25 февраля 2001 — 1 ноября 2001

Мексика, Гватемала, Сальвадор, Гондурас, Никарагуа, Коста-Рика, Панама

Переход через Мексику окончательно выбил меня из колеи. 26 февраля 2001 года на мосту, перекинутом через реку Рио-Гранде, я вдруг почувствовал, как мои ценности и прежние ориентиры буквально сдуло ветром — их унесло этим жарким дыханием Юга и предвкушением новых приключений. Шесть месяцев и восемь дней остались позади с тех пор, как я пустился в путь. Я сполна закалился, научился подмечать «подводные камни» и обходить их, стал чаще прислушиваться к сигналам собственного тела и приспособился к контактам с новыми цивилизациями. Но увы, путешествия по западным странам, оставшиеся сегодня позади, до сих пор не подготовили меня к тому буйству звуков, красок и странностей, с которыми еще предстоит столкнуться. В это море экзотики я так пока и не окунулся.

За несколько дней моего путешествия, пересекая засушливые просторы ранчо Короля, я подружился с одним удивительным пограничником. Моисей — согласитесь, знаковое имя! — подошел ко мне вечером в сумерках. Его удивляло, что заставило белого мужчину с коляской и затейливо повязанной платком головой оказаться в этих пустынных местах, продвигаясь на юг.

— Жарко, — пожаловался я.

Он дал мне напиться и вздохнул с явным облегчением, не обнаружив младенца в моей коляске.

— Здесь кругом полно нелегалов, — сказал он, объясняя необходимость повышенных мер безопасности. — Они пытаются пробраться на территорию Штатов. Неподалеку пролегают маршруты наркодельцов. А еще есть простые нищие, которые мечтают о лучшей жизни в Америке…

Моисей очень любит свою работу. Даже задерживая этих несчастных, он всегда старается прийти на помощь целым семьям беженцев — измученных, изголодавшихся, обманутых случайными перевозчиками людей, которые отчаялись отыскать на засушливых землях хоть каплю молока для своих детей.

— Не смотри на форму. Я здесь все равно занимаюсь «гуманитарной помощью», — улыбается простой парень Моисей, который даже не знает, что принадлежит к плеяде миротворцев, и просто делает свое дело, не забывая творить добро. Он заботливо принимает меня под свое крыло, даже не задумываясь. — У меня есть хорошая знакомая в Матаморосе. Она тебя приютит, я все устрою.

И вот наступает утро 26 февраля. Я озираюсь по сторонам, оказавшись под палящим солнцем посреди огромных паллет, до краев груженных цитрусовыми. Я буквально оглушен доносящимися со всех сторон зычными выкриками с испанским акцентом, которые перемежаются голосами на совершенно непонятном мне языке, — и от всего этого вздрагиваю. В пьянящем гуле есть только один островок безопасности, в который я прочно вцепился: добрая мадам Фредес, которая ведет меня к своему дому, что находится в 750 метрах от границы Мексики и США. Я пребываю в состоянии шока от резкого — даже брутального! — контраста двух культур. Перейдя через Рио-Гранде, я попадаю в совершенно другой мир. Иной язык, иные лица, даже иной воздух… Все новое, другое. Я совершенно не ориентируюсь в пространстве и уже не раз едва не опрокинул несколько передвижных палет, неустойчиво закрепленных прямо на деревянных поддонах с колесами. Торговцы отработанными движениями толкают их прямо перед собой.

Мне удается перевести дух, только оказавшись под арочными сводами очаровательного садика во дворе дома мадам Фредес. Он выстроен в колониальном стиле. Там царят умиротворение и покой, что так не вяжется с толчеей на улице. Моя спасительница сопровождает свои гостеприимные жесты несколькими испанскими словами, которые я силюсь запомнить. Чуть позже нас навещает ее сестра, которая приносит целый ворох детских книжек с картинками. И тогда я понимаю, что хозяева позволяют мне задержаться здесь на столько времени, сколько потребуется на адаптацию к новой жизни, в которую я только что окунулся.

