В одной из предыдущих глав уже шла речь о развлекательных заведениях в городе: садах, заведениях искусственных минеральных вод и т. п. Разумеется, гуляния на «минерашках» и им подобные собирали в основном «чистую» публику. Но были в городе развлекательные мероприятия и для «серого» народа или, точнее, универсальные, поскольку среди «чистой» публики было принято ездить любоваться на гуляния простого народа, не принимая в них непосредственного участия, либо даже участвуя наравне с простолюдином. Знаменитые первомайские гуляния в Москве в Сокольниках или в Екатерингофе под Петербургом, у впадения Фонтанки в Финский залив, собирали участников всех сортов, начиная от аристократии, для которой не побывать на первомайском гулянии было просто невозможно; на екатерингофском гулянии бывала даже Императорская Фамилия. Такого рода гуляния ограничивались в основном прогулками по аллеям, пешими или в колясках, и угощением различного масштаба – от роскошных пиров до простого чаепития.

Е. П. Янькова вспоминала первомайское гуляние в Сокольниках, основанное, по преданию, еще Петром I: «Туда очень много езжало и порядочного общества, и так как езжали многие цугом и в золоченых каретах, лошади в перьях, то гулянья бывали самые нарядные, совсем не то что после того. Некоторые знатные люди посылали туда с утра в свои палатки поваров; пригласят гостей, обедают в одной палатке, а потом пойдут в другую сидеть и смотреть на тех, которые кружатся по роще в каретах» (116; 159).

Граф А. Г. Орлов приезжал в Сокольники из своего Нескучного огромным обозом, с клевретами, прислугой, поварами, собаками, шатрами, столами. Вот как описывал это С. П. Жихарев: «Сколько народу, сколько беззаботной, разгульной веселости, шуму, гаму, музыки, песен, плясок и проч.; сколько богатых турецких и китайских палаток с накрытыми столами для роскошной трапезы и великолепными оркестрами и простых хворостяных, чуть прикрытых сверху тряпками шалашей с единственными украшениями – дымящимся самоваром и простым пастушьим рожком… сколько щегольских модных карет и древних, прадедовских колымаг и рыдванов, блестящей упряжи и веревочной сбруи, прекрасных лошадей и претощих кляч, прелестнейших кавалькад и прежалких донкихотов на прежалчайших россинантах!.. Между тем народ, наиболее тут толпившийся, нетерпеливо посматривал к стороне заставы и, казалось, чего-то нетерпеливо поджидал, как вдруг толпа зашевелилась и радостный крик: «едет! едет!» пронесся по окрестности… Впереди, на статном фаворитном коне своем… ехал граф Орлов в парадном мундире и обвешанный орденами. Азиатская сбруя, седло, мундштук и чепрак были буквально залиты золотом и украшены драгоценными каменьями. Немного поодаль, на прекраснейших серых лошадях, ехали дочь его и несколько дам, которых сопровождали А. А. Чесменский, А. В. Новосильцев, И. Ф. Новосильцев, князь Хилков, Д. М. Полторацкий и множество других неизвестных мне особ. За ними следовали берейторы и конюшие графа, не менее сорока человек, из которых многие имели в поводу по заводной лошади в нарядных попонах и богатой сбруе. Наконец, потянулись и графские экипажи: кареты, коляски и одноколки, запряженные цугами и четверками одномастных лошадей» (44; I, 81–82).

А для простого люда многочисленные самоварники являлись с самоварами, угольями, скатертью, расстилавшейся где-либо под деревом, и несколькими чашками. В Москве происходили массовые весенние гуляния также под Новинским бульваром и на Девичьем поле. «Гуляние под Новинским началось блистательно, – писал тот же Жихарев. – Время стоит прекрасное: экипажам счета нет и кавалькад много… Гулянье под Девичьим было чрезвычайно многолюдно. Но все это хорошо только для нового человека, а то приглядишься не только к лошадям и экипажам, но даже и к тем фигурам, которые в них сидят и стоят на запятках… какая разница в физиономии щеголей, едущих на гулянье казать себя, и тех, которые едут смотреть других из одного любопытства или по обязанности… всякий москвич обязан быть на известных гуляниях во избежание заключений о нем, точно так же как и всякая московская барышня обязана не пропускать на балах ни одного танца» (44; I, 73–74). В Москве, по свидетельству Е. П. Яньковой, «гулянье в Семик бывало очень большое в Марьиной роще, за Крестовскою заставой… в особенности же, если гулянье 1 мая от дурной погоды не бывало или не удавалось, то в Семик в Марьиной роще народа бывало премножество и катались в каретах.

В Духов день гулянье во дворцовом саду в Лефортове, больше для купечества и для Замоскворечья. В саду гулянье было для пеших, и щеголихи с Ордынки и Бог весть откуда являлись пренарядные, в бархатах и атласах, с перьями, цветами, в жемчугах и бриллиантах… Бывали еще гулянья в некоторые храмовые праздники около монастырей на площадях, и тут ярмарки, качели, народное гульбище. Так, в Рождество Богородицы – перед Рождественским монастырем на площади; в Иванов день, Ивана Постного, 29 августа, – за Солянкой у бывшего Ивановского монастыря ярмарка и гулянье; в Ильин день у Ильи пророка на Воронцовом поле и во многих других местах.

Б. М. Кустодиев. Вербный торг у Спасских ворот

Прекрасное гулянье было в Лазареву субботу на Красной площади в Кремле. По Волхонке, мимо Василия Блаженного к Иверским воротам кареты тянутся, бывало, на несколько верст; едешь, едешь – конца нет. Вдоль кремлевской стены, напротив гостиных рядов, расставлены палатки и столы, вроде ярмарки; торговали вербами, детскими игрушками и красным товаром. Это было большое детское гулянье…

Другое гулянье, в день Прохора и Никанора на Девичьем поле: ярмарка, качели и катанье в экипажах по Пречистенке, иногда по Арбату и до Кремля. Также на Святой неделе в пятницу бывало большое гулянье из Подновинского по Пречистенке на Арбат, по Поварской и опять к Подновинскому…

В селе Всехсвятском был, говорят, обширный сад и в День всех святых большое гулянье…» (116; 160).

В петербургском Летнем саду в Духов день устраивалось особого рода мероприятие. По традиции сюда семейно являлись торговцы средней руки с разряженными дочерьми на выданье и прогуливались по центральной аллее, а по боковым аллеям прохаживались, приглядываясь к барышням, молодые люди, стремившиеся надеть на себя цепи Гименея. Между аллеями сновали юркие бабенки в «головках», особым образом повязанных платках, с яркими и шалями на плечах, приносившие заинтересованным сторонам необходимые сведения – свахи. Для увеселения играли несколько военных оркестров. Однако в 60-х гг. это гуляние прекратилось. На Святки и Масленую для простонародья устраивались грандиозные гулянья на Адмиралтейской площади в Петербурге и под Новинским бульваром в Москве (позже – возле Новодевичьего монастыря). Здесь устраивались огромные качели и карусели, американские горы и балаганы.

И в провинциальном Саратове «исстари заведено в неделю Пасхи устраивать для удовольствия жителей качели на Театральной площади, палатки, столики для распродажи разных закусок, сластей и балаганы для фигляров. Любители удовольствий сходились сюда в большом числе в праздничных нарядах, чтобы повеселиться и покататься на качелях; это продолжалось каждый день. Часов с 11 дня и до захода солнца народ здесь толпился, любуясь на шутки и разговоры фигляров. Семейства почетных дворян, чиновников и купцов выезжали сюда с 5 часов в каретах и разных экипажах: матушки с дочками в пышных нарядах, чтобы людей посмотреть и себя показать, проезжали кругом этого устройства ряда в три. Было введено так, что в день субботы на Пасху все качели, палатки, столики и балаганы переносились на площадь, противу дома г. Панчулидзева; а в воскресенье, на красную горку, – на Соколову гору; там все было то же, что и на Театральной площади. Кроме того, сюда выезжали охотники до лошадей: казаки, мещане, преимущественно из мясников, на скачку; держали между собою пари о быстроте своих коней, перегоняли один другого. Были из них и такие удальцы, которым бросали на землю платки, мелкие серебряные деньги и рубли, они на всем скаку их схватывали с земли и все поднятое, конечно, доставалось им. Делалось по уговору, если кто брошенную монету не схватит, то за это должен отвечать такою же монетою. После дня красной горки качели опять переносились к дому г. Панчулидзева и там оставались всю весну до Троицына дня. Туда каждый праздничный день для тех же удовольствий сходились и съезжались не только жители Саратова, но и приезжие из окольных деревень и хуторов, молодые мужчины, женщины, парни, девки, тоже в праздничных нарядах, с целью посмотреть на саратовские удовольствия и подивиться. В настоящие годы (50-е XIX в. – Л. Б.) качели устраиваются на время Пасхи и весны на площади близ казарм саратовского батальона, арестантских рот и тюремного замка, причем гулянья сопровождаются в чрезвычайной степени пьянством и невежеством, вследствие распродажи здесь вина в выставках, устраиваемых во временных балаганах собственно для распродажи питий. В прежние годы этого не было, и потому теперь почетного класса жители мало выезжают на эти гуляния» (106; 41).

Традиция подобных развлечений была распространена повсюду и была настолько устойчива, что автор уже в послевоенные годы застал семицкое гуляние в маленьком северном городке, где сохранялись многие элементы старого быта, вплоть до качелей на Пасху.

Большим развлечением для простого народа и не особенно кичливой «чистой публики» были некоторые базары, например, знаменитый Вербный, устраивавшийся в Москве на Красной площади в Вербное воскресенье. Сюда собирались не столько для покупок, сколько для развлечения, поскольку продавался в основном всякий вздор для детей: восковые раскрашенные херувимы, «американские жители», «тещины языки» и т. п. Здесь же обычно демонстрировался и раек, или вертеп, – ящик, в котором примитивные марионетки разыгрывали библейские сцены, а также выступал театр Петрушки. Аналогичное развлечение имело место и в других городах, например, в Петербурге.

«Вспоминаю вербы перед Гостиным двором, где я неизменно покупал каждый год пару сереньких чечеток с малиновыми головками, а затем выпускал из окна (такова была старинная традиция, веками соблюдавшаяся русскими людьми) и смотрел, как они, лесные жительницы, растерянно и неумело прыгают по крыше противоположного дома. Сколько было традиционной прелести в пучках верб с восковыми ангелочками, в танцующих в пузырьках «американских жителях», в разложенных на лотках стручках, маковых пряниках, в гомоне, шуме, зазывании торговцев, в веселой смешанной толпе, накупающей всякую дрянь в парусиновых лавочках» (95; 12). Впрочем, умиление В. А. Оболенского, быть может, рождено ностальгией по прошлому. С. П. Жихарев писал в дневнике: «Таскался по гулянью около Гостиного двора. Грязь престрашная. Чадолюбивые маменьки и бабушки толпятся около столов, на которых расставлены игрушки, а наша братья-зеваки большею частью глазеют с бульвара…

Между здешним и московским гуляньями в лазареву субботу пребольшая разница: в Москве на Красной площади простор, богатые экипажи, кавалькады – настоящее гулянье народное; здесь же, напротив, люди жмутся на одной кратчайшей линии Гостиного двора, так что не только проехать, но и пройти с трудом можно: какая-то невыносимая давка, а от грязи только и спасенья, что бульвар посередине Невского проспекта, да и на тот попасть не всякому удастся, потому что сплошь покрыт народом, который толчется на одном месте и безотчетно зевает на все четыре стороны» (44; II, 232). Правда, Жихарев вообще был склонен отдавать предпочтение Москве: «Масленица в полном разгаре. Я таскался по балаганам глазеть на народ, продрог и промочил ноги, а зачем ходил – бог весть…

По набережной гулявших было много; было также довольно нарядных экипажей, но в этом отношении Петербург не может равняться с Москвою: у нас вообще упряжь гораздо великолепнее. Московские щеголи ничего не делают вполовину; отличаться так отличаться… Здесь все гораздо проще, и, может быть, во всем больше вкуса, но для человека, привыкшего к раззолоченным каретам… здешние экипажи могут показаться несколько бедными» (44; II, 147).

Своеобразным старинным русским развлечением-гулянием было освобождение на Благовещение птиц. В этот день в публичных местах, особенно на рынках (в Москве – на Трубной площади) и у церковных оград собиралось множество торговцев с певчими птицами в клетках. Гуляющие покупали их и выпускали на волю. Вообще отношение к птицам, особенно к голубям, было связано с благочестием; голубь считался священной птицей, а его убийство – святотатством. Птичьи гнезда, если они были свиты под крышами домов и т. п., считались благословением Божиим и никогда не разорялись, даже если мешали. Лавочники по утрам выносили для птиц хлебные крошки и зерно для голубей и воробьев, крестясь при этом. В Москве, сначала вдоль «столбов» и у «глаголей» старых Верхних рядов, а после постройки новых рядов – возле храма Василия Блаженного, стояли торговки моченым горохом, и его покупали на копейку, чтобы тут же бросить голубям. На Радуницу при посещении могил на них рассыпали корм для птиц.

Гуляния воскресными и праздничными днями происходили в любом городе, даже самом маленьком. В Костроме жители ежедневно вечерами прогуливались зимой по Русиной улице, а летом по бульвару, причем несколько раз в неделю там, в специально построенной раковине, играл военный оркестр; летом там из специальной будочки велась торговля мороженым, хотя изготовлявшимся первобытным способом, но высокого качества и разных сортов. В Нижнем Новгороде конца XIX в. «к двумя часам дня начиналось гуляние… Принаряженные девушки отправлялись на «курбатовский откос», расположенный у берега Волги, как раз под знаменитым нижегородским верхневолжским «Откосом». Наверху гуляла одна публика, внизу – другая.

Нижняя публика рассаживалась группами на траве и принималась грызть орешки или лущить семечки.

Вскоре появлялась мужская молодежь… И вот дешевая «вятка» (гармоника) испускает душераздирающие звуки, а под ее аккомпанемент танцуют и поют:

Ты ли меня, я ли тебя иссушила, Ты ли меня, я ли тебя извела… Ты ли меня, я ли тебя из кувшина, Ты ли меня, я ли тебя из ведра…

За кадрилью следует «лянце» (лансье), «полька-бабочка» и русская присядка с перебором», – писал нижегородский краевед, заставший еще конец XIX в., Д. Н. Смирнов (128; 503).

