26 мая 2000 года, пятница. Москва.

– Ну что, господа, – улыбнулся Малышев, – Будем считать, что на сегодня мы свою задачу выполнили. Встреча с немцами и американцами – за мной, все документы подписаны, значит, последние договоры о реструкутризации долгов мы на этой неделе подпишем тоже. Со следующей недели начинаем размещение облигаций Росинтербанка. Спасибо, можете быть свободны.

В двенадцать, строго по графику, закончилось заседание правления Росинтербанка. Строго говоря, это было правление двух банков сразу – и росинтровского, и ЮНИМЭКСа, поскольку оба правления состояли из одних и тех же людей.

Объяснялось все просто – Росинтербанк вырос из ЮНИМЭКСа как привой из пенька. Два года назад ЮНИМЭКС, входящий в пятерку наиболее солидных банков страны, как и прочие финансовые институты России попал в жернова финансового кризиса.

Имеющий немалые собственные средства, ЮНИМЭКС, разумеется, оперировал и заемными деньгами. Это были западные деньги, привлеченные под гарантии московского банка в качестве инвестиций в российские промышленные проекты.

Деньги, как любая материя, могут пребывать в трех состояниях – жидком, твердом и газообразном. Жидкие деньги – это деньги в родных рублях, обесценивающиеся с каждым днем и утекающие из рук веселыми ручейками. Деньги газообразные – это ценные бумаги: векселя, облигации государственных займов, акции. Летучие и взрывоопасные, особенно в отечественном исполнении. Самые же надежные деньги – деньги твердые, старая добрая твердая валюта, доллары.

Западные деньги, собиравшиеся к тому моменту на счетах ЮНИМЭКСа, были самыми что ни на есть твердыми. Однако же, незадолго до кризиса, вышло памятное многим постановление Центробанка – немедленно перевести большую часть валютных вкладов в рубли. Это постановление заставило напрячься не одного Малышева – многие банкиры почуяли грозящую опасность, но не многие еще осознали, чем обернется это распоряжение ЦБ всего через несколько месяцев.

Трудно сказать, что руководило Олегом Старцевым – информация ли какая-то, полученная из надежных рук, тщательный расчет или интуиция – когда он, незадолго до памятного постановления решил вдруг реорганизовать систему активов ЮНИМЭКС-группы. Принадлежащие банку промышленные активы вывели в специально созданную компанию «Росинтер». Собственные же резервные средства группы спешным порядком перевели с родных счетов за бугор, в западные банки. И когда грянуло Постановление, с легким почти сердцем Малышев обратил твердую валюту в жидкую.

А спустя несколько месяцев рухнула пирамида российских ГКО и разразился кризис. Деньги, превращенные в рубли, обесценились в считанные недели. Вклады западных партнеров скукожились, оказавшись вчетверо меньше против того, какими были до кризиса.

Финансовые исполины России валились, как кегли, подсеченные шаром. Не стал исключением и ЮНИМЭКС – его ждала верная гибель. Но предпринятые Старцевым и Малышевым меры привели к тому, что, уходя на дно, ЮНИМЭКС не потянул за собой всю группу разом. Активы промышленных предприятий, принадлежащих группе, были выведены в новенький, с иголочки, «Росинтер», и не могли быть распроданы за долги банка. Собственные средства ждали своего часа за рубежом.

И дождались. На развалинах ЮНИМЭКСа встал новый банк.

Создавали его спешно, и всего несколько дней было, чтобы придумать новому банку название. Предполагалось, что банк этот коммерческий и объединенный (в него должны были войти еще несколько чудом уцелевших финансовых структур группы), исходя из этого и ломали головы над названием.

Краткое совещание по этому поводу превратилось в клоунаду. Сам Малышев предложил назвать новое детище ОБЪЕДКОМ-банком. Сашка Денисов, сурово осудив несерьезный подход товарища к вопросу, предложил слово «коммерческий» вовсе выкинуть и назвать новорожденного без изысков: ОБЪЕБАНК. Конец веселью положил Старцев, сказавший: «К черту и „объединенный“ и „коммерческий“. Пусть будет „Росинтербанк“!»

И стало так.

В эту-то новую структуру и перевели схороненные до времени деньги. А вспомогательная инвестиционная компания, владеющая промышленными активами ЮНИМЭКСа, превратилась в компанию управляющую, дав растущей империи новое название – «Росинтер».

Долги, повисшие на умирающем ЮНИМЭКСе, можно было просто забыть, списать на кризис. И западные партнеры, поворчав, смирились бы – российская экономика остается во власти стихий, ни дня без форс-мажора, что упало, то, как говорится, и пропало. И Малышев как-то даже Старцеву намекнул – может, лучше руками развести, извините, типа, господа инвесторы, облажалось государство, не виноватые мы…

Но Старцев рассудил иначе. Ты, Серега, до конца дней хочешь оставаться в их глазах «этим диким русским»?… Забыл, как они пялились на тебя в первое время на официальных приемах – гладите-ка, мол, русский-то русский, а с ножом-вилкой обращаться умеет, и говорит по-нашенски почти без акцента, чудо, мол, не иначе…

Государство облажалось, Серега, но государство отряхнется и дальше жить будет, позвякивая ржавым стратегическим вооружением и изображая из себя сверхдержаву. А нам лажаться, Серега, никак нельзя, мы люди всего лишь, частные лица. Да и неудобно как-то…

Разумеется, вернуть сгоревшие в дефолт миллионы вот так сразу, с кондачка, не получалось. Распродавать для этого свои предприятия или перезанимать под погашение кредиторки «Росинтер» не собирался – как-то не простиралась столь далеко добрая воля Корпорации. Но вместо того, чтобы сделать вид, что происходящее их не касается, сразу же после кризиса, уже в сентябре 1998, начали переговоры с клиентами и партнерами.

Договаривались об отсрочке выплат. Тактично боролись за снижение процента на эту отсрочку. Тихая возня с отдельными западными товарищами продолжалась до последнего времени, однако, и их удалось убедить, что ничего лучшего русские партнеры предложить не могут.

