сен-Жермен предложил великому любовнику некую белую жидкость, которая, по его заявлению, была универсальной эссенцией природы. Она исчезла в тот же момент, как открыли пробку, так что какая от нее польза? Затем Сен-Жермен жег серебряную монету Казановы в огне, и она превратилась в золотую — это куда полезнее.

* * *

Сердце маркизы де Помпадур стучало все слабее, хотя слава о ней становилась все громче, а ее вкус распространился по всей Европе. В других странах маленькие госпожи Помпадур в robe á la française позировали среди причудливой пузатой мебели с изогнутыми ножками, заполненной фарфоровыми тарелками, сидя под более незатейливыми вариантами путти и вакханок в стиле Буше.

Маркиза постоянно позировала для портретов, окруженная символами тех наук и искусств, которым она покровительствовала. Когда художники убирали свои мольберты, она не меняла позы, словно позируя для следующего портрета. Как драгоценность, как сам «Регент», она была чем-то таким, над чем трудились, пока не достигали совершенства. Она была бриллиантом во плоти. И, как бриллиант, холодна в сердце.

Время от времени она правила Францией. На деле она была первым министром, назначавшим своих фаворитов министрами и генералами, пока наша империя не растаяла так же быстро, как и ее улыбка. Ибо чем были наши министры Берни или Субиз для Уильяма Питта? Она провела у власти двадцать лет благодаря тому, что умела ориентироваться в тумане дезинформации и интриг, окружавших короля.

После того как король устал от мадам де Помпадур, примерно году в 1750-м, они остались друзьями, и она жила во дворцах в качестве его советчика. Она не отказалась от борьбы, по словам Сулави, который говорит о ее грустных попытках соблазнить короля, одевшись монахиней или молочницей, вдруг являвшейся, чтобы в облике пастушки удивить его или испугать своим появлением. Но она больше не вызывала у него желания.

Король спросил у старого развратника Армана, герцога де Ришелье, об источнике его мужской силы, и тот посоветовал королю почаще менять партнерш. Пагубный совет, ибо теперь король стал развратителем невинных. Привозили двух-трех девочек-подростков за один раз, селили их в маленьком доме в парке О’Серф, который был личным борделем Людовика.

— Я хочу оставить за собой его сердце, — сказала Помпадур мадам дю Оссе. — А все эти молоденькие девочки, у которых нет никакого образования, не украдут у меня его.

Аббатиса, которая вела хозяйство в доме, говорила девочкам, что их похотливый посетитель — польский дворянин. Иногда он забывал переменить наряд и появлялся в своем cordon bleue. Тогда аббатиса говорила, что это родственник королевы. То, что король был хорош собой, не вредило ему, а бессловесные девочки не настолько были развиты, чтобы удивляться, почему он не говорит по-польски. Подобно фавориткам Генриха Третьего, они услаждали его и время от времени рожали от него детей, после чего их отсылали прочь и выдавали замуж. Им было тринадцать, четырнадцать, иногда пятнадцать лет, и Лебель, его камердинер, отыскивал их и первым их пробовал.

Потом король влюбился в новую девочку, и на этот раз Помпадур испугалась.

— Принцы прежде всего рабы своих привычек, — сказала ей мадам дю Оссе. — Вы создали себя подстать манерам и привычкам короля; вы знаете, как слушать и реагировать на его рассказы… Он не боится наскучить вам.

И все же маркизе де Помпадур захотелось увидеть соперницу, которая приносила королевского сына в корзине в Булонский лес каждое утро, чтобы покормить его. Маркиза велела карете остановиться и вошла в лес в шляпке, прикрываясь носовым платком будто бы по случаю зубной боли, чтобы прикрыть свое знаменитое лицо (немного постаревшее). На опушке она увидела черноволосую красавицу в великолепных кружевах, которая кормила грудью младенца, сидя на траве. Маркизу де Помпадур бросило в дрожь.

— Какое прекрасное дитя! — заметила мадам дю Оссе.

— Должна признаться, что это так, хотя я его мать, — ответила женщина.

— У ребенка его глаза, — сказала маркиза мадам дю Оссе.

После этого у маркизы началось сильное сердцебиение, отягощенное мигренью.

* * *

После смерти маркизы де Помпадур, умершей в возрасте сорока двух лет в 1764 году, умер дофин, потом дофина и наконец королева. Дочери Людовика Пятнадцатого не вышли замуж, но превратились в бездушных и эксцентричных дам. Они занимались воспитанием королевского внука, который станет Людовиком Шестнадцатым.