Б. М. Кустодиев. Масленица

Городские народные гулянья, как и деревенские, были тесно связаны с календарными народными праздниками. Город, по существу, был продолжением деревни с ее традициями, обрядами и праздниками. И точно так, как в деревне, на Святках по городам, даже столичным, ходили ряженые с колядками и славильщики, широко отмечалась Масленица с катанием в санях и сжиганием Костромы и колеса, на Пасху качались на качелях и катали яйца с лубка, за городом отмечали честной Семик, на рынках в яблочный, медовый и ореховый Спас начинали торговать соответствующей снедью, а на Покров и Красную горку играли свадьбы. Не только купечество, истово придерживавшееся старины (о мещанстве и речи нет), но и служилое дворянство и даже большая часть аристократии традиционным образом отмечали все эти праздники, тем более что и соответствующие обряды, например, водосвятие на Крещение, проводились официально. Так, в Петербурге до 1917 г. крещенское водосвятие на Неве, напротив Зимнего дворца, производилось на специально устроенных мостках митрополитом Петербургским и Ладожским в присутствии Императорской Фамилии и войск гвардии, с салютом с верков Петропавловской крепости.

Город был наполнен простонародными развлечениями. По дворам бродили цыгане и татары с ученым медведем. Появлялись во дворах и на улицах и многочисленные шарманщики, часто с ученой обезьянкой – итальянцы, немцы или сербы; шарманка играла арию из «Лючии» либо «Лучинушку», обезьянка кувыркалась и даже гадала, вынимая из ящика билетики с «судьбой». Под шарманку выступали и маленькие бродячие труппы циркачей, иногда с ученой собачкой. Резко пищал над ширмами вездесущий Петрушка, а на пристанях и буянах бурлаки и крючники устраивали самодеятельные представления, разыгрывая традиционную «Лодку» и «Царя Макс Емельяна» для многочисленных зевак, а главным образом для себя.

Взглянем глазами современника на парадную площадь Петербурга на Масленой неделе. «Вот мы и приехали на своем вейке-чухонце на площадь, отведенную под гулянье. Перед нами главная балаганная улица. Справа протянулся ряд большущих построек, обшитых только что напиленным, сверкающим на солнце и приятно пахнущим тесом. С другой стороны более мелкие и более разнокалиберные домики стоят как попало в беспорядке. Большие постройки – это театры, принадлежащие антрепренерам, всем давно известные фамилии которых значатся сажеными буквами на стенах каждого балагана. Вот Малафеев, вот Егарев, там дальше Берг, Лейферт. Но пятый балаганщик, отдавая долг новым веяниям, скрыл свою персону под девизом педагогического привкуса – свой театр он назвал: «Развлечение и польза».

И среди мелких домишек имеется несколько плохоньких театров, но главным образом площадь на этой стороне занята каруселями, катальными горами и бесчисленными лавчонками, в которых можно покупать разные лакомства: пряники, орешки, стручки, леденцы, мятные лепешки, семечки, а также баранки, сайки, калачи. Особенно бросается в глаза несколько в стороне стоящий большой сарай с торчащей из него тонкой дымящей трубой. На нем, под гигантской, широко улыбающейся рожей, заимствованной из сатирического журнала «Der Kladderadtsch», вывеска, приглашающая публику покушать «берлинских пышек». Тут же, прямо под открытым небом, тянутся столы, уставленные сотнями стаканов, из которых можно напиться горячего чаю, заваренного в толстых чайниках с глазастыми цветами и разбавленного кипятком, который льется из самоваров-великанов…

…Самое карусель или, как прозвали ее французы, «манеж деревянных лошадок», наш холодный климат заставлял замыкать в деревянную избу-коробку, наружные стены которой были убраны яркими картинками, среди которых виднелись изображения разных «красавиц» в перемежку с пейзажами, с комическими сценами, с «портретами» знаменитых генералов. Из нутра этих карусельных коробок вместе с паром и винным духом доносилось оглушительное мычание оркестрионов и грохотание машины, приводящей в движение самую карусель» (15; I, 291–292).

Мемуарист не дал себе труда описать катальные горки. Это огромные дощатые сооружения, появившиеся в России еще в середине XVIII в. и известные сейчас как «американские» горы, хотя в самой Америке они справедливо называются «русскими» горами. С них в Царском Селе каталась на маленьких тележках еще веселая императрица Елизавета Петровна. Употреблялись ли такие тележки на народных масленичных гуляниях в XIX в., или простонародье скатывалось с них на простых рогожах, а то и на собственном… скажем, сиденье, автор не знает. Рядом с каруселями и катальными горами возвышались столь же громоздкие русские качели, которые наши современники почему-то иногда называют каруселями. Это были огромные бревенчатые козлы с водруженным на них толстым, горизонтально вращавшимся бревном; в него попарно вдалбливались длинные прочные брусья с подвешенными на их концах ящиками-кабинками на двух катающихся – нечто вроде современного «чертова колеса» («колеса обозрения» парков социалистической культуры и отдыха).

Б. М. Кустодиев. Карусель

А из мелких торгово-зрелищных мероприятий отметим многочисленных раешников. «Раешник был таким же непременным и популярным элементом балаганного гулянья, как и дед… Всегда, кроме тех двух клиентов, которые приклеивались глазами к большим оконцам его пестро размалеванной коробки, вокруг толпились, ожидая очереди, с полдюжины ребят и взрослых. Сеанс длился недолго, но за эти минуты можно было совершить кругосветное путешествие и даже спуститься в преисподнюю. Стишки раешника пересыпались потешными прибаутками, и эта болтовня помогала воображению добавлять то, что недоставало картинам… Пять или шесть таких раешников забавляли нетребовательную публику во время масленичного гулянья на Марсовом поле, да и редкая деревенская ярмарка обходилась без того, чтобы не появлялся один из этих «разносчиков зрелища». Ходили раешники и по дворам, и тогда к коробке его прилипали дети самых различных классов, ибо всем было настолько интересно поглядеть через большие круглые застекленные отверстия на картинки, вставлявшиеся внутри коробки. Особенно заманчиво было послушать потешные пояснения к ним, дававшиеся раешником. Картинки русских гуккастенов были самые незатейливые, кое-как раскрашенные, а то это были просто иллюстрации, вырезанные из журналов и наклеенные на картон. Зато чего только не «врал» раешник! Запомнились особенно классические пассажи: «Вот город Амстердам, в нем гуляет много дам». – «А вот город Париж, приедешь и угоришь, французы гуляют, в носу ковыряют». Про королеву Викторию гласило так: «А вот город Лондон, королева Виктория едет, да за угол завернула, не видать стало». Хороший раешник знал десятки всяких прибауток, причем он их варьировал, стараясь потрафить вкусу данного сборища публики или даже высказаться на злободневные темы. Бывало, что он и такое «наврет», что «дамы» – горничные, швеи или просто какие-либо девчонки – шарахались в сторону и, прыская от смеха, закрывались передниками» (15; I, 292–293, 217–218).

На Святках, когда также устраивались подобные народные гуляния, к райкам добавлялся вертеп – ящик с застекленным окошком, в котором изображалась сцена Рождества Христова. Сцена была подвижной: вырезанные из картона плоские фигурки укреплялись на палочках, и вертепщик управлял ими через прорези в дне ящика.

И, разумеется, непременным участником народных гуляний был Петрушка. Собственно, этот театр марионеток был вездесущ: он появлялся во дворах городских многоэтажных доходных домов, на дачах и даже в больших квартирах. «Помню, во всяком случае, Петрушку на даче… Уже издали слышится пронзительный визг, хохот и какие-то слова – все это, произносимое петрушечником через специальную машинку, которую он клал себе за щеку… Получив разрешение родителей, братья зазывают Петрушку к нам во двор. Быстро расставляются ситцевые пестрые ширмы, «музыкант» кладет свою шарманку на складные козлы, гнусавые, жалобные звуки, производимые ею, настраивают на особый лад и разжигают любопытство. И вот появляется над ширмами крошечный и очень уродливый человечек. У него огромный нос, а на голове остроконечная шапка с красным верхом. Он необычайно подвижный и юркий, ручки у него крохотные, но он ими очень выразительно жестикулирует, свои же тоненькие ножки он ловко перекинул через борт ширмы. Сразу же Петрушка задирает шарманщика глупыми и дерзкими вопросами, на которые тот отвечает с полным равнодушием и даже унынием. Это пролог, а за прологом развертывается сама драма. Петрушка ухаживает за ужасно уродливой Акулиной Петровной, он делает ей предложение, она соглашается, и оба совершают род свадебной прогулки, крепко взявшись под ручку. Но является соперник – это бравый усатый городовой, и Акулина, видимо, дает ему предпочтение. Петрушка в ярости бьет блюстителя порядка, за что попадает в солдаты. Но солдатское учение и дисциплина не даются ему, он продолжает бесчинствовать и, о ужас, убивает своего унтера. Тут является неожиданная интермедия. Ни с того, ни с сего, выныривают два в яркие костюмы разодетых черномазых арапа. У каждого в руках по палке, которую они ловко подбрасывают вверх, перекидывают друг другу и, наконец, звонко ею же колошматят по деревянным башкам. Интермедия кончилась. Снова на ширме Петрушка. Он стал еще вертлявее, еще подвижнее, он вступает в дерзкие препирательства с шарманщиком, визжит, хихикает, но сразу наступает роковая развязка. Внезапно рядом с Петрушкой появляется собранная в мохнатый комочек фигурка. Петрушка ею крайне заинтересовывается. Гнусаво он спрашивает музыканта, что это такое, музыкант отвечает: «это барашек». Петрушка в восторге, гладит «ученого, моченого» барашка и садится на него верхом. «Барашек» покорно делает со своим седоком два, три тура по борту ширмы, но затем неожиданно сбрасывает его, выпрямляется и, о ужас, это вовсе не барашек, а сам черт. Рогатый, весь обросший черными волосами, с крючковатым носом и длинным красным языком, торчащим из зубастой пасти. Черт бодает Петрушку и безжалостно треплет его, так что ручки и ножки болтаются во все стороны, а затем тащит его в преисподнюю. Еще раза три жалкое тело Петрушки взлетает из каких-то недр высоко, высоко, а затем слышится только его предсмертный вопль, и наступает «жуткая» тишина… Шарманщик играет веселый галоп, и представление окончено.

Вспоминается еще, как… мы смотрели на представление Петрушки, происходившее у нас во дворе. В этих случаях спектакль получал более демократический характер. Мы сидели, как в ложе, на подоконнике, внизу же сбегались к Петрушке дворники, приказчики лавок, а все окна унизывались головами горничных и кухарок. Вероятно, и текст здесь бы приноровлен для более низменных вкусов. Иногда обступавшая ширму толпа покатывалась от хохота специфического характера, того хохота, который вызывают «свинства», и в таких случаях братья мои перемигивались, а мама тревожилась…

Рядом с демократическим обликом Петрушки выступает в памяти и аристократический его облик. Петрушка в те годы был обязательным номером на елках и на детских балах…

…В элегантных барских квартирах спектакль Петрушки устраивался обыкновенно в дверях гостиной, почти всегда увешанных пышными драпировками, и это придавало представлению несравненно более парадный и театральный характер. Да и приглашался для этого спектакля не простой, грязный петрушечник с улицы, а «салонный», чуть ли не во фрак одетый. Ширмы у него были шелковые с бархатным бортиком и золотой бахромой, а шарманщик был гладко выбрит и чисто одет. Инструмент у него был новый, с более мягким, менее визгливым звуком и без тех досадных заиканий, которые получались вследствие изношенности валика. Самые куклы были одеты в атлас и в блестящую мишуру. Особенно эффектны были арапы, не облезлые и разбитые, а свежепокрашенные, черные-пречерные. На головах у них торчал пучок страусовых перьев, палка же перевита серебряным позументом. До слез смеялась аудитория на этих спектаклях, веселым задором сияли лица прелестных девочек в розовых открытых платьицах с цветными бантами в распущенных волосах!» (15; I, 284–286).

Столь же вездесущим, хотя и не попадавшим в гостиные персонажем народных зрелищ был ученый медведь. Это зрелище известно в России с середины XVII в., а появилось оно, надо полагать, намного раньше. Существовали два центра подготовки медведей: деревня, затем село Сергач и прилегающие деревни Ключево, Ачки и Кладбища Нижегородской губернии, от наименования села медвежьих поводырей называли «сергачами», и литовское местечко Сморгонь, принадлежавшее князьям Радзивиллам, где в бывшем княжеском дворце, огромном кирпичном здании, была медвежья «академия», так что литовские медведи были известны под прозвищем «сморгонских студентов» или «сморгонских семинаристов». В качестве «сергачей» нередко выступали арзамасские татары, а «сморгонских студентов» водили цыгане. Обучение медведей начиналось с раннего возраста, и первой «штукой» было умение танцевать под бубен на задних лапах: на них надевались толстые деревянные башмаки, медведя ставили на горячий железный лист (в Сморгони в «классе» был железный пол, под которым разводили огонь); так как передние лапы сильно жгло, медведь поднимался на задние лапы, а поскольку нагревались и башмаки, медведь начинал переминаться и на задних лапах. Затем учили другим «штукам» – «как бабы горох воруют» (медведь полз по земле, нелепо поднимая зад) и т. д. Обучение длилось около полугода, а затем в губу медведю продевали «больничку», железное кольцо, на котором его и водили. Кроме поводыря-хозяина, с медведем ходил подросток, помощник-«козарь»: наряженный козой, он бил в бубен или барабан во время представления, играл на волынке или рожке, плясал вместе с медведем, за что получал четвертую часть сборов.

«Санкт-Петербургские ведомости» писали в 1771 г.: «Крестьяне Нижегородской губернии привели в здешний город двух больших медведей, а особливо одного отменной величины, которых они искусством своим сделали столь ручными и послушными, что многие вещи к немалому удивлению смотрителей по их приказанию исполняют, а именно: 1) вставши на дыбы, присутствующим в землю кланяются и до тех пор не встают, пока им приказано не будет; 2) показывают, как хмель вьется; 3) подражают судьям, как они сидят за судейским столом; 4) вставши на задние ноги и воткнувши между оных палку, ездят так, как малые ребята; 5) как сельские девки смотрятся в зеркало и прикрываются от своих женихов; 6) как малые ребята горох крадут и ползут, где сухо – там на брюхе, где мокро – там на коленочках; 7) показывают, как мать родных детей холит и как мачеха пасынков убирает; 8) кто поднесет пиво или вино, с учтивостью принимают и, выпивши, посуду назад отдавая, кланяются…»; всего газета перечислила 22 медвежьих номера (128; 247).

Все это было очень яркое и шумное зрелище, периодически придававшее городу необычайный колорит. Недаром и карусели с качелями, и театр Петрушки, и балаганы заняли такое место в живописи художников начала ХХ в. – и «утонченного эстета» А. Бенуа, и С. Судейкина, и Б. Кустодиева.