И вот договоры на реструктуризацию долгов ЮНИМЭКСа с большинством кредиторов подписаны. Зарегистрирован в Федеральной комиссии по рынку ценных бумаг выпуск облигаций «Росинтербанка», взявшего на себя долговые обязательства ЮНИМЭКСа. Эти облигации, со сроком погашения в десять лет, будут в ближайшее время размещены среди кредиторов первого банка Корпорации. Реструктуризация банковского сектора «Росинтера» благополучно подходит к концу.

* * *

Губернатор Нганасанского округа Александр Денисов прилетел в Москву к обеду – румяный, несмотря на четырехчасовой перелет, и страшно озабоченный. Сразу из аэропорта рванул в офис Корпорации. Юля, извещенная по телефону о приезде дорогого супруга и его ближайших планах, спросила только: «Ночевать приедешь?». «Как получится,» – ответил Денисов, полагая, что шутит. Жена губернаторской шутки не приняла, по опыту зная: «как получится» запросто может обернуться тем, что супруг так и вернется в свой Снежный, не повидав семьи.

Метеором пронесся Александр Михайлович по этажу. Секретарь Старцева, Наташа, успела только улыбнуться навстречу и пролепетать: «Здравствуйте, Алекса…», как дверь старцевского кабинета захлопнулась за широкой спиной визитера.

Малышев, предупрежденный звонком, уже сидел рядом со Старцевым. Оба ждали Денисова, чтобы решить кое-какие насущные кадровые вопросы.

Старцев был хмур. Впрочем, как обычно. Утонув в глубочайшем шоколадного цвета кресле, он приветствовал Денисова кисловатым: «Здорово!». Малышев же, напротив, мерил кабинет гигантскими шагами с самым жизнерадостном видом.

– Какие новости? – поинтересовался Денисов, совершив ритуал рукопожатий и присаживаясь в свободное кресло, немедленно поглотившее его чуть не с головой.

– Олег, обрежь спинку хоть у одного кресла, – обратился Малышев к хозяину кабинета, – А то ведь однажды кто-нибудь не заметит Сашку, сядет сверху – некрасиво получится…

Сашка собрался было возмутиться, но заговорил Старцев:

– Новости такие. Как оказалось, месяц назад Генпрокурор бросил клич по своим замам – срочно найти способ борьбы с кем-то из семерки.

Что Старцев имел виду под «семеркой», никто из присутствующих уточнять не стал. Понятно было, что речь идет о семи крупнейших бизнесменах, обладавших наибольшим влиянием на прежнего правителя – тех самых, кого звали в народе олигархами и кого теперь надлежало «равноудалить» от правителя нового.

Зачем прокурору понадобилась война с олигархами? Это объяснялось просто: любыми способами, сейчас же, немедленно, следовало войти в доверие к новому президенту. И раз новый президент высказал пожелание послать к черту всех, кто достиг вершин российского бизнеса, прокурор решил тотчас ему в этом помочь.

– Предложения были разные, – продолжал Старцев, – Планировался наезд на Березовского, например. Но принято было решение заставить париться именно нас.

– И который из замов это придумал? – подал голос из глубины кресла Денисов.

Старцев хмыкнул. Тронул пальцем карандаш, лежащий на столе – карандаш покатился, покатился и замер.

– Голиков, – ответил за него Малышев.

Денисов нахмурился. Из заместителей Генерального прокурора Голиков был самым тихим и незаметным. Почему именно он? И почему именно мы?

– Много хочешь знать! – усмехнулся Старцев в ответ на заданный младшим товарищем вопрос, – Мы вот тоже головы ломаем… – беспокойные пальцы главы Корпорации добрались до многострадального носа – глава погружался в раздумья, – Ну, почему именно он – это может быть и случайностью. Скажем, был честный тендер идей. И выбрали не Голикова, а его предложение. Но почему все-таки он предложил именно нас? Опять случайность?

– На Голикова есть информация? – спросил губернатор.

Старцев и Малышев синхронно покачали головами.

На Дмитрия Степановича Голикова, сорокалетнего заместителя Генерального прокурора России, не имелось никакой информации, которая хоть что-то прояснила бы.

Нельзя сказать, чтобы Голиков был совсем уж кристально чист. Таких не бывает у власти. Были, были у него контакты, которые при желании можно было бы истолковать как компрометирующие. Но контакты эти были слишком разносторонни, слишком многочисленны, слишком походили на контакты сугубо служебные, чтобы можно было взять и показать пальцем: вот этот нас Голикову и заказал.

Но заказ, тем не менее, был. Его не вычислили, не просчитали – его почуяли, как мать инстинктивно чувствует опасность, грозящую ее дитяти.

Девять лет трое мужчин, собравшихся в кабинете главы корпорации, делали собственный бизнес. Девять лет они не могли найти ответа: что заставляет их порой настораживаться и искать опасность там, откуда ждать ее вроде и не приходится, где ни логика, ни разумный расчет не в силах ее обнаружить. Но неизменно опыт подтверждал: это чутье не лжет, и следует доверять ему, какого бы происхождения оно не было, каким бы призрачным и ненадежным не казалось. За девять лет они стали сами себе ангелами-хранителями. И теперь каждый из них – просто так, ниоткуда – твердо знал: акция с наездом Генпрокуратуры на «Росинтер» – заказная.

– Давайте исходить из того, что акцию могли заказать по двум причинам. – Старцев говорил быстро, – Первая – просто попортить нам кровь. В этом случае, СГК – всего лишь повод, чтобы дергали нас за все веревочки. И в этом случае заказчик акции кто-то из тех, с кем мы столкнулись по любому из наших бизнесов: банки, нефтянка, металлургия, машиностроение – вариантов много. Вторая причина – нацелились именно на «горку», и целью поставили ее у нас отобрать. В этом случае надо рассматривать того, кому «горка» нужна и у кого денег хватит ее перекупить и довести до ума. – глава Росинтера оставил в покое свой нос, выдернул из настольного прибора золотой «Petek» и заскреб им по бумаге, – Начнем с конкурентов. Банковская сфера. Варианты?…

– Рискин, – предположил Денисов, – Вы с ним бодаетесь из-за денег таможенного комитета.

– Красовский, – внес лепту Старцев, – С ним мы сталкивались в прошлом году, и еще столкнемся… Гинзбург.

– У Гинзбурга кишка тонка, – не поверил Малышев.