Однажды летом, когда королю было шестьдесят лет, появилась мадам дю Барри под руку с герцогом Ришелье, который знал и любил женщин, как Казанова. В погоне за чувственностью он умел разглядеть ее даже в обычной и благочестивой женщине, а дю Барри не была ни той, ни другой.

Король подошел к мадам дю Барри, которая присела в реверансе. Он поднял ее и стер румяна с ее щек, потому что не мог спокойно видеть краску на таком лице. Мадам дю Барри, с глазами, как грязный лед в голубом водоеме, даже не моргнула. Она никогда не моргала, определяя произведенное ею впечатление.

Король услышал звук, очень похожий на мурлыканье. Он ощутил жар, исходящий от ее тела. Ее губы были слишком красными и слишком изящными. Очень быстро она оказалась в небольших апартаментах на втором этаже Версаля.

Хорошо вышколенная, она скользила по дворцу, ее корсаж был покрыт тяжелыми бриллиантовыми цветами и бантами. Замора, маленький черный мальчик, бывший ее крестником, шел следом за нею, одетый в белое с серебром и в шелковые сапожки. Жанна дю Барри, незаконная дочь монаха и швеи, принадлежащая к самому низшему классу по сравнению со всеми предыдущими метрессами, стала официальной любовницей. Будучи самого низкого происхождения, она попала в самые высокие слои общества и быстро обнаружила, что не существует излишества, к которому так легко приучить себя, как к излишеству денежному.

Она получила хорошее образование в Сакре Кёр, и ее послали компаньонкой к некоей дворянке. Когда сын этой дворянки стал любовником Жанны, ее вышвырнули из дома. Граф дю Барри стал ее сводником, пока она не привлекла к себе внимания короля. Тогда граф быстренько женил на ней своего брата, чтобы она получила возможность быть принятой в обществе. Венчал их ее отец, монах.

Она была существом совершенно другого рода, чем Помпадур, ее мало интересовала политика, хотя при дворе процветали фракции ее сторонников и противников и министр Шуазель был отправлен в отставку при ее самом непосредственном участии.

* * *

Четырнадцатилетняя австрийская эрцгерцогиня Мария-Антуанетта прибыла, чтобы обвенчаться с новым дофином в Зеркальном зале. Прибытие ко двору Марии-Антуанетты, родившейся в день лиссабонского землетрясения, очень походило на прибытие ее прабабки — Мадам (регент был ее двоюродным дядей). Она была вышколена, но не подготовлена — миниатюра ее мужа явно ему льстила. И вот он оказался перед ней, пятнадцатилетний и толстый. Три толстые тетки — старые девы, известные под прозвищами Тряпка, Свинья и Замараха, стояли по бокам, как стена из жира. Она заметила дю Барри, но не заговорила с ней, пока ее мать не принудила ее к этому.

— Сегодня во дворце очень много народа, — сказала Мария-Антуанетта мадам дю Барри, но больше с нею не разговаривала.

Дю Барри оскорбилась, потому что никто так не нуждается в соблюдении этикета, как бывшая шлюха.

На церемонии бракосочетания Марии-Антуанетты с дофином Людовик Пятнадцатый появился в короне с «Регентом» и воззрился на плоскую грудь Марии-Антуанетты. Мария-Антуанетта, еще совсем ребенок, уставилась на его огромный бриллиант.

Последовали празднества, длившиеся девятнадцать дней, со ста шестьюдесятью тысячами китайских фонариков и изображениями дофина и Марии-Антуанетты, иллюминированными на Большом канале. Затем на площади Людовика Пятнадцатого взорвался фейерверк и загорелись подмостки. Больше ста человек упали в сухой ров, окружавший площадь, их смяли и затоптали. Среди мертвых были шайки карманников, которые успели ограбить трупы, — в стране уже воцарилось отчаяние.

Мария-Антуанетта вся в слезах немедля уехала, сопровождаемая криками умирающих и возмущением живых. Позже она и дофин отдали свое годовое содержание семьям погибших, но ненавидеть ее начали уже тогда, с бракосочетания.

Брачное ложе много лет оставалось девственно белым и бесполезным, поскольку у дофина был некий недостаток в сложении. Маленькая операция, предложенная братом Марии-Антуанетты семь лет спустя, поправила дело.