Редким, но ярким городским зрелищем, привлекавшим множество зевак, были парады, проводившиеся в определенные дни повсюду, где были расквартированы полки и имелись гарнизоны. Проходили они в центре города, где для разводов караулов, будничных учений войск и парадов отводились специальные места. Естественно, что самым красочным было зрелище парада полков гвардии в Петербурге, на Царицыном лугу, получившем также название Марсова поля. Торжественные смотры и разводы караулов «с церемонией» в северной столице летом проходили на «смотровой» площадке сбоку Зимнего дворца, зимой – в одном из манежей (когда они появились). В Москве для этих мероприятий была отведена обширная площадь перед Большим театром, захватывавшая и улицу, и огороженная раскрашенными в государственную трехцветку столбиками с протянутыми между ними канатами, так что экипажам приходилось делать крюк, объезжая плац-парад, а пешеходы, оглянувшись на караульного солдата, бежали прямо через площадь, переступив через канат. Были плац-парады на центральных площадях и в других городах. Парад, проходивший определенным порядком, со сложными перестроениями и маневрами частей, под полковую музыку, производился по так называемым царским дням, светским (то есть не церковным) праздникам государственного значения. А вечером в царский день город освещался праздничной иллюминацией.

Да и вообще любой проход войск по городу (на молебен, в летние лагеря и т. п.), с музыкой и развернутыми знаменами, был зрелищем ярким, привлекавшим массу зевак: это ведь тоже было развлечение. Вот впечатления современника: «В собор в особо торжественных случаях съезжалась вся правящая губернская бюрократия. На соборную площадь приходили части войск, квартировавших в Ярославле, со знаменами и оркестрами музыки. По окончании молебна войска проходили под музыку церемониальным маршем мимо начальства, в лице какого-либо генерала, принимавшего парад. Генерал кричал солдатам: «Молодцы, ребята!», на что солдаты отвечали ему, отбивая шаг: «Рады стараться, ваше превосходительство!» После парада войска отправлялись в свои казармы. Народ, которого всегда в такие дни на площади у собора было много, тоже расходился по домам.

Парады у собора бывали каждый так называемый «царский день», то есть: тезоименитства (именины) и дни рождения царя, царицы и наследника престола, а также в день восшествия на престол царя и его коронации. В эти дни присутственные места не работали, торговля производилась с 9 утра до 1 часа дня. Не помню, фабрики и заводы работали в эти дни или нет.

Я эти царские дни знал хорошо, потому что Нежинский полк 35-й дивизии, стоявший тогда в Ярославле, на парад и обратно проходил мимо нашего дома, и хозяева глядели на войска из окон комнат, а мы, прислуга, все высыпали к воротам» (38; 174).

Довольно подробно описал красочное зрелище проходящих войск гвардии и живший в Петербурге А. Н. Бенуа.

Столь же ярким и торжественным зрелищем, доставлявшим одним горожанам душевное умиление, а другим развлечение, были многочисленные торжественные богослужения, общественные молебны, совершавшиеся по разным поводам в храмах и вне их (частные молебны совершались по домам) и крестные ходы. Молебны и крестные ходы, кроме ежегодных, по уставу, в определенные праздничные дни, бывали еще и чрезвычайные поместные, благодарственные и просительные – по поводу избавления в прошлом от бедствий или для избавления от оных, по поводу закладки храмов, устройства школ, отправки войск в поход и пр. Особенно торжественными были крестные ходы по поводу «похода» почитавшихся в народе чудотворных и явленных икон по окрестным городам и селам. Эти шествия с иконами, парчовыми хоругвями, выносным крестом и фонарем, с духовенством в праздничных парчовых ризах в сопровождении хора певчих, с огромными толпами народа не могли не привлекать как верующих, так и обыкновенных зевак, как из «общества», так и из простонародья.

Б. М. Кустодиев. Крестный ход

Но все же самым любимым и ярким городским развлечением были святочные и масленичные балаганы. Представления в них не блистали достоинствами, но весьма пестрая публика, от дворянских детей с няньками до солдат, получала огромное удовольствие как от представлений, так и от «дедов», ряженых, зазывавших публику на представление стишками-раешником – импровизированными, примитивно рифмованными, обычно хлесткими, злободневными, слегка скоромными, а иной раз и скабрезными. Кто только из мемуаристов не вспоминал с теплой улыбкой русские балаганы. Аристократ древней крови, рюрикович князь В. А. Оболенский писал уже в эмиграции: «А балаганы на Царицыном лугу!.. Я не жил в Петербурге, когда их оттуда перевели куда-то на окраину города, но, узнав об этом, испытал ощущение горькой обиды.

Сколько в них было непосредственного народного творчества!..

Лучшими считались балаганы Малофеева и Лейферта. Нелепые, примитивные пьесы, непременно с выстрелами, сраженьями, убитыми и ранеными, примитивные актеры с лубочно намалеванными лицами и неуклюжими движениями… Но что-то увлекало в этих сумбурных зрелищах. Не говоря уже о простонародье, которое валом валило в балаганы, где зрители с увлечением участвовали в игре бурным смехом или возгласами поощрения и негодования, но и так называемая «чистая публика» их посещала. Очевидно, в этом народном лубке было нечто от подлинного искусства.

А балаганные «дедки» с длинными бородами из пакли, рассказывавшие с балаганных балкончиков тысячной гогочущей толпе всякие смешные сказки или истории, не всегда приличные, но полные блестящего простонародного юмора! Тут была и проза, и импровизированная рифмованная речь, уснащенная всякими приговорками и прибаутками… Были среди балаганных дедок и настоящие самородные таланты.

Попадая в веселую густую толпу на балаганах, как-то сразу сливался с ней и радостно чувствовал себя в ней «своим». Балаганы были, может быть, единственным местом старого Петербурга, где в одной общей толпе смешивались люди всех кругов и состояний, где рядом с поддевкой ломового извозчика можно было видеть бобровую шинель и треуголку лощеного правоведа или лицеиста и где все были равны в общем незамысловатом веселье. В балаганной толпе растворялись все касты, еще сохранявшиеся тогда в русском быту от старой крепостной России, и, вероятно, именно эта ее демократичность, или, говоря русским словом – народность, увлекала и бессознательно радовала и людей в поддевках, и людей в шинелях» (95; 12–13).

Некое подобие балаганов петербуржец описывал еще в конце XVIII в.: «Ныне бывают они в святочную неделю на льду подле гор, а в светлую неделю подле качелей, в деревянных хижинах. Общества молодых мужчин, слуги и другие представители наиувеселительнейшим образом в приторных одеяниях представляют всякие комические и трагические деяния, басни, сказки, чудеса, кощунства и прочее. Каждое представление не продолжается более получаса, а потому и бывает оных в день до 30 и более, и хотя каждый зритель токмо по 5 копеек за вход платит, однако же сие знатный прибыток составляет. Между оными бывают также и разные, показывающие свое искусство в скорости, равновесии, силе и прочее. Простой народ имеет также и здесь от праздника Рождества Христова до 6 генваря сборища, игрищами называемые, где представляют разные смешные игралища, при коих арлекин или дурак всегда бывает» (Цит. по: 93; 164).

Б. М. Кустодиев. Масленица

Классический балаган появился в России в 1818 г., когда предприниматель Леман привез в Петербург пантомиму-арлекинаду в духе итальянской комедии масок. В 1830 г. была поставлена первая пантомима «с превращениями». Здесь были эстрадно-цирковые номера, дрессированные звери, живые картины. Зрелище сразу же привлекло великое множество городской публики. А. В. Никитенко записывал в «Дневнике»: «К Леману нелегко пробраться. У дверей его храма удовольствий так тесно, как в церкви в большой праздник до проповеди. Я с трудом достал билет, еще с большим трудом пробрался к дверям» (94; I, 288). Балаган Лемана отличался большими размерами и роскошью убранства. Однако в 1836 г. он сгорел во время представления. Это событие потрясло публику, и было отмечено в «Дневнике» Никитенко с соответствующей оценкой действий петербургской полиции: двери балагана отворялись внутрь, и, когда зрители хлынули к ним, открыть створки оказалось невозможно; окружающая толпа начала ломать балаган, но полиция прекратила самоуправство «черни», отогнав ее, и зрители сгорели в полном порядке. Официально пожарные вытащили из развалин 126 трупов, но, по слухам, их было вдвое больше.

Балаганное «позорище», привлекавшее массу зрителей и дававшее большие доходы, сразу заняло видное место в городской жизни. Представления обыкновенно давались на Масленой и Святой неделях, для чего на площадях, в местах массовых гуляний, быстро возводились дощатые постройки. В 1834 г. в Петербурге на Адмиралтейской площади на Масленой было выстроено 9 балаганов, а на Святой – 12. Ставили их в одну-три линии, в задних – поменьше и победнее, в передних – побольше и побогаче. Разнокалиберность балаганов, рассчитанных на все вкусы и карманы, была огромной. В Москве совсем маленькие балаганы под Новинским бульваром назывались «рогожными»: посреди арены вкапывался высокий столб и над ним растягивался большой шатер из рогож. Естественно, ни лож, ни кресел, ни даже скамей тут не было. Вот как описывал современник балаган: «Балаган сооружался обыкновенно из досок «лапша». Дыры закрывались разломанными чайными ящиками. Крыша (смотря по состоянию балаганщика) бывала или из полотна, или из сшитой ряднины, или из старых мешков. Внутри строилась сцена, вешался кумачовый занавес на кольцах. Перед сценой врывались в землю два столба с железными кронштейнами. В эти кронштейны с тремя гнездами вставлялись лампы-молнии. Роль ламп-молний в балагане была велика: они и освещали, и согревали, на них можно было разогревать пищу.

В зрительном зале устанавливались простые, грубо сколоченные скамейки. Передние скамейки были всегда ниже, задние же иногда так высоки, что сидящие не доставали ногами пола.

Перед входом в балаган строился помост-раус […]

Тут же в зрительном зале шла бойкая торговля семечками, орехами, маковниками, пышками, кислыми щами и другой снедью» (Цит. по: 93; 164).

Понятно, что здесь описан бедный балаган второй или третьей линии. Несколько иначе другой современник, мастер балаганных зрелищ, описывал балаган первой линии конца XIX в.: «Сцена была хотя и разборной, но точно рассчитанной и «пригнанной», она каждый год собиралась из тех же частей, с небольшой разве только заменой износившихся или утраченных деталей.

В зданиях первой линии сцена имела от 60 до 70–75 квадратных саженей. Перед сценой находилась оркестровая «яма» на 12–15 музыкантов, к ней примыкал ряд открытых лож, а за ложами шло два или три ряда кресел. Ложи и кресла имели отдельный вход с первой линии и отдельный выход на вторую линию, они были отделены от остальных мест глухим барьером. Затем шли так называемые «первые места» – семь-восемь рядов скамей, за ними, на более покатой части пола, располагались десять-двенадцать рядов скамей «вторых мест». Они также имели отдельный вход и выход. Глухой, прочный барьер отделял эти места от остальной части зрительного зала, самой большой и вместительной, где публика смотрела представление стоя…

…Зрители лож, партера, «первых» и «вторых» мест ожидали начала представления в боковых пристройках, своего рода «фойе». Зрители «третьих» мест в ожидании начала стояли на высокой широкой лестнице, откуда и впускались вовнутрь через раздвижные ворота… Едва двери раздвигались, толпа в несколько сот человек шумной волной прорывалась и стремительно неслась по крутому скату пола, стараясь занять места поближе к барьеру. Входной билет на эти стоячие места стоил гривенник… Публика «третьих» мест впускалась в зал последней, когда зрители лож, кресел, первых и вторых мест были впущены и рассаживались. Кроме лож и кресел, все места были ненумерованными» (Цит. по: 93; 165).

А вот впечатления зрителя: «Но до чего было холодно, – вспоминал А. Н. Бенуа, – пока в деревянном вестибюле пришлось дожидать очереди, чтобы попасть в самый зрительный зал. Я был закутан с ног до головы, башлык покрывал уши поверх воротника толстого зимнего пальто, а ноги были обуты в валенки – и все же я зяб немилосердно… Да и все, кто вместе с нами ожидали в этом дощатом нетопленном преддверии, пританцовывали на месте, поминутно сморкались, кашляли, чихали. Но никто не ослабевал, не покидал этого места пытки, дойдя до «самых врат» волшебного царства и ожидая, чтобы врата растворились.

Б. М. Кустодиев. Балаганы

И вот блаженный миг наступил. Проходят еще минуты три, во время которых зрительный зал покидают те, кто уже насладился представлением, а затем приходится вцепиться в моего попечителя, иначе меня затопчут, раздавят между дверьми. И вот мы уже сидим на своих местах, перед нами ярко-пунцовый с золотом занавес… Зрительный зал представляет собою огромный, обитый досками сарай, освещенный рядом тусклых керосиновых ламп, повешенных по стенам и издающих довольно острый запах. Но и полумрак и этот запах только усугубляют зачарованную таинственность. В то же время за нашими спинами творится нечто подобное стихийному катаклизму. Это врывается с неистовым шумом, с криками, с визгами, с воплями: «батюшки, задавили» публика вторых и третьих мест, ожидавшая очереди на наружных лестницах балагана. Лавина несется со стремительностью идущего на приступ войска. Передовые отряды с удивительной ловкостью перескакивают через тянущиеся во всю ширину зала скамейки, стремясь попасть в первые ряды, и становится боязно, как бы эта дикая масса не разнесла стен, не докатилась бы до нас, не растоптала бы нас.

Постепенно все успокаивается, стихает и замирает в ожидании. Оркестранты, успевшие в промежутке между двумя представлениями сходить выпить согревающего, возвращаются и размещаются по местам, дирижер (он же первая скрипка) – поднимает смычок, раздаются звуки увертюры, и занавес медленно ползет вверх. Перед нами сельский, но вовсе не русский пейзаж; слева, в тени раскидистого дерева домик с красными кирпичными стенами и с черепичной высокой крышей, слева холм, в глубине голубые дали, – и все «совсем, как на самом деле» (15; I, 293–294).

Еще в 70-х гг., когда А. Н. Бенуа ребенком посещал петербургские балаганы, в больших «театрах» по традиции ставилась пантомима-арлекинада. «Раза три, четыре в следующие годы видел я ту же пантомиму, лишь украшенную новыми трюками, а затем, к моему горю, балаган Егарева исчез с Марсова поля, и остался один только его конкурент – Берг. У него тоже шли арлекинады, но актеры у Берга – о ужас! – говорили, и говорили они преглупые вещи, которые должны были сходить за остроты. Арлекин же выступал с бородой, торчащей из-под маски, и это уж никак не вязалось с прежним, столь меня пленившим образом. Пьерро непрестанно зевал, и в этом состоял весь его комизм, тогда как Коломбина была старая и некрасивая; она, видимо, жестоко зябла, несмотря на шерстяные панталоны, выглядывавшие из-под ее поношенной мишурной юбки…

Вообще же у Берга во всем сказывался упадок. Театр был наполовину пуст, и в дешевых местах не происходило того столпотворения, о котором только что рассказывал и которое можно было по-прежнему наблюдать на балаганах Малафеева и Лейферта. Вот где наружные лестницы готовы были рухнуть под тяжестью охотников до зрелищ, а перед каждым очередным представлением шел настоящий бой» (15; I, 296).