– Все в порядке у него с кишкой, – заверил Старцев, – У него в новом кабинете связи покруче наших.

– Тогда уж и Гроссман, и Кардашевский, и Петелин… – Малышев пожал плечами.

– Верно, – согласился старший товарищ, стремительно выставляя на листе пронумерованные закорючки, – И ни одну из версий я бы лично не отбрасывал. Это банки. Теперь смотрим промышленность. Скажем, металлы. Кто здесь может быть, Саша?

– Если по цветным металлам, то вариантов не много: Андреев, Чебан, и все, пожалуй, – прикинул Саша, – Но им с нами делить нечего. Бодался теленок с дубом!…

Подумав, согласились: Снежнинская горная компания была абсолютным монополистом в стране по производству меди, никеля и платиноидов, и даже самые сильные из ее конкурентов в конкуренты, строго говоря, никак не годились.

– Нефтянка?… – задумался Малышев, – Если дело в нефтянке, то говорить можно о двоих – Чернов и Фрайман.

– Чернов вряд ли, – поразмыслив, решил Старцев, – Мелко плавает, жопа наголе… А вот Фрайман… Мы с ним второй год «Ярнефть» делим.

«Ярнефть» на данный момент оставался последним нефтяным активом Корпорации. Не лучшее предприятие в стране. Но и не худшее. Нефть, одним словом. И с нефтью этой связана была двухлетней давности судебная тяжба, которую Росинтер вел с группой «Альтаир», возглавляемой Борисом Фрайманом.

– Не такая уж богатая добыча эта «Ярнефть», чтобы кто-то из-за нее беспокоился, – выразил сомнение Малышев, – Фрайман с нами судится второй год, и еще столько же судиться будет, пока не надоест. Вряд ли.

– Вряд ли, – согласился Старцев, но закорючку на листок поставил, – С машиностроением как?

Хм… С машиностроением еще более непросто. Юровский, судя по всему, не намерен был сидеть, сложа руки, и ждать, когда мимо него в карман «Росинтера» проплывут акции концерна «Энергия». Юровский должен был бороться с «Росинтером» любыми возможными способами.

– Я бы сказал, Юровский у нас подозреваемый номер один, – кивнул Малышев, – Он за свою «Энергию» зубами держался. И будет держаться дальше.

– Это так, – Старцев рассеянно побарабанил пальцами по столу, – Но ты мне скажи, Сережа, а выход на Голикова у Юровского есть?

Об этом ничего не было известно. Но зато четко было известно, что свою карьеру Юровский начинал не где-нибудь, а в Свердловском областном комитете КПСС. И было это в те же годы, когда у власти в Свердловской области стоял человек, позже ставший первым президентом Российской Федерации. Информации о том, что Юровский когда-либо получал поддержку от Ельцина, не было. Да и вряд ли это могло быть – слишком мелкой фигурой был Юровский. Но, черт возьми, «нет информации» означает лишь то, что нет информации. На самом деле могло быть все, что угодно. Команда же Генпрокуратуры сложилась при Ельцине, а значит…

– О-кей, – резюмировал Старцев, – Ничего об их связи мы не знаем. Значит, будем узнавать, тем более, что, как сказал бы следователь той же прокураторы, мотивов у обвиняемого – выше крыши. Теперь смотрим вторую группу. Те, кто реально мог позариться на «горку».

– Белогорский алюминиевый завод, – тут же сообщил Денисов. – Точнее – РАК.

Малышев со Старцевым переглянулись. Белогорск? Российская Алюминиевая Компания? А почему нет?

Белогорский край, простиравшийся чуть не на всю Северо-восточную Сибирь, включал в себя и руководимый Денисовым Нганасанский автономный округ. Работавшая на территории округа Снежнинская компания была одним из двух крупных предприятий края. Второе же располагалось в краевом центре и именовалось Белогорским алюминиевым заводом.

Этот самый БАЗ до недавних пор принадлежал знаменитому белогорскому предпринимателю Андрею Цыпину, также известному в определенных кругах в качестве криминального авторитета Цыпы. Но полгода назад Цыпин, сильно повздоривший с губернатором края Александром Кочетом, оказался под следствием. И пока Цыпа протирал дорогие тренировочные штаны в московской камере предварительного заключения, управление БАЗом было передано крупнейшей в стране Российской Алюминиевой Компании.

– Почему именно РАК? -Малышев нахмурил брови. – Обоснуй!

– От «обоснуя» слышу! – огрызнулся Денисов и поерзал в кресле, – Они везде трубят, что строят монохолдинг, что ничем, кроме алюминия, заниматься не собираются. Но народ там агрессивный, жадный и неглупый. Влезли в Белогорск, а оттуда до Снежного – какие-то две тысячи километров, можно сказать, наша «горка» им прямо глаза мозолит. И если уж они договорились с Кочетом по БАЗу, то запросто используют его и для того, чтобы «горку» к рукам прибрать.

– Чего ж тогда не используют? – фыркнул Малышев, – Зачем через генпрокуратуру действуют?

– А ты подожди пока выводы делать, – остудил его Старцев, – Где гарантия, что через неделю-другую Кочет к процессу не подключится?… В общем, РАК. – он черкнул по бумаге, – Поехали дальше.

– Дальше, может быть кто угодно, – Малышев присел на старцевский стол. Хозяин недовольно покосился, но ничего не сказал. Скверная была у младшего товарища привычка, скверная, но необоримая – длинноногий Малышев, плохо умещавшийся в стандартной мебели, любил сиживать на столах. – Если исходить из того, что кто-то хочет перекупить «горку», то надо подозревать всех, у кого есть деньги и здравый смысл. Алюминщики. Иностранцы. Любой из новых капиталов. С десяток имен наберется, а то и больше.

Старцев украсил почти целиком исписанный лист еще несколькими закорючками и писанину отложил, прихлопнув ладонью:

– С этим будем разбираться. А сейчас еще один вопрос. Что нам делать с самой «горкой»?

И все трое погрузились в раздумья.

С «горкой», собственно говоря, делать было ничего не надо. Компания работала, производила металл и приносила прибыль. Но под вопросом – да под большим вопросом! – оказалась кандидатура генерального директора Снежнинской горной компании.

