– Я направилась к своему дому на улицу Костюшко. Когда я была маленькой, большинство магазинов в городке принадлежали евреям. У нас тоже был свой магазин. Когда пришли нацисты, они все отобрали и отдали неевреям. Сейчас, когда я шла по рыночной площади, многие из этих магазинов были заколочены ставнями.

Идя по жилым кварталам, я заметила, что многие дома пустуют. Складывалось впечатление, что Хшанув разграбили. Наверное, так оно и было. Отсюда вывезли и уничтожили шестнадцать тысяч евреев. Больше половины жителей покинули город. Нацисты, которые конфисковали наши дома, как, например, полковник Мюллер, тоже уехали.

Я стояла перед родным домом, гадая, хочу ли заходить внутрь. Еще раньше, когда приносила донесения полковнику, я расстроилась, увидев, как изменился наш дом. Мне не хотелось вспоминать, как Эльза сидела на диване с маминым браслетом на руке. Мне хотелось помнить дом таким, каким он был, когда я жила в нем.

Тем не менее я подошла к двери. И тут меня осенило: в последний раз я стояла здесь, когда просила полковника спасти наших девочек. Как давно это было! Что-то толкало меня просто распахнуть дверь и войти. Если дом пустой, я могу в нем поселиться. Могу опять здесь жить.

Я попыталась открыть дверь, но она оказалась заперта. Я постучала. Никто не открыл. Я обошла дом к запасному входу. Там тоже было заперто. Я поискала открытое окно, но на дворе стояла зима, и все окна были закрыты. Я позаглядывала в окна гостиной и уже собралась уходить, когда входная дверь распахнулась и какой-то мужчина сердито спросил:

– Что ты здесь забыла?

– Это я должна спросить, что вы здесь забыли. Это мой дом.

– Черта с два! Я его купил. И заплатил хорошие деньги. Убирайся отсюда.

– И кому же вы заплатили? Никто не имел права продавать мой дом. Этот дом принадлежит моему отцу, капитану Шейнману.

Мужчина с воинственным видом шагнул во двор:

– А теперь он мой. У евреев конфисковали всю собственность. По закону Германии. А поскольку мы были частью Германии, все законно. Я купил его – значит, он мой. А теперь уходи, или я буду стрелять.

Но я стояла на своем:

– У вас нет оружия, его забрали нацисты. У евреев имущество отобрали незаконно. И я не верю, что вы кому-то платили. Вы самовольно сюда вселились.

– Послушайте, пани, кем бы вы ни были, но сейчас в этом доме живет моя семья, жена и трое детей. И мы никуда не будем съезжать. Я не отдам тебе дом. Ты же явно еврейка, так что ты забыла в Хшануве? Здесь больше нет евреев.

– По крайней мере теперь одна есть.

Он в ответ лишь покачал головой:

– Убирайся! Я не буду никуда съезжать. И никакая польская власть не заставит меня переехать.

Он скрылся в доме и запер дверь. Наверное, он был прав. Что мне оставалось?

Ближе к площади оказалось несколько заброшенных домов. Я очень замерзла и вошла в один из них, чтобы отдохнуть и перекусить. В доме осталась вся мебель, но никого не было. Я предположила, что здесь жил какой-то эсэсовец или рядовой солдат вермахта, но, когда пришли советские войска, дом в спешке покинули. Только что я ругала человека за то, что он незаконно занял мой дом, а сама собиралась поступить точно так же, с одним исключением: если бы появился настоящий хозяин, я бы с радостью освободила его дом. К сожалению, очень мало евреев из Хшанува вернулись домой. Такова была неутешительная правда.

Я поела колбасу, которую дала мне с собой Алиция, выпила молока. Потом отправилась на площадь узнать, не вернулся ли кто-нибудь из моих приятелей. Перед булочной я встретила Франека Вольчинского, одноклассника-католика, с которым я познакомилась во время недолгого обучения в старших классах гимназии. Он рассказал мне, что видел, как вернулись несколько евреев, в том числе Ева Фишман. Она была на два года старше меня, с ней я тоже познакомилась в Краковской гимназии. Франек предложил угостить меня пивом, и мы пошли в пивную.