Двор ненавидел Марию-Антуанетту так же сильно, как ненавидел Мадам, но на другой лад, потому что Мадам ненавидели за ее некрасивость, а Марию-Антуанетту — за беспечную красоту. Народ ненавидел ее, потому что она была австриячка, чужачка, старый враг, тот, что всегда виноват; ее ненавидели потому, что в своих поисках простоты она была расточительна. Во всем, что делала, она впадала в крайность. Красота, которая вдохновляет любовь, может вызвать разочарование, когда не сопровождается достоинствами. Она вызвала ложные надежды.

Мария-Антуанетта прибыла во Францию в то время, когда превосходство достоинств человека перед его родовитостью уже получило признание. Опасные идеи долетали из-за морей: если все люди сотворены равными, то что такое король? И почему духовенство и дворянство имеют привилегии и не платят подати?

Она прибыла, когда политическая партия, которая призвала ее — партия министра Шуазеля — была накануне свержения, и кроме того, сама Мария-Антуанетта совершила немало ошибок.

Мария-Антуанетта, как и ее предок, Мадам, испытывала желание быть свободной и культивировала идею бегства — неисполнимая мечта! В то же время она не обладала умственными способностями Мадам. Ей было что показать она больше, чем Мадам, любила показывать себя, и предавалась балам, маскарадам и театральным представлениям. Она веселилась, пока была молода, и втягивала своих друзей в нелепые причуды. Мария-Антуанетта научилась придворному остроумию и скоро предалась ему. Она была молода среди старого двора, и новые идеи заразили ее, но недостаточно глубоко.

* * *

Министр Шуазель, тот, что завоевал для Франции родину императора Корсику, писал, что Людовик Пятнадцатый был «человек без сердца и ума, любящий проказы, как дети любят причинять боль животным… Больше всего ему могло бы понравиться присутствовать на казнях… но не хватало храбрости, чтобы на них присутствовать… В охоте, как я понимаю, ему больше всего нравилось само уничтожение жизни… Он был испорчен еще ребенком, наследником, и поэтому ощущал себя принадлежащим к другой породе». Но разве это не свойственно всем королям? Как и всех королей, его характеризовало именно то, от чего ему пришлось отказаться.

Под конец правления, в 1774 году, он избавился от парламента, который показался ему собранием республиканцев.

— Все будет так, как есть, пока буду я, — сказал Людовик Пятнадцатый мадам дю Барри, как ранее говорил мадам Помпадур. И, как всегда, дю Барри согласилась.

К тому времени Бушардон вылепил большую статую короля верхом на лошади, с четырьмя девами, олицетворяющими добродетели — Справедливость, Благоразумие, Мир и Силу, — преклоненными у его шпор. И довольно скоро на постаменте появилась надпись:

Гротескный памятник, позорный пьедестал: добродетели — пешком, а грех — верхом.

Затем, в 1774 году, девочка наградила Людовика Пятнадцатого оспой в Оленьем парке — или, может быть, он подцепил хворь в другом месте. Долгое время, с тех пор как переболел оспой в детстве, он считал себя неуязвимым. Потом его лицо потемнело и распухло от гнойничков. Дофина и Марию-Антуанетту держали подальше от его апартаментов в Версале. Мадам дю Барри отослали в монастырь, чтобы король мог исповедаться в грехах. Часом позже он захотел вернуть ее, но она не смогла вернуться. (Мадам дю Барри дожила до следующего века, а подобный подвиг не всегда идет во благо.)

На цыпочках вошли дочери Людовика Пятнадцатого в своих черных плащах из тафты, чтобы ухаживать за ним.

— «Когда я буду умирать…» — всегда говаривал он, а придворные тотчас начинали протестовать. Но вот свечу на его окне погасили.

Людовик Шестнадцатый и Мария-Антуанетта услышали перестук сотен красных каблуков, мчавшихся по коридорам. Грохот нарастал, стихал, когда придворные поворачивали за угол, а потом вновь нарастал — все громче и громче. Этот непрекращающийся звук всегда был вестником о новом короле и началом его ужаса.

Они ворвались в апартаменты дофина: первым — человек с черным пером на шляпе.

— Какое бремя! В моем возрасте! А меня ничему не учили, — сказал Людовик Шестнадцатый, увидев вестника.

Вошедшие застали его и Марию-Антуанетту стоящими на коленях и плачущими.