Уйдя на политические хлеба, Денисов оставил на СГК изрядную кадровую дыру. Большая часть команды, не имевшая отношения непосредственно к производству металлов, но зато преуспевшая в вопросах финансовых и налоговых, в обустройстве коммунального хозяйства, транспорта, связи, снабжения, перешла вместе с Денисовым в администрацию Нганасанского округа. Из руководителей высшего звена на СГК оставались лишь производственники, сбытовики, да те менеджеры, кто успел врасти в структуру компании и мог быть вырван оттуда только со значительной кровопотерей. Из них и пришлось выбирать нового директора.

Точнее, выбора особого не было. В отличии от финансистов и экономистов, завезенных Денисовым из Москвы, производственники были местные, снежнинцы. С юных лет тянувшие инженерскую лямку в рудниках и горячих цехах, выросшие на советском производственном принципе «давай-давай!», к моменту выхода на управленческие должности эти суровые и дельные мужики утрачивали всякую способность мыслить самостоятельно и принимать какие бы то ни было решения. И, стало быть, в первые руководители никак не годились. Посему, выбирать пришлось из доброго десятка зол меньшее – и генеральным директором Снежнинской горной компании стал Адольф Тарасович Немченко.

Неизвестно, что там имел себе в виду Тарас Богданович, немченкин папа, потомственный хлебороб из восточной Малороссии и потомственный же лютый националист, выбирая для сына столь экзотичное имя шестьдесят с лишним лет назад, когда пришел уже к власти в Германии страшнейший из земных диктаторов. Неизвестно, что себе думал сам Немченко, лет сорок назад выбравший себе имидж и не отступивший от облюбованного образа по сей день: короткая щетка усов под носом и – забавная пародия на знаменитую косую челку – длинные пряди волос, любовно зачесанные на обширную лысину. Но не было ничего странного в том, что этот вот памятный образ в сочетании с диким именем рождали у окружающих только одну ассоциацию, которая и воплотилась в навеки прилипшую к Немченке кличку – Фюрер.

Отчую мазанку, осененную жерделями и шелковицей, расцвеченную мальвами и подсолнухами, Фюрер покинул в ранней юности. Ему бы, как всякому крестьянскому сыну, уверовавшему в технический прогресс, прямая дорога была или в механизаторы, или под землю: родной Донбасс был прошит насквозь стволами шахт, всюду высились шапки копров, всюду добывали уголь. И там, на шахте угольной, паренька обязательно приметили бы, и руку дружбы подали бы, и повели бы в забой, кабы не понесли его черти из ридной, но нищей батькивщины на Крайний Север, где по словам знающих людей рубль был легкий и длинный. И стал Немченко металлургом.

Днями пробивал спекшуюся шихту у плавильной печи, вечерами учился в Снежнинском техникуме. Вскоре здесь же, в Снежном, открыли завод-втуз – и Немченко, к тому времени ставший уже отцом малолетних Мыколы и Василька, получил в свои мозолистые руки вузовский диплом. Попутно рос на службе – стал мастером, потом – начальником смены, после – начальником цеха. О том же, как он стал директором одного из Снежнинских заводов, ходили легенды.

Лет двадцать назад это было. Высокая комиссия приехала в Снежный из Москвы, чтобы в перерывах между посещением сауны и банкетом осмотреть Снежнинское производство. Дошли и до цеха, где Немченко командовал – благо, было, на что посмотреть.

Ровный, глухой гул стоял над цехом. Зарево всходило от котлов в расплавленным металлом. В плотном, невыносимо вонючем газовом тумане едва видны были оранжевые каски плавильщиков.

Гостей намеревались угостить зрелищем поистине грандиозным: разливали расплав. Светящаяся, до нескольких тысяч градусов раскаленная лава льется из многотонного ковша в плывущие на конвейерной ленте формы, снопы искр вокруг, жар, смрад, матерщина… Индустриальная симфония.

Но надо ж было такому случиться, чтобы именно в этот час произошла в плавильном цеху авария!…

Как потом уже выяснилось, формы под металл доставили в этот раз прямо с улицы, с мороза. И в одной из форм оказался на дне приличный слой не счищенного льда. Раскаленная жижа плеснула в форму и…

Раздался взрыв – да такой, что у членов комиссии разом заложило уши. Взлетели и рухнули на цементный пол огненные струи, ошметки какой-то балки разметало вокруг.

И немедленно вспыхнуло прямо под ногами, как будто горел цемент, заполыхало мощно и страшно, дико закричали и шарахнулись во все стороны участники действа, воя, покатилось по земле живое огненное бревно – это на плавильщике горела спецовка…

Испуганные взоры высокой комиссии обратились к директору завода. И под этими взорами тот, человек не робкий и бывалый, и не раз уже видевший подобное, вдруг не выдержал – покачнулся и рухнул, потеряв сознание от ужаса. «Тут и сгорим» – подумалось членам комиссии, не знавшим теперь, куда бежать, и какая из бесконечных галерей, опоясывающих цех, ведет вон из этого ада.

Но тут из дыма и пламени возник человек. Он закричал и махнул рукой – и тотчас кто-то куда-то побежал с видом уже не испуганным, но целеустремленным. Он еще закричал и еще махнул – и суматоха вокруг стала вдруг упорядочиваться, и люди забегали по каким-то разумным траекториям, и что-то такое стало происходить, что походило уже не на панику, а на быстрые и слаженные действия трудового коллектива по устранению нештатной ситуации.

Человеком, возникшим из дыма и пламени, оказался начальник цеха Адольф Немченко. Никаких особых подвигов он не совершил – делал то, что делал в подобном случае и год назад, и два, и третьего года, ибо аварии, подобные этой, случались не так редко, как хотелось бы.

Но высокой комиссии на это было плевать. Смерть дохнула членам комиссии в лицо горячим и смрадным, и спас их от этой смерти человек с кляксой усов под круглым малороссийским носом. Как бы случайно заметив мечущихся по смотровой галереи людей в болгарских дубленках и новеньких гостевых касках, он звучно рыкнул в самое пекло:

– Курочкин! Хто це там на галерее? Виткеля воны там? Убрать к чертям свинячим!