Он спросил, где я была все эти четыре года, в ответ я лишь покачала головой:

– Я не могу рассказать. И сомневаюсь, что ты захочешь слушать.

Он кивнул:

– До меня доходили кое-какие слухи. Но я надеялся, что это неправда. Послушай, каждый вечер в десять в баре «Крыйовка» собирается молодежь. Придешь сегодня? Я угощаю.

Я с радостью приняла приглашение.

Я спросила, не слышал ли он о Давиде или других студентах-евреях. Он покачал головой: только о Еве. Франек дал мне ее адрес, и мы договорились встретиться вечером в «Крыйовке».

Днем я разыскала Еву. Она была когда-то плотной девочкой, но сейчас сильно исхудала, и платье болталось на ней, как на вешалке. Мы вкратце рассказали друг другу свои истории. Она тоже попала в один из лагерей Гросс-Розен, в подземный лагерь на севере Польши, где изготавливали оружие. Там она тоже встречала кого-то из земляков, но потом почти всех замучили до смерти или убили. И разрыдалась. О Давиде она ничего не слышала. Я еще какое-то время побыла с Евой, а потом вернулась в свое новое жилище.

Пришел февраль, и, несмотря на то что в Хшануве не стреляли, война, как ни крути, еще не закончилась. Каждый день мы видели, как над городком пролетают самолеты. Нацисты ушли с нашей земли, но притаились в Германии, надеясь на изобретение Гитлером супероружия. На западе продолжали рваться советские бомбы. Советская Армия пойдет через Хшанув, наступая на Германию. Иногда советские солдаты оказывались добрыми и сердечными людьми, но мы встречали среди них и горластых, грубых и даже жестоких.

Русским было плевать, кто мы – евреи, христиане, – они просто на несколько дней оккупировали город, запугали всех вокруг, а потом продолжили наступление на Германию. С одной стороны, их наглое поведение не могло не злить, с другой стороны, это были наши освободители. Но все равно среди женщин ходили слухи об изнасилованиях, поэтому по одной мы не ходили, только группками.

Я попыталась найти работу, но в Хшануве работы не было. Я очень экономно расходовала еду и деньги, и пока у меня дела шли неплохо. В марте-апреле из лагерей стали возвращаться счастливчики, каждый со своей историей, которые никто не хотел рассказывать и никто не хотел слышать. Потихоньку еврейское население увеличивалось, но совсем чуть-чуть.

В конце апреля меня пригласили на свадьбу. Сара Штернберг выходила замуж за парня, с которым познакомилась в лагере в Плашове, в окрестностях Кракова. Его били по голове, и в результате он оглох. Церемонию и само торжество проводили в одной из синагог Хшанува. Во время оккупации нацисты использовали синагогу как склад оружия. Хотя все здесь было разрушено и разграблено, синагогу восстановили – и около сотни евреев, вернувшихся в Хшанув, теперь пытались восстановить еврейскую общину.

Из Кракова приехал раввин, а семьи соорудили хупу – балдахин, под которым совершаются свадебные обряды, – и украсили ее весенними цветами. Наша маленькая община собралась на первую еврейскую церемонию со времен нацистской оккупации. Было приятно открыто отпраздновать такое радостное и торжественное событие. Я пришла с группой девушек и стояла с бокалом вина, когда кто-то хлопнул меня по плечу и сказал:

– Привет, смелая!

Я резко обернулась – вот он стоит. Давид Вудвард. Я поверить не могла своим глазам, бросилась к нему на шею и расплакалась как ребенок.

– Вы сказали Вудвард?

– Разумеется. Неужели вы не знали? Мы с Давидом поженились.

Кэтрин была ошарашена, даже ручку уронила.

– Нет, не знала. Вы никогда не говорили, что вашего мужа звали Давид. Уж поверьте, такое бы я запомнила. А ваше предприятие… оно называлось «Д. Моррис Вудвард Инвестментс»?

