Предания о самураях

Бенневиль Джеймс С.

Часть четвертая

Свершение кровной мести

 

 

Глава 19

Онти Таро и Рото Огури

Разлучение рото Огури с их господином и друг с другом произошло согласно условиям, на которых началась знаменитая битва у Яхаги. Советом было принято решение о том, чтобы вылазку провести в сумерках после того, как Имагава покинут рубеж поражения стрелой и добротно обоснуются на ночь. Во главе своего отряда рото Сукэсигэ должен был устроить неразбериху в лагере противника, совершив нападение на руководство Имагава. Братьям Асукэ поручалось завладение переправой и обеспечение спокойного отхода дворцового гарнизона. Тем не менее до назначенного срока осуществления намеченного плана оставалось несколько часов. А пока предстояло отразить штурм противника. Поскольку налицо были все признаки его возобновления, командиры отрядов разошлись по своим местам на стене. Среди всех остальных защитников дворца самыми стойкими проявили себя рото Огури, и никто не мог лучше их справиться с поставленной задачей. Сукэсигэ с братьями Асукэ поскакал к главным воротам в сопровождении Мито-но Котаро. Братья Казама, Танабэ, Гото, Катаока по парам отправились на назначенные для них позиции. Едва они до них добрались, как вспыхнул пожар. Во дворце возникла полная неразбериха. Противник ринулся в наступление. Вылазка получилась беспорядочная, то есть скомканная и безнадежная схватка началась при подавляющей инициативе Имагава.

На долю Икэно Сёдзи выпала оборона участка, где штурм противника ожидался яростным и упорным – дворцовая стена, просматривавшаяся с небольшой возвышенности ближайших холмов. По поведению противника можно было предположить, что именно здесь он приложит главные усилия, так как на этой стороне находился его крупный отряд. Наш достойный витязь не терял понапрасну времени. Сражался он мужественно. Но его людей рубили безжалостно с фронта и тыла, изнутри замка и со стен, на которые теперь карабкались враги. В этом сражении они потерпели полное поражение. Никто не посмел встать на пути громадного мужчины, когда тот бесновался на поле боя в поисках своего господина или кого-нибудь из Имагава – отца и сына, чтобы спасти первого и убить второго. Нагатада вздохнул с удовольствием и сожалением, когда в окружении своих надежных рото наблюдал за этим богатырем, сметающим противника огромным железным шестом, принесенным специально для этой смертельной схватки. Потом он отъехал на коне в другую часть поля боя. Сёдзи не мог служить у него самураем, поэтому его мало волновал вид того, как судьба этого храбреца решается превосходящими силами врага. Сам он готов был сразиться с владыкой Огури, а не с кем-то из его рото.

Лишенные побудительного мотива, состоявшего в обеспечении безопасности своего господина и подпитываемого его суровым взглядом, зато находящиеся в опасной ситуации, рото Имагава ослабили наступательный порыв. Потихоньку они разбежались. В замке началось разграбление. Всем хотелось завладеть своей долей богатства. Погоня за Сёдзи не смогла отвлечь мародеров от любимого занятия. К тому же получалось так, что голова весьма надежно держится на его плечах. Смельчаков, жаждущих похвалы от своего господина и достойной награды, оказалось совсем немного. На двадцать мародеров приходился всего лишь один такой смелый воин. В скором времени на склоне холма остался только сам сёгун. В сумерках внизу на поле можно было наблюдать сплошное море развевающихся знамен и массу несших их рото. Естественно, что представители домов Огури и Асукэ ушли до прихода орды его храбрецов. Сёдзи слишком устал, чтобы пытаться продолжать схватку. И надо было жить дальше, чтобы дождаться известий о судьбе своего господина, а также его соратников. Кровную месть еще предстояло совершить, пусть даже его руками, как единственного оставшегося от целого отряда бойца. Он поскакал прочь по долине к горам, находящимся на некотором удалении. Потом он начал карабкаться на склон холма к торчащему выступу, с которого открывался широкий обзор сельской местности. Там он прилег отдохнуть. В наступившей темноте все еще можно было кое-что рассмотреть: луна только-только поднималась, расплывчатые контуры гор и тень долины казались так же далеко, как рай Амида. Тут сон совсем сморил его.

Разбудили его звуки голосов, треск кустов и слепящий свет факелов. Сёдзи сел и взялся за свой железный шест. Со всех сторон рото Имагава прочесывали склон горы в поисках раненых и дезертиров. Они получили суровый нагоняй от своего господина. Когда Нагатада-доно потребовал принести голову Сёдзи, оказалось, что все рото переложили эту задачу друг на друга. «Ловко придумано», – злобно усмехнулся Нагатада. Он откровенно издевался над своими вассалами. Они с отцом проявили самое искреннее недовольство. Головы братьев Асукэ, совсем еще юных, старшего сына Дзиро Нобуёси еще как-то устроили бы власти Киото, но в Камакуре ждали голову Сукэсигэ. Вот уж на самом деле этот мужчина и его рото обладали способностью перемещения в воздухе по собственной воле. Создавалось такое впечатление, будто их поглотила земля. Нагатада отправил в горы всех своих помощников, наказав им приложить все силы, чтобы отыскать хоть что-то стоящее для показа властям. Представители клана Имагава ничего не имели против дома Асукэ, скорее даже питали вполне добрые чувства к нему. Пожилой человек Рёсюн пылал яростью, а его воинственно настроенный сын воспринял нагоняй сёгуна как личный упрек. С громким криком радости солдаты Имагава узнали громадную фигуру Сёдзи, поднявшуюся им навстречу. Они тут же бросились к нему, чтобы сбить с ног и связать. Как и в сражении за замок, здесь, в горах, он разил врага железным шестом с тем же самым рвением. Сёдзи устал и осознал свое безнадежное положение. Ему надо было предстать перед своим господином, иначе он отправил бы к Эмма-О большую группу пленников. Трещали ребра врага, мозги лились рекой. От страха и напряжения рото Имагава покрылись потом. Железный шест Сёдзи с удручающей точностью опускался на врага, круша тела и конечности. Ростки бамбука покрывала разбрызганная кровь убитых и покалеченных рото. Подойти вплотную, чтобы его схватить, этот воин шанса не оставлял. Немного отойдя назад, они натянули тетивы своих луков. Сёдзи слишком увлекся сражением. Он уже лишился сил, чтобы прорвать окружение. «Трусы! И таким способом вы собираетесь проявить мужество буси?! Вот уж правду говорят, что у канто-беев (простолюдинов из Канто) отсутствуют руки, чтобы обращаться с мечом, и смелости его применять». В ярости он топнул по земле. Воины Имагава издали громкий крик удивления. И тут же ринулись к самому краю обрыва. От мощного удара ноги Сёдзи огромная глыба отделилась от склона и полетела в долину, находившуюся в нескольких тысячах дзё внизу. Вместе с ней скрылся наш самурай. Преследователям попросту больше ничего не оставалось делать. Зачем искать изуродованное тело, похороненное под осыпью камней? Они вернулись, чтобы сообщить своему господину о гибели врага у них на глазах.

Нечто удивительное вернуло Сёдзи из состояния беспамятства, продолжительность которого оценить он не мог. Он лежал в темноте вроде бы на дне какого-то колодца, так как слабый и тусклый свет поступал сверху. Ах да! Он вспомнил. У замка развернулось сражение, он смог скрыться после поражения, его настигли рото Имагава. Потом возникло ощущение падения, длившегося неизвестно сколько в темноте ночи. Понятно, что он погиб. Враг унес его голову. Подсознательно он ухватился руками за свой объект на плечах. Слава богу! Он находился на своем законном месте. Боги по-прежнему благоволили ему. Сёдзи поднялся и встряхнулся всем телом. Тело его ощущалось вполне здоровым, разве что оставались признаки некоторой слабости, кое-какие последствия ушибов. Список увечий его врагов выглядел гораздо богаче. Да, к владыкам этих краев его сопровождала своя личная свита. Только вот эти трусы куда-то сбежали, быть может, в ад к чертям? Ему идти туда же как-то совсем не хотелось. Похоже, путь пролегал в другую сторону. Пройти в Мэйдо труда не составит. Он обследовал свое напоминавшее колодец пристанище. Оно на самом деле выглядело колодцем с торчащими камнями, способными послужить ступенями наверх. Свет становился все ярче. Ему предстояло во многом разобраться. Мертвым быть оказалось не многим иначе, чем живым. По крайней мере, его одолевали нестерпимый голод и ужасная жажда.

Решившись на восхождение, он двинул руку в беспросветную темноту стены. И чуть было не упал. Рука ушла в пустоту, не коснувшись камня. Ощупью Сёдзи в скором времени обнаружил, что его колодец не только устремлялся вверх, но и уходил в сторону. Его Мэйдо оказалось забавным местом. Надо было его исследовать. Такой храбрый и несгибаемый мужчина, всегда помогавший слабым и сознательно уничтожавший своих врагов, служил своему господину, не задаваясь вопросом «Зачем?». Он выполнял все желания родителя или старшего брата вне зависимости от их происхождения. Он знал и выполнял Пять обязанностей мудреца. Ему было нечего бояться Эмма-О. Места в Гокураку (раю) ему хватит. Если эта галерея вела в Дзигоку (ад), тем хуже для обитателей ада. У двух надзирателей страшного царя – с головами быка и лошади – он сначала отшибет эти головы, а потом попирует, сидя на них. Он уже достаточно проголодался, чтобы съесть эти головы, если не найдется ничего другого. Итак, он отправился в путь, нащупывая дорогу вдоль мощеного прохода. Сначала коридор был пологим, потом начался некрутой подъем, растянувшийся на некоторое расстояние. Над ним скользили летучие мыши, изредка задевая его голову. Время от времени его рука соскальзывала со стены, казавшейся гладкой, как кожа змеи. «Наверное, кто-то из родственников. И почему это Дзясин должен бояться сэнсэя Хэби (Змея змей)». Сёдзи громко рассмеялся, и его мощный голос оживил мертвые глубины подземелья. Он расхохотался еще громче, когда за резким поворотом тоннеля вышел в свет луны и ступил на землю-матушку. Он стоял на горном склоне, практически на самой его середине. На холме с противоположной стороны долины виднелись развалины замка, его зубчатые стены четко выделялись на фоне света и тени. «В аду не бывает замков, – проворчал Сёдзи, – разве что в Сюрадо, но и там за ними должны приглядывать тщательнее. Тем не менее все к лучшему. Проще говоря, этот колодец служит тайным выходом с территории замка. Сёдзи выбрал дорогу подлиннее, чтобы достичь своей цели». Теперь его приключения представлялись предельно ясно. «Создатель строительного проекта для этого места особым умом не отличался. Неудивительно, что его стены лежат в развалинах. Противник пользовался всеми условиями для масуирэ (бросания в цель) камнями или стрелами. Понятно, что солдаты гарнизона думали не об оказании сопротивления, а о том, как бы найти спасение в этих горах». Он повернул назад и пошел, но теперь уже по поверхности земли. Поднимаясь по склону холма через густую траву и среди камней, он в скором времени вышел на его вершину.

Здесь он увидел гораздо больше интересного, чем мог бы рассчитывать. Сёдзи крякнул что-то невразумительное, оказавшись на вершине каменной лестницы, ведущей вниз к долине. По тории (ритуальным вратам) внизу можно было судить о наличии алтаря, установленного в честь деревенского божества, вторая находилась выше совсем недалеко от алтаря. «По меньшей мере, можно будет передохнуть; лишь бы не на пустой живот. Эх! Был бы это ад, наш Сёдзи с радостью проткнул и поломал бы какого-нибудь демона. Он бы меня совсем не напугал». Наш герой подошел к алтарю. Послышался радостный возглас. Место это заросло травой и выглядело всеми забытым; карнизы прогнили и повисли, однако кто-то оставил трапезу, вполне свежую и пробуждающую аппетит. В баклажках булькало сакэ, причем в больших количествах, миски красного риса (сэкихан) для пожертвования и миски с овощами издавали дразнящий ноздри аромат. Поглощая еду и запивая ее вином, Сёдзи все больше насыщался и утолял голод. «Сёдзи принимает подношения, – довольно улыбаясь, произнес он. – Будем считать, что демоны откупились. Понятно, что еда не такая перченая, как у нас, а сакэ вкуснее, чем кровь. Теперь можно и поспать. Безусловно, рото Имагава тоже вымотались и нуждаются в передышке». Он аккуратно поставил посуду из-под угощений в прежнем порядке. Зайдя с тыла, прилег у алтаря отдохнуть и тут же погрузился в глубокий сон.

Следующий день уже клонился к вечеру, когда звуки голосов разбудили нашего героя. Сёдзи сел и потер глаза. Неужели снова эти Имагава доставляют ему неудобства своим шумом. Нет слов, этот старый жрец со своим осторожным сыном проявляли неприличное упрямство. Держась руку на рукоятке меча, Сёдзи прошел вперед и вперил свой взгляд через решетку. Однако оказалось, что его покой нарушили земледельцы, разговаривающие на свои темы. Их длинная вереница спускалась в долину в дождевиках и соломенных шляпах, но без сельскохозяйственного инвентаря. Процессию возглавляла группа синтоистских священников низшего порядка под названием нэги-каннуси. В паланкине несли очень красивую девушку. Когда ее подняли с каго, Сёдзи увидел, что ее руки связаны за спиной, а ноги крепко стянуты веревкой. Предвидеть предстоящие события труда не составляло. Пострадавшие от бури или разбойников жители деревни предлагали эту девушку в качестве человеческой жертвы. Как раз эти жрецы изобразили на гребне крыши белую стрелу, чтобы задобрить духа бури; они же могли отдать деревенскую красавицу на растерзание горным волкам, заставить ее прислуживать в каком-нибудь притоне грабителей, лишь бы удался щедрый урожай. Эти жрецы издали ликующий возглас: «Возрадуйтесь, селяне! Богиня проявила благосклонность. Сэнгэн Дайбосацу (божество Фудзи-сан) соизволило предоставить богатый урожай зерна в нынешнем году. Дивное послание ударило в дом Дзёсаку, и его требования исполнены. Смотрите! Еду с вином кто-то употребил до последнего кусочка. Теперь остается только завершающий шаг – принесение в жертву: оставим девственницу на волю Божественного провидения. Возрадуемся все вместе! Возрадуемся!» Как только жрецы и простой народ распростерлись перед алтарем, наш богоподобный Сёдзи из укрытия разразился праведным гневом: «Еретики! Твари! Свиньи! Ваш Сёдзи сам составит ответ на то послание. Он вот этой дубиной напишет ответ на ваших спинах и ребрах». Итак, рыцарь с гневом наблюдал их бегство в противоположную сторону долины, причем они оставили деву на произвол судьбы, то есть на милость чудовища или разбойника, ждавшего ее. Заливаясь слезами, она звала их, а с особой надеждой обращалась к сутулому мужчине с грубыми чертами лица. Однако он вместе со всеми остальными скрылся из вида. Сёдзи остался в своем убежище, уверенный в том, что не все еще для него закончилось.

Прошло несколько часов. Никто из деревни возвращаться не собирался. Тут из кустов напротив алтаря высунулась чья-то безобразная голова. За ней появилось длинное, угловатое, подвижное тело. Парень выглядел ужасно. У него было воспаленно-красное лицо, а волосы морковно-рыжей масти. На неровном лице горели зеленые глаза, а огромная борода придавала ему вид скорее зверя, чем человека. Он приблизился к месту, где лежала связанная девушка. Своим мечом это существо перерезало веревку на ее руках. «Не плачь, моя прелесть. Божественная милость коснулась тебя, избавив от жизни земледельцев; теперь ты будешь существовать в роскоши и служить шайке Норикиё. Более того! Тебе будет поручено скрашивать его часы досуга. Мужайся. На Сираминэяма (горе Белой вершины) находится роскошный дом». Так как девушка продолжала плакать и стала сопротивляться, чудовище перешло к применению грубой силы: «А ну-ка, девка! Таким своим поведением ты доброго отношения не заслужишь. Подчинись воле нашего бога». Шлеп! Бац! Он принялся бить девушку наотмашь. Напуганная девушка попыталась убежать. Но ноги у нее оставались связанными, а распутать тугие узлы дрожащими пальцами не получалось. Сёдзи оседлал разбойника. Время от времени он наносил ему звучные оплеухи. «Жалкая святотатствующая тварь, готовься к немедленной смерти. Ты притворялся богом, чтобы обманывать этих обездоленных суеверных земледельцев! А теперь соизволь принять праведную кару от руки Икэно Сёдзи, служащего рото у господина Огури. Мой сюзерен никогда не простил бы такого тяжкого проступка».

Прижатый к земле разбойник застонал так яростно, как будто собирался пробудить жалость. На что сёдзи сказал так: «Даже тот, кто режет курицу со свернутой шеей, проявляет к ней сочувствие. Каких оправданий можно ждать от такого вот человека? Говори быстрее». – «Позвольте, добрый человек, – послышалось ему в ответ, – избавиться мне от всей этой маскировки». Сёдзи позволил чудовищу сесть, и тот стащил маску с париком и бросил их в кусты. Этот человек теперь выглядел вполне симпатичным. С пристыженным видом он произнес: «Поверьте, милостивый государь, но дела обстоят совсем не так плохо, как кажется на первый взгляд. Никто не спорит, что в занятии разбоем возвышенность отсутствует, однако, когда проступок совершается ради сбора средств на войну ради свержения коварного и мятежного дома Асикага, оправдание все-таки найти можно. Что же касается этого Дзёсаку из Инагимуры, то его можно назвать жестокосердым, скаредным грешником. Девушку, по правде говоря, ждет лучшая судьба, если ее продать в Мияко, а выручку направить на наше благое дело». На резкий протест Сёдзи он ответил так: «Нет! Вы не знаете этого ужасного человека. Не так давно он отказался внести выкуп за своего старшего сына, которому пришлось предстать перед строгим судом и встретить смерть. Его оправдание состоит в том, что у него имеются другие сыновья и он может позволить себе потерять одного из них. Первый осведомитель из столицы или городов Накасэндо должен найти согласие на его предложение. Он еще не проходил этим путем, и существуют все основания для такого предположения. Но раз уж вы так желаете, давайте вернем О’Хару в ее деревню. С тем, чтобы к ней больше не приставали, все согласны. Я рад, милостивый государь, познакомиться с вами. Падение Яхаги и смерть братьев Асукэ вызвали большое сожаление. Что же касается господина Огури, то сообщения о его спасении получили надежное подтверждение. А с вами сейчас разговаривает скромный человек по имени Акамацу Дзиро Норикиё, приходящийся младшим сыном хозяину замка Аманава в Харима Акамацу Энсю. Можете не сомневаться по поводу моего рассказа обо всех этих событиях. Предлагаю присоединиться к Сираминэсану. Во всяком случае, вы можете отдохнуть у нас до тех пор, пока отряды Имагава уйдут в Суругу». С глубоким уважением к услышанному имени Сёдзи почтительно поклонился; за переданные известия он мог бы броситься на шею Норикиё и обнять его, но по отношению к девушке он сохранял неуступчивость. В темноте все вместе они пошли искать деревню. Потом при полном молчании, чтобы не вызывать подозрений в попытке ограбления дома, если вдруг поднимется шум, они скрылись в ночи. На ее голос и стук в дверь амадо распахнулась; тут ей представилась возможность объяснить случившееся удивленным деревенским жителям, слушавшим с открытыми ртами об участии богов, вступившихся за нее.