* * *

Он был коронован как Людовик Шестнадцатый, и «Регент» был в его короне. Корона его деда, сделанная для двенадцатилетнего мальчика, оказалась слишком мала. Ювелир Обер сотворил для Людовика Шестнадцатого новую корону с «Регентом» в центре, венчающим лилию, символ французского королевского дома, вместе с «Великий Санси» и «Толстым Мазарини».

В середине церемонии в Реймсе епископы и знать по обычаю отправились к королю, чтобы отвести его в собор. Они постучали в дверь палкой.

— Чего вы требуете? — спросил камергер двора.

— Мы просим короля.

— Король спит.

Они вновь постучали — тот же ответ. И вновь ответ тот же.

— Мы требуем Людовика Шестнадцатого, которого Бог дал нам в короли.

Тогда дверь спальни распахнулась, за ней стоял Людовик Шестнадцатый, делающий вид, что он только что встал с парадной кровати, толстый, в длинном малиновом камзоле, отороченном золотыми галунами, рубашка раскрыта там, где ему предстояло быть помазанным из священного фиала.

— Мне больно, — прошептал Людовик Шестнадцатый, когда пэры возложили ему на голову тяжелую корону.

Пэры переглянулись.

— Пусть король обладает силой носорога! — пропели они.

У Людовика Шестнадцатого, физически очень сильного человека, недостало сил справиться с государственным бременем.

Корона была одиннадцати дюймов в высоту и достаточно тяжела — у него закружилась голова. Марию-Антуанетту на коронацию не допустили.

 

15

ВСЕ УТРАЧЕНО

Вот я и добрался в своей истории бриллианта до того времени, в котором жил сам, до монарха, которому я служил прежде, чем Наполеону.

Император, одним глазом следивший за моей работой, хотел узнать, добрался ли я в моей хронике до Людовика Шестнадцатого. (На самом деле он прекрасно знал, что добрался.) Он сказал, что этот король был образцовым обывателем, но королем никудышным.

— Должности первых министров были придуманы для этих последних королей, — уже не в первый раз сказал император. — Я ездил на охоту с его ружьем, а королева шепелявила, вы знаете об этом?

Я знал, но решил не мешать ему говорить.

— Всякий раз, когда я упоминал имя Марии-Антуанетты в Вене, — продолжал он, — ее родственники опускали глаза. В знак того, что при их дворе на эту тему говорить нельзя.

Он рассказал мне, что Мария-Антуанетта привнесла пагубную непринужденность в придворную жизнь и разрушила старинную важность этого двора. Двор смеялся над всем на свете, но никогда — над собственными мелкими ритуалами, ибо их предназначением было сохранение порядка.

Мария-Антуанетта быстро устала от обязанности являть собой божество, устала от того, что ей подают полотенце, опускаясь на колени на скамеечку для ног, от того, что придворные подходят по очереди, чтобы увидеть, как она ест какой-нибудь кусочек; и тогда как Мадам настаивала на соблюдении этикета, соответствующего ее положению, Мария-Антуанетта им пренебрегала; ее считали moqueuse.

— Разве не эти же ритуалы вы переняли для своего двора, сир? — спросил я, чтобы потом записать ответ императора.

— Совсем нет. Мои levées и couchées были всего лишь способом встретиться с придворными и отдать им распоряжения. В конце концов, поскольку я вышел из толпы, мне пришлось придать государственной власти побольше внешней важности. Иначе меня каждый день хлопали бы по плечу. Такого я не мог себе представить.

— В природе королей не существует. Короля делает свита, — напомнил мне император, но, взглянув на него в его потрепанном сюртуке, я не мог с этим согласиться.

Разумеется, я прекрасно помню, что ни один двор не мог сравниться великолепием с двором императора, что принцы съезжались со всей Европы и выстраивались в очередь, чтобы его увидеть. Кто-то однажды сказал, что о быстроте продвижения императора по залу можно судить по вспышкам бриллиантов на дамских шеях и руках при его приближении. Никогда не бывало такой роскоши, и все же эта роскошь — зрелищная часть его «хлеба и зрелищ» — способствовала достижению определенных целей. Его бракосочетание с Марией-Луизой и крещение Римского короля были подарком нашим ювелирам, производителям шелка и всем прочим. Император создавал новую знать и раздавал ей украшения, кресты и орденские ленты. Он создал орден Почетного легиона и раздал тысячи орденов, ибо чем больше он раздавал, тем больше к ним стремились. Он понимал, что люди бывают детьми не только в детстве.