Еще преемники и ученики Лемана – братья Легат – ввели в действие сложную машинерию, а итало-французская арлекинада стала бытовизироваться и руссифицироваться, и даже заменяться русскими лубочными сюжетами: Бовой, Соловьем-разбойником, Кощеем, Змеем Горынычем, Бабой-Ягой, Жар-птицей; русские пьесы было разрешено ставить в 60-х гг. Введены были пантомимы «Пароход» «Паровоз» и «Паролет». В 1838 г. «Северная пчела» писала: «В огромном балагане под № 6 помещается Легат с отборным обществом акробатов, которые в четверть часа показывают всевозможные упражнения на канате, от самых легких до сальто-мортале… Забавнее всего видеть на сцене насыпь железной дороги, паровоз с фабрики Джона Кокериля в полном ходу, со свистом, ревом и гулом» (Цит. по: 55; 201). Но главным были театральные представления, чаще всего грандиозные феерии с пожарами крепостей, взрывами, стрельбой, марширующими солдатами. Крупный балаганщик В. Малофеев ставил специально написанные русские патриотические пьесы военного и исторического характера с огромным числом участников. А. Н. Бенуа писал: «С 80-х годов началась и на балаганах эта национализма. Исчезли совсем легкие, забавные арлекинады и другие пантомимы иностранного происхождения, а на смену им появились тяжеловесные, довольно-таки нелепые народные сказочные «Громобои», «Ерусланы Лазаревичи», «Бовы-Королевичи» и «Ильи Муромцы». Зазвонили, загудели неистовые мелодрамы из отечественной (допетровской) истории, пошла мода на инсценировки Пушкина и Лермонтова. Повеяло духом педагогики, попечительства о нравственности и о трезвости. Тем не менее, общее настроение гуляющих на Марсовом поле оставалось прежним. Все еще стоял стон мычащих оркестрионов, глухой, но далеко слышимый грохот турецких барабанов, все еще гудела и бубнила огромная площадь… так же врали раешники и «деды», тут и там слышался визгливый хохоток Петрушки…» (15; I, 296).

Актерский состав был весьма пестрым, от профессиональных артистов невысокого разбора до босяков. В больших балаганах бывало до 100 исполнителей. Первые лица получали до 300 руб. за сезон.

Однако балаганщики, особенно второй линии, показывали не столько пантомимы, сколько кукольный театр Петрушки, зверей, восковые фигуры, панорамы, диорамы, «туманные картины» – рисованные диапозитивы с видами природных катастроф, грандиозных сражений или больших городов, сопровождаемые бойким и смешным «раешником» («А вот, изволите видеть, сражение: турки валятся, как чурки, а наши здоровы, только безголовы!..»), а чаще – разные «чудеса». Нередко это были захудалые зверинцы.

«В маленькие балаганчики не стоило заходить, – вспоминал Бенуа, – разве только чтобы позабавиться какой-либо уже совершенно наивной ерундой. Тут же тянулась длинная постройка «зверинца», на фасаде которого яркими красками были изображены девственный тропический лес с пальмами, лианами, баобабами, а изнутри доносились дикие звуки: рев львов и тигров, своеобразное мычание слона и крики обезьян и попугаев. Увы, войдя в такой сарай, вас постигало разочарование: в холоде и, вероятно, в голоде здесь доживали свой век всякие отбросы знаменитых зверинцев: совсем оцепеневший, не встававший уже больше верблюд, сонные облезлые львы, походившие больше на пуделей, и чахоточные, жавшиеся друг к дружке, обезьяны. Только слон производил еще довольно внушительное впечатление, но слона я видел в более величественном Зоологическом саду, в «Зоологии». Впрочем, в мое первое впечатление балаганов меня более всего поразило в «зверинце» порхание на маленькой сцене танцовщицы, одетой в яркий корсаж и коротенькую газовую с блестками юбочку; однако, о ужас, лицо ее было покрыто густой черной бородой» (15; I, 293).

В 1875 г. зверинец Роста между зверями показывал «рыбу-человека» и «негра-геркулеса, обладающего нечеловеческой силой зубов». В таких балаганах можно было увидеть теленка о двух головах, мумию «египетского царя-фараона», «обросших» мхом и перьями «дикарей из Африки», евших живых голубей, человека с железным желудком, выпивавшего рюмку скипидара или керосина и рюмкой же закусывающего, пойманную в океане «сирену». Люди выходили из таких балаганов, недоумевая, как и зачем они туда попали. («Уж не уведомлять ли тебя о двух американцах, муже и жене, которых балаганщики, налощив черным воском, называют г уронскими дикарями и заставляют глотать какую-то мерзость; или о молодом, прекрасном – как опубликовано – мужчине о трех руках», – писал Жихарев (44; I, 75).

Были «чудеса» и похлеще. Например, «Вокруг света за одну минуту» или «Тьма Египетская»: в крохотном рогожном балаганчике, куда зрители заходили по одному, на табурете горела свеча, предприимчивый балаганщик обводил ошалевшего зрителя за руку вокруг свечи и выводил в задние двери, либо же в плотно закрытом балагане гасили свет, объявляя, что это и есть тьма египетская. Выходящему ошеломленному зрителю было стыдно признаться, что его так облапошили, и он убеждал стоящих в очереди, что действительно видел тьму египетскую и за минуту обошел вокруг света.

Получить удовольствие можно было, и не заходя в балаган, а лишь толкаясь в толпе у входа. Над дверями устраивался помост, нечто вроде балкона, откуда «деды» зазывали зрителей, выделывая разные «штуки» и выкрикивая стишки-раешник. Завидев в толпе воротящую нос от «черни» расфуфыренную даму или пробиравшегося меж «простецов» барина с тросточкой, «дед» не мог не «поддеть» их на потеху одобрительно гоготавшей толпе. Вот как описывал свои детские впечатления от «дедов» А. Н. Бенуа. «А вот и дед – знаменитый балаганный дед, краса и гордость масленичного гуляния. Этих дедов на Марсовом поле было по крайней мере пять – по деду на каждой закрытой карусели… На балконе… и стоял дед, основная миссия которого состояла в том, чтобы задерживать проходящий люд и заманивать его внутрь. Всегда с дедом на балконе вертелись «ручки в бочки» пара танцовщиц с ярко нарумяненными щеками и сюда же то и дело выскакивали из недр две странные образины, наводившие ужас на детей: Коза и Журавль. Обе одетые в длинные белые рубахи, а на их длинных, в сажень высоты, шеях мотались бородатая морда с рожками и птичья голова с предлинным клювом.

Не надо думать, чтобы балаганный Дед был действительно старцем «дедовских лет». Розовая шея и гладкий затылок выдавали молодость скомороха. Но спереди Дед был подобен древнему старцу, благодаря тому, что к подбородку он себе привесил паклевую бороду, спускавшуюся до самого пола. Этой бородой дед был занят все время. Он ее крутил, гладил, обметал ею снег или спускал ее вниз с балкона, стараясь коснуться ею голов толпы зевак. Дед вообще находился в непрерывном движении, он ерзал, сидя верхом, по парапету балкона, размахивал руками, задирал ноги выше головы, а иногда, когда ему становилось совсем невтерпеж от мороза, с ним делался настоящий припадок. Он вскакивал на узкую дощечку парапета и принимался по ней скакать, бегать, кувыркаться, рискуя каждую минуту сверзиться вниз на своих слушателей. Мне очень хотелось послушать, что болтает и распевает «дедушка». Несомненно, он плел что-то ужасно смешное. Широкие улыбки не сходили с уст аудитории, а иногда все покатывались от смеха, приседали в корчах и вытирали слезы… Но те, кому я был поручен, не давали мне застаиваться и поспешно увлекали дальше под предлогом, что я могу простудиться… На самом же деле ими двигало не это опасение, а то, что болтовня деда была пересыпана самыми грубыми непристойностями и даже непотребными словами. Произносил он их с особыми ужимками, которые красноречивее слов намекали на что-то весьма противное благоприличию» (15; I, 292).

К концу XIX в. характер балаганов несколько трансформировался в связи с изменением характера самой городской публики и появлением новых изобразительных средств. Они соединяли в себе пантомиму, эквилибристику, разнообразные технические средства, включая демонстрацию на огромных экранах сменяющихся «туманных картин» – диапозитивов. Спектакли длились по 30–40 минут, начинаясь в полдень и заканчиваясь в 9 часов вечера, так что успевали показать до 5–6 представлений. Газета «Южный край» в конце XIX в. писала: «Представление в самом театре, продолжающееся 1/2 часа, иногда час, состоит обыкновенно из нескольких номеров, от 5 до 10, и группируется в три отделения. В первом отделении происходят гимнастические упражнения: «работают» на трапеции, ходят по канату, составляют «лестницы и фигуры»; во втором отделении представляют какую-нибудь сцену из народного быта, в третьем разыгрывают комическую пантомиму […] Для народной сцены работают в России не менее 100 трупп комедиантов», которые обслуживают в год 5 000 000 посетителей. В действительности посетителей «народных» театров бывает гораздо больше» (Цит. по: 93; 165).

Из балагана в начале ХХ в. рождается новый тип зрелищного мероприятия – Театр миниатюр, рассчитанный на массовую публику и сохранявший балаганный характер зрелища. Актриса Алиса Конен вспоминала такой провинциальный «Театр-аттракцион» Павла Трошина: сначала «Катерина Ивановна» исполняла «жестокие» романсы, затем демонстрировалась «женщина-рыба или русалка» Марья Ивановна в огромном стеклянном ящике – толстая, с распущенными волосами, приветливо помахивавшая рыбьим хвостом, а после показывали «всемирно известную татуированную женщину» Матильду Федоровну; трудно сказать, что больше привлекало зрителя в таких балаганах: зрелище «чуда» или обнаженные женские телеса. Характерным зрелищем была и разговаривавшая со зрителями «женщина-паук»; автор книги в детстве, году в 1947 – 48-м имел еще случай видеть на вокзале г. Кирова в крохотном бродячем то ли цирке, то ли балагане подобное зрелище: на столике сидел огромный паук с длинными волосатыми шевелящимися лапами и женской головой. Здесь соединялись цирк, паноптикум и нарождавшийся театр миниатюр. Стремление «выжать» прибыль вело к большому количеству коротких представлений. Конферансье А. Г. Алисов вспоминал, что в Одесском театре миниатюр «предприниматели по праздникам заставляли своих актеров играть по десять сеансов… перед публикой, не снимавшей пальто и галош, да еще в большом проценте пьяной по случаю праздничка. В течение одного вечера в театре миниатюр, подобно синематографу, разыгрывается несколько коротеньких пьес (драма, опера), в течение 1–2 часов успевают разыграть 3–4 пьесы» (Цит. по: 55; 214).

Постепенно балаганы стали вытесняться цирком, собственно, нередко от балагана трудноотличимым. В России цирк появился в начале XIX в., придя с Запада в виде конно-акробатического представления. Первый стационарный конный цирк построили в Петербурге в 1827 г. по указу Императора Николая I. Именно потребностями конного цирка и была обусловлена форма и размер арены. Во второй половине XIX в. конный цирк стал уступать место другим представлениям: партерной акробатике, снарядовой, воздушной и партерной гимнастике и особенно популярной на рубеже XIX – ХХ вв. цирковой французской борьбе и атлетике. В конце XIX в. начались и выступления с дрессированными животными. Одновременно в цирковое представления внедряются эстрадные, чисто разговорные жанры, балет, пантомима, клоунада и даже вело-мотоаттракцион на специальных машинах.

Цирковые борцы

А. Н. Бенуа, передавая свои детские впечатления от цирка, отметил «…сложные пантомимы, которыми, при участии лошадей и других животных, иногда завершались цирковые программы». Поклонник театра, Бенуа был разочарован цирковыми представлениями, потому что «… все это происходило слишком близко, как бы на ладони… что разные похищения, преследования и бегства происходили поперек арены, что всякие «горы» и «скалы» устанавливались в антракте на глазах у всех…»; следовательно, эта часть циркового зрелища практически повторяла, только в упрощенном виде, постановки в больших балаганах. «Все же я должен с благодарностью помянуть и о некоторых радостях, испытанных в цирке, – продолжает Бенуа. – К ним принадлежали выезды и выводы дрессированных лошадей, в которых главным образом отличались члены семьи Чинизелли… Нравились мне те балерины, которые на плавном скаку прекраснейших снежно-белых коней плясали по плоскому тамбуру, служившему седлом, и прыгали в серсо, затянутое бумагой. Бывали и действительно удивительные номера, вроде того акробата, который вылетал из пушки, с тем чтобы схватиться на лету за трапецию, или вроде той краснокожей индианки, которая, держась зубами за бежавшее по канату колесико, перелетала с одного конца цирка до другого. У этой акробатки были длинные черные развевавшиеся волосы, а когда красавица достигала предельного места, она ловко вскакивала на пунцовый бархатный постамент и на весь театр пронзительно гикала, что и придавало ее выступлению особую пикантность «дикарки». Обожал я выходы музыкальных клоунов, дрессированных собак и обезьян; больше же всего я однажды насладился сеансом чревовещателя, который с удивительной ловкостью манипулировал целой группой ужасно смешных кукол, создавая иллюзию, что это они говорят, а не он» (15; I, 297–298).

Не следует забывать, что все это на старости лет вспоминал весьма искушенный человек, не просто художник, но художник, принимавший активное участие в оформлении множества спектаклей в России и за рубежом, и хорошо знавший, что такое театр и представление.

Крупнейшими цирками XIX в. были петербургский Чинизелли (с 1877 г.), московский Соломонского на Цветном бульваре (с 1880 г.); с 1873 г. работал, преимущественно на Кавказе и в Поволжье, разъездной цирк братьев Никитиных. Аким и Петр Никитины на всю навигацию зафрахтовывали пассажирский пароход, внизу помещали конюшню из 120 лошадей и зверинец и передвигались от одного города к другому, начиная сезоны в Астрахани, а к началу ярмарки поспевая в Нижний Новгород. Обязательным считалось появление наездницы на скачущей лошади, раздевавшейся на глазах у публики: она медленно снимала с себя до 15 пар панталон и сорочек, оставаясь, наконец, в трико телесного цвета. Любимцем публики был малорослый «вечный мальчик» Коля Никитин, прекрасный эквилибрист и жонглер на лошади, одевавшийся в бархатную курточку и короткие штанишки и гримировавший уже потрепанное жизнью лицо. Самым крупным разъездным был цирк братьев Труцци, выступавших большей частью в Прибалтике и на Украине (128; 586–587).