Обстановка у Сираминэсана пришлась Сёдзи не совсем по вкусу. При всей сомнительности методов Акамацу Норикиё, а они мало чем отличались от методов его соратников на южном направлении, вера его в свое дело оставалась искренней. Он обладал истинно японским искажением зрения и причудливой логикой при полном отсутствии осведомленности о том, что ей присуще и чего в ней нет. Соратники разделяли его взгляды, но не веру. Эти ребята жили в роскоши за счет устрашения народа и беспомощности правительства Асикага, осажденного мятежниками со всех сторон и получавшего скудные поступления в казну из-за неприличной тяги его руководства к той же роскоши в ущерб политике. Народу приходилось выкручиваться самостоятельно и привыкать заниматься вымогательством. Таким манером удавалось доставать деньги на роскошную одежду, пиры и вино. Судьбу сельских девушек, которых меняли на поставки табо или продавали в Мияко, можно назвать завершающим штрихом в этом дьявольском ходе событий. Побывав несколько недель свидетелем всего этого безобразия под названием жизнь, Сёдзи решил отправиться дальше на поиск рото Огури. Норикиё самым действенным образом собирал сообщения об их нынешнем месте нахождения и занятии. Когда Сёдзи объявил ему о своем намерении, тот воспринял его с большой неохотой. «Вам потребуются деньги, – напомнил он. – И надо бы как-то изменить внешность. Вам следует притвориться Дай Дзёмётэном Кокудзилом Рокобу, то есть паломником, посетившим многие храмы и провинции Японии в благочестивом обличье жреца. Как только где-то поднимется знамя вашего почтенного господина, прошу уведомить об этом Норикиё». Получив добрые напутствия и богатые познания о действиях этих налетчиков, Сёдзи отправился в свое путешествие. Первым делом он решил посетить Оцу. Здесь его дяде Косиро поручили опеку над девой Тэрутэ. Там должны были знать о судьбе Сукэсигэ-доно. Однако в этом городе его ждало разочарование. Расспросив самых разных жителей, он понял, что Тэрутэ с Косиро покинули этот город несколько дней назад и ушли они по дороге на север. Этой красивой женщине в сопровождении огромного нелепого жреца было нелегко затеряться в толпе. Раздосадованный таким открытием Сёдзи подтянул свой ои на плечах и, позванивая колокольчиком, собрался было оставить город. Его путь лежал через деревни Токайдо на Юки. Когда он вышел на окраину, на глаза ему попались два человека, как и он в одеждах жрецов, в широкополых соломенных шляпах, а также с колокольчиком и миской для подаяний. Что-то в их походке привлекло его пристальное внимание. Он повернулся и пошел за ними в город. Заметив его преследование, они шепотом о чем-то посовещались. После этого резко свернули в лес у подножия террасы монастыря Миидэра и стали дожидаться, пока он к ним подойдет. Они стояли с мрачным видом, сжимая свои сякидзё (посохи) с угрожающим молчанием. «Знаете ли вы, добрый человек, – начал один из них свою речь, – что несоблюдение этикета тэнгаи относится к дурным манерам? Оправдания вашему упорству мы не находим. Соизвольте выбрать другой путь». – «Бьюсь об заклад, – хохотнул Сёдзи, – что этот голос я уже слышал. Он удивительно напоминает голос уважаемого каро по имени Гото Хёсукэ-доно». Он поднял свой мэсэки-гаса (соломенный шлем). Его собеседники тут же сдвинули назад свои шляпы. «Икэно Сёдзи!» – «Хёсукэ-доно! Дайхатиро-доно!» Со слезами радости на глазах эти храбрецы обменялись рукопожатиями. Сёдзи за эти недели уже надоело отдыхать, да и отъелся он как следует; однако лица братьев Гото выглядели осунувшимися и изнуренными. «Ах! Животы-то у вас совсем пустые. Жизнь жреца требует определенной закалки. Ну, это дело поправимое при наличии такого количества золота». Сёдзи сразу развеселился.

Встреча Икэно Сёдзи с братьями Гото

Тут же подыскали постоялый двор, причем не какой-то особенный, так как рото прекрасно ориентировались на улицах Оцу. Рассказ об их приключениях занял долгое время. Событий у Гото накопилось ничуть не меньше, чем у Сёдзи. Только лишь завидев знамена отрядов Имагава, они решили пуститься в бега. Судьба беженцев привела их в Исэ. Следы своего господина они искали во всех краях от Ямады до Кумано и дальше на запад до Коясаны. Понятно, что он не собирался бежать в Юки через страну Имагава. Сёдзи обрадовал их сообщением о его уверенном бегстве, подготовленном Норикиё. Он выбрал возвращение в Юки через Синано. Где еще было искать поддержки? Но Гото узнали важную подробность. В Исэ им сообщили, что кое-кому из рото Огури удалось скрыться от погони. В Хадзу на Микаве они захватили лодку и заставили рыбаков плыть на запад в расчете на покровительство Кикути на острове Кюсю. Некоторая часть родственников этого авторитетного клана постоянно находилась в состоянии мятежа. Возможно, владыка Огури как раз у них нашел прибежище. Один из мужчин совершено определенно был Казама Дзиро. Мало кто из мужчин обладал такой крупной головой и широченными плечами. Во втором без труда узнали Хатиро. Сомневаться не приходилось: они обязательно найдут своего господина на этом южном острове. В этот раз все прислушались к мнению Хёсукэ. Как и во времена принца Ёсицунэ, который, по слухам, тоже оказался на западе, когда ему ничего не угрожало в Дэве с Хидэхиры, господин Сукэсигэ тоже нашел тихую гавань в Гиндзэ. Сёдзи уже не требовалось менять свою внешность. Гото Хёсукэ взял на себя роль самурая, пустившегося в дальнее путешествие по делам своего господина. Ему Сёдзи с облегчением передал золото, принадлежащее Норикиё. Разобравшись в его предназначении, Хёсукэ одобрил такое очищение. Дайхатиро стал выдавать себя за торговца туалетными принадлежностями, маслами, мылом, расческами, зеркалами. В таком составе они могли путешествовать вместе и обращаться к представителям всех сословий общества. Абсурдность такой компании служила усилению действенности маскировки.

Так они и переходили из провинции в провинцию, направляясь на запад. В конце лета составитель летописи обнаруживает их в лесах Ходокакэдзан на территории Хёды, куда они попали после посещения оку-ин в храме Якуси. Темное небо закрывали густые тучи. Доносились звуки тяжелых раскатов грома. Время от времени непроглядную темноту рассекали вспышки молнии. Гото Хёсукэ терпеть не мог грозу. Он бы предпочел стену копий. Дайхатиро напрямую коснулась семейная неудача. Сёдзи совсем не хотелось мокнуть. Путники осмотрелись. Неподалеку они увидели шалаш вангури. Такие временные укрытия сооружали мужчины, отправлявшиеся в леса для рубки и вырезания дешевых деревянных мисок, использовавшихся при приготовлении еды. Когда дерево как сырье для их изготовления заканчивалось в одной части леса, мастера переселялись на новое место и снова строили здесь свои временные жилища. Шалаш выглядел ветхим, зато наши путники нашли сухое пристанище на время ливня. Гото Хёсукэ понравилось то, что внутри шалаша было темно. Он всегда старался найти укромный уголок, куда можно было пустить свет небес. «Наступил день, – пообещал он, – когда люди свергнут светило с неба и ночь станет днем». – «Кто бы возражал? – ответил Сёдзи. – Тогда нашего господина можно будет найти в два раза скорее». Со смехом он вызывающе взмахнул своим увенчанным железом сякудзё. Мелодично забренчали ее кольца. И тут же все рухнуло. Братья Гото повалились на пол шалаша внешне безжизненными бревнами. Даже здоровяк Сёдзи покачнулся и упал. При падении его рука коснулась чего-то мягкого, холодного и влажного на ощупь, да к тому же поросшего волосами. «Это – райдзю? – не поверил он своим глазам. – Ах ты, паршивая тварь! Несомненно, ему было легко заниматься своими играми среди сельских лесорубов. Прикосновение священного жезла для него было слишком. Увы! Неужели это убило благородного Хёсукэ и щедрого Дайхатиро?» В ярости он схватил попавшую под руку массу и вытащил ее на свет. Тварь обладала удлиненной мордой и поросячьими глазами.

Отталкивающе гладкую кожу покрывала редкая шерсть. На коротком хвосте волосы практически отсутствовали. Короткие ноги и длинные мощные когти придавали ему силы, чтобы цепляться за неровные края облаков или стволы деревьев. Тварь еще подавала признаки жизни и дурного нрава, поэтому Сёдзи погрузил свой меч ей в глотку. Потом склонился к своим спутникам. Гроза все еще бушевала снаружи, и редкие молнии освещали шалаш яркими мгновенными вспышками. Он попытался понять, погибли его попутчики или находились в тисках страха? Их лица не утратили своего здорового цвета. Сёдзи поднял с земли соломинку. Самым фамильярным образом он сунул ее в ноздрю го-каро. Хёсукэ тут же сел и громко чихнул. С осуждением он повернулся к Сёдзи. Тот поучительно произнес: «Самым действенным методом вернуть мертвого человека к жизни всегда считалось введение ему постороннего предмета в ноздрю. Соизвольте применить такое же средство к Дайхатиро. Неужели не согласитесь?» Он уселся на простертое по земле тело. Однако Гото помоложе избежал предложенной процедуры. Одна только мощная комплекция Сёдзи удержала его от выхода наружу через крышу. Дайхатиро вскочил. «Ах! Что за дурной сон! Ваш Дайхатиро оказался в аду, а ужасный Эмма-О уселся ему прямо на грудь. Какая тяжесть! Да, наш судья добра и зла на самом деле существо не просто предельно ужасное, но и тяжеленное. Кстати, Сёдзи-сан, зачем так цепляться за стропила? Разве вспышки молнии пугают такую грузную молодежь?» Он презрительно хмыкнул. Однако при следующей вспышке испуганно прикрылся руками. Сёдзи покатился по земле, грохоча от смеха над Дайхатиро. Хёсукэ веселился над обоими спутниками и тем самым примирял их друг с другом. Все трое с интересом склонились над трупом райдзю.

Ливень был слишком сильным, чтобы продолжаться долгое время. Снова, разгоняя грозовые тучи, засияло солнце. Во время спуска они остановились на выступе, с которого открывался вид окрестности. Глядя на линии неровных вершин, заросших лесом, долину далеко внизу с ее водными потоками, направляющимися к морю, где находились просторы далекой, но уже видимой бухты Хюга, тщательно ухоженные поля, крытые тростником крыши домов, разбросанных тут и там, их коричневую массу, обозначавшую деревню, многочисленные огни и тени, они никак не могли оторвать глаз от красоты открывшейся перед ними картины. Сёдзи указал на участок почвы на некотором расстоянии внизу, у горной речки. «Удобное место для остановки, чтобы перекусить (бэнто) или провести ночь, если до другого ночлега добраться не получится». Он возглавил шествие вниз через лес, но, как большинство подобного рода видений, оно удалялось по мере приближения к нему. Тут вдруг выросла скала, которую надо было обходить и делать большой крюк. А вот здесь протекал глубокий ручей, который предстояло преодолевать после подъема на пологий перевал, лежащий выше. Однако далеко за полдень они добрались до желанного участка земли. Водный поток перекрывал огромный валун. Ниже находилась прогалина, украшенная группами цветов. Вокруг высился лес. Местечко на самом деле казалось веселеньким. Не теряя времени, они разделись и искупались в находящемся рядом пруду, после этого растянулись на мягкой лужайке, невольно следя для проплывающими по небу облаками. Первым заговорил Хёсукэ: «Под предводительством нашего Сёдзи нам покорился такой успех, что даже захотелось побыть здесь подольше. Такими темпами нам удастся повторить судьбу Урасимы (человека другого мира, в литературе Европы для его обозначения принято имя Рипа ван Винкля). Было бы спокойнее разбить лагерь здесь под открытым небом, чем спускать с гор в темноте ночи». На такую двусмысленную похвалу Сёдзи ответил с ухмылкой: «На эти слова го-каро вдохновил возраст или храбрость? При этом он побаивается ночной росы, зато бросается в холодную воду пруда с риском утратить гибкость суставов и получить обострение ревматизма. – Он вздохнул. – Почему бы не обратиться с прошением к монастырским службам, чтобы попросить назначения сиделкой (о-русу) в каком-нибудь горном монастыре? Какая красота! Какая тишина!» Наш добрый витязь побрел к речке и наклонился, чтобы погрузиться в искрящиеся воды. От удивления он даже отшатнулся. Между его руками вода стала окрашиваться красным цветом. Сначала появились тонкие прожилки, а потом хлынула кроваво-красная жидкость. Сёдзи выскочил из воды и, прижавшись к большому камню, посмотрел наверх и вокруг. Небо перед глазами закачалось, или это камень зашатался за его спиной. Сёдзи отличала быстрая реакция при принятии решений. Одним прыжком он ухватился за свисающую ветку и моментально взобрался на вершину валуна. Перед глазами предстало странное видение. На противоположной стороне, прислонившись одной ногой к камню, стоял высокий парень ростом метра два с лишним, мощного телосложения. Его кожа под жарким солнцем Кюсю загорела до коричневого цвета. Волосы свисали длинными локонами молодости вниз по спине. В выражении его лица не было ничего отталкивающего. Оно выглядело предельно симпатичным длинным овалом с высоким лбом и поднятыми вверх бровями. Неподалеку лежали его охотничьи трофеи в виде нескольких кроликов и огромной раздутой обезьяны (одзару). В настоящий момент он крепко ухватил волка за челюсти и молча рвал его пасть. Охотничий нож все еще торчал из брюха зверя, а ногой молодой человек раздирал рану, из которой потоком лилась кровь.

Этот волк находился при последнем издыхании. Отбросив в сторону тело зверя, юноша выпрямился и поднял сверкающие пронзительно-черные глаза на удивленное лицо Сёдзи.

«Находясь на горе, – произнес он, – этот Таро увидел чужаков, разбивших лагерь у ручья внизу. Вы, милостивый государь, выбрали путь трудный и длинный. Вы новички в наших краях. Соизвольте нанять меня вашим проводником. На этой горе развелось во множестве волков и медведей. Разве не наш край когда-то называли Кумасо? Было бы лучше воспользоваться кровом моего скромного дома. А завтра можно снова отправиться в путь». Юноша произвел на Сёдзи самое благоприятное впечатление. Тем не менее осторожность тоже не была лишней. Молодой человек, разрывающий волков на части и сотрясающий валуны, притом комплекцией с дом, выглядел уж очень редким явлением. Размером он был со стражника Нио, того Нио, что поменьше у ворот деревенского монастыря. Ему требовалось посоветоваться со своими спутниками. Предупредив о своем намерении, он спустился с валуна, чтобы сделать сообщение. Юноша собрал свои охотничьи трофеи и приготовился составить компанию Сёдзи. «В этом деле, – сказал Хёсукэ, – просматривается кое-что подозрительное. Речь может идти о некоем демоне в человеческом обличье. Зато нас трое, а он один, к тому же холодная еда ослабляет организм. Ваш Хёсукэ уже соскучился по горячему мясу». При всеобщем согласии они приняли в свою компанию нового товарища. Дурные предчувствия их не оставляли, но все равно они пошли за юношей вниз по едва заметной тропе вдоль горного ручья через лес. Как только они двинулись в путь, среди деревьев послышалось слабое жужжание, выросшее в постоянное дон-дон-дон, а потом в гвалт. «Все это – цудзуми га таки, – сказал Таро, – то есть так называемый звук наподобие барабанного боя. На самом деле здесь очень красивый вид». Выйдя вперед и немного сойдя в сторону от тропы, он подвел их к берегу ручья. Внизу им открылась водяная горка из нескольких наклонных выступов. Полноводный поток ревел и прыгал на каменных насыпях. Его вид радовал своей энергией молодости, рвущейся на бешеной стремнине. Выскакивая из расположенного выше леса, он скрывался в зеленой галерее внизу, чтобы течь более спокойным потоком. Наши путники так и стояли, наслаждаясь дивным видом природы. К действительности их вернул голос юноши: «Это на самом деле очень красивый объект. Ваш Таро часами просиживал на его берегу. Однако, милостивые государи, нам предстоит долгий путь. К тому же этот водопад никуда не денется». Он повел их по протяженному пути в обход горного склона на противоположный конец небольшого отрога, вклинивающегося в долину. Здесь на просеке стояла небольшая бревенчатая хижина. На зов Таро вышла пожилая женщина. Хёсукэ с любопытством посмотрел на эту старушку. Она была высокой и стройной, но под тяжестью лет согнулась в пояснице. У нее было овальное лицо, густые брови и загнутые ресницы. Когда-то она отличалась стройностью сосенки (хияки но роба), а звали ее Сотоба Комати. Внуку Таро достались по наследству черты этой в свое время непревзойденной красавицы.

Представление Онти Таро

Со сдержанной учтивостью и заметным удовольствием она пригласила их войти в дом. Принесли подогретую воду для мытья ног. Обстановка внутри дома и вокруг него выглядела простой, но ухоженной. Сад украшали цветы, достойные определенного уровня нищеты. Из середины ямабуки торчала бамбуковая труба, по которой вода из родника поступала в бадью, лишняя вода из нее питала обложенный камнями икэ (прудик). Обамэ-сан (пожилая дама) проследила за их взглядом. Как будто в ответ на их любопытство с ее уст сорвались поэтические строки:

Из середины горной розы Вода бежит дальше.

«Увы! Цветение розы закончилось. Лето уже совсем близко. Пожилые люди больше жалеют о наступлении зимы. А Обамэ теперь стукнет 18 лет в грядущем морозном сезоне. Прошу милостивых государей пройти внутрь нашего скромного жилища. Особых деликатесов и развлечений у нас не водится, но вы получите все лучшее, что мы можем себе позволить. Несомненно, вы прибыли из Мияко и не привыкли пока еще к обычаям нашего края? Извольте войти». Она говорила с каким-то небрежным и живым любопытством. Хёсукэ мрачно поклонился и мрачно прошел внутрь. Таро с пожилой дамой занялись обслуживанием своих гостей. Юноша поставил перед ними три грубые деревянные миски с трещинами и сколами по краям. Пригубив напиток, они закатили глаза от удовольствия. Сакэ пошло прекрасно, его вкус показался исключительно тонким и не совсем обычным. Потом он переместился к очагу, где занялся приготовлением какого-то угощения из мяса. Пожилая женщина суетилась на своей кухне. Таро вернулся совсем скоро. Он принес что-то тушеное, щедро уложенное горкой на деревянном подносе. «Берите и ешьте, милостивые государи. Прошу оценить мои скромные кулинарные способности. В наших краях особенно ценится именно такое мясо. Ваш Обамэ мог бы вас накормить просяной кашей, но, как охотник, ваш Таро знает, что мужчины предпочитают не очень строгую диету. Дорогая старая дева! Она судит о людях по себе. Но сосуд с сакэ опустел. Прошу прощения за временное отсутствие. Все получается как-то невежливо». Юноша скрылся.