Следующие двенадцать дней я чувствую себя в гостях у мадам Фредес как в уютном коконе. Днем делаю перерывы в уроках испанского и устраиваю себе прогулку по улочкам города. Нередко хозяйка присоединяется ко мне и, будто несмышленыш, я бреду следом за ней между разными лавочками, пропитываясь непривычной жизнью. Иногда размышляю о странных репликах по поводу опасностей Мексики, что слышал по ту сторону границы. Опасно? Здесь, в Матаморосе? По мере того как мой пульс приходит в норму, я чувствую себя все лучше и лучше. Даже бросающаяся в глаза нищета уже начинает казаться романтичной. И я осторожно погружаюсь в липкую патоку нахлынувших эмоций: как многим другим наивным путешественникам, мне начинает казаться, что я влюбляюсь. Влюбляюсь в страну, в язык, в местных жителей и даже в мадам Фредес, такую нежную и доброжелательную, чье деликатное внимание так здорово облегчает мою жизнь. В первые месяцы моего похода, признаюсь, было очень трудно привыкнуть к мысли, что я добровольно лишил себя физической близости с моей дорогой Люси. И, конечно, мне случалось очаровываться красивыми женщинами, которых я встречал по пути. Но все мои симпатии испарялись через пару часов, едва я утолял терзавший меня голод по обычному человеческому общению, неизбежный в таком отшельническом аскезном походе. Как и все, я хотел с кем-то говорить, с кем-то спорить… Действительно ли я был настолько приворожен этими женщинами или это закономерные последствия моего монашеского образа жизни? Но все же в Матаморосе меня накрыло волной нежности и романтики. Какая-нибудь другая женщина на месте мадам Фредес — я сейчас с ужасом думаю об этом! — могла бы запросто затащить меня в сети этой фальшивой идиллии. Нервный, смущенный, не способный справиться с охватившим меня потоком эмоций, я решаюсь открыться мадам Фредес и признаюсь ей в любви. Ее мгновенный и четкий ответ, брошенный ледяным тоном, можно сравнить с хлесткой пощечиной: «Разве ты забыл, что у тебя есть другая женщина?» Опускаю голову. Ну конечно, есть. У меня есть моя дорогая Люси, которую я обожаю и которая любит меня вопреки всему. Люси, что подарила мне даже больше, чем любовь: она дала мне свободу. В одно мгновение моя едва зародившаяся страсть испаряется и уступает место чувству стыда. Люси. Моя Люси. Отныне я должен сконцентрировать все мысли и мечтания на своей уникальной любви — с этой секунды и до самого последнего шага.

Утром 7 марта я решаю, что достаточно долго пользовался гостеприимством мадам Фредес и пора снова отправляться в дорогу. Накануне я впервые столкнулся с чувством, которое будет посещать меня часто на протяжении всех предстоящих лет пути; ноги будто бы сковывает, сердце стучит глухо, словно экономит удары. Каждый из органов чувств как будто приведен в боевую готовность. Мне кажется, что я стремительно возвращаюсь в первобытное состояние, поворачивая колесо эволюции вспять… Это мой инстинкт дает команду двигаться в путь.

Меня ждет Южная Америка.

Признаться, я все-таки немного трусил…

Проведя несколько дней на палящем солнце, я, порядком измученный, наконец прибыл в деревню Сото-ла-Марина. Только что я пересек пустынную область, где видел многочисленные ранчо протяженностью до десяти тысяч акров каждое. И ни души… Впервые я всерьез голодал, не говоря уже о том, что не подумал о достаточном запасе питьевой воды. Нужно пристальнее следить за тем, чтобы не перерасходовать припасы. В надежде попроситься на ночлег я направляюсь в сторону местного полицейского участка, но по пути замечаю покачивающуюся на всех ветрах крышу маленькой такерии. Ее хозяйка Мария, очаровательная молодая женщина, делает лучшие тако, которые мне когда-либо доводилось пробовать. Она ласково приглашает меня обосноваться у нее, поставив палатку прямо за такерией. «Здесь спокойно», — заверяет она меня, не прекращая нарезать лук. Славная Мария! Ей я обязан своим «первым крещением» этими сумасшедшими мексиканскими ночами, шум которых не уступает звучанию настоящего рынка. Едва я устроился поудобнее в своей палатке, как откуда-то донеслись тявкающие звуки, такие резкие, будто кто-то колотил разводным ключом по автомобильному кузову. Тотчас со всех сторон ответила еще добрая дюжина собак. Вой и лай слились в дьявольский концерт. Уловив подозрительные звуки, будто кто-то царапается, я выбрался из палатки и увидел, как один пес удирает с буханкой моего хлеба, а второй — тащит в зубах мой сыр. В ту же минуту вокруг принялись петь петухи, поздравляя собачью свору с удачной добычей. Остаток ночи я провожу уже совсем без сна, отчаянно бранясь и призывая в свидетели привязанную неподалеку свинью. Нелюдимое и неразговорчивое существо, казалось, даже начало поддерживать меня ворчливым похрюкиванием. На рассвете я выгляжу таким же насупленным и хмурым, как и мой собеседник с пятачком. Тут появляется кокетливо одетая Мария:

— Ну как? Тебе здесь было удобно и спокойно?

— Да уж, — даже не скрываю мрачной иронии.

— Видишь, я же говорила, — удовлетворенно кивает моя простодушная хозяйка.

Все последующие дни я пытаюсь хоть как-то приспособиться к непрерывному шуму и гаму, однако все попытки обрести тишину и душевный покой, о которых я мечтал, еще будучи в Штатах, с треском проваливаются. Впервые в жизни я попадаю в ситуацию, когда знакомые, как мне казалось, эмоции и обстоятельства кажутся совершенно непривычными. Во всем чувствуется разница — в поступках людей, в их отношении к бедности, даже в вопросах коррупции… Но при этом в них есть какая-то радость, бодрость духа и надежда. Складывается ощущение, будто те зеркала, что отражают реальную картину нашего мира, под мексиканским солнцем сияют во сто крат сильнее.

На обочине местные жители возятся на грунтовой дороге возле служебного проезда. Они бросают косые взгляды на странноватого бледнолицего гринго с коляской, и я начинаю нервничать. Непроизвольно помахиваю им рукой — и успокаиваюсь, когда они вполне миролюбиво машут мне ответ. Я прохожу по апельсиновым зарослям La Tierra de las naranjas в самый разгар сезона цитрусовых. Мне то и дело дарят апельсины, просто так. Уже накопилась «полна коробочка», и я от души наслаждаюсь липким кисло-сладким соком. А земля продолжает преподносить свои дары — папайю, манго, кокосы… их везут на огромных грузовиках. В один из погожих апрельских деньков, двигаясь по Серро-Дульче, я натыкаюсь позади фруктовых ларьков на пост полиции. В зарослях кустарника примечаю человека в форме, прикорнувшего с зажатой в кулаке веревкой. Должно быть, эта веревка служит импровизированным шлагбаумом — незаметная для глаз водителя, она способна повредить автомобилю шины, едва колеса соприкоснутся с ней. В этих краях наркотрафик весьма высокий; порой в машинах с бананами скрывается и другой нелегальный груз… На пункте досмотра меня окликает один из полицейских. Перебросившись со мной парой слов, он извлекает из кармана газетный кулечек, до краев полный марихуаны.

— Хочешь? — предлагает он травку за вполне разумные деньги. Я просто в шоке.

— Погоди-погоди! — переспрашиваю изумленно. — Ты нацепил знаки отличия, таскаешь пушку — и приторговываешь этой гадостью?

— Да, — без затей отвечает он, не забыв приклеить на физиономию невинную улыбку.

Приходит вечер, и хозяин дома, в котором я остановился на ночлег, выслушав эту историю, грустно качает головой: «Рядовой полицейский получает каких-то пять долларов в день. Конечно, он вынужден торговать травкой».