Считается, что к концу XIX в. в России работало до 30 цирков. А кроме крупных стационарных и передвижных цирков во дворах доходных домов больших городов устраивали представления маленькие бродячие труппы. А. Н. Бенуа вспоминал, что фактом его первого знакомства с театром был «собачий театр», то есть, по существу, цирковое представление, «…и увидел-то я его не в цирке, а в самой обыкновенной квартире, где-то на Адмиралтейской площади, снятой для того заезжим собачьим антрепренером. Мне было не более четырех лет… Всего я не помню, но четко врезался в память чудесный громадный черный и необычайно умный ньюфаундленд, который лаял нужное количество раз, когда кто-либо из публики вынимал из колоды ту или иную карту. Он же исполнял с хозяином в четыре руки (две руки и две лапы) известный «собачий вальс» на рояле» (15; I, 284).

Эстафету праздничного, занимательного, наполненного эффектами лубочного зрелища у балаганов в конце XIX в. перенимает синематограф – кино. Искушенный мастер балаганных чудес А. Я. Алексеев-Яковлев вспоминал: «Будучи привлечен к работам по организации Всероссийской Нижегородской выставки 1896 года, я… впервые в жизни увидел синематограф Люмьера, или «движущиеся фотографии», как тогда говорили. На тусклом квадрате экрана на всех парах летел почтовый поезд, он шел прямо на нас и сворачивал с экрана в сторону, в темноту зрительного зала. Я был изумлен подобным зрелищем. И будучи летом 1896 года на выставке, я каждый вечер заходил к Омону, где демонстрировался синематограф Люмьера».

И даже критик В. В. Стасов с восторгом писал о том, как в саду «Аквариум» «в таинственном «царстве теней» летит люмьеровский поезд – из дали, вкось, по картине, летит и все увеличивается и точно вот сию секунду на тебя надвинется и раздавит, точь-в-точь в «Анне Карениной» – это просто невообразимо…» (Цит. по: 55; 201). После «Проходящего поезда» зрители увидели «Улицу в Париже», «Сцены в саду», «Малороссийские пляски», а там фильмы потекли на экраны потоком. Синематограф быстро приобрел огромную популярность во всех слоях общества, начиная от Высочайшего Двора. Большинство кинотеатров размещались в приспособленных помещениях, в жилых домах, а то и в сараях и лабазах. Автор в детстве, уже в послевоенные годы, смотрел кино в огромном бревенчатом лабазе возле плотины старинного заводского пруда; северными зимами в зрительном зале, густо увешанном свисавшими с потолка космами инея, звук заглушался топотом десятков ног замерзающих зрителей; зато это чудо кинематографии («Тарзан», «Индийская гробница», но и «Чапаев», «Щорс», «Секретарь райкома», и, разумеется, «Падение Берлина» и «Кубанские казаки») носило громкое имя «Спартак». Вообще названия синематографов были звонкими: «Модерн», «Палас», «Эльдорадо», «Люкс», или таинственные – «Иллюзион», «Витаграф», «Электробиоскоп», «Спектрамоскоп», контрастируя с жалким видом. Так, «электротеатр» «Люкс», открытый в 1904 г. на углу Тверской и Большого Гнездниковского переулка сестрами Белинской и Гензель, имел всего 24 сидячих места и позади стояло еще человек 30. Вот описание «Большого Парижского Электротеатра» на углу Арбата и Большого Афанасьевского переулка в Москве, который в 1909 г. посетил с семьей Л. Н. Толстой: «Прямо от тротуара поднималась крутая узенькая лестничка, вела она в тесное душное, всегда переполненное фойе, уставленное венскими стульями. Зрительный зал был длинный и узкий. Передние, двадцатипятикопеечные места представляли собой простые, крашенные в зеленый цвет скамейки. Скрипучие венские стулья был дорогими, сорокакопеечными.

Справа от экрана примостилось старенькое облупленное пианино, за ним восседала седенькая таперша… Основным зрителем кино был тогдашний российский обыватель – приказчики, мелкие торговки, модистки. На их вкус были хороши непритязательные, комические картины, часто действительно не поднимавшиеся выше балагана, а то и хуже его» (55; 206–207).

Фильмы, естественно, были немые, в хороших кинотеатрах сопровождаясь игрой тапера на стоящем сбоку экрана пианино. В таких кинотеатриках, особенно в провинции, демонстрация «фильмы» иногда дополнялась, как в балагане, показом всяческих «чудес»: удава боа-констриктор, великанов, лилипутов, раскрашенных «дикарей» в перьях…

В 10-х гг. XX в. стали строить специальные здания, где размещались большие залы для просмотра синема, имелись просторные фойе с буфетами и показ фильмов сопровождался игрой оркестра. Даже в скромной провинциальной Лебедяни, о которой читатель этой книги, поди, и не слыхивал, тоже было выстроено помещение кинематографа: «Для развлечения мы нередко посещали кино. В первую осень после переезда в Лебедянь там открылся кинематограф под названием «Заря», в помещении бывшего там раньше магазина. Зала получилась небольшая и довольно неказистая, а, что самое главное, освещение там было слабовато, не электрическое и картины там были «туманные». Но на следующий год лебедянский купец Егор Иванович Яковлев построил для кино новое просторное здание возле городского сада, что было удобно и для предпринимателя, и для гуляющей в саду публики, которая из сада шла в кино, а из кино в сад. Освещение было электрическое, для чего имелась динамомашина и двигатель. В половине здания было кино, а в другой – клуб «Лебедянское общественное собрание» Это также было удобно для публики и выгодно для Яковлева, так как приходящие в клуб были усердными посетителями кино. Кроме того, Яковлев в клубе содержал буфет. Зала кино служила также и для спектаклей, как любительских, так и ставившихся наезжавшими время от времени в Лебедянь труппами провинциальных актеров» (92; 250).

Демонстрировалась кинохроника, в том числе зарубежная («Патэжурналь»), художественные ленты исторические (одна из первых – «Стенька Разин, или Понизовая вольница»), приключенческие (например, бесчисленные серии «Зорро»), комические, мелодрамы из светской жизни. Вообще эстетика кинематографа по духу была очень близка лубочной литературе. Выходили даже специальные журналы: «Сине-фоно» С. В. Лурье, «Вестник кинематографии», «Пегас» А. А. Ханжонкова, «Киножурнал» Р. Д. Перского.

В открытом Излером под Петербургом в 30-х гг. заведении искусственных минеральных вод под музыку, игравшуюся военным оркестром, прогуливалась «чистая публика». Здесь устраивались летние публичные балы по подписке, демонстрировались театр марионеток, канатоходцы, косморама и «туманные картины», пел цыганский хор, работали буфеты, была иллюминация. Эти мероприятия дополнялись феерией, водевилем, ариями из популярных опер и оперетт, куплетами, шансонетками, выступлениями чтецов-декламаторов, рассказчиков армянских и еврейских анекдотов, фокусников.

Во второй половине XIX в. быстро росло число таких заведений, появлявшихся и в провинции. Их размещали в общественных садах (например, в Москве в Сокольниках, Петровском парке или особенно в саду «Эрмитаж») или на богатых дачах, как в Самаре на даче Струкова над Волгой. Здесь устраивались буфеты, расставлялись столики под открытым небом или на верандах, между деревьями протягивались гирлянды цветных электроламп, играли оркестры. Открытое обширное пространство, нередко с прудами, позволяло ставить грандиозные спектакли. Такие феерии устраивались в петербургских садах «Аквариум» и «Кинь грусть», где были поставлены «Наши герои-победители», «Взятие Плевны», «Синопский бой» с огромным числом исполнителей и даже кораблями, с использованием пиротехники и технических средств. Используя местность, можно было организовать сразу 2–3 временных сцены. В 1877 г. в феерическом представлении «Война с Турцией» войска в полной амуниции переправлялись через реку, саперы наводили понтонный мост, гремели взрывы. В «Аркадии» в 1886 г. на берегах пруда шли настоящие бои, взрывались и горели постройки, а на воде 5 русских кораблей дрались против 8 турецких. На эти феерии стекалось якобы до 10–12 тыс. зрителей. В петербургском Петровском парке, на островах, обычном месте общественных гуляний, в феерии «Взятие Азова» были устроены три сцены (берега пруда с островом на нем). Здесь же ставился «Ермак Тимофеич, покоритель Сибири». Вода пруда, благодаря использованию специально придуманных технических средств, бурлила, покрывая выбивающегося из сил Ермака, и завороженная толпа невольно ахала. Это представление будто бы собрало 80 тыс. зрителей (55; 200).

Старинным развлечением были конские бега. Когда-то они происходили в удобных для этого местах. Например, в Москве летом их устраивали с 90-х гг. XVIII в. на Донском поле в дрожках, зимой на льду Москвы-реки, у Пресни или между Москворецким и Большим Каменным мостами в городских санях, не обходили вниманием и тихую широкую Татарскую улицу. Посколько зрелище было бесплатным, а любителей и знатоков лошадей в России было огромное количество, то и зрителей собирались несметные толпы. И участвовать в гонках мог кто угодно, так что одно время несколько лет подряд приз из рук генерал-губернатора получал никому неизвестный подмосковный крестьянин в обычных крестьянских санях. Но были и знаменитые любители лошадей, из которых на первом месте, разумеется, стоит любитель всех видов русского спорта, граф А. Г. Орлов – создатель и русской рысистой породы лошадей, и беговых дрожек. С 1834 г. бега и скачки стали проводиться на Ходынском поле, где в 1893 г. был создан ипподром с беговой дорожкой и травяным кругом для скачек. В 90-х гг. был открыт и тотализатор, так что зрелище стало вдвойне азартным. А в Петербурге «по возвращении из Карачева дед очень пристрастился к лошадям и привел с собою несколько орловских рысаков знаменитого в то время завода князя Голицына. Кроме обыкновенных своих прогулок в санках-одиночках по островам, он начал выезжать на рысистые бега, устраиваемые в то время по зимам на Неве против биржи. Егор Тихонович сам правил и не раз брал призы… Призы эти составлялись в большинстве случаев из «закладов», то есть денег, которые закладывали или давали на руки третьему лицу владельцы бежавших лошадей, одновременно сами и наездники. Заклады эти между купцами нередко были довольно крупными суммами. Чаще же всего состязание происходило из одной славы, из желания показать достоинства своей лошади против лошади своего соперника. Преимущественно эти любители были из купцов, но в заметках Егора Тихоновича упоминается какой-то «мастеровой человек Ивашка Косой, на виноходце обошедший многих лошадей именитого купечества, и за того виноходца сулил ему Понамарев большие деньги заплатить, но Косой не согласился и в следующий бег снова обошел всех»…

Мода на иноходцев в конце 30-х гг. была распространена в Петербурге. У самого Егора Тихоновича было их двое, ему доставили их прасолы, пригонявшие гурты скота в столицу… В счетной книге Егора Тихоновича помечено: «заплачено за виноходца солового Кузьме, прасольскому приказчику, пятьсот рублей ассигнациями» (101; 101–102).

Но не только обе столицы испытывали любовь к лошадям. «В последних годах девятнадцатого века в Костроме было организовано общество любителей рысистого бега, которое на частные пожертвованные средства выстроило… деревянный дом, который зимой отапливался, деревянные открытые трибуны и забор вокруг ипподрома.

Главным закоперщиком этого дела был некий Сидоров – большой любитель рысаков. В то время в Костроме губернатором был Леонтьев, имевший где-то конный завод и тоже любитель лошадей. Наличие губернатора-лошадятника было достаточно, чтобы у костромского общества и особенно у служилого сословия появился аппетит к конскому бегу. Обычно бега были зимой, собирая массу народу… На бегах все было, как в столицах – и тотализатор. Кроме платной публики, заполнявшей трибуну и ходившей для согрева в здание, где работал буфет с согревательными напитками, обычно вдоль забора были видны головы бесплатных зрителей, становившихся на ящики, скамейки и т. д. Там тоже был азарт, зрители делали ставки между собой. Проигравших освистывали и посылали вслед крепкие ругательства» (69; 397–398).

Кроме того, в Петербурге можно было любоваться непременными офицерскими скачками чинов гвардии, описанными Л. Н. Толстым в «Анне Карениной».

Уже упоминалось еще одно зрелищное мероприятие, появившееся уже в ХХ в.: демонстрации полетов первых аэропланов с катанием смельчаков на них. В Петербурге это, собиравшее огромные массы зевак зрелище происходило на Коломяжском ипподроме. «Чистая публика» с волнением наблюдала рискованное мероприятие с трибун, вездесущие мальчишки облепили окружавшие ипподром заборы, а «серый народ» издали старался рассмотреть парящие «этажерки» с крыш окрестных домов.

Такого рода зрелищами не ограничивались городские развлечения. Говорят: «Мы есть то, что мы едим». Думается, что мы еще есть и то, как мы развлекаемся. И если наши развлечения ограничены водкой или пивом (характерная реклама нашего времени: «Что мы делаем на отдыхе? Да пьем «Клинское»), плеером и телевизором, то… Для русской жизни XIX в. характерно множество «охот», то есть увлечений. Сегодня мы слова «охота», «охотник» понимаем только в одном, строго определенном смысле: любительская или профессиональная добыча с ружьем дикой птицы или зверя, а охотник – тот, кто занимается этим. Ну, еще можем сказать: «Мне охота (или неохота) делать то-то или это-то». В старой России язык был гораздо богаче, как, впрочем, богаче была и сама жизнь. Охотник – это был еще и доброволец, пошедший по своей охоте на какое-либо дело, например, солдат, вызвавшийся в разведку. Но охотник – это еще и любитель чего-либо, например, собирать грибы (охотник до грибов), разводить лошадей или посещать скачки (конский охотник) и т. д. Иные увлечения, как псовая охота, были характерны для сельской местности и почти исключительно для поместного дворянства, другие, как «пташковая» или «голубиная охота», были более распространены в городе. На некоторых «охотах» остановимся.