При виде трапезы мирная бревенчатая лачуга перестала для них существовать. В памяти всплыл громадный юноша в крови, разрывающий дикого зверя на горе. Гости уставились на содержимое блюда. Сёдзи опасливо выловил одну кисть руки, потом вторую; осколок черепа с сочными кусками плоти, прилипшей к нему. Блюдо приготовили из новорожденного ребенка. С отвращением Гото отстранился от трапезы. Неужели эта крупная престарелая дева была всего лишь видением, принявшим ужасный вид, чтобы накормить приглашенных доверчивых путешественников? Другие мысли как-то не шли в голову. Сёдзи тщательно перебрал все блюдо. Голод усиливался. «С чего бы это Сёдзи должен бояться сверхъестественного угощения? Милостивые государи, все это выглядит как отступление перед нападающим демоном. Он предложил еду. Разве битву лучше затевать на пустой желудок? Если это – труп ребенка, если все это видения, почему тогда тело и демон существа бестелесные? Сёдзи собирается отведать этого блюда… Наруходо! Какое божественное угощение! Милостивые государи, присоединяйтесь к пиршеству Сёдзи! Ничего подобного я еще не едал». Наш славный воин на зависть всем громко чавкал и хрустел едой. Гото смотрели на него с завистью. Утонченный запах еды дразнил их ноздри. «Дзякодзо (Опрометчиво)! Этот парень – настоящий Дзясин. Он скоро разделается со всем угощением без нас. Почему бы не составить ему компанию? Он же переест, и ему станет плохо. И мы потеряем силу его рук. Нам надо делать то же самое – ради благоразумия и милосердия». Скоро челюсти всей троицы занялись пережевыванием пищи. Они едва взглянули вверх, когда пожилая женщина вошла в их комнату с пшенной кашей. Она в ужасе воздела руки. Затем мелодично рассмеялась. «Ох уж этот Обамэ! Он думает, будто все мужчины следуют путем Будды, а не только носят его одежду». Она многозначительно посмотрела на жреческую одежду Сёдзи, а также хламиды паломников его товарищей. «Остается только надеяться на то, что Таро сообщил название своего блюда. Он приготовил его из плода обезьяны, извлеченного из чрева убитой самки. В наших местах такое угощение ценится превыше всего остального». Самураи переглянулись с виноватым облегчением, когда Таро наконец-то вошел с сакэ, которое он ходил подогреть. «Мы, – продолжила свою речь пожилая дама, – очень обязаны этим тварям. Похоже, что вам понравилось наше сакэ». – «Его можно принять, – ответил Хёсукэ, – за Бинго Хомэи-шу из запасов ликера Тамоцу. Хотя нет! Ваш напиток гораздо лучше». – «Способ его изготовления, – возразила она, – гораздо проще. Утолив голод, эти коварные твари научились замачивать персики и хурму в заполненных водой полостях скал. Здесь начинается брожение соков и получается сладкий хмельной напиток для них. По их примеру селяне в бадьи с сакэ во время варки добавляют мятые фрукты. Отсюда берется необычный и приятный вкус этого изделия, отличающий наш край. Этот тонизирующий напиток помогает при многих недугах, и его можно употреблять людям даже в преклонном возрасте». – «Намассяй (извольте выпить)». Таро все подливал и подливал своим гостям.

Сославшись на дела, старушка оставила Таро развлекать честную компанию. Когда он тоже вышел, чтобы принести еще кое-что ценное для ознакомления, Хёсукэ обратился к своим попутчикам: «Здесь что-то понятно, что-то загадочно. Безусловно, милостивые государи, вы заметили особенность наречия, на котором общаются этот юноша и пожилая дама. Они говорят на чистом мияко, радикально отличающемся от грубой речи местных селян. Требуется повышенная осторожность, чтобы нам самим не раскрыться». Тут вернулся Таро. Он принес два ящика с доспехами. Открыв его, он выложил доспехи перед гостями. Их передавали друг другу с должным уважением. Детали сшили вместе с помощью светло-зеленой нити. Нагрудник кирасы украшал кикусуи в виде хризантемы, плавающей в воде, и гребень Нанко. Так звали принцессу, поддерживавшую Южную династию на своем протяжении ее невзгод. Хёсукэ передал своим товарищам прилагавшийся свиток. На нем можно было прочитать:

Дар Онти Сакону Таро Мицукадзу-доно. Дар Онти Сакону Дзиро Мицукадзу-доно.

Особая надпись (какихан) прикреплялась печатью к первому имени – «Кусуноки Масасигэ». Вошла пожилая женщина и встала за спиной Таро. С большим интересом и некоторым страхом она рассматривала доспехи, рыцарей и своего внука. Братья Гото с Сёдзи за их спинами почтительно выполнили ритуал приветствия. «Милостивая государыня, доспехи, принесенные Таро-доно, служат подтверждением нашего первого впечатления, когда нам показалось, что благосклонная судьба привела нас в этот не совсем обычный дом». Сёдзи подавил улыбку, появившуюся было из-за уклончивости речи го каро. «Прошу, – продолжил Хёсукэ, – принять извинения за нашу неучтивость и предложить любые услуги, доступные нам». Дама ответила с естественным достоинством своего положения и осмотрительностью женщины, пережившей беспокойные времена. «Чтобы вести разговор дальше, надо бы выяснить, с кем приходится иметь дело. Этот беспечный мальчик показал то, что следовало до поры до времени скрывать. Приходится признать тот факт, что стоящая перед вами неприкаянная женщина приходится женой Онти Сакону Мицумото. А этот Таро Нагатару – мой внук. Мицукадзу убили в Минатогавэ вместе с принцем (Масасигэ); сын и внук разделили судьбу своего дома. Поэтому после поражения Ёсихиро многие годы воевали против принца Масакацу в горах Ямато. Здесь умер мой сын и последняя опора, которой служил отец этого мальчика. Надежные люди доставили его на Кюсю, где жил некто Сугимото Хёэ, служивший господам Кусуноки и многим обязанный его каро. Опасаясь жены этого человека, мы ничего не просили. Теперь Таро вырос, стал мужчиной, и пусть Сугимото умер, пожилая госпожа пользуется поддержкой Небес». Она замолчала. Вслед за ней Хёсукэ поведал ей о своей судьбе, о размолвке с канрё Камакуры, катастрофической битве при Яхаги, поисках их господина.

Какое-то время дама ничего не говорила. «В сжатом виде прошу рассказать мне об отношениях между Камакурой и Мияко, о которых мне ничего не известно. Мы оказались в глухом месте, и здесь мало что слышно о внешних событиях; а в те немногие доходящие сюда слухи веры мало». Хёсукэ поведал ей о положении дня на текущий момент. «Рука Небес, – сказала она, – привела вас сюда. Мне бы хотелось кое о чем попросить». Хёсукэ тут же пообещал: «Мы сделаем все, что в наших силах». – «Тогда прошу вас взять с собой на поиски вашего господина моего Таро. Жить так, как мы живем сейчас, для мужчины его положения – значит влачить существование демона – бесполезное и беспросветное. Нынче наступило время для него, чтобы надеть доспехи и применить меч. Тем самым он поможет восстановлению дома Онти во всех его заявленных правах и привилегиях. Прошу дорогих господ услышать и выполнить мою просьбу». Со стороны рото Огури никаких возражений не последовало. Они поклонились в знак высокой оценки чести связать свою судьбу с наследником каро из Нанко, а также разделить с ним свои труды по поиску господина и связанные с ними приключения. Дому Онти предназначалось точно такое же процветание, как и для домов Огури и Сатакэ. Их сюзерен одобрил бы такое решение. Возразил только сам Таро. Сначала он согласился на том условии, чтобы Обамэ пошел тоже. Ему стукнуло «всего лишь 18 лет, а вел он себя как испорченный внучонок». Пожилая дама рассмеялась: «Нет! Таро, у его бабки отсутствуют ноги. Будьте уверены в том, что никакая хворь ее не коснется. Возвращайтесь с победой, к радости Обамэ, или воскурите ладан перед ее могилой». Последняя фраза стала для Таро решающей. Его крики зазвучали еще громче. «Таро-доно, – сказал Хёсукэ, – всегда будет для нас желанным попутчиком. После восстановления дома Огури наш господин должен увидеть, что Тародоно вступает в мир под надежным присмотром. Дому Онти предстоит процветание. Прошу вас не тревожиться». А дама сделала внушение своему внуку за бурное проявление его печали: «Таро-доно, наши почтенные гости спутали рев водопада с твоим плачем. Вид у него прекрасный. Отведи их посмотреть вид водопада, его пороги. Обамэ еще нужно написать указания по их путешествию до морского порта. Возвращаться будет уже поздно. Соизвольте не тревожить задремавшую старушку».

С тем она проводила их. На выходе они надели такэ-гэта, представлявшие собой деревянные башмаки, изготовленные из расколотого гигантского бамбука с вставленными ремешками. Затем Таро проводил их к краю выступающей вперед горы. Мерцающая в лунном свете вода напротив бурлила и сияла наподобие широкого потока жидкого серебра. Они надолго остановились полюбоваться этой красотой, пока не скрылся наш перемещающийся спутник и сцена не погрузилась во тьму. Их возвращение дом встретил мраком. Следуя указаниям пожилой дамы, они легли отдыхать: самураи – в комнате для гостей, Таро – у очага. Первым пробудился Хёсукэ. Через все еще закрытый амадо щедро лился дневной свет. Для сельского дома это показалось ему странным. Вскочив с постели, он поднял своих спутников и Таро. После событий прошедшей ночи он чувствовал себя неуютно. Торопливо они вошли в комнату, где Обамэ осталась на ночь, чтобы написать документ и поспать. Перед их глазами открылась жестокая картина. Ее ноги аккуратно облегали обмотки, одежда находилась в полном порядке, она воткнула кинжал себе в горло и умерла. Около руки лежало письмо:

«Старость пришла к жене Онти Саконы Дзиро Мицумото. Теперь она своим существованием стала помехой для дома Онти. Привязанность Таро не дает ему покинуть свою бабушку. Сыновья обязанность превращается в непреодолимую связь. Следовательно, Харуко умирает, но ради славы дома Онти».

Обамэ пишет послание

Своим искренним сочувствием рото Огури постарались облегчить страдания Таро. Но ничего не поделаешь. Распоряжение Обамэ надо было выполнять. С почтением и грустью ее похоронили во дворе деревенского монастыря. Рядом Таро спрятал доспехи, для их миссии никак не подходившие, закопав их поглубже в ближайшем гроте под камнями и землей. Чтобы домом не воспользовались разбойники, они подожгли его и уничтожили. За компанию с рото Огури Таро Нагатару отправился в сторону порта Миядзаки. Сообщения о бегстве их сюзерена на Кюсю выглядели откровенным вымыслом, поэтому они взошли на борт судна, следовавшего на Сикоку.

 

Глава 20

Этот Гэмбуку Онти Таро

Судно, предназначенное для рыбной ловли или торговли, а также пиратских вылазок, когда подвернется удобный случай, вышло из тихих вод реки Оёдогавы на просторы открытого океана. Трюм его наполнили кувшинами с камфарой и воском, тюками касури, рулонами грубой ткани синего цвета. Часть этого груза отправлялась в Го-Кинай с последующей отправкой на берег Тосы, ведь рыбаки из Хюга знали великую Японию только лишь по правую руку. Наряду с разнообразными товарами существовали еще пассажиры, тоже весьма разношерстой группы. Среди них числились ямабуси, направляющиеся домой после паломничества в Хикодзан через знаменитые храмы Сикоку; несколько купцов, озабоченных доставкой товара южных провинций в столицу, даже в Канто, считавшийся надежным городом с точки зрения транзита, а также опасающихся пиратов на море больше разбойников на суше, тем более поборов со стороны даймё, охранявших безымянные воды между крупными островами и Сикоку; немногочисленные самураи сомнительного происхождения, но не вмешивающиеся в дела простого народа. С удовлетворением сэндо осматривали свои суда. Незваным гостям пришлось бы гораздо хуже, чем им самим. Жрец на этом корабле выглядел весьма жалким представителем народа. Он вел себя чересчур добропорядочно. Мелкий торговец мало понимал в его товаре, о чем быстро догадались резко пахшие селяне. Самураи, ясное дело, готовы были драться. Разве не делом ямабуси было уничтожение коварных негодяев и грабителей, чтобы очистить сельскую местность от этих вредных людей? Они тоже пользовались дурной славой, как и церковники устраивая скандалы. В этом свете своих зароков их отличала непреклонная последовательность.

Их предсказание по поводу благополучного плавания сбылось буквально. На протяжении недели суденышко пробивалось по нужному курсу через неспокойные воды, характерные для конца лета. Пассажиры и экипаж коротали время в меру своих возможностей. Каждый взял с собой собственный запас еды на дорогу: рис и редис (дайкон); питались холодными блюдами, так как готовить их можно было только на ровном киле, что случалось нечасто. Обладали ли наши путники крепкими мореходными качествами или нет, историки умалчивают. Всем известно, что жители Канто панически боялись соленой воды. Не это ли послужило причиной ссоры Кадзивары Кагэтоки с ханваном Ёсицунэ? И не был ли Онти Таро альпинистом, знакомым с утесами священной горы, но мало осведомленным относительно этих зыбких холмов? Трое наших товарищей прониклись большой симпатией к примкнувшему к ним юноше. Его постоянная готовность к действию, добрый юмор, равнодушие к опасности и страданиям с хладнокровием при их возникновении – все это на фоне постоянных страданий от странной потери рассудка облегчали выполнение обещания, данного пожилой даме. Несколько раз Таро оказывал неоценимые услуги. Так, когда из-за внезапного порыва ветра мачта и парус едва не ушли за борт, именно Таро с его высоким ростом и огромной силой подпер зажимную штангу, рискуя свалиться в море. Ему на помощь пришел Сёдзи, и моряки получили возможность ослабить канаты, чтобы опустить парус. Когда шквал прошел и опасность миновала, касира со своими людьми подошли к юноше и низко ему поклонились с выражением глубочайшей благодарности. «Без помощи этого чудесного юноши мы, несомненно, достигли бы земли только по дну моря. Это был ками, благословивший человека такой силой». Таро принял их почтение со всей искренностью и вернул свои пожертвования богу моря.

О юноше говорили долго. Хёсукэ, как каро, теперь находился в самом центре жизни. Бремя дома Огури всей тяжестью легло на плечи этого вдумчивого человека. Дайхатиро, хотя был на несколько лет его моложе, разделял мнение и разочарование своего старшего брата. Таким образом, многое в их жизни зависело от ситуации текущего дня. В их среде случай харакири считался по меньшей мере таким же громким поступком, как и конечный успех. Иссики крепко прижились в Камакуре и Киото. Только сильная буря могла пошатнуть этот влиятельный дом или очистить от них небо. Икэно Сёдзи проявлял больший оптимизм. Он отличался качествами, присущими деятельным мужчинам. Никто не мог сравняться с ним в бою, он обладал завидным хладнокровием и прекрасной реакцией на тактическую возможность, предоставляемую ему противником. Сукэсигэ опирался на его способности командира. Причем из этой жизни он извлек радость грамоты. Ему было чуть за 30 лет от роду. С одинаковым удовольствием он перебирал труды китайских стратегов, авторов книг об искусстве войны, ки или хроники кровавых схваток на территории самой Японии. Он мог также увлечься работами Моси (Мэнцзы), которым отдавал предпочтение по сравнению с Коси, а также комментариями японцев-современников. Идеи буддистской секты Дзэн вдохновили поколение вдумчивых самураев поздних времен Асикага и Токугава. Праздные религиозные размышления этих мужчин привлекали мало, не могут они найти заметного места в соперничестве людей наших дней. По этой причине они отказались от буддизма, а по большому счету мужчина Японии по своей сути слишком тщеславный человек, чтобы признать какую-либо всеобщую высшую власть при его постоянной вере в ками или очеловеченные божества, а также обожествленных людей своей собственной национальности. Нравственную лакуну при этом заполнили китайские мудрецы с их простыми и прагматическими учениями. Теперь, осведомленные о конъюнктуре, сложившейся в мире политики, все трое страдали от предчувствия чего-то дурного, если им придется втянуть Онти Таро в беды дома Огури. Представители дома Нанко (Кусуноки) последнего поколения в лице Мицумасы кокетничали с обеими сторонами и пользовались кое-каким доверием. Наряду с ними существовал клан Нитта. За исключение сына Ёсимунэ по имени Кадаката его члены присоединились к клану Камакура и поступили на его службу. Судьбу Онти Таро можно было бы спокойно поручить их заботе. Ответ Таро на такие предложения был простым: «По распоряжению Обамэ Таро присоединился к рото Огури. Личность моего брата Сёдзи так же дорога Таро, как его собственное тело. Если ему причинят увечье, то это случится потому, что Таро не было и он не мог вмешаться или нанести упреждающий удар. Если его дружеское общение надоест или закончится, тогда он найдет себе дорогу к Мияко. Ворвавшись во дворец Сёгуна, Таро задушит его собственными руками, как он задушил одзару (крупную обезьяну). Прошу, милостивые государи, пересмотреть ваше решение». Какой ответ мог последовать на такую прямую реплику, после которой, как они знали, обязательно последует обещанное практическое действие? С ними Таро грозила меньшая опасность. Все радостно обняли юношу, и о расставании больше никто даже не заикался.

В порту Увадзима провинции Иё сэндо доставил их на берег. Для них как паломников лучшего места, чем Сикоку, не сыскать. С находящимися на этом острове восьмьюдесятью священными местами он соперничает с Ямато и Кии по числу его омаири и побирушек. Здесь они не привлекли ни малейшего внимания, но и ничего не узнали о своем господине. Путешествуя по острову, они подошли в верховье реки Ёсиногавы и прошли по ее течению до провинции Тоса. В месте впадения этой реки в более полноводную Камиямагаву находилась деревня под названием Кономура. Краем уха они как-то услышали, что здесь располагается популярный курорт для странствующих паломников, куда стягиваются любители паразитического образа жизни. Посетители этого места постоянно менялись, не задерживаясь надолго. Добрались они сюда, когда день уже клонился к вечеру. Перед ними возник транспарант с надписью:

Любой приезжий, будь он издалека, места поближе или из соседнего уезда; принадлежностью к военной касте либо купец; здесь все получат приют. Кономура
Коно Ситиро Уэмон

Таро прямо на дороге заскакал от радости. Хёсукэ, пристально изучивший надпись на транспаранте, несколько нахмурил брови. «Соизвольте Таро-доно поделиться своей радостью со всеми нами. Эта надпись нам не совсем понятна». Таро, взмахнув ногой, поставил ее большой палец на иероглиф и ответил: «Прошу, милостивые государи, обратить внимание на окончание вот этой строки. Оно практически не согласуется с началом. Ноги и желудок Таро, а также его глаза прекрасно знают значение этого слова «приют». Первое со временем вышло из употребления, второе просто не употребляется. Чем больше торопишься подкрепить то и другое, тем быстрее придется лечить их. Таким образом, Таро с удовольствием поделился своей радостью с остальными попутчиками». Эти остальные по достоинству оценили его проницательность, одного только Хёсукэ не все в его выводах устроило. Мимо по дороге проходил селянин. На плечах у него висел дождевик, соломенная шляпа покачивалась на спине. Без мотыги или лопаты он выглядел так, будто возвращался из путешествия. Хёсукэ подозвал его. «Обратите внимание на эту надпись, добрый малый: что означает это слово «хэнро» для самых разных мужчин? А кто это Коно из Кономуры?» Перед жрецом и самураями этот селянин распластался на животе. «С трепетом и почтением: это дело объясняется совсем просто и, вероятно, во многом с определенным смыслом. Наш остров Сикоку многие считают святой землей. Именно здесь Кобо Дайси открыл на Дзудзусане величайшие из своих храмов Котохиры. Здесь замыкается полный круг паломничества по восьмидесяти восьми святым местам. Существует множество видов и классов паломников. Кто-то считается обыкновенными попрошайками, изгоями, бездельниками. Таких называют дзёхэнро. Они редко покидают этот круг, находя свою жизнь простой и вполне сытной. Многие приходят сюда с попутчиками, с супругой, с братом или другом. Они верят в Бога, но ищут разнообразия в рутинной жизни, посвященной тяжкому труду. Завершив паломничество, эти добропорядочные земледельцы и купцы возвращаются в свои далекие дома, чтобы всю оставшуюся жизнь рассказывать о своем путешествии и удивлять своих соседей. Такие паломники сюда больше не возвращаются. Их называют тюхэнро; считается так, что их пожертвования невелики, однако они берут своим числом, и при незначительных личных пожертвованиях монастыри получают большой доход. К гэхэнро относят тех, кто путешествует налегке, движимый религиозными мотивами и ради собственного удовольствия. Они жертвуют щедро и получают соответствующий радушный прием. Что же касается самого Коно-доно, то изначально его семья принадлежала к военной касте, однако его предок отказался от привилегий самурая в пользу состояния благородного земледельца (госи). Все земли в округе принадлежат Коно-доно. Жители сорока трех деревень подчиняются его распоряжениям. Благодаря его преданности Будде на протяжении многих лет паломникам-буддистам предоставляется пристанище и угощение. Качество того и другого у нас отменное. Ах да! Угощение! Те, кто входят на кухню Коно-доно, получает возможность познать вкус трапезы от Гокураку из Амиды. Это может подтвердить Таросаку. Милостивые государи приглашаются пожить у нас». Вопросов у наших путников практически не оставалось. Они же на самом деле совершали паломничество. И совершенно определенно соответствовали определению Коно-доно.