И комиссию убрали. Бегом-бегом вывели к свету и воздуху, налили по стакану воды, и следом – по стакану водки. Через час они уже сидели в кабинете тогдашнего директора Снежнинского горно-металлургического комбината, а еще через час был подписан приказ о назначении Немченки директором завода.

Не выразив мужественным лицом никаких эмоций, Немченко пообещал высокое доверие оправдать ударным трудом – и с тех пор иного труда на заводе не знали. Ежемесячно завод выполнял плановые показатели на сто двадцать процентов. Жена Немченки привыкла к тому, что одна из супружеских кроватей в их спальне нередко пустовала, ибо супруг каждую третью декаду, когда начинали «гнать план», спал на узком и жестком диванчике в своем кабинете. Рабочее же время проводил в цехах, где, искусно мешая посулы с проклятьями, словом и делом заставлял подчиненных вкалывать, вкалывать и вкалывать.

Как он остался жив после своего директорства, почему ни разу даже бит не был измотанными и злыми на весь свет рабочими – это относилось к числу профессиональных тайн Фюрера. Но бит не был, и более того – упертый хохол был народом любим.

В этом, если разобраться, ничего удивительного не было. Происходя из самых, что ни на есть, низов, Немченко крепко помнил, что близко сердцам черного люда, и искусством чередования кнута и пряника овладел в совершенстве. Пряники раздавал рабочим, кнуты – мелкому начальству: мастерам, бригадирам, начальникам цехов. Делать это предпочитал на глазах у тех же рабочих: как бы захваченный врасплох праведным гневом, как бы не в силах с ним совладать, распекал помертвевшего от унижения начальника смены посреди цеха, грозно тыча пальцем в сторону очередных «отдельных недостатков» и «случайно допущенных упущений».

Народу хотелось хлеба и зрелищ – Немченко предоставлял им и то и другое. В разлетающейся спецовке несся по цеху, орал: «Ридные мои, та чи мы не зробим цей сраный план?! Робыти, ридные мои, а я уж не обижу!». И ридные робыли не за страх, а за совесть, зная, что Немченко и впрямь не обидит: будут и премии квартальные, и тринадцатая зарплата, и почетные грамоты – плевая дело, бумажка, мелочь – а приятно!…

Карательные же функции Немченко тактично делегировал нежестоящим руководителям. И те уж требовали и строго спрашивали с рабочих, и трясли за грудки, и наказывали за допущенный брак и прогулы. Вот и выходило, что Немченку в народе год за годом любили все жарче, а козлами отпущения становились маленькие начальники «на местах».

Все это с точки зрения современного московского менеджмента было категорически, вопиюще неправильно. Правильным было бы создавать из низшего звена руководителей надежную и крепкую опору для руководителей высших. Правильным было бы выстраивать такую мотивацию труда, при которой рабочему в голову не пришло бы халтурить и прогуливать. Правильным было бы наладить такие отношения между трудовым коллективом и работодателем, которые основывались бы на логичном и разумном подходе к трудовым спорам, на сознании того, что все – начиная от уборщиц и кончая гендиректором – делают общее, нужное и важное, дело. Так должно быть, и так будет, потому что иначе получается ерунда собачья, а не система управления производством.

Так, или примерно так рассуждал Александр Денисов, придя к руководству Снежнинской горной компанией. В первый год работы он вникал во все, что происходило на заводах «горки», лез в каждую щель и брал на себя все мыслимые решения, попутно присматриваясь к людям и прикидывая, кого следует заменить, кого – оставить, кого – повысить. В числе повышенных оказался Адольф Немченко, ставший замом Денисова по производству. Технологический процесс он знал как свои пять пальцев, до тонкостей изучил систему общественных отношений, сложившихся в цехах, и был в этом смысле незаменим.

На второй год Денисов резко отказался от участия в оперативном управлении. Перед ним встали другие задачи: освоение новых рынков, создание новой сбытовой сети и все то, что называется в большом бизнесе стратегическим планированием. Текущие же вопросы предоставил решать своей команде.

Команда, к тому времени освоившаяся на новых постах, к делу приступила с энтузиазмом, и Денисов просто налюбоваться на них не мог. Однако, тогда уже, при живом Денисове, восседавшем в кресле генерального директора, наметилась некая трещинка, позже резко разделившая менеджмент «горки» на две половины, которые можно было бы условно назвать «старики» и «молодежь».

Стариками были те самые выслужившиеся с низов производственники, руководимые Немченкой – люди, несомненно, заслуженные и знающие свое дело, но привыкшие молчать и безропотно принимать указивки сверху, какими бы бредовыми они не выглядели. Денисов мог руку дать на отсечение: распорядись он с завтрашнего числа освоить в плавильных печах выпечку пирожков с мясом, старики поворчали-поворчали бы, да и взялись бы за работу.

Молодежью же назывались новички – привезенные Денисовым из Москвы или набранные из местных кадров: финансисты, юристы, экономисты, сбытовики. Большинство из них и впрямь были молоды, не старше сорока. Юридическое же управление «горки» и вовсе именовалось в компании «площадкой молодняка», ибо собирало под свою крышу вчерашних выпускников вузов преимущественно мужского пола, а потому имело славу настоящего питомника перспективных женихов. Ничего удивительного не было в том, что именно юридическое управление состояло в постоянных, крепких и совершенно неформальных отношениях с протокольным отделом и канцелярией, штат которых был укомплектован целеустремленными и фигуристыми девушками на выданье.

Молодежь, воспитанная уже в несколько иных традициях, нежели старшие товарищи, безмолвно повиноваться отказывалась. Она обучена была спорить и доказывать свою правоту, и чувствовать себя если не пупом вселенной, то чем-то, несомненно близким данному органу. Снежнинские яппи не стеснялись называть себя карьеристами, дедушки же производственники звали их не иначе, как выскочками.

При Денисове обе половины – и старики, и молодежь – сосуществовали подчеркнуто мирно. Это был особый конек управленческой системы Снежнинской горной компании – старость, которая знает, и молодость, которая может, составляли неразрывный тандем с высочайшим КПД.

Но стоило уйти Денисову и подняться на его место Немченке, ситуация быстро и заметно усложнилась. Мозолистой рабочей рукой Немченко в два счета прижал особо ретивую «молодежь». Старики же прижаты были давно, и за полгода в Снежнинской горной компании установилась абсолютная монархия.