Голубиная охота – это не стрельба голубей (она назвалась голубиной садкой), а разведение голубей. Делилась на водную и гонную. Водная – это выведение новых пород декоративных голубей, которых только содержали в голубятнях, чтобы любоваться ими. Гонная охота заключалась в том, что выпущенных на волю голубей свистом и помахиванием шестика с тряпкой на конце, заставляли подниматься вверх. Гонные голуби разделялись на турманов и чистых, различающихся способом полета. Турманы, поднявшись высоко вверх, спускаются, фактически падают, переворачиваясь через крыло, голову или хвост. Чистые голуби, или «простяки», поднимаются и опускаются кругами, вправо или влево, отчего различали «правиков» и «левиков». Выгнав, допустим, правиков, в тот момент, когда они начинали спускаться с высоты, выпускали левиков; встречаясь в воздухе, обе стаи вращались в разные стороны, образуя некий рисунок. Кроме того, спортивный интерес заключался в том еще, чтобы отбить от чужой стаи голубку и загнать к себе в голубятню, для чего держали способных на это голубей-«скакунов». О популярности голубиной охоты, этой чисто русской забавы, говорит тот факт, что в Москве был на Остоженке трактир «Голубятня», специально для охотников до голубей, с огромной голубятней на крыше. Во второй половине ХIХ в. в Москве и Петербурге проходили особые выставки голубей с призами, влиявшие на цены на голубей, так что цена на редких серых турманов доходила до 400 руб. Петербургский купец Е. Т. Палилов, кроме рысаков и иноходцев, любил и голубей, так что на дворе в голубятне у него постоянно держалось несколько десятков птиц. «В свободное время летом, а иногда и весною, после биржи, забирался он в своем капоте на крышу, где особою палкой с тряпкой на конце гонял голубей, заставляя их взлетать очень высоко. В это время никто из домашних не смел беспокоить его, забывая все, он в эту минуту думал только о голубях. Улюлюкая и свистя, папенька старался, чтобы они поднимались выше соседских (сосед тоже был большой любитель этого развлечения), чтобы турманы чаще кувыркались в воздухе и падали камнем книзу. По праздникам папенька отправлялся на Щукин двор, где покупал новых голубей, менялся с другими любителями, нередко выписывал их даже из Москвы» (101; 102).

Пташковая охота – это ловля и содержание певчих птиц. Тысячи людей, от помещиков и купцов, содержали в клетках и огромных вольерах, под которые иногда отводились затянутые сетками комнаты, снегирей и чечевиц, соловьев и канареек, скворцов (их учили говорить) и щеглов, варакушек, свиристелей, дроздов, малиновок, чечеток, чижей, овсянок – десятки певчих птиц, которых наш современник и назвать не сумеет. А знатоки тогда различали множество соловьиных «колен» и специально обучали соловьев пению, часами слушая их. Держали даже ручных ворон, грачей и галок. Целые подгородные слободы жили изготовлением клеток для птиц (иные затейливые большие клетки представляли собой настоящие дворцы из ивового прута), сбором корма для них и ловлей самих птиц.

Как и деревенские жители, горожане за городом ловили («крыли») сетями перепелок и коростелей, подманивая их вабиком (вабилом), особым манком; собственно перепелок ели, а перепелов оставляли живыми, устраивая особые перепелиные бои. Подружейная охота, с легавой собакой, главным образом была увлечением горожан, выезжавших для этого, разумеется, за город: множество бекасов и вальдшнепов, уток и куропаток водилось еще и в пригородных землях, не загубленных «большой химией». «Тихой охотой» была рыбная ловля на удочку, летняя, зимней еще не знали, и столь популярна была она, что уживали нередко и женщины; для ужения на реках и озерах обычно устраивались мостки. Впрочем, люди из «общества» предавались и иной рыбной ловле: большими компаниями выезжали на речные «пески», отмели, где нерестилась рыба, и ватаги рыбаков ловили ее неводами. За некоторую плату рыбаки заводили невод «на господское счастье»: красная рыба, если она попадалась, шла в господскую уху, варившуюся тут же на берегу, а малоценная частиковая шла рыбакам. Хаживали и езживали горожане и по грибы, по ягоды: провинциальный город ведь был маленький, напоминающий село, и далеко забираться не нужно было.

Иные же охоты преимущественно принадлежали городской повседневности. Так, травли меделянскими собаками (особая порода итальянских догов) и мордашами (бульдогами) медведей и быков, происходили на пригородных бойнях. В травлю поступал бык, несмотря на удар «бойца» в лоб, устоявший на ногах и вырвавший перекладину, к которой его привязывали перед забоем. С исчезновением этого развлечения исчезли и специально разводившиеся породы собак. Пойманных в лесу медвежат выращивали в больших ямах и либо стравливали двух медведей между собой, либо травили медведя собаками. Возле боен для этого зрелища, привлекавшего огромные толпы людей, даже устраивались амфитеатром дощатые трибуны для зрителей. Правда, в конце XIX в. по требованию Общества покровительства животным такие травли были запрещены. Петушиные и гусиные бои (разводились и воспитывались для боев, «одерживались» особые породы бойцовых петухов и гусей) чаще проходили в городе, открыто или тайно, после их запрещения полицией. Собирали они в основном простонародье, мелких чиновников, отставных военных. Однако в начале XIX в. такие простонародные забавы устраивались и посещались и аристократией. «Я… не в состоянии был отказаться от предложения ехать… на гусиный и петушиный бой к князю Ивану Сергеевичу Мещерскому…

Посреди большой залы устроена была арена, обнесенная кругом холстинными кулисами… хозяин и все приглашенные гости сидели вокруг, а другие любопытствующие охотники всякого звания, купцы, мещане и дворовые люди, стояли, как и где кто мог поместиться. Прежде пустили в арену белую гусыню, которая тотчас же начала жалобно гагакать… «Ну, где же Варлам?» – спросил кривошея-князь Д. П. Голицын. И вот огромный гайдук вынул из мешка прематерого, белого с сизыми крыльями гуся и пустил его в арену. «Ну как же, Петр Петрович, – продолжал горделиво князь Голицын, обращаясь к одному толстому и рябому господину… – Угодно вам будет спустить охоту вашу или нет?» – «Почему же бы и не спустить, ваше сиятельство? – отвечал рябой господин. – Только как велик будет заклад?» – «Я держу пятьдесят рублей». – «Больше двадцати пяти рублей я не могу». – «Остальные придерживаю я», – решил хозяин, и партия состоялась. «Манушка, давай Туляка!» – крикнул Петр Петрович, и мальчик в сером казакинчике тотчас же притащил темно-серого гуся и также пустил его в арену… Кончилось тем, что Цицерон прежде покинул крыло своего соперника и Туляк провозглашен победителем. Владелец Цицерона был неутешен:…с плачевною миною он обращался к охотникам с уверениями, что он сам всему виноват и что «Цицерона окормили, право окормили, истинно окормили!» и проч…

Если первое единоборство есть пошлая глупость, то петуший бой можно назвать сущею жестокостью, не менее отвратительною, как и медвежья травля. Выпущены, предварительно взвешанные, два петуха, с остриженными и обдерганными шеями и хвостами… Ноги были вооружены косыми острыми шпорами. Они тотчас же бросились друг на друга с необыкновенною яростью, и, несмотря на наносимые друг другу раны, продолжали биться до тех пор, пока у одного совсем не были выбиты глаза и он не ослабел совершенно от истекавшей крови. Бедняга упал и подняться не мог, но соперник не переставал бить и терзать его до тех пор, покамест он не остался без всякого движения. Их не разнимали, потому что условием заклада был бой насмерть.

Сказывали, что за победителя-гуся предлагали рябому господину сто рублей, а триумфатор-петух, принадлежавший купцу из охотного ряда, несмотря на свои раны, был продан за двести рублей» (44; I, 79–80).

Следует отметить, что правильно организованные петушиные бои ввел в Москве граф А. Г. Орлов, специально занимавшийся выведением привезенных из Англии бойцовых петухов. Вельможи старого времени были, в сущности, обычными простолюдинами, с теми же вкусами, только с большими возможностями.

Для гусиных боев выращивались особые породы некрупных, но драчливых гусей – арзамасских, а особенно шадринских. Петухов же готовили специально: еще цыплятами у них отрезали уязвимые в бою гребешки и сережки и скармливали им, чтобы воспитать злобу и вкус к крови. Кормили их при искусственном освещении, так как бои шли в помещении и, чаще всего, вечерами. Для боя устраивалась небольшая круглая арена с обитым войлоком барьером, чтобы птицы не разбились об него, а вокруг, возвышаясь, стояли скамьи для зрителей. Уже поминавшийся петербургский купец Егор Тихонович Палилов «страстно любил гусиные бои, и с целью устройства их среди нескольких лиц биржевого купечества образовался особый кружок, который на Карповке в доме одного чиновника из управы благочиния, Беляева, собирался каждое воскресенье или праздник зимой. В это время гусыни уже начинали клохтать и несли яйца, а гусаки приобретали особую свирепость друг к другу.

На дворе беляевского дома была устроена особая арена, огороженная вокруг лубком. Каждый из любителей боя привозил с собою в санях своих борцов-гусаков. Обыкновенно сходилось сюда человек пятнадцатьдвадцать купцов да вдвое больше этого различного люда, любителей этого зрелища…»

Зритель этих боев писал: «Василь Митрич обещался нам про сие воскресенье гусачный бой устроить; знаменитый Алексей Хонини (биржевой купец) держит свово гусака неделю на маханине (конине. – Л. Б.), зол, клювом загород щиплет, Егор Тихоныч аглицкого гуся через Холидея выписал, а Харичкову с Украйны из Почепа прислали, удивительно драться будут». В этом бою ставили купцы на гусаков по 200–300 руб. (101; 105).

Чисто городским развлечением достаточно обеспеченного люда была «садка» – нечто вроде современной стендовой стрельбы из тяжелых «садочных» ружей, проводившаяся с использованием голубей, сорок, галок и даже ворон с подрезанными рулевыми перьями, чтобы неправильным полетом затруднить стрельбу. Птиц по одной или по две-три выпускали из ящиков с дверками. При успешном выстреле птица должна была упасть внутрь специально устроенного круга. Такие круги существовали во многих городах.

Исключительно простонародным развлечением, но привлекавшим и «господ», были массовые кулачные бои, в конце XIX в., однако запрещавшиеся полицией и проходившие тайно: они, как правило, заканчивались увечьями, а то и убийством, поскольку бойцы иной раз, вопреки правилам «не бить поддых», «не бить лежачего» и пользоваться только кулаком, применяли запрещенные удары и даже спрятанные в рукавицы свинчатку или шило; правда, пойманного с ними нарушителя правил били жестоко и чужие, и свои. «Стенка на стенку» обычно дрались жители соседствующих подгородных слобод или рабочие соседних фабрик. В туго подпоясанной короткой одежде, шапках и кожаных рукавицах собирались «бойцы» в условленном месте. Сначала «стравливали» мальчишек, за ними в бой вступали подростки, потом не выдерживали и вмешивались молодые парни, а уже после них выступали матерые мужики под водительством известных бойцов. Устраивались и одиночные бои знаменитых бойцов. Бои нередко заканчивались не только серьезными увечьями, но и смертельными случаями, так что к концу XIX в. они были запрещены полицией и устраивались тайно, по предварительному сговору, где-либо за городом. На майских гуляниях в Москве в 1806 г. «после цыганской пляски завязался кулачный бой, в который вступая, соперники предварительно обнимались и троекратно целовались. Победителем вышел трактирный служка из певческого трактира Герасим, ярославец, мужичок лет под 50, небольшой, но плечистый, с длинными мускулистыми руками и огромными кулаками. Говорили, что он некогда был подносчиком в кабаке и сотоварищем нынешних знаменитых откупщиков-богачей Р* и Ч*, которых колачивал напропалую. Этого атлета лет восемь назад отыскала княгиня Е. Р. Дашкова и рекомендовала графу Орлову» (44; I, 84).

К рубежу XIX – ХХ вв. в России относится появление спорта. На фабриках, на счет владельцев, а также в гимназиях в начале ХХ в. появились первые любительские футбольные команды: хороший мяч и форма стоили очень дорого. Вообще спортивные игры, весьма немногочисленные и, разумеется, любительские, были уделом преимущественно богатой и праздной публики. Гимназист начала ХХ в. вспоминал в эмиграции: «Я занимался в разное время многими видами спорта: сокольской и аппаратной гимнастикой, фехтованием на эспадронах, легкой атлетикой, футболом, хоккеем на льду, теннисом, волейболом, велосипедным спортом, катанием на роликах, коньках, лыжах, санях, буэрах, верховой ездой, вольтижировкой, стрельбой и даже игрой на бильярде. Пробовал я даже метать бумеранг…» (48; 129). Все это был подлинно любительский спорт. Несмотря на рыночные отношения, профессиональный спорт практически отсутствовал, ограничиваясь цирковой французской борьбой, привлекавшей огромные массы публики всех сортов, и цирковыми же выступлениями тяжелоатлетов-гиревиков. Образованные люди играли в лаун-теннис, крикет, крокет, что требовало специальных площадок, оборудования и костюмов.

Молога. Подосеновская гимнастическая школа

Но… костромской купец И. М. Чумаков записывает в дневнике в 1883 г.: «Вечером в шесть часов поехал я… на бег. Сегодня англичанин Кинг должен бежать пятнадцать верст, и с ним семь человек наших русских, которые должны с ним состязаться, и если кто его обгонит, то получит 100 рублей в награду лично от него. Народу собралось масса… Мы взяли места по рублю… Вскоре раздался звон, и на арену выступили семь человек наших бегунов и восьмой англичанин г. Кинг. Он одет был в трико, и мог я на туловище различить корсаж, так что все было обтянуто; тогда как наши – кто в простых рубашках, а кто даже и в куртках. По третьему звонку все побежали, многие скоро отстали, а Кинг и с ним трое наших шли вместе. Предварительно начала всех обносили, и наши русские пили коньяк, закусывая его лимоном, некоторые выпили по дветри рюмки (еще бы: на дармовщинку-то! – Л. Б.), тогда же как Кинг не пил… На пятнадцатом кругу Кинг вдруг упал, и тотчас же в народе стало сильное волнение и свистки, вся чернеть бросилась к нему, но полиция успела схватить Кинга. Наши шли беспрерывно, вдруг Кинг выбегает навстречу нашему бегуну и схватывает его за плечи и останавливает, но однако наш бегун уходит далее. Но зато толпа сильно взволновалась и кинулась на англичанина, строго спрашивая, зачем останавливал. Но вот бежит последнюю, пятнадцатую, версту господин Белов, народ – к нему навстречу. Толпу убедительно просят дать дорогу, народ – дают ему самую узенькую тропу, и тотчас поднимают на руки, несут, овации страшные. Он прошел пятнадцать верст за один час восемь минут…» (69; 254–255).

К концу XIX в. вошло в обычай катание на коньках на заливавшихся на городских прудах катках, под военный или пожарный оркестр, а летом – катание на роликовых коньках на скетинг-ринге. Меньшей популярностью даже в начале ХХ в. пользовалось хождение на лыжах, довольно широких, надевавшихся на специальные меховые короткие сапожки с загнутыми носами – пьексы. Однако катание на лыжах или коньках, а тем более на роликовых коньках, с посещением платных катков и скетинг-рингов, было доступно далеко не всем горожанам. Ярославец С. В. Дмитриев, вспоминая детство, писал: «Лыжи в наше время (в конце 70-х – 80-х гг.) в Ярославле были большой редкостью, и если кто-либо проедет, бывало, на лыжах по городу, обыкновенно взрослый, то это вызывало в нас удивление и любопытство, а среди нашего взрослого общества считалось «барской причудой». «С жиру бесятся» – такова была оценка лыжного и конькобежного спорта.