Выслушав их благодарность, селянин пошел своей дорогой. Следуя рекомендации, наши путники отправились вдоль берега реки, в этом месте поросшего лесом, к обрезу воды. Выйдя на открытое пространство, они обнаружили рядом мощные ворота постоялого двора Коно. Построенный на берегу реки, окруженный рвом и стеной, он напоминал укрепленный лагерь военных, без которого в то время не мог бы обойтись ни один японец, располагавший огромным состоянием.

Войти внутрь тем не менее труда не составило. Внутри ворот, открывшихся по их требованию, находилась своего рода конторка. В ней сидели несколько конторщиков (тэдайтэев), занимавшихся регистрацией постояльцев по имени и роду занятий, а также выдававших деревянные бирки, по которым определялся статус посетителя. Братьев Гото определили сразу: Хёсукэ как букэхэнро (военный паломник), Дайхатиро как акиндохэнро (купец). С Сёдзи случилась заминка. «Рокубу-хэнро?» Но такая категория в их каталоге отсутствовала. Восемьдесят восемь храмов Сикоку пробуждали большое уважение; на всю остальную Японию насчитывалось шестьдесят шесть. Втихаря эти банто всучили ему бирку дзёхэнро, которую не подозревающий никакого подвоха Сёдзи принял со всем почтением и благодарностью. Потом предстать перед проверкой пришла очередь Таро. Его нетерпение сыграло ему на руку. До того как конторщик успел открыть рот, тот предупредил: «Меня следует причислить к Нами-хэнро (средний слой)». Конторский служащий грамотно тому возразил. «Такая категория всем известна, – холодно произнес он, – ваше объяснение принято. Извольте, милостивый государь, принять вот эту плашку». Он передал гостю бирку дзёхэнро. Таро, как и Сёдзи ничего не подозревавший, взял бирку, хотя в благодарностях особенно рассыпаться не стал. Не желая расставаться с попутчиками, Хёсукэ отказался от положенного ему роскошного угощения, чтобы присоединиться к товарищам. Всех четверых проводили в чистую, но тесную (на четыре татами) комнату в одном из многочисленных отдельных сооружений, разбросанных по территории внутри ограждения. Тут Гото воспользовались своим старшинством и отправили молодых мужчин принять ванну. Сёдзи пошел присматривать за относительно бесшабашным Таро. Братья остались вдвоем, чтобы внимательно вспомнить события дня, а также наметить направления своего поиска и действия на будущее.

Ванны располагались в красивом порядке. Под длинным, разделенным на несколько отделений навесом было установлено десять таких емкостей для помывки. Тщательно убранное помещение, чистая струящаяся вода, вид на реку и сад – все обещало большое удовольствие. Однако служитель проверил их бирки и вежливо попросил пройти дальше. «Эти десять ванн, – объяснил он, – приготовлены для букэхэнро и тюхэнро. Ванна для дзёхэнро находится дальше, за этим вот домом. Там для их удобства предусмотрено все, и сторож их пожитков тоже». Слегка повернув свой церковный нос, он проследил, как крупный малый шествует к своей цели. Наконец-то они увидели кое-что из средств существования Конодоно, дающих ему возможность для осуществления своей большой благотворительности. Он прошли мимо целого строя складских помещений. Потом с тыльной стороны подошли к самой усадьбе с ее просторной кухней, украшенной многочисленной утварью из керамики и железа. Приготовлением вечерней трапезы занимались многочисленные повара. В воздухе разливались пленительные ароматы еды. Дальше в стене прекрасного сада виднелись ворота. Наша парочка остановилась и огляделась. Перед хозяином этой усадьбы открывался изысканный вид из великолепных покоев, выходивших окнами на данную территорию. Все это дополнялось фантастической красотой природы; на холмиках теснились сосенки, из искусственных валунов вытекали водные потоки, глаз радовали причудливой формы деревья, затейливые светильники, хаотичные каменные горки – все выглядело таким необычным и таким естественным на фоне гор. С тыльной части подступала природа. Но Сёдзи все-таки заметил: «Слабенькое место, если на Коно-доно решится напасть противник. Слишком близко подходят горы, и с них все здесь прекрасно просматривается». Повернули к стене и в скором времени пришли к ванной для дзёхэнро.

Сёдзи и Таро нашли достойную причину высоко задрать носы; не то чтобы у них возникли претензии к месту как таковому – оно выглядело вполне чистым. Просто так сложились обстоятельства. Компанию им составили люди избранные или специально отобранные. Исключительно на основе сомнительных принципов. Четыре ванных предназначались для массы попрошаек (дзёхэнро), рассчитывающих на милосердие Коно-доно; в этих ваннах как раз копошились нищие. То были грязные типы. Как и их соотечественники более поздних поколений, они питали отвращение к холодной воде. Горные озера их не привлекали. Погружение в водный каскад на склоне горы считалось суровым наказанием, причем так повелось со времен глубокой древности и так предписывается постулатами религиозных сект. Никто, кроме Коно, не обеспечивал их помывку горячей водой или вообще терпел их. В этой связи популярность этих ванн росла. Одежда этих бродяг кишела паразитами, их тела смердели после недель странствий, а также из-за срамных кожных заболеваний. Глаза Таро засияли. Он обернулся на все еще видневшуюся крышу навеса купелей для избранных постояльцев. «Я, Таро, что, разве козел (яги)?» – промолвил он. Но Сёдзи охладил его пыл: «Поднимать скандал перед хозяином в нашем положении выглядит неуместным. Нам остается только принять все как есть или удалиться. Возможно, там найдется ванная, которой не стыдно воспользоваться. Если повернуться к этим нищим спиной, на них можно будет просто не смотреть».

Таро двинулся дальше к самой крайней ванне, где было поменьше народу, больше подходившей для дуэта, чем для вмещения целого оркестра. В ней отмокал один-единственный бродяжка. И то хорошо; разве что сама ванна выглядела не очень. Вода в ней была черной от грязи. На поверхности плавало то, что смыли их предшественники. Таро бесцеремонно наклонился и ухватился за край лохани. Подняв ее на плечи, он повернулся, чтобы выйти из-под навеса. Нищий от испуга закричал. Размахивая ногами, он коснулся ими горячей металлической печки, и к страху у него добавилась еще и боль ожога. Наружу полетел горящий уголь. Паника усилилась из-за возникшей угрозы пожара. Прибежали испуганные смотрители ванных. «Эй! Вы там! Что вы затеяли! Что вы устраиваете смуту? Дзёхэнро!» При виде злобного сияния глаз Таро, осознав совершенно очевидную опасность, исходящую от мужчины, способного поднять лохань с нищим как ведерко с водой, народ быстро пришел в чувство. В следующий момент лохань с этим нищим могла обрушиться на их собственные головы. Безопаснее всего было прибегнуть к увещеваниям. Таро сообразил быстрее всех. «Надо бы сменить воду, – сказал он. – Отнесу-ка я бадью к реке. Там вылью грязную воду и наберу свежую у водопада в саду. Единственное – мы попросим вас ее подогреть». Он сделал шаг, как будто собирался предотвратить беду. Бродяжка от страха заверещал, испугавшись открывшейся перед ним перспективы. Он явно боялся оказаться в холодной воде. Служившие у Коно банто пошли на попятную. «Со страхом и почтением признаём свою недоработку. Ваше участие в этом деле, милостивый государь, совсем лишнее. Оставьте этого мужчину на месте. Для вас уже приготовлена другая ванна. Она вас ждет». Успокоившийся Таро осторожно поставил лохань с нищим на прежнее место, но выпрыгнувший наружу мужичонка в ужасе сбежал, отказавшись от своего уединения и предпочтя полоскаться в лоханях покрупнее в компании себе подобных. Те встретили его колкими шутками, с ненавистью поглядывая на храбрых нарушителей спокойствия, таким вот манером оскорбивших чувства бродяг. Банто проводили Сёдзи и Таро в одно из более приличных заведений своего постоялого двора для помывки постояльцев. Здесь они принимали ванну с удобством и в полном согласии друг с другом, полоскались от души и радовались открывающейся им картине красоты окружающей усадьбу природы. Таро продолжал тихонечко ворчать: «Десять купелей примерно на столько же посетителей; четыре лохани на сотню тех завшивевших попрошаек!» – «Посмею напомнить, – вмешался Сёдзи, – их устраивает собственная вшивость». В ответ Таро согласился: «Сёдзи-доно верно говорит. Один такой бродяга может заразить воду для всех тех, кто будет мыться после него. Пусть они заражают друг друга».

Чистота как путь к благочинию

Зато у Гото все складывалось гладко. Их проводили сразу в чистое место, приготовленное для более достойных постояльцев. Все встретились за столом, чтобы поужинать. «Сакэ, – предупредил половой, – у нас не подают. Кобо Дайси употребляет исключительно пресную воду. Все те, кто следует его Путем, делают то же самое». – «Такое правило, – согласился Хёсукэ, – можно только приветствовать, особенно с учетом разношерстой компании, собравшейся здесь. Прошу принять нашу благодарность на доброе отношение». Отсутствие сакэ наши путники компенсировали обильной трапезой. Служившие у Коно гэнан (мужская прислуга) взирали на происходящее с большим любопытством. Усилиями этих голодных мужчин опорожнялись один котелок с рисом за другим. Особенно отличался на поприще поглощения еды Онти Таро, уже прославившийся на весь постоялый двор. На двадцать седьмой миске Таро вздохнул от насыщения, а гэнан с облегчением. Еще несколько таких паломников – и даже огромные запасы провианта дома Коно могут истощиться. Более того! Даже слугам этого дома придется туже затянуть пояса. «И они называют это сёдзин (овощной стол)! На самом деле никто даже не заподозрил бы такого». Мужчина взглянул на Сёдзи с некоторым неодобрением. «Таково, – начал он, – правило Кобо Дайси…» Хёсукэ обворожительной улыбкой остановил его речь. «Передайте привет всем поварам вашего славного дома. Овощное питание, приготовленное с их мастерством, обладает полным вкусом рыбы и мяса. Мало кто удерживается от того, чтобы время от времени посетовать на что-то, но у вас все и всегда чувствуют себя довольными. Репутацию вашего дома и кухни ваших поваров справедливо считают высокой и заслуженной». Все повторили похвалу Хёсукэ, и слуга в знак благодарности за высокую оценку отвесил им по очереди самый низкий поклон. Таро удовлетворенно гладил свой живот. Улыбающийся половой удалился с пустыми мисками и котелком для риса.

«Все сказанное, – начал Хёсукэ, – соответствует действительности. Народ здесь собрался очень разный. Кое-кто мне совсем не нравится; подавляющее большинство отвратительных на вид типов праздно шатается где попало и повсюду сует свой нос. В эту ночь надо спать вполглаза». Таро такое предупреждение явно не порадовало. Время от времени он зевал, и становилось страшно за его челюсти. Появился половой с постельными принадлежностями. Таро едва вытянулся, как тут же провалился в крепкий сон. Остальные более опытные попутчики спали вполуха и полглаза. Среди ночи Хёсукэ растолкал своего брата Дайхатиро. Сёдзи уже был на ногах. Вацу! Вацу! Откуда-то слышались крики, хлопали двери, кто-то вопил в голос, потом зазвенело оружие. Растолкав Таро до полусознательного состояния и приказав ему следовать за собой, наша троица открыла угол амадо и выскользнула наружу. Таро стремительно поднялся. Высокий, он крепко стукнулся головой о тонкие доски низкого потолка комнаты.

Когда юноша открыл глаза, его окружила непроглядная темнота. Он вспомнил, что Хёсукэ поднял его ото сна с приказанием следовать за ним. Куда?! Как только он начал движение, доски потолка затрещали и во все стороны полетели щепки. Таким манером Таро пробился наружу. С высоты своего роста он мог видеть сражение, разворачивающееся вокруг усадьбы. Оказавшись на твердой почве, он вырвал с корнем небольшой росший рядом тополь и помчался к месту драки. На дом Коно напал отряд Кудзурю (девятиглавого дракона) Куро, обитавший на горе Мэгуро. Оправданием этих ребят служило то же, что и у подавляющего большинства банд разбойников в те первые дни Асикага, – привлечение средств для восстания против сёгуна, отказавшегося от исполнения своего собственного предложения о попеременном назначении императоров из потомков Северного и Южного дворов. У этих разбойников выделялись три вождя: этот самый Кудзурю, второй – Абукума Дзюбёэ и Мёги-но Таро. Под их командованием действовали вожаки помельче: Ямауба Кодзо, Хагуро-но Тэнримбо, Нэдзу-но Имаяся, Хаябуса Таро, Котэнгу Хэисукэ. Всего под их управлением насчитывалось три сотни человек. Участники банды жили в роскоши на горе, обеспечивая себя провиантом, напитками, девушками, обложив данью деревни нижней части Иё и Тосы. Сейчас как раз наступила очередь Коно платить. Но он оказался человеком несговорчивым. Поэтому случилось внезапное нападение. На вылазку против хозяйства презираемого ими земледельца Хагуро-но Тэнримбо, Нэдзу-но Имаяся, Хаябуса Таро взяли с собой человек пятьдесят.

Этот Хагуро-но Тэнримбо (Вращающаяся ячейка небес) считался весьма влиятельным мужчиной. Дайсюгэндзя, возглавлявший ямабуси в их монастыре Дэва, пользовался большим авторитетом и среди своих одиозных драчливых монахов числился неплохим бойцом. Его вылазка обещала уверенный успех, но только до момента появления на сцене рото Огури.

Коно Ситиро Уэмону грозил разгром. Получив тяжелое ранение, он уже приготовился «сложить руки и отдаться судьбе». Как раз в этот момент на помощь пришли братья Гото и Икэно Сёдзи. Когда разбойники банды дрогнули, хотя деморализованные люди Коно уже отступали, с тыла на них обрушился Таро. Вырванное им дерево превратилось в разящее оружие стойкого бойца. Он охаживал им разбойников направо и налево. Озабоченный происходящим в его тылу Тэнримбо обернулся, чтобы выяснить причину. Размахивая своим железным шестом, он поскакал на яростного юношу, чтобы наказать его за вмешательство в дело. Он собрался покончить с Таро одним ударом. Крепкое дерево оказалось прочнее железа; даже, скорее, прочнее головы этого монаха. Мозги Тэнримбо залили все богатое его седло. Когда он упал на спину, испуганный конь опустил свои копыта на этого умирающего человека и довершил дело оружия Таро. Сёдзи уже находился в дальнем конце двора. Как только Нэдзу-но Имаяся просился наутек, Сёдзи ловко вставил длинный шест Тэнримбо ему между ног, а потом последовательно переломал ему ребра и пробил голову. Хаябуса Таро летел как птица, но сбежать решил по реке. Здесь он в скором времени попал в руки Гото Хёсукэ и Дайхатиро. Они скрутили его, чтобы как-то еще воспользоваться его смекалкой на будущие предприятия. Возглавляемые Таро и Сёдзи люди Коно сгоняли разбойников в одно место. О милосердии речи не шло. В ход пошли мечи и дубины. Перебили всех до одного, и некому было вернуться в горную крепость, чтобы рассказать о трагедии.

Битва при Кономуре

С большим уважением Икэно Сёдзи подошел к Онти Таро. «Великими были подвиги, – сказал он, – храброго Онти-доно. Но позвольте, милостивый государь, воздать должное нашему Сукэнаге». Таро, тяжело дыша и опираясь на свой окровавленный шест, ответил: «Своего брата Сёдзи его Нагатару слушает с почтением и уважением. Соизвольте, сударь, высказаться». – «Почему тогда, – сказал Сёдзи, – Таро-доно не делает различия между другом и врагом? Взгляните! Эти люди Коно тоже залечивают помятые конечности и ребра, покалеченные дубиной и рукой Нагатару. Соизвольте, милостивый государь, это тоже как-то объяснить». У Таро широко распахнулись глаза. До него никак не могло дойти: хвалит его Сёдзи, ругает или просто смеется над ним. Он дал простой ответ, прозвучавший грустно: «Людей Коно ваш Таро знает ничуть не лучше, чем разбойников. По правде говоря, я с ними и не разбирался. Ваш Таро исходил из того, чтобы побить их всех, а потом разобраться с теми, кто остался в живых». Сёдзи совсем слабо ему попенял, больше посмеялся. В его рассуждениях, простых и точных, он выразил свое полное восхищение. Сначала он чинно поклонился, демонстрируя уважение. Потом с теплым чувством положил обе руки на плечи этого крепкого юноши. «Таро-доно прав. А Сёдзи позволил себе глупость. Никогда еще никто не видел такого гэмбуку, как у нашего Нагатару. Среди рото нашего господина никто не может сравниться с тобой. Прошу принять почтительную благодарность вашего Сёдзи за звание, пожалованное ему». Так скрепилось это грозное братство по оружию с участием Сукэнаги и Нагатару.