– Все верно. Давид Моррис Вудвард. Давид назвал компанию «Д. Моррис Вудвард», потому что ему нравилось, как звучит название, а Морицем звали его отца.

Кэтрин покачала головой:

– Никогда бы не подумала. Вы полны сюрпризов.

Лена озорно улыбнулась:

– Еще бы!

– Мы с Давидом встретились на свадьбе Сары Штернберг. Он похудел, как и все мы, на лице появились морщинки. Левая рука была изуродована – его били. Как и у многих из нас, у него были видимые шрамы на теле и невидимые – в душе.

За годы он возмужал, но остался таким же решительным. А еще годы не смогли украсть его улыбку. И глаза остались такими же голубыми и добрыми. Он стоял в синагоге в темно-синей спортивной куртке, белой сорочке с расстегнутым воротом и новых серых наглаженных штанах. И я, как всегда, была им очарована. Может быть, даже еще больше.

– Ты выжила, – сказал он. – Я всегда знал, что ты выживешь.

– Боже мой, я всех расспрашивала о тебе! Где бы ни была… Полковник Мюллер сказал, что тебя перевели в Гросс-Розен, и когда меня туда отослали, то я подумала, что мы сможем встретиться, но меня тут же перевели в Паршнице. Я работала на швейной фабрике, думала, ты тоже там, но нигде тебя не встречала, и никто о тебе ничего не слышал. Ты был в Чехословакии?

Давид покачал головой:

– Я был в лагере в Нова-Суль в западной Польше, управлял швейной фабрикой. Я надеялся, что и тебя туда отправят, но Нова-Суль оказалась ужасным местом.

– Давай не будем вспоминать лагеря. Будем говорить только о будущем.

На глаза у Давида навернулись слезы, и он сказал:

– Все эти месяцы, все эти годы я мечтал о том, как мы снова встретимся, как будем обсуждать наше будущее. – Давид обнял меня, поднял бокал и громко произнес: – Пани и панове, позвольте пригласить вас на нашу свадьбу. Через месяц в этой же синагоге. Если Бог захочет, мы с Леной Шейнман поженимся.

Я смутилась. Собравшиеся хлопали и поздравляли. Я посмотрела на Давида и сказала:

– Ты не просил моей руки, а я не ответила тебе «да».

– Лена Шейнман, ты выйдешь за меня замуж?

– Да! Да!

Свадьбу назначили на субботу, тринадцатого мая 1945 года. До этого седьмого мая Германия капитулировала, и война официально закончилась.

– Вот так совпадение! – воскликнула Кэтрин. – Это моя предполагаемая дата родов. Тринадцатое мая.

– Уже скоро, да?

Кэтрин с улыбкой кивнула:

– Он активный малыш. Значит, вы с Давидом поженились тринадцатого мая?

– В Хшануве целый май праздновали, включая и свадьбу пани и пана Давида Вудварда. Присутствовали все, кому удалось выжить и вернуться в городок. Даже Алиция из Кобюра приехала. Стоял теплый майский вечер, и свадьбу отмечали на улице под звездами. В этот вечер мы впервые забыли о холокосте.

Мы поселились в маленьком домике, который я заняла изначально, и попытались с помощью остальных евреев восстановить нашу еврейскую общину. Но не получилось. Как ни печально, но немцы уничтожили евреев Хшанува. Ликвидировали. Те же, кто выжил и вернулся, не узнавали город. От некогда живого Хшанува осталась горстка потрепанных, искалеченных войной горожан. Экономику Хшанува тоже уничтожили. Теперь в город вошли советские войска и установили свои порядки. Назначили администрацию. Польшу превратили в коммунистическую страну.

Кэтрин закрыла блокнот:

– На сегодня достаточно, Лена. Продолжим на следующей неделе?

– Кэтрин, позвольте пригласить вас в гости во вторник. Я хотела бы кое-что вам показать.