— Мы осуждаем Людовика Шестнадцатого, — сказал император, — но следует заметить, что он стал первым монархом, на которого посягнули. Именно на нем впервые были опробованы новые принципы. Его образование, его идеи внушили ему уверенность, что все принадлежит ему и всегда будет принадлежать.

Я сказал ему, что по мнению Бертрана де Мольвилля, морского министра Людовика Шестнадцатого, король был необычайно образован, обладал здравым смыслом и благими намерениями. Но обращался за советом слишком ко многим и никак не мог принять решения. Память у него была, как у всех Бурбонов, равно как и общая для них потребность в охоте — как можно больше скачек и погонь. И присущая всем им меланхолия и фатальная робость, да к тому же — сиротское детство, поскольку отец его умер, когда ему было одиннадцать лет, а мать — в тринадцать.

Людовик Шестнадцатый был первым королем, которого я видел воочию. Никто не мог надолго отвести от него взгляда, когда он находился в комнате. Я сказал императору, что король был вальяжен, внушителен и очень вежлив. У него была своеобразная манера говорить булькающим голосом, и слово «garden», произнесенное на вдохе и выдохе, превращалось в «guh arrrrr den». В этом разговоре о короле мы с императором вдруг поменялись местами, ибо я как дворянин был представлен королю в те времена, когда император был всего лишь молодым неприметным солдатом. Я смутился этой своей мысли, хотя и не надолго. Она не доставила мне ни малейшего удовольствия, поскольку оба мы были людьми, потерявшими свободу, потерявшими все. В этом отношении между нами не могло быть никакого соперничества, а если бы и было, то горькая победа по праву принадлежала ему, потому что у меня еще оставался сын. Он же потерял всю Европу, ее короны и троны, жену и ребенка и всю свою семью. Он потерял мир и сохранил только личную славу. И поэтому я не стал мешать ему рассказывать…

— По словам ее придворной дамы, госпожи Кампан, Мария-Антуанетта была не расточительна, но прижимиста, — сказал император. — И король тоже, недаром он имел обыкновение разрезать лист бумаги на осьмушки и исписывать их полностью, а его почерк становился все более мелким и сжатым под конец — лишь бы не начинать новый лист.

— Я думаю, что существуют некие степени экстравагантности, — сказал я, кое-что вспомнив.

Мой друг принцесса де Ламбаль, когда мы были в ссылке, поведала мне множество историй — ей и в голову не могло прийти, где и по какому случаю я их вспомню. Она рассказала, как Леонар, парикмахер королевы, поднимался на лесенку, чтобы изобразить в ее волосах старого короля, или его похороны, или хлебные бунты 1775 года. У всех тогда были большие головы с маленькими, белыми как мел лицами, притворно улыбающимися под слоем белил. Брови серые, как мышиные хвостики, красный свинец и кармин на щеках, в головах идеи Месмера и мошенника Калиостро (заново родившегося графа Сен-Жермена). Мария-Антуанетта и ее модистка мадемуазель Бертен ежедневно меняли моду. При фривольном дворе все было модой — сегодняшняя манера говорить, сегодняшняя острота и песня, сегодняшняя игра в pan-pan.

Всякое стремление к образованности, выходящее за рамки интересов скучного короля, который ложился спать в одиннадцать часов, изгонялось, а королеве оставалось тем временем лишь пускаться в рискованные авантюры при лунном свете. То была всего лишь вызревшая в конце столетия, доведенная до крайности версия того, что всегда существовало при дворах. Но в голодающей стране это стало невыносимым.

Принцесса рассказывала мне о визите великой русской княгини Марии Федоровны в 1782 году. Великой княгине только что дали прочесть запрещенную пьесу Бомарше «Женитьба Фигаро». Эта вещь, как и книга Лакло «Опасные связи», высмеивала двор. Обе книги покорили Версаль, и их идеи нашли понимание в атмосфере опасного недовольства.

В Версале в театре Габриэль был дан бал в честь великой княгини. Всем дамам было приказано надеть белые атласные домино с фижмами и шлейфами. Когда они расхаживали и кружились под пятью тысячами свечей, вошла Мария-Антуанетта. Ее шляпа с белыми перьями, приколотая «Регентом», была надвинута на глаза цвета зимнего парижского неба.

Она надела «Регент»,