Сцена кровопролития казалась пугающей. Мужчины и женщины из числа прислуги стояли, объятые страхом и преисполненные благодарности к своим защитникам. Потребуется несколько дней, чтобы навести порядок в зданиях, внутри которых шло сражение и которые были залиты страшными лужами крови и завалены поломанными стойками и ширмами. Раненого Ситиро перенесли в одну из немногих комнат, где еще можно было жить. Придя в себя, он попросил пригласить нежданных своих союзников. Сразу после приветствия Хёсукэ Коно Ситиро сказал: «Прошу извинить за проявленную неучтивость. Так получилось, что Ситиро уже состарился, а теперь еще получил тяжелое ранение. Мой тэдайтэй сразу понял, что вы – люди не простые. Так мне и доложили. Но никто не рассчитывал на то, что вы окажете такую неоценимую помощь дому Коно. В этой связи моя просьба не должна прозвучать слишком смелой». – «Если ваша просьба, – пообещал Хёсукэ, – нам по силам, мы воспримем ее с радостью и с удовольствием послужим такому милосердному и добродетельному человеку, как вы, Коно-доно. Прошу сформулировать ваше желание». Говорить этому пожилому человеку становилось все труднее. «Эта банда, которой верховодит Кудзурю Куро, скрывается в верховьях реки Омиягавы, протекающей рядом с нами, в распадке хребтов Мэгуроямы. Между ним и домом Коно теперь завязалась непримиримая война до конца, до смертельного разгрома. Прошу возглавить тысячу человек из сорока трех поместий и покарать смертью этих разбойников. То, что вы подходите для такого дела, ни малейших сомнений не вызывает. Откройте вашу тайну старому Ситиро. Обещаю сохранить ее в неприкосновенности, а в нужный момент обитатели дома Коно предоставят вам помощь людьми и деньгами». – «Сделать это, – ответил Хёсукэ, – не так уж легко. Прошу удалить всех присутствующих». Когда сиделки и лекари покинули комнату, Хёсукэ поведал старцу свое предание. Они были не просто странниками, а занимались поиском своего господина в надежде на восстановление дома Огури. Рассказ очень обрадовал Коно Ситиро: «Сами Небеса прислали мне вас на помощь. Слава о вельможе Огури и его рото обошла всю страну. Обитатели дома Коно с радостью поделятся всем, что смогут собрать ему на помощь. А теперь, милостивые государи, прошу подумать о просьбе вашего Ситиро». – «Получите наше согласие незамедлительно, – сказал Хёсукэ. – Мы приложим все силы, чтобы разгромить всех ваших врагов. Дело дома Коно для нас представляет такую же важность, как дело Огури».

Потом для тщательного допроса привели Хаябусу Таро. Допрос провели с пристрастием. Под умелыми пытками слуг Коно он более или менее правдиво во всем признался. Всего насчитывалось пятнадцать главарей банд, из которых трое возвышались над остальными. У них существовали связи с провинциями Иё, Ава и Сануки. Для будущего восстания и нынешней жизни в качестве мятежников привлекли много народу. Таро рассказал о положении дел в горной крепости, где с людьми обращались очень строго. Когда с помощью пыток от него было уже добиться нечего, кроме согласия проводить истязателей до места, откуда его взяли, Хёсукэ мрачно отметил: «В его нынешнем состоянии он не скоро сможет выступать в роли проводника. Но он нам и не нужен. Мы и так располагаем достаточной информацией. В ее точности должны удостовериться Дайхатиро и ваш Хёсукэ. Этих разбойников следует предать смерти. Судьбу Хаябусы будем решать, когда убедимся в искренности его раскаяния. Вы, Сёдзи и Таро-доно, останетесь здесь, чтобы командовать людьми Коно и сторожить этого вот Хаябусу. Нельзя допустить, чтобы он передал весточку в горную крепость. Постоянно оставайтесь начеку. Как только до них дойдут сообщения о событиях этой ночи, пусть даже из болтовни селян, разбойники тут же предпримут нападение. Надо выставить охранение, чтобы сразу же заметить их приближение. Мы должны сопровождать это охранение. Так будет надежнее всего».

Приготовившись в путь, решили поговорить со старшим сыном Ситиро Уэмоном по имени Ситиносукэ. Тот сказал: «Чтобы двинуться в направлении, указанном под пытками этим негодяем Хаябусой, потребуется проводник. Мужчина, занимающийся разведкой и числящийся связным с бандой Кудзурю, вернулся домой. Через него мы узнаем обо всех их передвижениях. К несчастью, мой отец послал его с заданием на побережье, с которого, чтобы представить свой отчет, он вернулся как раз вчера. Соизвольте, милостивые государи, принять его в свою компанию. Человек он скромный, зато с его природной храбростью и осведомленностью может принести вам много пользы». С согласия Хёсукэ названного мужчину привели на беседу. Удивление во время представления было взаимным, так как разведчиком оказался тот самый селянин Таросаку, который посоветовал им остановиться на постоялом дворе Коно с удачным для его владельца исходом. Таросаку распростерся в приветствии. Он едва сдержался, чтобы уважительно не подмигнуть торговцу побрякушками, под одеждой жреца которого явно просматривался настоящий самурай. Узнавшие друг друга и проникшиеся доверием братья Гото и их проводник отправились в путь. Коно Ситиносукэ прекрасно знал о трудностях, которые те должны были встретить на своем пути. Весь день они карабкались и спускались по сложному лабиринту хребтов, пересекали горные цепи Ситикаку, чтобы попасть в места отхода разбойников на склонах Мэгуроямы. В конечном счете они подошли к узкой долине, круто уходившей вниз с высокого хребта. Его склоны густо покрывал лес, в котором преоб ладали кедры и камфорные деревья. Под их сенью подъем вверх шел гораздо легче. Таросаку достал крепкую веревку. «С почтением и уважением, – сказал он, – прошу сударей крепко связать вашего Таросаку. Чужакам в этих краях лучше всего брать меня в качестве принудительного проводника, сделаем вид, будто вы заставляете меня выполнять свои распоряжения. Тем самым в укрепление мы войдем, когда я вас приведу туда силком, и этим фактом оправдаемся». Хёсукэ высказал свое сомнение: «А не получится ли так, что разбойники отомстят тебе лично даже за такое вот принуждение на роль проводника?» Селянин ответил: «Может случиться и так. Однако руководство банды очень нуждается в услугах вашего Таросаку. По его совету они совершили немало успешных вылазок. Таросаку все это терпел, пока они не трогали его хозяина. Деревни Коно-доно тоже подвергались набегам разбойников, но их население предупреждали заранее, поэтому большого ущерба нанесено не было. До сих пор разбойники никогда не осмеливались напасть на Кономуру. Неудачной для всех оказалась моя отлучка на побе режье. В случае необходимости и по вашему соизволению, милостивые государи, замолвите доброе слово, если моей жизни что-то будет угрожать».

Селянин говорил дело. Его крепко связали, продолжили подъем и вышли на теперь ставшую узкой расщелину долины. Далеко внизу среди скал ревел горный поток. Поднявшись высоко в горы, они вышли на его берега. В этом месте поток пробивался сквозь глубокое ущелье, а его русло находилось в добрых 30 метрах под ними. На противоположном горном склоне располагался уступ, достичь которого можно было только через густой лес и крутые вершины, а также вброд через горный поток. Обычно люди шли через него. Подъемный мост, сооруженный из крепких сучьев, связанных вместе с помощью корневых побегов глицинии, охраняли обитатели построенной рядом сторожки. К ближайшей сосне прикрепили наруко. Ухватившись за него, Дайхатиро стал издавать ужасный рев, отразившийся эхом в горах. На такое вежливое извещение из сторожки появился зевающий паренек. Приблизившись к берегу, он прокричал: «Это кто там бродит? Таросаку-сан, как вы попали в эту компанию, связанный точно пленник?» – «Провожать посторонних в ваши горы, – ответил тот, – запрещено. Притом что эти люди несут послание от руководителя отряда с горы Конгосан в Тамбу, только по принуждению. Ваш Таро согласился проводить их. Прошу передать его раскаяния». – «Известия от Хондо! Дело это очень важное. Прошу, судари, подождать. Сообщение надо передать вожакам». Он скрылся. «На кону доверие к Таросаку, – весело произнес селянин, – и жизнь всех нас. Прошу вас, милостивые государи, не терять бдительность».

Младший разбойник в скором времени вернулся с охраной: почетной или какой-то иной – покажет случай. Спустили мост. Хёсукэ и Дайхатиро с Таросаку посередине пересекли поток. Далеко внизу бесновался водный вал. С поднятием руки они легко могли свергнуться вниз, а их тела при этом разбились бы о камни и разлетелись в куски на волнах. То, что братья Гото прошли по мосту, служило для них как минимум свидетельством любопытства разбойников, если не гарантией безопасности. Хёсукэ обратил внимание на одно обстоятельство: никто не собирался завязывать им глаза. Либо они вернутся с победой, либо не вернутся вовсе. Такая дилемма выглядела вполне очевидной. Они миновали трое ворот в трех стенах. Потом их пригласили войти в просторный зал. Здесь их ждал накрытый стол, так как уже приближалась ночь. Красный угол зала для пира занимали вожаки. Самым старшим выглядел Кудзурю, ему можно было дать около 50 лет. Остальные на его фоне выглядели молодежью лет тридцати. Сборище состояло из людей разного возраста от юнцов до воинов, поседевших в боях между Северным и Южным дворами. Убранство было роскошным. Вожаки восседали в богатейших дамастах. Принесли бочонки с сакэ, открыли крышки, и началось веселье. Стол ломился от изысканных даров моря и полей. Находясь на постое, эти воины пользовались стульями и столом. Участников трапезы обслуживала стайка симпатичных девушек, а за каждым вожаком присматривала специально выбранная им красотка.

Хёсукэ и Дайхатиро позвали подойти из дальней части зала, и они приблизились к голове стола. Потом они вытянули свои руки. За всех выступал Кудзурю. На его прямой вопрос Хёсукэ ответил, что их зовут Яманэко (Дикий горный кот) и Ямаитати (Горная куница). Им поручили доставить сообщение от Онияси из Конгосана. Между принцем Мотиудзи из Камакуры и сёгуном Асикагой возникла серьезная ссора. Сложились все условия для восстановления императора Южного двора. Разбойники только ждали распределения по боевым формированиям. Никто не хотел оставаться в стороне от дела. Нужно было всего лишь приложить совместные усилия. Каким же можно было оценить состояние дел в Тосе? Хёсукэ собрал всеобъемлющую информацию, почерпнутую у Сёдзи, Хаябусы и Таросаку. Он бойко отвечал на вопросы главаря разбойников. Тот с большим удовольствием воспринимал известия с главного острова Японии. Он прекрасно знал о ситуации на Сикоку, но рекомендации Яманэко высоко ценились всеми и везде. Так почему бы и им не поверить? Тем не менее он все-таки проявил определенное недовольство по поводу поведения несчастного Таросаку. Этот селянин вполне мог лишиться головы. Хёсукэ вступился за своего человека. Он согласился с тем, что этот селянин провинился, согласившись проводить их пусть даже под принуждением. За такой проступок его можно было бы укоротить на голову. «В конце-то концов, – заметил он, – селянином больше, селянином меньше». – «Но этот-то приносит нам пользу, милостивый государь, – сказал как отрезал Кудзурю. – Таросаку заставили все это сделать против его воли. Как селянину, ему можно проявлять трусость. Он вполне разумно боится нашей мести себе и своему хозяйству больше, чем выговора со стороны своего господина. Его даже следует наградить. Я предлагаю даровать ему жизнь. Извольте не вмешиваться в наши дела». Хёсукэ равнодушно поклонился и заговорил как бы о своем поручении. О том, что надо многое обсудить и составить ответ его сюзерену. «Между тем прошу присоединиться к трапезе».

Едва за столом для него освободили место среди мелких вожаков, из дальнего конца зала послышался тревожный шум. Как раз вернулась охотничья экспедиция с добытыми трофеями.

При объявлении имен Канамоно и Кономоно Дайхатиро бросил беглый взгляд на Хёсукэ, сидящего с бесстрастным лицом. Тот продолжал поглощать угощение с видом человека, постившегося на протяжении целой недели. Как раз под этими именами братья Казама принимали участие в дальних вылазках с горы Цукуба. С притворным равнодушием наши братья наблюдали за приближением охотников, груженных оленем, вепрем, поросенком и десятками зайцев. Перед вожаками братья Казама преклонили колени. «С почтением и уважением просим принять этот заурядный результат наших трудов. Быть может, в следующий раз наша охота сложится удачнее». Вожаки единодушно потирали руки. «На самом деле вам очень повезло! Вряд ли на охоте в горах Тамба удастся добыть такое изобилие дичи». Казама Дзиро и Казама Хатиро повели глазами вдоль стола. Их взгляды встретились с взорами братьев Гото с равнодушием незнакомых людей. Хёсукэ холодно заметил: «Кое-какие звери в Тамбе ходят на двух ногах. Охотников там тоже много. Возможно, и в Тосе ситуация точно такая же». Кудзурю покраснел от злости. Эти посланники из Конгосана осмелились подтрунивать по поводу численности его банды и доблести ее участников. Казама Дзиро спросил своего соседа так, чтобы всем было слышно: «Что это за люди? Они явно не из Канто». – «Яманэко и Ямаитати, они принесли послание от Ониясы из Конгосана. Хондо через них приглашает наших вожаков. Так они говорят. Неужели такая наша приятная во всех отношениях жизнь должна закончиться в неразберихе настоящей войны? Хёсукэ понял намек на то, чтобы быть настороже. В их компании, кроме братьев Казама, других северян не было. Дальше он много говорил о Го-Кинае и Киото; о севере он знал только по информации из вторых рук. Опыт паломничества по западу и югу сейчас ему очень пригодился.

После трапезы их отпустили отдыхать. Предстояли переговоры, в ходе которых намечалось составить ответ вожакам Хондо. Кудзурю проявлял большую бесцеремонность. Он никак не мог забыть свою обиду. Хёсукэ не мог избавиться от чувства того, что его посещения здесь ждали. К полуночи такая напряженность спала. Кто-то поскребся в дверь, раздался голос Хатиро, и к нему вошли оба брата Казама. Тепло поприветствовали друг друга. Они рассказали о своих последних приключениях, что называется «устами в уши», а также наметили план дальнейших действий. Братья Казама принесли важные известия: ответ для обитателей Конгосана готов. После предстоящей общей трапезы его должны передать посланникам. Хёсукэ и Дайхатиро пользовались авторитетом у вожаков разбойников. Тут поступили сообщения, из-за которых совещание чуть было не прекратилось. Нападение на Кономуру закончилось провалом. Вместо доклада о триумфальном возвращении испуганный селянин принес известия о поражении, а также о том, что два главаря – Тэнримбо и Нэдзу-но Имаяся – погибли. Хаябуса Таро находился в плену. Узнав обо всем этом, Кудзурю вошел в большой раж. Он готов был выплеснуть свою ярость на Таросаку, который побоялся доложить ему о случившейся драме; потом – на посланников из Конгосана за их заступничество. Благо что остальные вожаки развеяли все его подозрения. Так получилось, что Таросаку не попал в Кономуру, так как его заставили показывать к ним путь и он ничего не мог знать о случившихся там грустных событиях. Посланники пользовались правом на неприкосновенность. Их оскорбление или нанесение увечий грозило большими осложнениями и сказалось бы на распределении разбойников по боевым объектам. Сам Синно находился в руках главарей Хондо. Кудзурю не мог действовать вопреки господствующим обстоятельствам. Он признал свою ошибку. На следующий день ожидалось объявление о карательной экспедиции против Коно. Таросаку с лазутчиками намечалось отправить незамедлительно, чтобы они встретили участников банды на его ферме с исчерпывающей информацией о положении дел в Кономуре. Весь состав банды должен быть на месте до того, как эти ребята организуют оборону. Детали нападения предстояло утрясти после получения донесений лазутчиков, осведомленных самим Таросаку о ситуации в Кономуре. Подозрение может пасть на кого угодно из пришлых постояльцев постоялого двора, но не на него. Никогда еще Таросаку не приходилось так крепко задумываться. Услышавшему известия обо всем этом Хёсукэ осталось только радостно потирать руки. Он подумал о Сёдзи и Таро во главе пятисот человек Коно. «Ба! Наш приятель Кудзурю вынашивает собственные планы. Таросаку не следует передавать никакого послания. Он сам служит лазутчиком у Коно». Братья Казама несказанно удивились. Этот селянин числился местным надежным человеком их банды. «Тогда мы должны пойти в наступление вместе со всеми разбойниками и в подходящий момент объявим наши имена с сюзереном». Так делали рото Огури при организации взаимодействия между собой. С наступлением темноты братья Казама удалились.

На следующее утро события развивались, как это и было предусмотрено. Рано утром главари вызвали посланников из Конгосана, чтобы передать им ответ на принесенное ими предложение. Объяснили сложившуюся ситуацию. Получены роковые известия по поводу вылазки, предпринятой небольшим отрядом на одну из деревень. «Происшествия будут случаться в этом лучшем из миров и островов», – промолвил Кудзурю. Из-за неудачи своих подчиненных он выглядел немного виноватым. Поэтому с радостью согласился на то, чтобы Хёсукэ и его брать пошли вместе с ними. Эти посланники из Хондо должны были убедиться в наличии бойцовских качеств банды под его руководством. В скором времени все было готово к выходу. Идти предстояло прямо через две гряды на Ёсиногаву. У Нисигакаты можно было реквизировать лодки. Выгрузившись у фермы Таросаку, они могли пройти маршем по берегу реки, чтобы напасть на усадьбу Коно. Хёсукэ с некоторым неудовольствием обнаружил, что его самого и брата повели отдельно от братьев Казама. Их пригласили сопровождать Кудзурю, которому очень понравилась компания крупных сложением братьев в качестве его телохранителей. Братьев Гото назначили в авангард, возглавляемый Мёги Таро. Хёсукэ быстро раскусил планы Кудзурю. Разбойников разделили на три отряда по семьдесят человек в каждом. Отряду Мёги Таро предстояло напасть на Коно и сковать его силы, в это время второй отряд под командованием Абукумы Дзиро должен прорваться с тыла со стороны горы. В условиях возникшей неразберихи в дело собирался вступить сам Кудзурю и нанести окончательное поражение противнику. Оставлять кого-то в живых не планировалось. Против такого решения Хёсукэ ничего не имел. Судьба благоволила им. Отряды находились на большом расстоянии друг от друга, но могли оперативно прийти на помощь, если кому-то станет лихо. Таким образом, отдельным отрядам неразбериха не грозила. Каро передали свои распоряжения братьям Казама сдерживать Кудзурю всеми имеющимися у них в распоряжении средствами. Со своей стороны братьям Гото предстояло предупредить Коно о приближении авангарда. Разработанные в деталях результаты выглядели предрешенными, даже если люди Коно в бою проявят себя как настоящие селяне.

К полуночи Мёги Таро со своим отрядом подошел к воротам усадьбы Коно. Ничто не нарушало темноты и полной тишины. Как и говорил Таросаку, никакого караула нигде видно не было, никто не ждал карательной экспедиции. Жители усадьбы проснутся только затем, чтобы умереть. Причем гибель им уготована самая жестокая. Мёги Таро чувствовал себя вполне уютно. Его лошадку, позаимствованную на ферме, послали вскачь.

Яманэко и Ямаитати практически обвинили его в трусости, таким медленным темпом шло приближение к усадьбе. Без лишних размышлений под командованием этих чужаков они стремительно преодолели темный поток погружающейся в ночь реки. «Все спят, – сказал Яманэко с едва заметной усмешкой. – Слава предстоящего подвига принадлежит нашему командиру. Теперь тайсё (командиру) осталось только воспользоваться благоприятным случаем. Пока остальные вожаки подведут свои отряды, можно завершить выполнение задания, ведь плод возмездия весит созревший уже для сбора. Как приготовим этих Коно Ситиро и Ситиносукэ: над медленным огнем? Или порежем их на ломтики для сасими? Давайте как раз обсудим этот вопрос о способе пыток, которых они достойны. Все как-то подзабыли, что эти ребята – всего лишь земледельцы. Ворота, однако… Ямаитати, подай руку». В мгновение ока Хёсукэ был на стене. Он втянул к себе наверх своего брата. Мёги Таро с открытым ртом наблюдал за происходящим. Потом послышались звуки, будто кто-то вытаскивал засовы. Ворота распахнулись, чтобы отряд смог войти внутрь ограды.