С этим новым знакомым, Мигелем, я повстречался в маленьком кафе, куда заглянул поискать место для ночлега. Он уже пропустил несколько кружек пива к тому моменту, как я появился, и продолжал отдыхать в тесной компании. Мигель по-свойски приглашает меня домой — и вот, заглянув в окрестный магазинчик за порцией «дозаправки», мы подходим к его дому, а на пороге уже стоит юная женушка и бросает неласковые взгляды на супруга. Заглянув в кухню и обнаружив там троих играющих детей, я понимаю, что ужина в этом доме сегодня не дождутся — отец семейства попросту позабыл, на что нужно было потратить деньги. Отдаю жене Мигеля весь оставшийся у меня хлеб и арахисовое масло, а сам принимаюсь играть с детьми «в лошадку». Хозяйка дома быстренько изобретает для нас три небольшие вкусные тортильи. А перед домом сидит Мигель и пьет… На следующее утро, едва распрощавшись со старшим из детей, который отправлялся в школу, я снова чувствую, как щемит сердце. Хозяин дома открывает очередную бутылку пива — поблагодарив его за приют, спешу уйти. Совсем скоро его дети вырастут и отправятся работать, вкалывать, чтобы принести хоть сколько-нибудь грошей своей несчастной матери и своему никогда не просыхающему отцу…

По дороге в Паленке, у подножия гор Чьяпас, я все еще не перестаю думать о ребенке, которого встретил пару дней назад на обочине дороги, — его взгляд теперь неотступно преследовал меня. Неужели и его отец тоже был выпивохой? Хрупкий ребенок пошатывался, изнемогая под лучами полуденного солнца. Грязные штаны были здорово велики ему, и он закрутил их вокруг пояса на манер набедренной повязки, а грудь, спина и ноги оставались обнаженными. Перед собой мальчишка толкал непосильную для него ношу — огромную тачку, груженную сеном. Я подошел и предложил ему воды. Он остановился, облокотился на тачку, сплюнул на землю и без тени улыбки взял у меня из рук бутылку. Его звали Хосе-Луис, девяти лет от роду. Пот струился из-под его темных волос и стекал на бледный лоб, а черные глубокие глаза пристально сверлили меня. Я попытался ненадолго задержать его, но на все вопросы мальчишка отвечал сухо, коротко и совершенно бесстрастно. Сено? Он нарубил его своим мачете неподалеку от котлована. Это чтобы кормить ослицу. Участок, где живет его семья, находится отсюда в трех километрах, и каждый день ему приходится проделывать это расстояние с груженой тачкой в руках. Кстати, ему уже пора идти, работы еще полно. А я смотрю на его босые ноги на раскаленном асфальте. Потом поднимаю глаза и внезапно вижу взгляд взрослого человека, а в чертах серьезного лица читаю нарастающее негодование. И остро осознаю собственное бессилие. Торопливо рассказываю, что иду издалека, из очень холодной страны, которую оставил, чтобы увидеть весь мир. Говорю, что пойду пешком в Африку, в Европу и даже дальше, а потом вернусь… И при этом давлю из себя огромную улыбку, пропитывая свой рассказ такими сильными и светлыми эмоциями, чтобы хоть на несколько секунд заставить этого парнишку поверить, что все возможно, достаточно лишь захотеть и не терять надежду. Однако Хосе-Луис остается безучастным, глаза его ничего не выражают, а мои слова повисают в тяжкой тишине. Я показываю ему карты, маршруты, записи, фотографии, сделанные во время пути, — все еще силясь пробудить в его взгляде вспышку озарения, проблеск надежды… Может, мне приснилась та встреча? Об этом ли я мечтал? Но такое случайное знакомство не может перевернуть мое представление о сути моего пути.

Мексика

С грустью бредя по извилистой дороге в сторону Агуа-Азул, я еще какое-то время обдумываю эту мысль. Под ногами струится полотно асфальта, и это зрелище действует гипнотически — я постепенно погружаюсь в метафизическое измерение. Цепочка следов, что уже осталась позади, и те шаги, что еще предстоит проделать, откроют мне истинную природу моего пути: ведь я, в сущности, пылинка, я не управляю своей судьбой… Так же как подсознание контролирует наши сны, моим маршрутом ведает сила куда более мощная, чем я думал. Не моя воля ведет меня — меня ведут люди. Это они наполняют жизнью пройденные километры. Это они придают путешествию смысл. И однажды я очнусь. Скоро, совсем скоро — через каких-то десять-двенадцать лет… Если только эта треклятая дорога не вынудит меня сдаться!