Как при всяком монархическом дворе, немедленно явились на СГК свои лизоблюды и прилипалы, свои шуты, свои фавориты, свои отверженные. Разбившиеся на лагеря руководители враждовали и плели интриги, поливали грязью соперников и грубо льстили монарху. Работать в такой атмосфере день ото дня становилось труднее.

Нельзя сказать, чтоб Немченко был каким-то откровенным самодуром. Но и утверждать обратное было бы прегрешением против истины. Среди обиженных яппи про Немченку ходила мрачная шутка: «Адольф Тарасович, давайте сделаем так, так будет лучше… – Товаришчу менеджеру! Мени не надо – як лучше. Мени надо, шоб вы зае.ались!».

Не получался, словом, из Немченки руководитель демократического толка.

Вторым грехом Немченки была его подчеркнутая ненависть ко всему, что жило и процветало вне границ Нганасанского автономного округа. И в первую очередь – к земле Московской, ко всем ее примочкам и традициям, к большому российскому бизнесу, к зубастой столичной прессе. Беседовать с журналистом было для Немченки «дурным моветоном». И очередной скандал на этой почве произошел не далее, как полгода назад, когда по итогам внеочередного собрания акционеров СГК была созвана пресс-конференция, где главным ньюсмейкером должен был стать сам Немченко. Журналистов продержали в конференц-зале около часа, после чего в зал, ошибившись, вероятно, дверями, вошел Адольф Тарасович, огляделся, спросил сурово: «А шо вы тут?… Яка пресс-конференция?… Ни, я отвечать не буду!» – и ушел.

Мрачно выглядел Немченко и на переговорах с иностранными инвесторами. Не зная иных языков, кроме родного суржика, представлявшего дикую мешанину из южно-русских диалектов и украинской мовы, Немченко сам с иноязычными товарищами говорить не мог, а к переводчикам – будь они и свои, штатные сотрудники компании – испытывал патологическое недоверие. Так и сидел на переговорах, злобно косясь на толмача, который под его взглядами хирел, ежился, язык его мало-помалу заплетался и, наконец, сам собой начинал нести околесицу. Иностранцы, не понимая истинной причины возникшего напряжения, тоже ежились и мрачнели, и переговоры, на которых многое зависит от внутреннего настроя сторон, нередко заходили в тупик без каких-либо видимых причин.

Да бог с ними, с толмачами и иностранными представителями! И это частность можно было бы простить, упустить из виду, однако же никак нельзя было не заметить общих тенденций, возникших в Снежном и крепнущих с каждым днем. А тенденции были таковы: управляющая верхушка, оказавшаяся под мощнейшим прессом в виде Фюрера, расслаивалась на глазах, увязала в склоках и борьбе за близость к телу – в ущерб, разумеется, прямым своим должностным обязанностям.

Немченку следовало заменить, это было ясно каждому из троих. Но кем же?…

Были на примете, как минимум, две кандидатуры. Номер первый – Юрий Семенович Березников, человек солидный, умный и дальновидный, занимавший некогда кресло заместителя министра цветной металлургии и слывший одним из лучших в мире специалистов по драгоценным металлам.

Березникова – в тот момент как раз потерявшего правительственную должности в связи с очередной перестановкой Кабинета – нашел сам Старцев. Именно Березников консультировал «Росинтер», готовящийся к покупке Снежнинской горной компании. Когда же СГК вошла в структуру Корпорации, именно он стал генеральным экспортером компании, основав собственную сбытовую фирму «Snowmet». Березникову принадлежала значительная доля заслуг в формировании новой сбытовой политики, возведшей Снежнинскую «горку» в ранг одного из крупнейших и влиятельнейших мировых производителей.

Кроме всего прочего, Юрий Семенович имел чрезвычайно приятную и немедленно располагающую к себе внешность: крупный, видный, осанистый мужчина слегка за пятьдесят, красиво постаревший, удачно поседевший. Одевался с артистическим почти лоском, блистал восхитительной улыбкой, знал толк в театре и отличал позднее Возрождение от раннего.

Импозантного Березникова боготворили дамы – и, надо сказать, чувства их редко пропадали втуне, Березников женщин любил. Ему доверяла пресса – Березников умел выдать журналисту совершенно открытую информацию так, что журналист считал себя обладателем эксклюзива. У Березникова, в конце концов, сохранились связи в правительстве, а связи на западном рынке крепли и ширились с каждым годом.

Всем хорош был Юрий Березников, владелец «Snowmet» и заместитель генерального директора Снежнинской горной компании. Однако, назначить его на первый пост в «горке» Старцев никак не хотел.

Почему?… На этот вопрос сам Старцев вряд ли бы ответил. Подумал бы, склонив голову, потеребил бы рукой нос, пожал бы плечами: а черт его… Может быть, оттого, что Березников очень хотел этой должности. Слишком сильно хотел. Целеустремленность и честолюбие – черты для большого бизнеса необходимые, но…

– А Симкин? – спросил Малышев.

Алеша Симкин, тридцатилетний москвич львовского происхождения, был сосватан в «горку» самим же Малышевым, когда исход Денисова и команды оставил в компании незаживающие кадровые дыры. Лет шесть назад худосочный мальчик с грустными семитскими глазами начал свою карьеру в ЮНИМЭКС банке специалистом второстепенного отдела, но вскоре умудрился себя показать, продвинулся выше, и, ступенька за ступенькой, доскребся до уровне начальника управления. На этой уже должности он был замечен и отмечен Малышевым, обласкан им, и уже светила взрослеющему мальчику должность зампредправления, но тут подоспели кадровые перестановки в Снежном, и Денисов взмолился – нужен финансист, толковый, из московского офиса, Серега, выручай!…

Серега выручил, и Симкин был сослан в Снежный в ранге заместителя генерального директора по финансам.

Немченко быстро понял роль нового заместителя – роль «своего глаза» москвичей в Снежном, и отнесся соответственно: с тихой ненавистью. Орать на Симкина, как орал он на любого из «молодых», Фюрер себе не позволял, но придирался по любому поводу и, тыча коротким прокуренным пальцам в произвольно выбранную строку симкинского отчета, бубнил: «Шо це, я нэ зрозумив?… Шо вы мени тут намалювалы?… Я сам могу так намалюваты…». И Симкин, темнея лицом, тихим-тихим голосом начинал спорить…

– Симкин – мальчик хороший, – ответил Старцев грустно, и суть ответа была ясна без дальнейших подробностей.