Гэмбуку в исполнении Онти Таро

Поверив этим обходительным и энергичным людям, вожак поскакал прямо в темноту. Заметил ли он, проскакав достаточно много вперед, что ворота за ним захлопнулись? Тут с дерева донесся барабанный бой. Его подхватили барабанщики на других деревьях. До того как Мёги Таро успел собраться с мыслями, он со своим отрядом оказался в центре, окруженном несколькими шеренгами людей Коно. Под командованием Икэно Сёдзи и Онти Таро они натянули тетивы своих луков со стрелами. Ливень стрел налетел сразу с трех сторон. Разбойники попадали, пронзенные безжалостными наконечниками. Кто-то повернул назад, но путь им преграждали ворота и стоящие рядом наготове люди Коно. Забредшие в ловушку горцы оказались в безвыходном положении. Вперед вышел Икэно Сёдзи: «Жалкие плуты! Ну-ка, подставляйте головы для заслуженного удара! Знайте, что с вами говорит Икэно Сёдзи, служащий рото у сюзерена Огури по имени Кодзиро Сукэсигэ, признанного даймё сотнями тысяч коку. Позволим банде сдаться и подвергнуться казни». На такое вежливое приглашение существовал один-единственный ответ. Мёги Таро медленно выехал вперед. Он прославился искусным владением пикой. Он достаточно долго руководил людьми и знал, что оборона Коно зависит от этих командиров. Против этого горца с длинным оружием Сёдзи располагал одним только мечом. Он ловко отражал нападения, которые Мёги организовывал тоже умело. Сёдзи никак не получалось приблизиться к противнику на опасное для него расстояние. Его жизни угрожала великая опасность. Тогда в дело вступил Онти Таро. Он вооружился длинным железным шестом, другого оружия он не признавал. Вид нового противника вызвал у Мёги усмешку. С этим обнаженным пареньком он разберется быстро. Он без труда зарубит Таро; но Таро был молодым. Острым краем алебарды он коснулся макушки его головы. Еще до того, как Мёги успел восстановить защитную позу, юноша железным шестом перебил ноги лошади под разбойником. Через минуту в свете факелов людей Коно Сёдзи держал в руках голову своего противника. На этом битва завершилась. Разбойники взмолились о пощаде. Люди Коно их всех порубили мечами. В живых никого не оставили; через запертые ворота не ушел никто.

Со стороны горы защитники усадьбы добились такого же успеха. Абукума Дзюбёэ смог придерживаться согласованной скорости движения по реке и по берегу. Он тоже поверил услужливому Таросаку, утверждавшему, будто Коно потерял бдительность. К тому же перед ним шел Мёги Таро. Подскакав к садовой изгороди, он взглянул через нее внутрь двора. В поместье со стороны, выходящей на реку, можно было услышать приглушенные и разрозненные крики. Мёги Таро явно его поджидал. Этот алчный паренек добивался доверия и заслужил его. Только вот пограбить ему еще не удалось, но очень хотелось. Такого желания не скроешь. По его команде разбойники его отряда толпой полезли через стену в узкое пространство усадьбы. Они бросились в сторону сонного дома с намерением ворваться внутрь, вырезать там оставшихся обитателей, стоящих на коленях в темноте в ожидании прихода разбойников. Но у парадного входа их встречал сам Мёги Таро. Амадо, ставень или щит, находящийся в руках людей Коно, с треском полетел в сад. Из темноты дома в нападавших залпами полетели стрелы. Люди Коно не стали ждать нападения, а сами заполнили сад, встав между стеной и разбойниками, перекрыв последним путь для отхода. В ярости Дзюбёэ погнал своих людей вперед. Этот недалекий человек даже не подумал о спасении своей шкуры, когда возглавил штурм дома. Узнав стоявших на рока Яманэко и Ямаитати, он издал крик радости. Тут пригодился подошедший отряд Мёги Таро. Его мерзавцы пытались прорвать окружение и скрыться на горе. Он прокричал своей банде ободряющие слова. Но вперед с обнаженными мечами вышли Хёсукэ и Дайхатиро. Хёсукэ выступил с воззванием. «К вам обращается Гото Хёсукэ, служащий каро у сюзерена Огури по имени Кодзиро Сукэсигэ, признанного даймё сотнями тысяч коку. Его в бою сопровождает родной брат Дайхатиро. Глупец, подставь свою голову для заслуженного наказания. Время твоего преступного разгула закончилось. Тебя и твою банду привели сюда, чтобы лишить жизни». Он рванулся вперед, Дайхатиро последовал его примеру. Абукума Дзюбёэ был человеком крупного телосложения. Его кираса, сшитая из железных пластин с помощью светло-зеленых ниток (моэги), в свете факелов ликующих людей Коно выглядела того же цвета, что и его испуганное лицо. Дайхатиро мрачно отступил в сторону. Хёсукэ пошел вперед, но на рожон не лез. Противник яростно взмахнул алебардой, Хёсукэ уклонился. Второй и третий удар тоже ушли мимо цели. Потом Хёсукэ изловчился и разрубил древко пополам. «Вай!» Абукума Дзюбёэ резко отступил, чтобы перевести дух и вытащить свой меч. При этом он оступился. Взмахнул руками вверх. И в следующий момент осел на землю, разрубленный от плеча до бедра. С возмущением Хёсукэ заметил, как через стену сбежало несколько разбойников. «Поймайте их! – приказал он. – Они предупредят величайшего из негодяев – этого самого Кудзурю. Без его головы наша задача выполненной до конца считаться не может».

Кудзурю со своим отрядом наконец-то достиг края поляны. С самого начала его поход ознаменовался неприятностью. Братья Казама на веслах при спуске по реке проявили себя трусами и слишком осторожными людьми. Он едва взобрался в седло, как у его лошади ослабла подпруга, и Кудзурю рухнул на землю. С испорченным настроением он поскакал через лес. Разрозненные крики послужили для него предупреждением о происходящей схватке, однако строения и стена стояли темными и молчаливыми – никакого признака света, никаких указаний на то, что где-то впереди идет бой. Озадаченный и терзаемый подозрениями, он остановился. Тут показались две или три фигуры покалеченных мужчин, с трудом пробирающихся через лес. В них он узнал своих разбойников. Услышав их рассказ, он пришел в ярость и очень испугался. В рото Огури он видел грозных противников. Он засомневался: стоит ли без промедления ретироваться в свою крепость или попытаться отомстить обитателям дома Коно. С одной стороны ответ на его сомнения принес отряд Коно под командованием Икэно Сёдзи и Онти Таро, выскочивший из ворот. Практически одновременно появились люди Коно, возглавляемые Ситиносукэ. В темноте леса определить их скромную численность было невозможно. С большей частью этого отряда Хёсукэ и Дайхатиро в лихорадочной спешке ушли в сторону крепости, чтобы встретить там дезертиров. Главарь вполне мог скрыться, если бы не его телохранители. Он принял решение спасаться бегством. По крикам своих людей, уже падавших под стрелами людей Коно и пытавшихся укрыться в лесу, он понял, что враг зашел с флангов и тыла. Он собрался прорваться сквозь них на коне. Но тут в дело вмешались братья Казама. С боевым криком они обнажили свои мечи. «Здесь стоят братья Казама Дзиро и Хатиро, служащие рото у сюзерена Огури по имени Кодзиро Сукэсигэ, признанного даймё сотнями тысяч коку. Кудзурю-доно ничего не остается, кроме как склонить голову и получить завершающий удар. Мы предлагаем более гуманную смерть, чем та, что ждет нашего врага, но она как раз подходит для того, кто служил сюзеренам Нитта». Казама Дзиро сказал правду. Кудзурю Куро на самом деле звали Икэгами Хатиро Уэмон Тамэкуни, он служил в качестве кэраи у Садакаты, приходившегося сыном прославленному Ёсимунэ, но он проявил большое упорство в движении сопротивления властям Камакуры. В таком интересном качестве на протяжении многих лет он служил дому своего сюзерена. После кончины последнего в Ситиригахаме он стал во всех смыслах ронином. Его имя человека, прожившего в роскоши и мятежах, присвоили горе с сомнительным названием (мэгуро). Теперь ему пришел конец. Медленно, даже как-то неохотно он поскакал вперед. Разгорячившись для боя, он яростно заработал алебардой, которая вертелась, как крыло ветряной мельницы. Но его противник человек по имени Казама Дзиро, отличался совершенным владением искусством фехтования. В подходящий момент отсеченный клинок упал на землю. Казама Хатиро сверг коня и всадника на землю ударом, перебившим передние ноги зверю. Как только Кудзурю Куро покатился по земле, Дзиро прыгнул на него и поднялся с его головой в руках. Перебив главарей разбойников, рото Огури встали в сторонке и наблюдали за работой людей Коно неподалеку. Здесь разбойников не ловили. Они бросили бежать в темноту, и многие скрылись в сторону своего пристанища в горной крепости. С мрачными улыбками Огури руководили преследованием.

Эти дезертиры попали в собственную ловушку. Гото Хёсукэ и Дайхатиро совсем их заждались. Под именами Яманэко и Ямаитати они попросили разрешения войти. Так как всех дезертиров Дзюбёэ собрал Кудзурю, то и некому было уличить их во лжи. Когда они рассказали повесть о поражении, им не поверили. Этих чужаков из Конгосана назвали большими трусами и шустрыми бегунами. Они приняли крики раненых людей, а также звон мечей за поражение. Сочувствующими и презрительными глазами их встретили те, что встречал их на мосту. После этого Яманэко и Ямаитати выхватили свои мечи и разогнали стражу. Люди Коно хлынули из леса, и малочисленный гарнизон из нескольких человек быстро лег под ударами мечей. Через какое-то время начали появляться дезертиры из отряда Кудзурю. Их пропускали в крепость по мере того, как они приходили, и тут же резали им горло. Доказательством полного разгрома банды послужило прибытие Онти Таро и Икэно Сёдзи с братьями Казама. Братьев встретили и, как положено, представили нашему мощному юноше. Эти крупные мужчины положили руку на плечо этого малого покрупнее их самих, даже крупнее Сёдзи, который увлеченно рассказал о его подвигах. Они внимательно глядели на него. Онти Таро переводил взгляд с одного брата на другого. Потом все трое взялись за руки. Повернувшись к Сёдзи, он взяли его в круг, и мощный крик удивления поступил от людей Коно.

С имуществом крепости разобрались без проволочек. Прелестниц и трофеи отправили вниз по реке. Девушки вошли в Кономуру пешком, трофеи внесли на плечах сельчане Коно. Трофеи достались богатые. Саму крепость спалили. Потом медленно потянулись воины, они побрели вниз по тропе, через холмы Ёсиногавы. Хозяин усадьбы, сменивший своего усопшего отца, Ситиносукэ рассыпался в щедрых благодарностях. Доля рото Огури в трофеях была такой, что им больше не пришлось просить помощи у дома Коно, так как он стал их банкиром и ссужал средства на восстановление домов Огури и Сатакэ. Женщин соответствующим образом сопроводили до их домов. Селянина Таросаку назначили главным тедайтэем дома Коно со свободным доступом на его кухню. Осталось только лишь решить судьбу Хаябусы Таро. Договорились, что она должна быть не хуже судьбы его приятелей. Его вывели в сад и предложили на выбор сразиться с Онти Таро или лишиться головы без лишних усилий. Он выбрал вторую кару, как не такую болезненную и в равной степени неизбежную. Потом прошли дни зимы и весны в тамошнем умеренном климате и в гостеприимном окружении обитателей дома Коно. В один прекрасный день Таросаку радостно принес известие, ходившее по всей провинции. В соответствии с ним рото Огури должны были встретить своего сюзерена в Хираока-но Кумабусэ. Пришло время прощаться. С радостью рото отправились на встречу со своим господином. С большим сожалением и пожеланиями доброй судьбы Коно наблюдали за тем, как на лодках их уносило вниз по реке; радуясь удаче, Ситиносукэ произнес: «Имя Огури в Кономуре никогда не забудут; и гэмбуку Онти-доно», – добавил он. Так и случилось.

 

Глава 21

Отмобилизование рото

Повествование о приключениях рото теперь будет касаться севера Японии. Здесь нагляднее всего можно проследить судьбу Мито-но Котаро, служащего связующим звеном между ними. После общения с разбойниками из Уэно он продолжил путь на север и без каких-либо происшествий прибыл в Юки. Здесь его ожидало разочарование. Из разговоров он узнал, что никто из рото Огури здесь не появлялся. В «Юкии» тэйсю по имени Дэнкуро рассказал ему, что не так давно в этом городе побывали братья Танабэ Хэйрокуро и Хэихатиро. В расстроенных чувствах они ушли на юг, вероятно в Камакуру или даже в Киото; быть может, решили обойти города на тракте Токайдо или горы Синано? При всем желании и всей остроте ума Дэнкуро посоветовать своему собеседнику ничего не смог. Мито-но Котаро решил последовать за братьями. По крайней мере, он мог рассчитывать на то, что в этом направлении ему повезет найти достойную себя компанию. С кем-нибудь из своих соратников он обязательно встретится. В любом случае он должен повстречать своего господина, быть может, даже пригодиться ему, и его путешествие приобретет смысл. Юки с его близостью к нынешней вотчине Иссики клана Огури он нашел не самым безопасным местом для того, кто искал Сукэсигэ. Даже окрестности Муромати были безопаснее, чем земли, находившиеся в когтях Бакуфу из Окурагаяцу. Под видом странствующего жреца он вернулся и, как только это сделал, начал аккуратно выспрашивать так, чтобы по неосторожности не выдать своего господина. Он решил не соваться в Камакуру. Интересоваться можно было судьбой Танабэ после получения информации о своем господине. Застигнутый дождем, он остановился на какое-то время в деревушке Офуна, расположившейся у подножия небольшого холма (Осака). Дождь перестал ближе к вечеру, и Мито-но Котаро продолжил свой путь. Он уже было подошел к входу в долину, ведущую к Яманоути, как на дороге появился селянин, во всю прыть погонявший свою лошадку. Как раз когда он доскакал до Котаро, у него оборвалась подпруга седла. Этот достойный селянин сверзился бы в грязь, а его зверь умчался в неизвестном направлении, если бы наш жрец железной рукой не ухватил его за уздечку.

Селянин, несмотря на падение, сразу догадался высказать самую почтительную признательность своему благодетелю. «Надо бы проявлять больше осторожности, – сказал Котаро, – когда пускаешься в путь в такой спешке. Добрый человек, вам грозит потеря и вы торопитесь убежать от нее, или услышали о добродетели, поэтому спешите ей навстречу?» Селянин почесал свои ушибленные конечности. Ворча и стеная, он похромал к своему животному. Котаро снял одежду и мешки, которые, неловко связанные вместе, служили селянину седлом. Он собрался показать этому человеку, как надежнее смастерить седло. «Сначала уздечку следует…» Достойный рыцарь не смог продолжать урок. Этот селянин ровно настолько не воспринимал его инструкцию, насколько сам жрец проявил равнодушие к ответу на свой вопрос. Однако первые же слова, произнесенные селянином, пребывающим в большой спешке, привлекли внимание Котаро. «Я должен перед вами извиниться, преподобный господин. Примите благодарность Тёдзаэмона, питающего к вам почтение и уважение. Однако сегодня предлагают великое представление. Объявлено о предстоящем совершении казни. В Омати обещают не простое приведение в исполнение приговора на Року-Дзидзо. На закате в Юигасато на Кайхине головы лишатся два самурая. В этой связи простого народа на место казни собирается больше, чем обычно. К тому же эти самураи считаются отъявленными негодяями. Они тайно проживали в Судзукии на Юки-но-Сита. Этот постоялый двор называют самым уютным. Только, выглядывая в сад этого постоялого двора, они вынашивали самые недобрые замыслы. Доведенные до отчаяния гибелью своего господина, погибшего в бою у Яхаги на территории провинции Микава, эти ронины замышляли убийство принца Мотиудзи. Но Акихидэ-доно был, как всегда, начеку. Получив сообщения от своих лазутчиков, он вызвал тэйсю и приказал их связать. На его голос в ночи радостный банто открыл дверь, чтобы впустить кэраи Иссики, которые заполонили весь дом. Оками-сан со служанками стояла охваченная ужасом, не смея даже шепотом поднять тревогу. Таким образом, этих двоих захватили спящими и связали. Причем ломать двери не пришлось, да и оказать сопротивления не получилось. Великой была радость Иссики-доно; такой же большой, как его страх перед рото Огури. Пленение братьев Катаока, а также их казнь сегодня на закате можно назвать крупным событием и поводом для радости в Камакуре». Увы! Увы! Человек этот явно был слаб рассудком. Инструктаж по поводу искусства верховой езды на том и закончился, к удовольствию Катаока и летописца, слабо разбиравшегося в лошадях. Через мгновение Котаро оседлал скакуна. Встревоженный селянин попытался было остановить его, но Котаро хорошим пинком отправил его назад в болото. Мужчина привстал на руках и коленях, чтобы посмотреть вслед удаляющемуся галопом воину, устремившемуся в Камакуру к Юигахаме.

Сообщение селянина подтвердилось. Постоялый двор под вывеской «Судзукия» представлял собой небольшое заведение для спокойных постояльцев, расположенное на проспекте Хатимангу. При виде многолюдных процессий жрецов, посещавших храм, и Даймё, приносящего санкэй, братья Катаока, считающие своего господина погибшим при Яхаги, поселились здесь и стали ждать случая, чтобы убить Иссики Акихидэ либо во время санкэя к храму, либо по пути во дворец Окура. Тэйсю охотно принял своих уже побывавших здесь постояльцев. Он никогда не связывал пожар в Кайдзодзи с рото Никайдо, искавших лучшей доли, чем монастырские богомольцы. Однако их пребывание оказалось недолгим, да и удача им почему-то не улыбнулась. Непослушный вельможа явно предпочитал Ёко-одзи или перекресток, связывающий с ясики, походу из Омати по проспекту. Иссики относился к категории людей, стремящихся к власти как таковой, а не к ее демонстрации. Отсюда его влияние на своего сюзерена, который любил ее демонстрировать, но осуждал чрезмерное выставление напоказ власти со стороны своих великих вельмож. Отсюда же его неприязнь и подозрительность к великим и расточительным сюзеренам Яманоути и Огигаяцу. Со своим братом Наоканэ, служившим градоначальником в Камакуре, Акихидэ располагал глазами и ушами повсюду. Поэтому ему быстро удалось узнать о прибытии братьев Катаока. После пленения их несколько дней продержали в заточении. Догадаться о причине того, почему они хвастались, большого труда не составило. Просто они ничего не знали о месте, где скрывается Сукэсигэ, если он еще вообще оставался живым. Акихидэ узнал в этом жреце переодетого рото, покушавшегося на его жизнь. К великому стыду, Ёкояма ничего ему не рассказал о Сукэсигэ. Головы Косиро оказалось достаточно этому великому сюзерену, и он отбыл, довольный заявлением о наказании этих попрошаек. Тем самым братьев Котаро не казнили; целый месяц они провели в заточении города Камакуры, однако это все-таки не отдых в знаменитом санатории. С растущим гневом два высоких жреца взирали на мужчин, пока их вели к плахе, связанных как зверей, с осунувшимися лицами и ввалившимися глазами. Можно было с удовлетворением отметить разве то, что походка у них оставалась пружинистой, а энергия пробивалась наружу.