По-прежнему будучи настороже, я продвигаюсь дальше, маневрируя от одной обочины к другой, и когда два автомобиля проезжают мимо, всякий раз приходится отступать в придорожную канаву. Это ужасно злит меня, и все реже хочется любезничать с обитателями окрестных деревушек, интересующимися, что я делаю в этих краях. Да и умники из числа местных прохожих, которые так пекутся о моей безопасности, порядком меня достали. Всем известно, что в этих местах промышляют банды грабителей, нападающие на одиноких путешественников. Многим честным людям кажется, что мошенники непременно должны обидеть меня и обвести вокруг пальца. Не доходя Агуа-Азул в районе Окосинго, я приветствую незнакомца, идущего по ту сторону проезжей части. Он некоторое время разглядывает меня, изучает мою колясочку и вдруг произносит дрожащим голосом:

— Туда не иди! Пешком не иди! Бандиты! Тебя убивать!

Устав от этих предупреждений, я все-таки забираюсь в попутку и издаю вздох облегчения. Нет, в Мексике я не умру. До Окосинго я доезжаю все еще под впечатлением от пережитого и тихо ныряю под покровом темноты в церковь, где в атмосфере полной безопасности и провожу очередную ночь.

Дорога до Комитана такая обрывистая и извилистая, что создается ощущение путешествия на американских горках. Я развил «просто бешеную» скорость в 1,5 км/ч, и сердце выдает по 140 ударов в минуту. С меня градом валит пот. Вскоре пальмы вокруг начинаются сменяться хвойными деревьями, а цветы кажутся маленькими. Воздух незаметно становится прохладнее, я слышу, как шумит ветер в кронах деревьев и переливы водопада вторят певчим птицам. Разве можно представить себе, чтобы в этом раю кто-то враждовал? Я чувствую только покой и блаженство. Строки из стихотворения Джейми Сабинеса, уроженца Чьяпас, приходят мне на ум: «Я не хочу мира, ведь в мире мира нет. Я хочу только одиночества. Хочу вывернуть мое сердце наизнанку». Разве только он этого хотел?

Свернув с главной дороги, я отправляюсь дальше по небольшой тропе, усыпанной крупным гравием. Она ведет к местному селению Эль-Вергелито, в котором на каждом углу хлопочут группки женщин, облаченных в изысканно расшитые платья. Они не поднимают на меня глаз, но здешние мужчины с достоинством отвечают на мои приветствия. Глава коммуны позволяет мне расположиться на ночлег в общем большом зале. Их селение со всех сторон окружено сочно зеленеющими под солнцем лугами и полями, вокруг растут сосенки, кое-где струятся ручейки. Домашний скот здесь пасется на воле, так что я ужинаю на обочине в приятной компании коров, лошадей и резвящихся поросят. Глядя на такую привольную жизнь, как можно не мечтать сохранить ее именно такой? Здесь нет ни единого намека на дух раздора, витающий в этих краях. Вот уже несколько недель я намереваюсь встретиться с субкоманданте Маркосом, мистическим лидером группы революционеров из Сапа-тистской армии национального освобождения. Именно ему все мировые СМИ передали регалии нового борца за права и свободы коренного населения страны. Я решаю покинуть Комитан и отправиться в Ла-Реалидад, где находится его ставка. Автобус добирается туда целых семь ужасных часов по колдобинам и выбоинам извилистой дороги и наконец, после головокружительного спуска, останавливается в долине. Двое вооруженных людей проводят досмотр пассажиров.

— Скажите, ведь здесь находится лагерь сеньора Маркоса? — спрашиваю я, но вместо ответа у меня требуют предъявить разрешение на въезд в город, которого у меня, разумеется, нет. Еще несколько томительных часов жду, пока наконец меня не отправляют в зал ожидания, позволив провести на скамейке предстоящую ночь. Уже в сумерках спорю до слез с одним из молодых людей, своим криком перекрывая шум тропического ливня.

— Маркоса здесь нет, — заверяет парень. — Мы разбросаны по пяти или шести разным лагерям, и главный штаб находится в Сан-Кристобаль-де-лас-Касас, в сотнях километров отсюда.

Я все еще надеюсь, что утром ситуация изменится, но никому нет дела до меня. «Его здесь нет», — слышу один и тот же ответ, но сомневаюсь, что мне говорят правду. Я проголодался, замерз и чувствую себя полным идиотом. На автобусе возвращаюсь в Комитан ни с чем. Еще через три дня пересекаю границу Гватемалы.