Мальчик. Честный, толковый, грамотный, но – мальчик. Никому не известный, никакого веса не имеющий… Если он будет назначен генеральным, а Немченко станет его замом по производству – производству в Снежном придется туго. С Фюрера станется – сделает все, чтоб доказать, что назначение малолетнего выскочки на его, Фюрера, место было ошибочным…

– Или же Фюрер вообще уйдет, – вставил Денисов, – Не будет он под Симкиным работать, зуб даю!… Уйдет. А кого вместо него поставим?…

Некого. Производственника, равного Немченке, нет не только в Снежном – второго такого вообще в России нет…

Старцев покосился недовольно на Малышева, вновь усевшегося на стол, и сказал твердо:

– Значит, Немченко, остается.

* * *

Директор Департамента общественных связей Леонид Щеглов пребывал в настроении решительном и боевом. За сегодняшнее утро он успел встретиться с редакторами лучших деловых изданий страны, и результатами неформальных разговоров остался доволен.

Хотя общением с прессой ведал подчиненный Щеглова Тема Еремин, сам Леонид Валентинович очень и очень дорожил добрыми отношениями с руководителями пишущих коллективов. Человек недалекий, новичок в пиаре, может полагать, что все проблемы решаются с помощью «размещалова» – размещения в прессе платных публикаций под видом независимых редакционных статей.

Но «размещалово», господа – это плоско и неинтересно. Не размещаловом единым жив русский пиарщик. Ведь даже самый прожженный циник, охотно пользующийся услугами проституток, мечтает о большой и чистой любви – а Леня Щеглов, к слову, проституток не любил…

Будь уверен – всегда найдется кто-то, кто заплатит больше – и сегодня продавшаяся тебе газета завтра напишет о тебе гадость в угоду тому, кто предложит большую сумму. Леня же Щеглов предпочитал разовым платным утехам отношения стабильные, долгие и бескорыстные, построенные на взаимной симпатии и взаимном же уважении.

Именно потому так дорожил он некогда сложившимися связями в печатном мире.

Но дружба пиарщика и журналиста – процесс непростой. Пиарщик заинтересован в том, чтобы завербовать журналиста в число своих сторонников – журналист должен сохранять хотя бы видимость независимости. Пиарщик предлагает свою правду – журналист ищет объективности.

Посему отношения между двумя этими столь близкими – и бесконечно далекими друг от друга – людьми напоминают поединок фехтовальщиков: то журналист наседает, требуя невозможной какой-то информации, а пиарщик пятится, прикрываясь коммерческой тайной и распоряжением сверху, то пиарщик переходит в наступление, прицокивая языком и пытаясь скормить журналисту нуждающийся в публикации факт – журналист же факта публиковать не хочет, ибо считает его недостойным внимания…

В данный момент Щеглову важно было в очередной раз подтвердить свои добрые отношения с главредами ведущих деловых изданий. В момент, когда Генеральная прокуратура продолжает свои наезды на родную Корпорацию, необходимо было заручиться их поддержкой или, как минимум, гарантией нейтралитета.

В десять утра Щеглов завтракал с редактором первой русской деловой газеты «БизнесменЪ». Одним из принципов работы Щеглова с такими людьми, как руководитель «Бизнесмена» – людьми недоверчивыми и не терпящими никакого давления, был принцип «Не грузи». В промежутке между историей о том, какого в прошлые выходные Щеглов поймал карпа, и рассказом редактора о недавней поездке в Рим, помянули вскользь и Генерального прокурора.

– Туго, поди, приходится? – спросил редактор сочувственно.

Щеглов поднял брови – мол, о чем ты?…

– А, об этом… – вспомнил он наконец, – Да брось ты, ей богу… Не в первый раз, поди…

– Так серьезно – в первый раз… Или я не прав?… – удивился редактор.

– Погоди, погоди, – Леня нахмурился, – А почему ты думаешь, что серьезно?…

И внимательно выслушал ответ, из которого понял, что: а) редактор в курсе конфликта, и даже специально наводил справки, а значит, газета имеет к теме неподдельный интерес, б) в данный момент идет активнейший сбор информации по теме – как у Корпорации, так и у Прокуратуры, в) позиция газеты вроде бы уже определилась, и позиция эта для Щеглова и представляемой им структуры весьма и весьма удобна – «БизнесменЪ» не намерен поощрять силового вмешательства государства в дела частного бизнеса, тем более – попыток национализировать ранее купленную компанию, и конфликт «Росинтера» с Прокуратурой рассматривает исключительно в этом ключе.

В 11:30 Щеглов пил кофе с редактором еженедельника «Портфель», и здесь уже действовал согласно второму своему принципу – «Выказывай доверие».

– Полный пиндык, – ответил он скорбно на вопрос «Как дела?».

И многословно пожаловался на гадские действия прокуратуры, и под большим секретом рассказал, что нормальная жизнь в Корпорации кончилась, что все силы мобилизованы на борьбу с Генпрокурором, что это просто какой-то кошмар и ужас.

– Да брось ты! – изумился редактор «Портфеля». – Тоже мне, проблема… Не в первый раз поди…

И сообщил Щеглову, что всерьез прокурорский наезд не воспринимает, что считает это очередной попыткой очередного чиновника «зафиксировать прогиб» перед новым Президентом, и что «Портфель» вообще этой теме особого статуса придавать не намерен и писать про «Росинтер» гадости не собирается…

Третий собеседник, с которым Щеглов в 13:00 приступил к поглощению ланча, руководил недавно открытым и устроенным на западный манер ежедневником “Русский бизнес”. В беседе с этим третьим Щеглов придерживался третьего своего принципа: “Умалчивай о важном”.

– Ну что, – спросил редактор весело, – Проблемы у вас, Леонид Валентинович?…

Щеглов поиграл бровями, отчего глянцевая кожа на бритом черепе пошла волной, и наколол на вилочку маринованный грибок.