Распорядитель бросил взгляд в сторону храма Хасэ Каннон. Солнце уже почти приблизилось к обводу горы. Как только оно его коснулось, он кивнул. Исполнитель приговора шагнул вперед и прошел за спиной Катаоки Катаро. Получалось так, что первым страдать придется Харунори. Толпа колыхнулась, и народ двинулся вперед в предвкушении зрелища. Зло нахмурившись, офицер обернулся и приказал якунинам оттеснить зевак, чтобы освободить для палача пространство и позволить заняться своим делом. Народ взвыл, послышались крики: «Прошу не толкаться! Мое ухо! Мой нос! Ребра, мои ребра!» Тут через кордон прорвались два рослых священнослужителя и встали посередине свободного пространства. Они громко прокричали: «Перед вами находятся братья Танабэ, служащие рото у господина Огури по имени Кодзиро Сукэсигэ, признанного даймё сотен тысяч коку. Спасение рядом. Соизвольте, добрые господа, собраться с духом». Тут же великий рев поднялся среди толпы и якунинов. Офицер подал палачу знак рубить головы незамедлительно. Он положил руку на свое собственное оружие. Но ни тот ни другой ничего сделать не успели. Хэйрокуро своей мощной рукой метнул тело одного из якунинов и уложил обоих: офицера и палача. В то же мгновение Хэихатиро перерезал путы на братьях Катаока. Вооружение мятежников началось с двух мечей лежащих представителей власти города. Братья Танабэ спрятали свои мечи в своем сякидзё. Якунины замешкались. Народ разбежался. Но отбежали зеваки только на безопасное расстояние, чтобы понаблюдать за предстоящей дракой. Схватка оказалась не настолько забавной, как ожидалось, ведь слава о рото Огури простиралась от бухты Зеленого леса (Аомори) до пролива Большого поворота (Осуми).

Танабэ Хэйрокуро стоял над поверженным офицером. «На кону, – предупредил он якунинов, – голова вашего господина. Никому не двигаться». Этот самурай оказался человеком храбрым. Он закричал: «На кону ваши собственные головы, негодяи! Убейте или плените этих мужчин! Выбирайте, их головы полетят с плеч или ваши собственные!» Хэйрокуро поклонился, и в следующий миг голова богё покатилась по земле. После этого рото Огури в тесном строю погнали якунинов. Так они расчистили себе путь, но на них напали с тыла. Вынужденные вести сражение на два фронта, они не смогли значительно расширить свою территорию. «По крайней мере, – сказал Катаока Катаро, – нас ждет более достойный конец. Эти ребята отступать не собираются. Они нас измотают, и в скором времени здесь появятся лучники из Камакуры. Мы страшно сожалеем, что впутали вас, милостивые государи, в решение нашей судьбы». Хэихатиро ответил ему так: «Почему бы не разделить судьбы своих соратников? К тому же нам всем вместе предстоит давать отчет перед нашим господином в Мэйдо. Но время для вспарывания живота еще не наступило. Ах! Народ что-то зашевелился. Не лучники ли идут? Нет, люди разбегаются в беспорядке. Котаро! Котаро! Мито-но Котаро!» Вчетвером они заплясали от радости. Посылая свою лошадь из стороны в сторону, Котаро разгонял перед собой народ и якунинов. Он с большим толком пользовался своим, увенчанным железом сякудзё. Наша четверка самураев бросилась к нему. Все вместе они снова взялись за якунинов. Те не устояли. Ведь их учили поддержанию общественного порядка, а не сражению в открытом поле. Им поручали заниматься уголовниками, а не утихомиривать рото Огури. Оставим их заботам самураев Асикага. Пятеро из этих отчаянных ребят наступают им на пятки. Несомненно, еще пять, а то и их господин собственной персоной, явятся под видом жрецов, чтобы вступить в эту схватку. Тотчас же блюстители закона и народ стали разбегаться во все стороны. Пятеро мужчин, оставшихся на песчаном холме Кайхин, уставились друг на друга как на восставших из мертвых. «Наш господин, – сказал Котаро, – вполне здоров и находится на пути в Юки. Наша задача состоит в том, чтобы присоединиться к нему. Как бы нам незаметнее отсюда уйти? Эти ребята вернутся, как только известия достигнут Юки-но-Сита». Катаока Кадзиро указал на лодку рыбака, вытянутую на берег ниже по течению. Без лишних слов все бросились к ней. Лодку скоренько спустили на воду и в сгущающейся темноте вышли в море. Тайро Акихидэ совсем не обрадовался, когда узнал о случившемся избавлении его пленников, а также о том, что как минимум пять рото Огури практически находились у него в руках, но все-таки сбежали. А теперь они высадились где-то рядом с Коцубо. «Этот глупый малый из бугё, – проворчал Акихидэ, – сложил свою голову в бою. К сожалению, его клан не получится подвергнуть репрессиям за его личную трусость. Среди якунинов каждый второй мужчина должен тянуть жребий на смерть, остальных следует перевести в категорию хининов (отверженных). Приказываю все это исполнить!»

Убедившись через несколько часов плавания в том, что их никто не преследует, рото Огури медленно повернули обратно в Юки. Никаких известий о своем господине они здесь не услышали, зато обнаружили, что постоялый двор Дэнкуро полон народа из сельской местности, взволнованного по поводу двух случившихся событий. Оба этих события представлялись совсем странными и вызвали непередаваемое изумление среди населения. Замок Юки считался неприступным, власть его хозяина непререкаемой, но ни стены, ни господин не смогли предотвратить обрушившихся на Удзитомо-доно ударов судьбы. Его дочь Сираито (Белая нить) к 16 своим годам отличалась редкой красотой. Даймё вынашивал далекоидущие планы и лелеял большие надежды, намереваясь удачно выдать дочь своего дома замуж или дождаться рождения ею сына. Понятно, что этой девице не угрожало никакое насилие в своей вотчине, тем более под неусыпной заботой отца. Однажды выехав в город, чтобы доскакать до живописного тенистого монастыря Кокёдзи и навестить его настоятеля, Юки-доно увидел новый алтарь, воздвигнутый совсем рядом с монастырскими воротами. Как оказалось, разрешения на его постройку никто не давал, никого из священнослужителей, способных дать разъяснения по ее поводу, разыскать не удалось, а сам настоятель о его строителях ничего не ведал. В дурном расположении духа властелин вернулся в замок, чтобы устроить своему дворецкому хорошую взбучку. Юки-доно с радостью предложил свой вклад. Его подчиненный, распростершись с извинениями, выглядел предельно озадаченным. Он пообещал разобраться с этим делом. Автора инициативы пообещали наказать большим штрафом, и эта сумма поступит в казну их господина. Тем самым получит поддержку благородное начинание, которое обойдется Юки-доно совсем недорого. Необычный для нее интерес к алтарю проявила присутствовавшая при беседе Сираито. Ее отец описал красоту оформления этого алтаря, затейливую резьбу птиц, зверей и цветов, колонн, покрытых позолотой и красной краской, лакированных панелей потолка с золотым окладом. Внутри находилось изваяние Каннон о тысяче рук, но Удзитомо больше всего понравился бронзовый Дзидзо Сама, занимающий боковой алтарь. Сираито очень мило настояла на том, чтобы расследование поручили ей самой. Удзитомо рассмеялся и уступил дочери. Он знал (и Сираито тоже), что дворецкий проведет собственное расследование и узнает обо всем гораздо раньше девушки. Но она попыталась опередить своего слугу. Девушка покинула покои отца, чтобы сразу выбраться из замка и повидать новый алтарь. Мальчик-жрец впустил деву внутрь. С бойкой осведомленностью он объяснял значение всех изображенных символов, внутренний замысел автора, воплощенный в изваянии и резьбе. В буцуме находилось самое намоленное изображение этой богини, прибывшее в этот уголок Японии по воле волн и течения из Морокоси (Китая). Только эта дева своими глазами смогла рассмотреть настоящее сокровище. По ее распоряжению вся ее свита вышла на веранду монастыря. Время шло, но дева все не появлялась. Поднялся тревожный ропот. Тут как раз прибыл каро с заданием о проведении разбирательства. Без промедления он поспешил внутрь алтаря. Но там никого не было. Алтарь, украшения, изваяние богини и богов просто исчезли. В удивлении все присутствующие пытались протереть свои глаза. Они толпой бросились внутрь старого и грязного монастыря Кофукудзи, оставленного без присмотра много лет назад и ставшего местом для забав чумазых детей земледельцев соседних деревень. Сначала народ слушал выраженное кем-то удивление с плохо скрываемой насмешкой. Все жители Юки знали о существовании этого ветхого алтаря. Потом лица у всех приняли самое серьезное выражение. Никто не сомневался в представшем всем видении. Недобрые вести донесли Удзитомо, и его охватило отчаяние. С мужчинами он мог бы сразиться, но здесь речь шла о чем-то сверхъестественном. Поиск вверх и вниз по течению реки не принес ни малейших следов исчезнувшей девушки. По счастливому стечению обстоятельств Югё Сонин как раз в этот момент добрался до города Юки.

Дзёа нашел пристанище со своим братом по секте в Тэннёдзан Кокэндзи. Здесь этот добрый жрец денно и нощно молил о духовном возрождении человечества, об обретении им правильного пути и вхождении в состояние Букка. Сельское население тянулось к этому праведнику, чтобы испросить у него благословения и дзюнэны. В первом ряду каждый день находился крупный малый, самый набожный, но никогда не просивший показать священное писание. В конечном счете в один прекрасный день он вроде бы решил, что нужная в его случае степень безгрешности достигнута. Набравшись храбрости, он подошел к епископу с протянутой за оберегом рукой. Дзёа Сёнин сомкнул глаза в блаженном размышлении. Малый застыл перед ним в ожидании. Сторонние наблюдатели и те, кто стоял за ним, глубоко подавили свое нетерпение и получили большие заслуги для своих душ. Тем самым они ускорили их полное забвение примерно на несколько секунд в предстоящих им миллионах лет существования. Дзёа широко распахнул глаза и взглянул на просителя. «Я! Ё! – воскликнул он. – Паршивая свинья в человеческом облике! Ты что, собрался попытаться воспользоваться терпением и доверием вашего Дзёа?! Убирайся отсюда к своим грязным грехам! Святость нельзя призывать на помощь порокам!» В смятении это создание отскочило назад и бежало из святых окрестностей. Народ толпой бросился к монастырским воротам, чтобы только увидеть громадную обезьяну, скакавшую по дороге и скрывшуюся в соседнем с Кокёдзи леске. В этот момент сообщили о прибытии Юкидоно. Он пришел, чтобы просить у Дзёа совета. Заливаясь слезами, он рассказал о странном исчезновении его дочери. Дзёа глубоко задумался. «Возможно, – предположил он через какое-то время, – этот обезьяноподобный человек причастен к свершившемуся похищению. Конечно же ее соблазнил этот Ёкай (призрак). Соизвольте провести облаву в северных лесах. Если дочь вашей светлости отыскать не удастся, тогда обращайтесь к Дзёа за помощью снова. Советы вашего жреца будут зависеть от конкретных обстоятельств». Ситиро Удзитомо в сопровождении единственного рото сразу же отправился в лес на северо-западных склонах Ивафунэ – Тэруисиямы. К месту назначения они добрались ближе к вечеру. Удзитомо остановился в начале склона горы в раздумье, что ему делать. Быть может, следовало поискать укрытия и совета в храме Дайтидзи, находившемся неподалеку. Да, так он и сделает. Как только он обернулся, чтобы распорядиться о возвращении к месту, где они оставили лошадей, увидел жреца, стоящего рядом под деревом. То был крупный, неприятный на вид человек. Но, одетый в мышиного цвета кимоно с накинутым на голову дзукином и с четками из хрустальных бус, он хотя бы внешне напоминал священнослужителя. При приближении Удзитомо он стал уходить прочь. Удзитомо ему крикнул: «Постойте! Погодите! Господин священник, ответьте только на один вопрос!» Человек повернул к нему хмурое лицо: «Для жреца этого мира больше не существует; люди для него тоже прекратили свое существование. Если люди этого мира ищут пристанища, то оно находится перед их глазами. Входите внутрь, и пусть Будда примет вас так, как вы того заслуживаете. Наму Амида Буцу! Наму Амида Буцу!» Жрец медленно продолжил свой путь. В ярости Удзитомо чуть было его не ударил. Но все-таки смог сдержаться. Поверх деревьев леса появилась башня пагоды. Занятый своим делом, он ее как-то сразу не приметил. Юки Ситиро опустил глаза, чтобы поблагодарить своего грубого собеседника. Тот уже скрылся из вида. «Какой шустрый, однако! – удивился Юки. – Куда ушел жрец?» – «Какой жрец?» – переспросил рото. «Просыпайся! – упрекнул его Юки. – Не время тут спать, пора быть начеку. Ночлег надо искать наверху». Возразить своему разгневанному господину рото не решился. Из-за событий последних нескольких дней Удзитомо пребывал в язвительном настроении.

В сопровождении рото Удзитомо двинулся вверх по дороге в гору. Они еле тащили ноги, как будто налитые свинцом, а пагода при этом удалялась на пройденное ими расстояние. Уже сгущались сумерки. Но когда они почти выбились из сил, к их большой удаче появился молодой жрец, стремглав поднимавшийся по склону. Он бы проскочил мимо, даже не поприветствовав наших путников, но Удзитомо ухватил его за одежду. Попав таким манером в плен, жрец спросил с видимой опаской или недовольством, что от него хотят эти люди. «Мы ищем пристанища на ночь, – ответил Удзитомо. – Прошу проводить нас до монастыря, находящегося поблизости, до которого мы никак не можем дойти». – «Его на самом деле трудно найти, – последовал ответ. – Только тот, кто искренне желает в него войти, отыщет его ворота. Но для этого требуется откровенное желание такого подвига. Следуйте за мной или за собственным носом по вашему желанию». С таким едким замечанием он счел себя свободным и скользнул вверх по склону, чтобы скрыться, словно в тумане. «Что за дерзкая компания монахов! – громко проворчал наш самурай. – Да очистит пламя и меч в один прекрасный день их обитель! Не всегда им скакать по правой стороне. Но больше всего все-таки хочется посетить этот странный монастырь». После этих слов он заметил совсем недалеко в темном лесу ворота. «Неудивительно, – засмеялся он, – что бритоголовый позволил себе потешаться над нами. Взгляни, Такэёси! Приют и пропитание наконец-то нашлись, причем совсем под рукой». Вокруг стояла тишина, но по нарядному и ухоженному виду можно было судить о работе заботливых рук. Как только они вошли внутрь, вперед выступил сёкэ: «Совершенно очевидно, милостивый государь, что вы ищете приюта на эту ночь. Многие сюда приходят – и остаются насовсем. Место здесь спокойное, тихое, как склеп. Наш настоятель пока что находится в отлучке, но извольте войти. А объясняться будете с ним. У нас заведено предоставлять гостям угощение. Ничего особенного нет, кроме того, что растет из земли». Юки Ситиро ответил монаху так: «Известный нам сёдзин (овощные блюда) вашего братства не уступает рыбным и мясным блюдам простолюдинов. По правде сказать, в монастырях обитают самые искусные повара». Монах ухмыльнулся: «Наш местный повар прекрасно владеет своим ремеслом, и он готовит непревзойденные по вкусу блюда. Извольте войти». Он проводил их в просторные внутренние палаты. «Здесь следует подождать приглашения нашего осё. Его аппетит не позволит ему долго ждать».

«Какой неприятный малый! – посетовал Юки-доно своему рото. – Ему бы только глумиться. Мне не нравится его манера вести беседу и само место не по душе». – «Быть может, – заговорил рото, – хотя бы повар и его угощение соответствуют его бахвальству. Вашей светлости нужен отдых и еда для выполнения сложного своего задания». Удзитомо с его слугой пришлось какое-то время ждать. Они уже начали сонно поклевывать носом. Вдруг Удзитомо выпрямился и встряхнул своего попутчика: «Нельзя спать в таком чудном месте. Что это за шум?» В соседнем помещении кто-то будто бы жевал и громко чавкал. Удзитомо поднялся и потихоньку приблизился к перегородке. Проделав мизинцем отверстие в шелковой ткани, он глянул в нее. Ацу! Его глазам предстало ужасное зрелище. Он увидел того самого отвратительного на вид жреца, раздувшегося в несколько раз. В миске он толок мясо свежих нарезанных конечностей и кровь. Свое месиво он время от времени отправлял в рот и жевал с превеликим удовольствием. Чудовище подняло миску и громадной палкой-мешалкой отправило остатки трапезы в свою объемную глотку. «Теперь займемся остальными», – прорычало оно. Поднимаясь, ужасный жрец уловил блеск глаза Удзитомо в отверстии перегородки. Послышались громовые раскаты смеха. «Ха! Ха! Добрый самурай приходит незваным на праздничный стол. Разве тебя не предупредили о том, что здесь гостей подают на праздничный ужин? Разве не вы сами искренне пожелали войти в наш священный приют? У нас как нигде больше предаются чревоугодию. Понятно, что наш Юки-доно должен доставить удовольствие любителю поесть Ёкай-доно, причем в самом прямом смысле этого слова».

Ах! Сомнений больше не оставалось: перед ним находился похититель несчастной Сираито. Приказав рото следовать за собой, Удзитомо разорвал перегородку и оказался лицом к лицу с оборотнем. Натянув тетиву своего лука, он тщательно прицелился, а потом стрелу за стрелой пустил во врага. Ёкай радостно ревел и бесновался. Он ловил стрелы рукой, пастью, гнул и ломал их железные наконечники. Юки Ситиро пришел в великую ярость и отчаяние. «Давай! Меня охва тывает голод», – ревел оборотень. «Меня охватывает голод», – ворчал Удзитомо, но сражаться ему приходилось на пустой желудок. Он бы сам с радостью растерзал плоть оборотня. «Связь со злом ведет к утрате приличных манер, – подумалось Ситиро. – Пребывание в компании этого приятеля склоняет к внешним проявлениям его поведения». Ужасно вопя, клацая зубами и скрежеща когтями, Ёкай подбирался к нему. В отчаянии Удзитомо выхватил свой меч и ударил им изо всех сил. Меч как будто бы встретил глыбу гранита. Край лезвия утратил остроту и сломался. Когти оборотня впились в его тело. Еще мгновение, и зубы чудовища вонзятся в шею Удзитомо. «Хатиман Юмия Мариситэн!» Последним усилием Удзитомо ударил в сверкающий глаз оборотня своим кинжалом. Клинок погрузился в податливую субстанцию. Наш самурай оказался на земле. Монастырь, Ёкай, все признаки ужасного пиршества вурдалака исчезли. Он лежал на склоне горы в темноте леса. Совсем рядом лежал его рото. В сумрачном свете звездной ночи можно было разглядеть, что тело рото кто-то разрубил на куски. Удзитомо приложил руку к голове. Неужели вся пережитая сцена была видением и приступом безумства? Неужели этот человек погиб от руки своего господина? Юки Ситиро горько заплакал.