Мой спорт был – гладко выстроганная дощечка, привязанная к валенку. Это был «конек», на этом коньке я катался, подпираясь другой, свободной ногой». Только в 1902 г. в ярославской газете «Северный край» Ярославское общество велосипедистов сообщало о «первой общественной лыжной вылазке» (38; 88–89, 334). А. И. Деникин в эти же годы, будучи школьником, сумел купить коньки на заработки от репетиторства. В то же время В. Г. Короленко, сын уездного судьи, подробно описал катание на коньках, также приходившееся на 70-е гг., но по замерзшей реке. Среди молодежи сравнительно распространено было катание по льду и с горок на финских санях – своеобразных креслах на полозьях: посадив в кресло даму, уткнувшую носик в муфту, кавалер, стоя сзади на полозьях, отталкивался одной ногой; Короленко отметил и эту забаву, связанную с легким флиртом.

Вообще спорт только зарождался, особенно в провинции. В Костроме «зимой при Дворянском собрании был каток, но лиц, занимавшихся этим спортом, фигуристов, было мало. Летом было много велосипедистов, но они не были объединены в какую-либо организацию… О теннисе не было и речи. Только несколько площадок появилось около 1910 г., да и те были в частном владении, так что пользоваться ими могло ограниченное число лиц ‹…›

Совершенно не был распространен лыжный спорт. Только мальчишки катались с гор на самодельных широких лыжах. Примерно в 1907 г. в костромской гимназии появился учитель русского языка Савинов… страстный любитель лыж. Он организовал закупку лыж из Москвы для гимназистов, которые стали заниматься этим видом спорта. Инструкторов не было, поэтому достижения спортивные были, конечно, слабые. Да и начальство не очень-то одобряло эти занятия, ибо наилучшее время для этого, в субботу и воскресенье, было занято: пребыванием вечером в субботу за всенощной, а в воскресенье за обедней» (69; 402).

Купание на городских водоемах было мало распространено, чаще купались в поместьях и на даче. На воде возле берега строились дощатые купальни с мостками, закрытые со всех сторон до самой воды: демонстрировать хотя бы сколько-нибудь обнаженное тело считалось неприличным. Не только купальни были раздельные, мужские и женские, но и купальные костюмы максимально закрывали тело. У мужчин это было глухое трико с короткими рукавами и штанинами, женские же трико с довольно длинными рукавами и штанинами еще и снабжались множеством пышных воланов, чтобы скрыть тело. Дамы нередко купались в широкополых шляпах с опущенными полями. Естественно, ни о каких прыжках с вышки и плавании, как и о загорании на пляже речи и быть не могло. Вообще загара тщательно избегали: загорелые лицо и руки были признаками низкого происхождения и длительной работы на воздухе, а у человека комильфо кожа должна быть белой. Загар допускался только у офицеров. И если, например, ребенок загорал на воздухе, ему мазали лицо и руки сметаной и даже выдерживали несколько дней дома или в тени, чтобы загар сошел. Только мальчишки из простонародья и средних городских слоев беззаботно купались, и даже не в платных купальнях, а вне их, и загорали, не заботясь о приличиях. О таких купаниях писали В. Г. Короленко, А. И. Деникин, уроженец Коломны И. А. Слонов. Костромич С. М. Чумаков вспоминал: «Летом купались на Волге многие – были общественные плавучие купальни, пользование которыми было платное. Широкие массы предпочитали купаться бесплатно, прямо с плотов, обычно стоявших на протяжении всего лета вдоль берегов Костромки и частично Волги. Так как никакого охранения купающихся не было, часто происходили несчастные случаи – люди тонули, попадая под плоты» (69; 402).

Лаун-теннис, крикет, крокет или серсо (на палочку в форме шпаги нужно было поймать легкое кольцо) увлекали молодежь и детей из социальной верхушки. В средних слоях горожан культивировались и русские игры: «В раннем детстве в обществе девочек мы играли в серсо, крокет, прятки, а в мальчишеской среде – в чижика, лапту, индейцев, в войну и прочие забавы. А как подросли, у нас на первом месте стали городки, или, иначе называвшиеся, рюшки и чушки» (78; 123).

Крикетисты

В простонародье игры были не английского или французского, а русского происхождения, пришедшие из незапамятных времен. Пожалуй, наиболее распространенной игрой был бабки (они же козны, альчики). Надкопытные суставы мелкого домашнего скота расставлялись на кону в определенном порядке и выбивались «битком», такой же бабкой, залитой свинцом. В Москве «…среди мастеровых игра в бабки в то время была очень развита. Бабки продавались даже в овощных лавках, на копейку там давали 3½ гнезда, т. е. семь бабок. Игры были «в загонки», «в кон за кон», «в каретку»… В игре в бабки принимали участие и взрослые» (14; 48). Столь же популярна была игра в свайку: заостренным тяжелым железным стержнем нужно было попасть в лежащее на земле железное кольцо. О распространении этих игр говорит тот факт, что в 1835–1836 гг. русский скульптор Н. С. Пименов изваял «Парня, играющего в бабки», А. В. Логановский – «Парня, играющего в свайку», а А. С. Пушкин написал стихи про эти два произведения, в которых, хотя и в условной классической манере, впервые нашли в русском ваянии национальные мотивы. Если бабки и свайка уже давно и прочно забыты (правда, игра «в ножички» несколько напоминает свайку), то такую русскую игру, как городки, или рюхи, изредка еще можно увидеть, хотя, по свидетельству мемуариста, она очень сильно упростилась. Маленькие мальчишки всюду, где было ровное место, гоняли кубарь – нечто вроде волчка, запускавшегося с помощью маленького кнутика и подгонявшегося им. Еще недавно мальчишки играли и в популярную в прошлом игру «в пристенок»: на кону выставлялись мелкие деньги, и тяжелым медным пятаком, с силой брошенным о каменную стену, нужно было выбить кон. Играли также «в решку», особым приемом подбрасывая монету («орел или решка?»). В эти игры играли и в городе, и в деревне, но деревенские дети рано втягивались в работу и уже не имели времени для развлечений, тогда как в городе по праздникам играли и вполне взрослые парни и даже молодые женатые мужчины. С. В. Дмитриев описывает игры в бабки, кубари, а также в шары, в которые играли и большие, и маленькие: «Большие на деньги, а мы на перья, на старые исписанные и на новые. Шар пинали ногой, стараясь своим шаром попасть в шар партнера. Большие собирались играть человек по десяти и более и играли обыкновенно прямо посредине улицы; понятно, не на центральных улицах. А мы, ребята, играли на любой улице, около тротуаров… Занятие было увлекательное, как шары, так и бабки. Крику, шуму, спору больше, чем игры, зато ребятам некогда было заниматься хулиганством. Были, конечно, и озорники, но я таких не помню в моей компании» (38; 87–88).

Лаун-теннис

На Пасху повсеместно катали крашеные яйца: наклонно устанавливался липовый лубок, ссохшийся в виде желоба, и с него катали пасхальные крашеные яйца, стараясь разбить стоявшие на кону яйца противников. Разумеется, преимущественно городской игрой была русская лапта – игра с мячом и битами, чем-то напоминающая американский бейсбол. Для нее нужен был хороший резиновый литой мяч, – роскошь, не доступная для деревни. Правда, мячи были и самодельные, тряпичные, набитые конским волосом, либо же это были тугие клубки шерсти, вышедшие весной из кишечника коров (линяющие коровы вылизывают свои бока, и шерсть, попав в желудок, скатывается там). Играли и в камешки, пуговицы, стеклышки и т. д., но все то были игры местные и практически неизвестные. Зато хорошо известно зимнее катание с гор на ледянках. Самыми простыми ледянками, доступными и деревенской детворе, были политые водой рогожи либо большие решета. Но нередко делались и специальные ледянки с виде широкой, закругленной спереди толстой доски, на которой устраивалась маленькая скамеечка; доску снизу обмазывали жидко разведенным навозом и поливали водой, выставляя на мороз. О таком катании читатель может прочесть в прекрасной повести А. Н. Толстого «Детство Никиты». Среди подвижных уличных игр нужно также отметить горелки, скорее молодежную, чем детскую игру: играющие стояли друг за другом парами перед «горящим», и по сигналу, под песню «Гори, гори ясно!», разбегались, а «горящий» ловил девушек. Такой же подвижной уличной игрой была не нуждающаяся в объяснении чехарда.

Настольными, в основном городскими, играми были бирюльки и меледа, а исключительно в социальной верхушке – бильбоке. В первом случае крючком из соломинки поднимали соломинки из беспорядочно набросанной кучки, так, чтобы не пошевелить лежащие в ней остальные соломины. Для этой игры кустарями во множестве выделывались снабженные проволочными петельками крохотные чашечки, рыбки, ведерки и т. п., которые требовалось вынуть из кучки проволочным крючком. В другом – требовалось с проволочной петли снять особым сложным способом соединенные проволочные колечки. В бильбоке на заостренную палочку ловили привязанный к ней ниткой деревянный шарик с отверстием. Это была французская и покупная игрушка. Сравнительно дорогим и известным только в социальных верхах был калейдоскоп, хотя эта игрушка и вырабатывалась русскими кустарями. Некоторых денежных средств требовала и игра в пряники или коврижки: засохшие большие печатные пряники кидали на кон, и выигрывал тот, чей пряник не разбился; понятно, что кидаться пряниками могли лишь те, у кого на них находилось несколько копеек. Ломали пряники и руками, взявшись вдвоем за разные концы и приговаривая: «Ты молодец, и я молодец, возьмем пряник за конец». Популярной была совершенно забытая комнатная игра в курилку: с припевками «Ножка тоненька, душа коротенька» или «Жив, жив курилка!» тоненькую горящую лучинку передавали из рук в руки, и выбывал тот, у кого она погасла. Наконец, преимущественно в социальных верхах, и большей частью среди молодежи, была распространена игра в фанты: участники складывали принадлежавшие им небольшие вещицы в общую кучу, например, под платок, «водящий» брал предмет в руку и спрашивал у всех: «Что сделать этому фанту», на что следовало задание («Спеть песню» и т. п.) нередко шутливое, смешное («Поцеловать няню», «Сесть на пол» и пр.).

Но наиболее распространенной из настольных игр детей социальных верхов, разумеется, были карты. Поскольку многие взрослые карточные игры требовали, во избежание шулерства, свежих колод, карт в домах накапливалось огромное количество. Поначалу из них строили домики, исподволь приучаясь к картам, а там переходили и к невинным домашним играм на шелчки, орехи, пряники и т. п.

В детском парке

Но все же карточные игры, в большинстве азартные и коммерческие, были развлечением взрослых людей: помещиков, чиновников, офицеров и пр. Однако о них подробнее речь в последней части этой книги. К концу XIX в. азартные карточные игры переместились в среду городских простолюдинов, а в начале ХХ в. и в деревню, приобретя там упрощенные и более грубые формы, а суммы ставились небольшие.

Наряду с картами большое место в развлечениях горожан, от мелких помещиков и офицеров до видных общественных фигур, занимал бильярд. Практически во всех более или менее больших трактирах, ресторанах, клубах, во многих частных домах были бильярдные столы, иногда специальные бильярдные комнаты. Различались малый, средний (кабинетный) и большой бильярды, русский бильярд с небольшими лузами, выступавшими из не очень упругих бортов; польский, с большими лузами и низкими бортами; венский, с очень упругими бортами и лузами, вырезанными не в них, а в столе; и французский или итальянский карамбольный бильярд без луз, с очень упругими бортами. Русские игроки отдавали предпочтение карамбольным партиям, употреблялись также русская или пятишаровая партия, трехшаровая или берлинская и пирамида из 15 шаров. Разумеется, игра шла на деньги.

Известная еще с XVII в. игра в кости («зернь») не получила распространения в России. Запрещенным как азартная игра было и появившееся в 40-х гг. XIX в. лото, хотя по домам в него и играли довольно часто. Не слишком популярным было и домино. А такая требующая интеллектуального напряжения игра, как шахматы, практически была мало распространена и в средних слоях, и в верхах, и, тем более, в социальных низах. Зато в городских низах, а отчасти в средних слоях общества весьма популярны были шашки.

Светские люди хотя и выезжали любоваться народными гуляниями и другими развлечениями «черни», все же в них сами не участвовали. Светское общество, точнее, «светские общества», поскольку современники говорят о его нескольких уровнях (Петербург, Москва, провинция; и в самом Петербурге или Москве разные слои дворянства также не смешивались), знало свой круг развлечений: всем известные балы, маскированные балы, то есть маскарады, танцевальные вечера рауты, званые обеды и ужины, званый чай и, наконец, визиты. Впрочем, подробно по этому поводу придется говорить в другом месте.

Почти повседневным пристанищем дворян, особенно не ведших собственного хозяйства холостых мужчин и стариков, были клубы. Здесь иной раз проводили целый день: завтракали, читали газеты, обедали, дремали в креслах и на диванах после обеда, занимались «политикой», обсуждая на все лады новости, ужинали, играли в карты, расходясь поздней ночью, чтобы проснувшись к полудню, вновь явиться в клуб. Недаром клубы обладали лучшей кухней, и гурманы отдавали своих поваров учиться в «Аглицкий клоб», а Московский Английский клуб имел лучшую в стране коллекцию русской и иностранной периодики.

Клубы в России появились во второй половине XVIII в.: в Петербурге в гостинице голландца К. Гарднера начали собираться иностранные купцы, а когда она закрылась, по инициативе одного из постоянных членов собрания, Ф. Гарднера, в 1770 г. был создан клуб, известный как Петербургский Английский. В Москве Английский клуб также был основан в 1772 г. английскими купцами, и, как и Петербургский, с конца XVIII в. стал чисто аристократическим закрытым заведением. Клубы были закрыты Павлом I, не терпевшим дворянского вольнодумства (а оно и пустило корни в клубах). и возобновились в 1802 г. Самый знаменитый, Московский клуб, до 1812 г. располагался в доме князей Гагариных на Страстном бульваре, затем, после пожара, в домах И. Бенкендорфа (Страстная площадь), Муравьевых (Большая Дмитровка), а с 1831 г. – в доме графов Разумовских на Тверской. Это были весьма аристократические и закрытые заведения. Поначалу в Петербургский клуб принимали лиц с чинами не ниже бригадирского, а число членов было ограничено. Затем требования к чинам были отменены, и в Петербурге количество членов возросло к 50-м гг. до 4 тыс., да было еще 1 тыс. кандидатов, замещавших вакансии. Но в Москве численность членов клуба так и осталась ограниченной 500 человек, что придало ему особый характер. Попасть здесь на свободные места, после смерти или изгнания кого-либо из старых членов, можно было только по баллотировке, при крайне строгом отборе кандидатов, с рекомендациями членов клуба. Провал на выборах мог закрыть двери аристократических домов. При баллотировке не взирали ни на чины, ни на должности: николаевский любимец, военный министр граф Чернышов так и не смог стать членом Английского клуба! Клубы существовали за счет довольно солидных членских взносов (в Петербургском Английском клубе они возросли с 10 руб. ассигнациями в 1770 г. до 100 руб. серебром в 1860 г.) и штрафов за карточную игру: увеличивавшиеся в геометрической прогрессии за игру после положенного часа, они составляли важную доходную статью клуба. Управлялись клубы советами старейшин. Имена неисправных плательщиков взносов и штрафов вывешивались на «черной доске» и им грозило позорное исключение. Дамы и посторонние в Английские клубы допускались только на клубные обеды во время коронационных торжеств, но каждый член клуба мог приводить с собой, под собственную гарантию, гостей.