– Очень уж громко прокурор начал дело, – продолжал собеседник, – Ему теперь отступать некуда, придется до конца доводить…

Щеглов тщательно пережевывал пищу.

– Корпорация, небось на ушах стоит… – не унимался редактор, – Небось, вызнали уже, чьих рук это дело…

«Вызнали, – написалось в глазах Щеглова, – Но тебе не скажем». Вслух же было произнесено:

– Форель они тут солят потрясающе… Попробуй!

Редактор «Русского бизнеса» был человеком умным, очень умным. Но слишком молодым. И на безмолвную подначку Щеглова попался:

– Ладно, можете не говорить, если это такой уж секрет… Только никакой это не секрет, Леонид Валентинович. Мы, между прочим, тоже не зря штаны в редакции просиживаем, нарыли кой-чего…

И выдал Щеглову, что некое «неофициальное лицо, близкое к руководству Генеральной прокуратуры» уже прокомментировало «Русскому бизнесу» ситуацию, назвав происходящее «банальнейшей заказной акцией» и туманно намекнув на имеющихся у «Росинетра» тайных недоброжелателей. Подробностей главред не открыл, да и не было у него, скорее всего, никаких подробностей, но что ж, и такой улов был неплох.

Словом, в свой кабинет Леонид Щеглов явился лишь к трем часам – в бодром настроении, слегка подпорченном лишь чувством чрезмерной пресыщенности – на трех встречах подряд, происходивших в заведениях общепита, Леонид Валентинович объелся.

– Кофе? – спросила секретарь Олечка, чрезвычайно довольная добрым расположением духа начальника.

– Бррр! – лицо начальника выразило отвращение, – Ну его, этот кофе… Кан прилетел?… Отлично! Сюда его!…

Потирая руки, Щеглов вошел в кабинет, скинул пиджак, оставшись с ленинской жилетке, потянулся, крякнул, закурил сигарету.

Вася Кан, начальник отдела спецпроектов, прилетел из Снежного. Два дня назад он отбыл туда с целью «понюхать воздух» в трудовых коллективах и в профсоюзном логове, чтобы подготовить почву для проведения некоей акции, на которую Щеглов возлагал большие надежды.

Придумка была незатейлива, но эффектна: склонить профсоюзников пойти постучать касками у здания Генпрокуратуры в знак протеста против государственного произвола. Идея состояла в том, что не только администрация «Росинтера», но и простой рабочий люд готов до последнего вздоха защищать «горку» от загребущих лап государства.

В том, что профсоюзники согласятся на этот шаг, у Щеглова сомнений не было. Не только потому, что с некоторых пор профсоюзы жили с работодателям душа в душу. Не только потому, что немалую часть профсоюзного бюджета составляли средства, добровольно отчисляемые самим руководством «горки». Главным образом, потому, что работники Снежнинской компании на самом деле имели все основания быть довольными своими хозяевами и не желать уходить обратно под государственную крышу.

Ну, что у них было до того, как СГК перешла во владение «Росинтера»?… Многомесячные задержки мизерной зарплаты и никакой уверенности в будущем. Что у них есть сейчас?… Средняя оплата труда в районе тысячи долларов США (где, скажите, такое видано?!), роскошный пакет социальных программ, сытость, стабильность, покой… Пойдут, пойдут профсоюзы стучать касками у Генпрокуратуры, не могут не пойти!…

– С приездом! – Леня поднялся из-за стола, пожал руку Кану. – Ну, как живет город-герой Снежный?… Как живет великий народ города-героя Снежного?…

Вася сел в кресло, повозился, заполняя его собой, поднял на Щеглова узкие щелочки глаз и сообщил:

– Нормально.

– Ладно, рассказывай! – велел Щеглов, – С кем встречался, до чего договорился…

Кан помолчал, подумал. Потом ответил также равнодушно:

– Ни до чего не договорился.

Щеглов, занявшийся было протиранием очков, застыл с платком в руке. Платок был в красную клетку.

– В смысле?…

Кан вздохнул:

– Думаю, ничего не будет Леня… Обстановка не та.

– Подожди… – Щеглов надел очки, а платок, скомкав, запихал в карман, – Какая обстановка, Вася?… Что там такое?…

Опустив тяжелые веки, Вася заговорил – неспешно, негромко:

– Не знаю я, почему этой информации нет у нас. Но в Снежном назревает натуральная буча. Думаю, готовится акция протеста – но не против Генпрокуратуры, а против нас – Корпорации, администрации «горки»… Чем недовольны – опять же непонятно. Какой-то, судя по всему, стандартный набор претензий, собираются требовать дополнительных средств на социалку…

– Что?!… – разволновался Щеглов, – Рехнулись они там, что ли…

Вася, переждав эмоциональный всплеск начальника, продолжал:

– Идея появилась с месяц, что ли, назад. Откуда – неизвестно. Кто зачинщик – снова неизвестно. За это время шла подготовка в трудовых коллективах, агитация – безопасность в Снежном не заметить этого не могла. А если заметила – должна была передать в Москву. Значит, либо Шевелев об этом знает, но молчит, либо не знает об этом Шевелев.

– Как не знает?!… Они ж обязаны…

– Они обязаны, – кивнул головой Кан, – Но Снежнинская служба безопасности напрямую подчиняется не Шевелеву, а Немченке. А Немченко известный упрямец. Он мог просто запретить выносить сор из избы и докладывать о назревающем конфликте в Москву. Надеялся сам справиться, очевидно. И не справился.

– Забастовка будет?… – упавшим голосом спросил Щеглов.

– Не знаю, – Кан снова пожал плечами, – Может, и забастовка. А может, митингом обойдется, или еще чем-нибудь…

– Уроды!… – Щеглов хватил кулаком по столу, и глухо брякнула подпрыгнувшая пепельница, и жалобно прозвенела хрустальная фиговина, украшавшая стол, – Ну чего им, уродам, надо?… Зарплату повысить?… Новые программы открыть?… Снежнинская социалка и так в полтора миллиарда в год обходится, кто еще такие деньги на людей тратит?… Чего они требовать собрались, засмеют же их…

И, махнув рукой, Щеглов быстро набрал на телефоне четыре цифры внутреннего номера Шевелева:

Жора, пятнадцать минут у тебя есть?… Лады, мы сейчас подойдем…