Гватемала

Поселок Сан-Катарина Икстахуакан притаился среди горных вершин, в местности настолько ветреной и холодной, что местные жители прозвали ее Аляской. Слово «Канада» почему-то вызывает у них ассоциации с тюремным заключением: они считают, что и в тюрьме, и в Канаде можно замерзнуть одинаково успешно и запросто. А я тем временем с трудом продираюсь дальше по обрывистой дороге, холодея от ужаса всякий раз, когда мимо на бешеной скорости проезжает автобус, сигналящий так громко и яростно, будто у него не клаксон, а паровозный гудок. На его боку красуется надпись «Да хранит меня Господь!». Однажды утром, покидая Гватемала-Сити, я видел, как один такой же бешеный автомобилист на дикой скорости влетел в грузовик с ананасами. Прохожие тотчас устроили невероятную давку, кинувшись подбирать разлетевшиеся во все стороны фрукты… Здесь водителей грузовиков сопровождают вооруженные охранники, и, думаю, для своей безопасности я должен сохранять бдительность. Едва соотношение сил будет нарушено, человеческая природа возьмет свое.

Как-то вечером в Сальвадоре мне посчастливилось остановиться на ночлег в одном замечательном доме. Густо Менамеда, которого я застал за работой — тот переносил с поля собранные бобы, — настоящий человек мира. В 80-х он сбежал с гражданской войны и тайно перебрался в Штаты. Лет десять проработал в ресторанах Лос-Анджелеса, а потом вернулся на родину. Женился и завел десятерых детей. Густо говорит, что абсолютно счастлив — ведь у него есть собственный кусок земли в десяти километрах отсюда. И каждый день он отправляется туда пешком, чтобы растить бобы и маис. И пока я иду за Густо — до самого его дома, — местные жители то и дело враждебно посматривают на мою коляску.

— В этих краях нищета многих доводит до крайностей, — извиняется заметно погрустневший Густо. — Тебя никто не тронул, потому что ты высокий. Считай, повезло…

Чтобы хоть как-то защитить свое скромное имущество, здесь кругом все объединяются в прочные семейные кланы, мощные и влиятельные.

Хулио Сезар, молодой человек двадцати четырех лет, приглашает меня присесть возле своего дома, пока его мать готовит для нас сочную пастель и подает ее с салатом и с легкой освежающей рисовой настойкой. С благоразумием много повидавшего на своем веку мужчины Хулио Сезар делится со мной своей заветной мечтой: перебраться жить и работать в США.

— Знаешь, здесь слишком трудно. Работаешь как проклятый, а получаешь копейки. Едим мы тут от пуза, только нервотрепки полно: то ураганы, то землетрясения, то гражданская война… В январе было землетрясение — больше миллиона пострадавших… А если заграница присылает какую-то помощь, то наша верхушка сейчас же все разворовывает.

После этой фразы воцаряется тишина… Тем временем я аккуратно расстилаю на полу своей палатки пластиковое покрытие, сверху кладу надувной матрас, подушку, спальник. Блестящие от возбуждения глаза Хулио Сезара наполняются грустью:

— Ты, наверное, подумал, что мы такие бедные, несчастные!

Знал бы он, как сильно ошибается, — напротив, я считаю его богатым и счастливым! Во всем, что касается духовных ценностей и вопросов безопасности, — в этой семье, преисполненной любви, счастье буквально брызжет во все стороны. Тем временем Хулио Сезар инструктирует меня, как запереть калитку изнутри, и уходит, оставляя меня одного. Эту ночь он проведет, дежуря за оградой с заряженным карабином, чтобы защитить свой трактор, а заодно и меня. Я вспоминаю родного сына. Томасу-Эрику едва исполнилось двадцать, когда я ушел путешествовать. Как же непохожи жизни людей по разные стороны экватора! Двигаться дальше намереваюсь в ускоренном темпе, как бы ни хотелось обратного, потому что мы договорились встретиться с Томасом 17 августа в Коста-Рике, чтобы отпраздновать мой очередной день рождения и первую годовщину моей кругосветки. Кипучая и бурная Центральная Америка принимает меня с таким нескрываемым теплом, что каждое новое прощание с очередным кровом после короткого вечера, проведенного в задушевной беседе у камелька, уже вызывает у меня щемящую тоску. Но отныне меня преследует только одна мысль: поскорее обнять сына. Одно только напоминание о предстоящей встрече заставляет мое сердце ликовать, то и дело я пересчитываю по картам, сколько еще осталось пройти. Из Сан-Мигеля в Сан-Сальвадоре отправляю ему сообщение: «В этой центральноамериканской глуши я наконец занялся экстримом: здесь за каждым углом меня могут подкараулить те, кто хочет напасть, ограбить… Но с другой стороны, здесь очень много добрых милых людей! По счастью, ничего плохого со мной здесь не приключилось. И я со всех ног спешу на нашу встречу!»