Данилов. Клуб

Тверь. Здание Дворянского собрания

В 1772 г. в Петербурге появился Шустер-клуб, более демократичный, открытый немцем Шустером, куда входили заслуженные чиновники, артисты, богатые русские и иностранные купцы, зажиточные ремесленники; в XIX в. он получил название Немецкого клуба. В конце XVIII в. в Петербурге возникли еще ряд клубов, в том числе основанный в 1785 г. гробовщиком Уленгутом танцклуб, прославившийся своими скандалами. К концу XIX в. в северной столице было 20 клубов, из них два яхт-клуба, члены которых не столько занимались спортом, сколько играли в карты и предавались гастрономическим развлечениям. В Москве к концу столетия было 10 клубов. Так, в 1862 г. здесь возник Купеческий клуб, более известный как «приказчичий», членами которого могли быть почетные граждане, купцы и купеческие приказчики. В начале XIX в. по инициативе дворянства или офицерства клубы возникают во многих провинциальных городах.

Помимо этого, различные общественные собрания, начиная от балов, имели место в зданиях дворянских собраний. В Москве таковым было основанное в 1783 г. Благородное собрание, членом которого в начале XIX в. стал Император Александр I. Такую же роль играли офицерские собрания в гарнизонных городах, куда приглашались и представители местной интеллигенции, например врачи. И, наконец, преимущественно с середины XIX в. возникают многочисленные артистические и научные общества, с собственными помещениями и разного рода открытыми мероприятиями, от научных заседаний и концертов до балов и вездесущей карточной игры. Так что социальной верхушке было, где развлечься.

Во второй половине XIX в. в столицах, а затем и крупных губернских городах появились танцклассы – довольно низкопробные заведения, формально существовавшие для развлечения самой широкой публики танцами, а на деле бывшие злачными местами: сюда собирались дамы легкого поведения, фактически уличные проститутки, для поиска клиентов, а мужчины являлись, чтобы «подцепить» себе женщину. Особенно прославился этим, а также постоянными скандалами, танцкласс Марцинкевича в Петербурге.

С течением времени светское общество постепенно размывалось, разбавлялось новыми членами, которые ранее были бы невозможны, а правила светской жизни упрощались.

Своеобразным продолжением городской жизни, хотя и протекавшим за городом, была дачная жизнь, когда состоятельные горожане как раз и предавались забавам и играм. Те самые московские Сокольники, Петровский парк, Марьина роща, где происходили массовые гуляния, были загородными дачными местами еще во второй половине XIX в., как Петергоф или Гатчина были заняты дачами петербуржцев, тяготевших к царским резиденциям. Именно в Петербурге, плохо приспособленном для нормальной человеческой жизни, ранее всего и проявилось стремление хотя бы немного состоятельных людей проводить лето в здоровой загородной местности. Уже в первой половине XIX в. многие петербуржцы в письмах и дневниках говорят о поиске и найме дач. Еще в 10-х гг. XIX в. семейство актеров Каратыгиных в связи с болезнью матери должно было выехать на дачу. «Отец нанял маленький крестьянский домишко на Черной речке. Эта знаменитая впоследствии Черная речка тогда называлась просто Головинской деревней и не имела еще тех красивых дачных домиков, которые после настроили. Там были тогда одноэтажные избы, оклеенные внутри цветной бумажкой, которые крестьяне отдавали внаем» (92; 40).

Дачники

Особенно развилась дачная жизнь в пореформенный период, когда множество разорявшихся помещиков распродавали пригородные поместья под дачи, а наиболее оборотистые разбивали свои владения на участки и строили на них дачные дома для сдачи внаем. Дачный промысел получил широкое распространение и среди подгородных крестьян, специально строивших чистые избы под дачников или отводивших под них свое приведенное в приличный вид жилье и снабжавших дачников «молочными скопами», яйцами, цыплятами и зеленью со своих хозяйств. К началу ХХ в. дачное строительство настолько расширилось, что уже в отдаленных местностях стали вырастать дачные поселки, как в Пушкине или Кратово под Москвой, а петербуржцы пробрались даже в Финляндию. Но, конечно, кто мог и кому это было необходимо в связи со службой, устраивались поближе. Начальник Канцелярии Военного министерства, а затем военный министр А. Ф. Редигер снимал дачи и в Царском Селе, поближе к месту службы, и, вследствие дороговизны царскосельских дач, в Финляндии, что для него было неудобно. После того как Царскосельское дворцовое управление стало сдавать дачные участки в аренду на 36 лет, Редигер на таком участке начал строить себе теплую дачу. С немецкой педантичностью он отмечает в воспоминаниях все непомерные для него расходы по строительству (предполагалось израсходовать 25–30 тыс. рублей, вышло же гораздо дороже) и сложностей с возведением каменного двухэтажного, под железной крышей, дома со всеми удобствами: дворцовое управление протянуло вдоль участков водопровод, канализацию и электричество (117; I, 321–374). Дачное соседство с царской резиденцией не всегда было удобно. Генерал Н. А. Епанчин вспоминал, как по водворении Александра III в Гатчине, где у Епанчиных была дача через забор от Приоратского парка, охрана приказала забить калитки с дачных участков в парк во избежание покушений на царя. Правда, узнав об этом, Александр III приказал отменить распоряжение, сказав, что не желает стеснять жителей и дачников Гатчины, и добавив: «Неужели же им удобнее будет лазить через забор» – царь хорошо понимал характер русского человека.

Дачная жизнь практически не отличалась от городской, только была веселее, благо под Петербургом и Москвой располагались летние лагери гвардии и военно-учебных заведений, и дачницы могли вволю флиртовать с офицерами и юнкерами, и даже завязывать нешуточные романы (в старой юнкерской песне пелось: «Здравствуйте, дачницы, здравствуйте, милые: съемки у нас уж давно начались… Съемки примерные, съемки глазомерные, вы научили нас женщин любить… Съемки кончаются, парочки прощаются: до чего ж ты коротка, военная любовь»). В набор дачных развлечений входили те же, что в городе, любительские спектакли и концерты, «живые картины» и шарады, небольшие балы и ужины, поездки к цыганам, пешие и верховые прогулки или катания на лодках, уже упомянутые модные лаун-теннис, крикет и крокет. В отличие от современных дачников, в грядках никто не копался: занятия садоводством заключались в том, что хозяин или хозяйка давали указания садовнику или поденщицам. Поскольку дачи мало чем отличались от городских особняков и квартир, специфика дачной жизни выражалась в сравнительно частых пикниках – выездах на лоно природы или в окрестные деревни. А. Н. Бенуа, родители которого из года в год пользовались дачами в Петергофе, так описывает эти выезды: «Они (пикники. – Л. Б.) предпринимались всей нашей семьей, иногда с участием и других знакомых семей. Самой характерной для Петергофа и самой обыкновенной целью таких пикниковых экспедиций были Бабигоны…

Откуда взялось это название, кажется не выяснено… Во всяком случае, слово Бабигоны могло способствовать образованию известной игры слов, а уже от этой игры слов образовался и обычай производить на Бабигонских высотах «бабьи гонки». Впрочем, приезжавшие сюда в колясках и ландо гоняли не столько взрослых баб, сколько девчонок и мальчишек.

Ехали туда целым караваном и непременно с прислугой, с самоваром и с огромными корзинами. В одной из этих корзин были сложены угощения и вина, в другой – призы для гоняющихся: пестрые шелковые ленты, платочки, бусы, купоны ситца, а также гостинцы на особый деревенский вкус: пряники, леденцы-монпансье, стручки, орехи…

…Мы должны были расположиться станом, выгрузить из колясок корзины, поручить самовар старичку с деревянной ногой и бакенбардами, который охранял этот деревянный дворец, и выискать по скату холма место поуютнее. Пока кучера распрягали лошадей… дети устремлялись к еще несжатым полям собирать васильки и маки, а «молодые люди» шли в деревню кликать клич, чтобы набрать побольше девушек и девчонок для беговых ристалищ».

В сущности, барская забава эта была не слишком отменного вкуса. Мне сейчас кажется странным, что в таком «осознавшем человеческое достоинство» обществе, каким представлялась русская интеллигенция 70-х и 80-х годов, могли еще доживать подобные «крепостнические замашки». Отметим, во-первых, что подобного рода развлечения имели место не только в Бабигонах (некоторые мемуаристы вскользь упоминают об этом), а во-вторых, для образованного общества того времени (не интеллигенции по духу, а интеллигенции по образованию, положению, роду занятий) «народ», как и во времена подлинного крепостничества, был некоей абстракцией, за которой признавалось неоспоримое право на человеческое достоинство, а конкретные мужики и бабы – это было совсем иное. Впрочем, эти рассуждения должно было бы поместить в другом месте, а потому и прекратим их здесь, вернувшись к мемуарам Бенуа.

«Пикники в Бабигоны или в гористой деревушке Венки, за Ораниенбаумом, повторялись ежегодно… Но пикник в дальнюю Лопухинку, устроенный братом Альбертом в 1876 г., был единственный в своем роде. Особенную романтику ему придало то, что позавтракав в старинном трактире деревни Гостилицы… мы прибыли на место назначения поздно вечером, вследствие чего пришлось ночевать в крестьянских избах… Многим же молодым людям пришлось переночевать на сеновале и когда они покинули его, заспанные, в помятых одеждах, с сеном в волосах и в бородах, то все имели очень смешной и сконфуженный вид» (15; I, 269–272).

Семейство князей Юсуповых в Архангельском

Из этого описания поездок на пикники в колясках и ландо с прислугой, самоваром и корзинами с закусками и винами, из этого смущения молодых людей, вероятно, впервые в жизни ночевавших на сеновале, читатель может понять, что такое была дачная жизнь. И уж если «экспедиция» на пикник превращалась в подлинную экспедицию, то понятно, чем был выезд на дачу.

Выезжали на дачу на все лето целым обозом: с прислугой, посудой и даже мебелью, для чего была создана специальная легкая и прочная, плетеная из ивового прута и гнутая из бука «венская» мебель. Дочь и внучка богатых московских купцов, Е. А. Андреева-Бальмонт вспоминала дачную жизнь в 70-х гг. в Петровском парке, в старинном двухэтажном барском доме с огромным садом, купленным еще дедушкой и подаренным ее родителям. На дачу Андреевы выезжали после Пасхи, в мае: «Накануне отъезда во дворе у нас стояли распряженные телеги… Рано утром их грузили: корыта, бадьи, ведра, узлы, на которых сидели прачки. Это была первая партия. За ними трогалась вторая: черная кухарка с коровами, привязанными к задку телеги. Затем возы с сундуками, ящиками и узлами, их сопровождал наш буфетный мужик Гриша.

Наконец-то, наконец подавали к крыльцу большую шестиместную коляску, куда нас усаживали. На заднее сиденье садилась мать, рядом с ней наша бонна Амалия Ивановна, между ними Миша, мы с братом и няней Дуняшей – напротив […]

Учились мы летом мало. Читали вслух по-русски и по-немецки, писали буквы, играли по полчаса на рояле с приезжавшей для этого из Москвы учительницей. Это утром. В 11 часов утра мы брали солнечную ванну, а затем весь день были свободны, бегали и играли в саду. Сад наш казался мне огромным, хотя расположен был всего на одной десятине (чуть более 1 гектара, а «по-дачному» – почти 101 сотка. – Л. Б.). Перед передним балконом был цветник, подстриженный газон, по которому не позволялось бегать, и мы редко туда заглядывали. Пребывали мы всегда в задней части сада, где была длинная липовая аллея, фруктовые деревья, малинник, заросли бузины и калитка, через которую незаметно можно было выскользнуть в огороды и парники. Там же была площадка с гимнастикой» (4; 62, 65). Неплохая дачка, но уж очень далеко: аж в Петровском парке (нынешние станция метро и стадион «Динамо»).

Точно так же описывает переселение на дачу Н. М. Щапов: «Живем мы, сколько себя помню, на одной и той же даче подрядчика Горбунова, в Сокольниках, около Богородского моста в Алексеевском (Ростокинском) проезде. Снимает ее отец за 500 рублей в год. На ней остается на зиму много нашей специальной мебели, но все же возов пять перевозится ежегодно туда и обратно с бельем, одеждой, книгами, посудой, игрушками, кухонной утварью, корытами, бочками, курами и т. д. Минин рояль перевозится отдельно особой конторой… В комнаты приносится несколько сундуков. В одни укладывается белье и одежда, в другие (в сено, чтобы не разбилась) – посуда, в третьи – съестные припасы: мука, крупа, масло, сахар – много сахара, ведь будет вариться варенье. В день переезда, ранним утром приходят пять подвод… Наверху усаживается Козлов, дворник, кухарка и горничная… Садимся попарно на извозчиков: мама и Мина, няня и я… В руках – самые нежные, бьющиеся вещи: лампы, вазы, часы» (154; с. 79–80). Так переезжал на дачу приказчик, точнее, управляющий фабрикой. А купеческое семейство Харузиных, точно так же, с многочисленными возами и на извозчиках, с прислугой, отправлялось в 70-х гг. на дачу в Архангельское. «Дачи в Архангельском были расположены на пространстве между парком при дворце и церковной землей… Дач было в то время всего семь, прилаженных к сдаче в летний наем из старинных зданий… Из них внимания заслуживали две. Во-первых, так называемая «розовая дача», каменное двухэтажное строение в стиле ампир… Со следующего лета мы переехали на «нашу» дачу, скромную, но гораздо более уютную… Остальные дачи не представляли ничего особенного. Это были построенные по единообразному плану дома, одноэтажные с мезонином, с итальянским окном в серединной комнате, выходящей на передний фасад. Все одинаково были окрашены в серую краску» (150; 269, 271). Естественно, что на участке отдельно стояли кухня, «владения повара и Дунечки», прачечная для «прачки Устиньи и поденной ее помощницы». Большой юсуповский дворец тогда пустовал: старая княгиня Юсупова, подрабатывавшая сдачей внаем дач, жила за границей с дочерьми, одна из которых, Зинаида, и вышла впоследствии замуж за графа Ф. Ф. Сумарокова-Эльстон. Именно от этого брака на свет появился знаменитый Ф. Ф. Юсупов, убийца Распутина.