Погруженный в мечты, прохожу территории Гондураса и Никарагуа, изредка останавливаясь, чтобы перекусить. И вот, наконец, к вечеру 14 августа вижу дорожный знак, на котором написано, что до Эспарза осталось всего шесть километров. Я порядком устал и ослабел. Местные пожарные радушно принимают меня и с любопытством рассматривают мое исхудавшее тело. А я, как умалишенный, то смеюсь, то плачу. Два месяца я мчался через четыре страны — и наконец добрался! На встречу со своим сыном! Вдобавок ко всему это будет встреча с десятой по счету парой обуви, которую он мне привезет. Это будет мой первый отчет о восьми тысячах километров, пройденных по территории семи стран. Все это я разделю с ним.

И потому теперь в здании пожарной части я плачу навзрыд, как ребенок: ведь я жду свидания с сыном! 17 августа ровно в 13:30 мой родной Томас-Эрик наконец-то выходит из дверей аэропорта Сан-Хосе, я вцепляюсь в него — и мы надолго замираем, обнявшись. Всю ночь мы проводим в разговорах. Так много нужно сказать друг другу! Я снова плачу, когда вижу фотографии моей первой внучки Лори, которая родилась полгода назад, в январе… Но вместе с тем испытываю большое облегчение. У моего сына все в полном порядке: хорошая квартира, достойная работа и завидные планы на будущее. Вечером, уже на пляже, он поверяет мне свою заветную тайну: возобновить учебу и начать путешествовать. Может быть, отправиться в Германию, чтобы узнать что-то новое… «Ну что, увидимся там лет через шесть?» — смеемся мы. Все может быть…

28 августа Томас-Эрик садится в автобус, который увозит его в аэропорт, а я пешком возвращаюсь в Сан-Матео с абсолютно разбитым сердцем. Теперь мой путь лежит в Кепос. Я направляюсь туда в чарующем сопровождении мириадов порхающих бабочек, чьи золотистые крылышки сверкают на фоне чистого неба. Но свинцовые облака говорят о приближении тропического ливня. На подходе к городу сквозь листву начинаю различать мерцание огней, в воздухе разносятся восточные напевы, прерываемые журчанием чьих-то бесед. Все спокойно, тихо. На ужин меня принимает местная франкоговорящая община, и весь вечер мы делимся друг с другом мечтами и планами. Наутро, прежде чем снова пуститься в путь, я еще раз присоединяюсь к своим новым друзьям за завтраком в местном кафе. Но сегодня там царит странная атмосфера… В непривычной тишине все взгляды людей устремлены на экран крошечного телевизора. Люди заметно подавлены. На календаре 11 сентября 2001 года — этот день потряс весь мир вплоть до самых диких джунглей!

Как громом пораженный, отправляюсь в путь, а сердце не перестает болеть за всех погибших в этом американском кошмаре. Он положил начало новому витку насилия, и я раздавлен мыслью о том, что такая зверская жестокость теперь поднимет волну мести. Придаст ли этот ужасный теракт новый смысл моему маршу мира? Или, напротив, лишит мою миссию всякого смысла, сделав ее утопичной и иллюзорной? К полудню три военных вертолета ВВС Соединенных Штатов пролетают надо мной по направлению к югу. Я делаю вывод, что они летят в сторону Панамы, чтобы защищать территорию над каналом.