Пиршество Ёкай

На рассвете он выкопал могилу, чтобы похоронить останки своего несчастного слуги. Потом медленно спустился по склону. Ближе к самому подножию он набрел на девочек, резвившихся перед воротами. В том, что усадьба и ее обитатели настоящие, на этот раз можно было не сомневаться. Он подошел, чтобы попросить пристанища и еды. Девушка, к которой он обратился, тревожно отпрянула. «Прошу вас, милостивый государь, – попросила она, – сюда не заходить. Каким ветром вас занесло на эту гору? Здесь поселился самый страшный на свете ёкай. Жители окрестностей несут подношения для его ужасных оргий. На услужение ему отправляют или предлагают у алтарей девушек». Удзитомо только обрадовался. Наконец-то удалось обнаружить берлогу этого оборотня. «Расскажите мне, а меня зовут Удзитомо, – попросил он, – что надо сделать. Спасение у вашего порога. Всех надо вернуть в свои дома». Девушка взирала на него с сомнением. Потом сказала: «Храбрый сударь, обдумайте это дело получше. Если вам суждено будет вернуться, принесите с собой веревку, свитую из такого пенькового полотна, которое жертвуют богам. Вот ей-то он не может противиться. Принесите с собой побольше баклажек с сакэ. Он его выпьет и пробудится. Приведите с собой свору собак. Он очень любит псину. Под псину он выпьет гораздо больше. Так может появиться шанс разделаться с Ёкаем. Иначе вам не суждено вернуться. Предоставьте нас судьбе в виде его похоти и прожорливости». Самурай назвал себя: «С тобой говорит правитель Юки по имени Ситиро Удзитомо. Я обязательно должен вернуться и покорить вашего Ёкая. Не падай духом». Уверенный в себе, он дал стремена своему коню и поскакал прочь.

Первым делом Удзитомо решил найти Дзёа и все ему рассказать. Этот достойный священнослужитель вел беседу с пятью крупными мужчинами в одежде жрецов. Как только Юки-доно появился в его комнате, он сошел со своего помоста, чтобы поприветствовать гостя и послушать рассказ владельца замка. «Момент выдался самый благоприятный. Здесь как раз собрались подходящие участники вашего предприятия. Сделайте все, как посоветовала служанка твердыни ёкая. Извольте взять с собой вот эти три мешка. Когда прижмет и сложится неясная ситуация, откройте первый из них и достаньте то, что в нем находится. Что будет дальше, покажет время». Дзёа передал ему три мешка разного цвета с соответствующим порядковым номером. «Это ваши деси (ученики), милостивый государь?» – спросил Удзитомо, с завистью глядя на статных жрецов, назначенных ему в помощники. Он их где-то уже видел, только не мог вспомнить, при каких обстоятельствах. «Нет, не мои. И в вашей свите они не состояли, – прозвучал ответ священнослужителя. – Они служат рото при Огури, а сейчас заняты поиском своего сюзерена Сукэсигэ. Это – люди, не имеющие себе равных в силе и владении оружием». Он обернулся и позвал их для разговора. На опасное задание они согласились с радостью. Подготовка в путь потребовала совсем немного времени. Ночью все было готово: пеньковая веревка, сакэ, собаки; все местные пьяницы им просто обзавидовались. «Эти достопочтенные господа уже точно на пути к нирване. Никому еще не доставался такой объем вина, равный целой вселенной».

Собрав все необходимое, они пустились неторопливым караваном в горы. Найти нужное место труда не составило. При виде диких невозделанных склонов рото Огури задались мыслью, а можно ли здесь отыскать человеческое жилье или что-то хотя бы отдаленно на него похожее? Удзитомо повел спутников вверх по долине, мимо коварного выступа, скрывшего его находку от глаз любознательных людей, взиравших снизу вверх. У прекрасной усадьбы все вызывало восторг: ворота из камня, участок ухоженной земли. У ворот собрались женщины, как будто ждали их прихода. Они простерлись от страха и благодарности. Заговорила знакомая Удзитомо девушка, которая выступила от имени всех остальных: «Встречаем вас с почтением и глубочайшим уважением. Милостивый государь, о вашем приближении сообщил лай, и мы принесли угощение. На наше счастье, ёкай ушел за помощью в Дайтидзи, где ему потребовался совет монахов по поводу восстановления глаза, утраченного в схватке с неким оборотнем, оказавшимся сильнее его самого. Если ему не помогут, тогда придется ждать калпас (неисчислимое количество лет), чтобы глаз вырос снова. Извольте войти и спрятаться до наступления благоприятного момента». Она и спутницы с удивлением смотрели на крупных мужчин, сопровождавших повелителя Юки. «Говоря по правде, если кто из представителей смертных людей и способен вступить в схватку с этим зверем, то вот эти мужчины, родившиеся от женщин. Пусть ками подарят им победу! В добрый путь!»

Во главе с женщинами все вошли на территорию усадьбы. Здесь произошло переодевание. Удзитомо с рото примерили женскую одежду. В таком виде их проводили в комнату поближе к сцене страшных пиров ёкая, и воины присели там в ожидании вызова. Сидеть пришлось не долго. В скором времени через их комнату пронесся порыв ветра, пропитанный запахом крови, а в пиршественную залу вкатилось густое черное облако. Облако медленно рассеялось. В центре комнаты показалась фигура сидящего громадного ненавистного жреца, как будто материализовавшегося по зову своей лающей и воющей трапезы. Повязка закрывала провал на месте утраченного глаза, проткнутого кинжалом Удзитомо. Мощным кулаком этот оборотень ударил в массивный гонг, висевший рядом с ним. Тут же явилась служанка и распростерлась перед ним ниц. «Что означает все это аппетитное буйство, этот лай и вой псов, как будто уже готовых отправиться мне в рот?» Он ворчал и глядел на нее страшным своим глазом. «С уважением и нижайшим почтением прошу страшного и любимого духа принять извинения вашей преданной рабыни. Движимая желанием угодить, ее недальновидная мать решила прислать ради увеселения нашего господина в подарок собак и вина. Просьба ее заключается в том, чтобы вы соизволили отведать все это». – «Отведать! – взревел ёкай. – Кто бы возражал?! Сначала собаку, а потом как раз того, кто все это прислал. Оба должны познакомиться с дьявольской дробилкой. Тащи присланных собак!» Он шумно угнездился на своей лежанке и застыл в кровожадном ожидании. Потом появились остальные женщины с многочисленными собаками, а среди них замаскировались рото и сам Удзитомо, согнувшиеся под тяжестью баклажек с сакэ. Оборотень посмотрел на вновь вошедших слуг. «Женщины из деревни, доставившие подношения», – робко объяснила служанка. «А с ними те, кого отвергают Небеса, – прорычал ёкай. – Они совсем не подходят для дамской половины моей усадьбы, зато прекрасны на вкус и подходят для моих зубов. Они выглядят плотными, как резина». Он схватил собаку. Разорвав ее пополам, сунул свою пасть внутрь собаки, чтобы высосать кровь. Затем всю ее сжевал: шкуру, плоть и кости. Вылив в себя баклажку сакэ, оборотень смыл остатки первой порции трапезы в ненасытное брюхо. Когда он схватил вторую собаку, несчастное животное громко заплакало. «А вот новое приобретение. Она что, не может примириться с любовью своего ёкая? Прекратив лить эти глупые слезы, разве она не соглашается с тем, чтобы ее развязали, и с благодарной мордой добавила мне удовольствия? Только вот правдивого ответа от такой твари вряд ли получишь. Главное правило моего дома давно известно всем. Жертва всегда с самого начала соглашается со своей судьбой. С улыбкой или слезами она достается всем вам, милые девушки, на радость вашему духу. Нынешним днем ваше служение мне заканчивается в качестве десерта на основное блюдо в виде этих собак». После этих слов он разорвал еще одного пса, запрокинул голову и вылакал новую баклажку сакэ. При этом никто не заметил движения ликующей ярости со стороны Удзитомо. Он понял, что дочь его жива. Несомненно, Сираито оставалась в плену у ёкая.

Оборотень пожирал все новых собак и запивал их сакэ, но теперь он стал употреблять в два раза больше вина. На одну собаку приходилось две баклажки. «Для поддержания аппетита». Оборотень стремительно вступал в состояние беспечности. В этом состоянии он начал хвастаться, как все пьяные создания. «Теперь пора с кем-нибудь помериться силой. Этих жрецов легко обвести вокруг пальца. К сожалению для ёкая, они принесли с собой священные амулеты, а также действенное снадобье для заживления раны, нанесенной этим ничтожным человеком. Одно только лишь имя Юмия Хатиман направляло его оружие в уязвимое место. Еще одно мгновение, и зуб ёкая должен был сокрушить его хребет. Однако эти жрецы отличаются большим коварством. Предположим, что я проник под их личину, как это случилось тогда с Дзёа Сёнином. То снадобье может оказаться отравленным, чтобы лишить меня силы. Принесут нужную веревку. Крепко скрутят ёкая. А тут еще женщины из деревни! Работа в полях укрепляет мышцы. Своими руками они должны связать меня». Служанки принесли пеньковую веревку. Рото Огури окружили оборотня и крепко стянули заранее заготовленную веревку. По условленному сигналу они закончили дело. Ёкай зевнул и потянулся. Веревка порвалась, как нитка.

«Ах! Как хочется пить! Принесите сакэ, и немедленно!» Еще одна баклажка сакэ. За первой в охотку последовала вторая баклажка. Юки Ситиро стал опасаться того, что они очень недооценили способность оборотня в поглощении вина. А ведь пьянчуги Юки все прикинули, когда умножили в тысячу раз объем максимально выпитого сакэ во время знаменитейшего соревнования в искусстве пьянства. Ёкая связали снова. И опять он легко порвал все путы. В насмешку над ними он потребовал выпивку. Баклажка за баклажкой опорожнялись в его глотку, иногда он закусывал очередной собакой. С отчаянием Удзитомо наблюдал, как содержимое по следней баклажки исчезает в чреве оборотня. Потом ёкай поднялся и потребовал связать себя еще раз. Братья Танабэ, Катаока, Мито-но Котаро, сам Юки Котаро объединили усилия, чтобы связать веревку понадежнее. На этот раз успех казался обеспеченным. Оборотень попытался было распрямить руки, но у него ничего не получилось. У него надулись мышцы, но веревка только глубже ушла в них. «Странно!» – пробормотал он. Оборотень предпринял новую попытку, но без особого успеха. «Ах! Былая сила оставила меня. Меня связали слишком крепкой веревкой. Развяжите меня, милостивые сударыни! Как селянки, вы должны носить амулеты. Ёкай обещает вас щедро наградить». С ликующим криком владыка Юки и рото Огури скинули с себя женскую одежду. Юки Ситиро надвинулся на оборотня с обнаженным мечом: «Ничтожная тварь! Наступает конец твоего распутного и преступного существования. Больше никогда несчастные жертвы не найдут себе бесславной могилы в чреслах ёкая. Великие мучения выпали на долю жителей соседних с твоим пристанищем деревень. Перед тобой стоит владыка Юки Ситиро Удзитомо и рото Огури Сукэсигэ в лице братьев Танабэ, Катаока с Мито-но Котаро Тамэхисой. Приготовься отправиться в ад, чтобы потом перевоплотиться снова в скотском виде и пережить многочисленные кальпы наказания». Ёкай застонал и попытался освободиться от пут. «Ах! Как стыдно! Меня – ёкая – перехитрили какие-то жалкие лукавые людишки. Сейчас вот я освобожусь, и эти опрометчивые му жичонки пожалеют, что ввязались в это дело; а коварную служанку ждут страшные мучения». Он заскрипел зубами и издал ужасающий рев, способный напугать судью ада Эмму Дай-О. С диким треском лопнули путы. Рото и Юки-доно разбежались в разные стороны. Юки Ситиро открыл первый мешок, врученный ему монахом Дзёа. Внутри мешка находился изящный перламутр.

Битва с Ёкаем

Ёкай взревел с яростным ликованием. Единственный глаз его перемещался из стороны в сторону. Самураи стояли настороже, готовые прийти на помощь тому из них, кто подвергнется нападению. «Ёкай снова стал самим собой! – Он похлопал себя по брюху. – Здесь найдут свои могилы эти жалкие негодники. Но что это мне тут мешает? Быть может, они отравили сакэ? Бесполезная уловка в борьбе с ёкаем! Сначала вы, милостивый государь, извольте мне в пасть!» Он бросился в сторону Удзитомо. При этом движении Удзитомо выставил вперед вынутый из мешка перламутр. Ёкай зашатался, как пьяный, отшатнулся назад. Рото перешли в наступление на него. Танабэ Хэйрокуро бросился на одну руку оборотня, Хэихатиро схватил вторую. Братья Катаока попытались повалить его, ухватив за ноги. Ёкай только рассмеялся. «Не вам, ребятишки, заниматься этим делом. Самым видным из вас, то есть дюжине хваленых сёдзи, оборотень, образно говоря, не по зубам. Нынешнее обморочное состояние у меня скоро пройдет. Так что готовьтесь к уготованной вам судьбе». Удзитомо развязал второй мешок. При его виде ёкай застонал. В мешке оказалась веревка. Своими крепкими руками рото снова крепко связали оборотня. Что теперь было делать? Оборотня следовало предать смерти. Но оружие от его каменной плоти просто отскакивало. Мечи каро могли проткнуть железо, но не это сверхъестественное существо. Удзитомо снова решил прибегнуть к помощи Юмии Хатиманы. Он воткнул свой меч в сердце связанного оборотня. Кияцу! Тот рухнул на пол. Как только он растянулся на полу, его голова отделилась от туловища и покатилась по комнате. Наши храбрые рото попытались ее поймать. А голова катилась из одной комнаты в другую. Выкатившись наружу, она начала подниматься в небо. Удзитомо развязал последний мешок и достал из него лежавшее в нем зеркало. Как только солнечный свет отразился от его поверхности, голова оборотня упала в сад. Катаока Кадзиро побежал, чтобы ее подобрать. Голову громадного примата он принес к Удзитомо. Многочисленные мелкие обритые монахи, служившие при ёкае, превратились в обезьян и запрыгнули на высокие ветки деревьев. Оттуда рото Огури посшибали их с помощью метких стрел. Ни одной обезьяне уйти не удалось. Потом в этом монастыре провели обыск. Во внутренней комнате на шли связанную беспомощную Сираито с заткнутым ртом. Когда братья Танабэ привели девушку к отцу, радость их от долгожданной встречи лучше не пытаться описывать. Дева Сираито, ужасно смущаясь и каясь, пообещала отцу никогда не покидать территорию замка без родительского на то позволения. Потом собрали вместе всех женщин, чтобы отправить их к родителям в их деревни. Немногочисленных оставшихся несъеденными собак отпустили, они бросились в лес, и от них пошла редкая помесь волка с собакой, потомки которых еще доставят массу беспокойства будущим поколениям селян округи, благодарить за которое им придется великодушного владыку Юки. Тела громадного примата и прижившихся у него обезьян снесли на погребальный костер, разложенный в зале ужасных оргий ёкая. Костер подожгли, и пламя пожрало все сооружение дотла.

После этого они отправились домой тем же путем, которым пришли. Но теперь с ними шла освобожденная дева с новой попутчицей в лице служанки, храбрость которой обеспечила успех предприятия и чья красота привлекла внимание Удзитомо. В качестве наложницы Юки Ситиро ее роль все последующие годы после той неудачной осады состояла в продолжении рода Удзитомо. Жители города выразили достойную благодарность за оказанную им неоценимую помощь. Обветшалого Кофукудзи покрыли свежей краской и одарили пожертвованиями, а также вернули заслуженное имя как монастырю Блестящей Судьбы. В память о великом событии соорудили второй такой же монастырь под названием храм Богатства и Благосостояния. В замке организовали грандиозный пир. В последующие дни заинтересованные деятели провели всеобъемлющее обсуждение отношений представителей домов Огури и Сатакэ. Все знали, что Юкидоно готов оказать содействие в восстановлении их репутации. «Время, – заявил он, – пока что для практических действий не совсем подходящее. Любое усилие грозит обоим домам смертельной опасностью, так как тогда восстанут враги, безуспешно преследующие нас. Увы! Эти Иссики толкают своего сюзерена в Камакуре к его собственному краху. Только Сицудзи Норизанэ своими добросовестными усилиями препятствует движению из Киото. Удзитомо остается преданным вассалом своего владыки. Однако он не получает поддержки со стороны родни, и у него совсем немного верных сторонников. В случае победы Норизанэ восстановление репутации обоих наших домов можно считать делом гарантированным. Проявите терпение! При встрече с вашим господином так ему и передайте. Подчас время служит оправданием действий Сатаны, но только не в нашем случае. Иссики надо свергать, и Удзитомо должен содействовать их свержению. Так и сообщите своему господину. Здесь у нас он найдет помощь, совет и пристанище всегда, когда они ему понадобятся. К вам, милостивые государи, ваш Удзитомо привязан всем своим существом. Пригласите сударыню Сираито, и пусть она сама выразит благодарность своему отцу». Опустим слова благодарности, которые произносят в таких случаях, хотя девушка свою благодарность выразила очень достойно. Рото Огури оставались в замке Юки еще очень долгое время. Наконец, в самом начале лета следующего года из Югёдзи прибыл посланник. Дзёа Сёнин узнал, что послание принесли от господина Огури, находившегося в Киото. Юки Удзитомо вызвал к себе гостивших у него рото. С сожалением он их предупредил о том, что его замок не может больше служить для них пристанищем. Они покорно поклонились, все еще где-то в глубине души удивляясь радостному настроению хозяина замка. А он им сказал: «Это – приглашение вашего господина, на которое вы откликнулись. Ценный, как его преданность мне, Удзитомо, ничей больше призыв не может требовать от вас его выполнения или радости. Я приду провожать вас с большим сожалением по поводу расставания. Но ваш Удзитомо прекрасно знает, с какой радостью вы откликнулись на призыв Огури-доно под его знамена». Сообщение о вызове к господину все восприняли с великим ликованием. В его честь устроили званый ужин. Закончив трапезу, рото Огури все вместе отправились в Хираокано Кумабусэ. Снабженным письмами от владыки Юки воинам предоставили беспрепятственный проход через города-заставы Накасэндо. На место сбора пришли их господин с супругой, браться Казама, Гото, а также Икэно Сёдзи. К ним присоединился новый ратник. Рассказы о его удали немало их порадовали. Со смехом и одобрением они выслушали речь Сёдзи и почти ему поверили, когда этот достойный самурай вселял в них веру в себя. Недоверчивость их в скором времени развеялась. В фехтовании, борьбе и дзюдзицу (джиуджитсу) Онти Таро быстро подтвердил рекомендации своих поручителей. Население Юки искренне гордилось юным гигантом и считало его своим открытием.

Годы периода Ёикё (1429–1440) должны были пройти в ожидании. Но основную тенденцию, как всегда, определили его важнейшие события. За это время госпожа Тэрутэ родила детей своему мужу. Сукэсигэ тщательно следил за событиями того времени – все ради благополучия представителей домов Огури и Сатакэ, ради восстановления доброго имени дома Онти. Таро Нагатару стал для него дороже младшего брата, чьи успехи он ценил точно так же, как свои собственные. Клятву, данную Обамэ, следовало выполнять буквально.

 

Глава 22

Спор между правителями Камакуры и Киото

События, ведущие к осуществлению мести со стороны О-доно, сменяли друг друга медленно, но развязка приближалась неотвратимо. С момента гибели его сына сёгун Ёсикадзу в лице суверена Ёсимоти продолжал двойную игру со все большим жаром. Сам же он возобновил управление сёгунатом в качестве суверена, причем продолжил свои попойки, перепоручив всецело свои обязанности Бакуфу, где в то время у руководства находились великие вассалы из кланов Хатакэяма, Хосокава и Тиба. А Ёсимоти продолжал заигрывать с сёгуном Камакуры. Шел обмен дарами, светские руководители расточали любезности, и Ёсимоти постоянно держал руку на пульсе всего Канто. Мотиудзи обо всем этом знал, но ничего поделать не мог. Ему страшно не нравилось поведение этого распутника, позорившего семью и подвергавшего опасности ее интересы. Однако плод созревал и вот-вот должен был упасть ему в руки. Показное внимание, проявленное к главе Тэндай на горе Хиэйдзан, серьезного отношения не заслуживало. Младший брат Ёсимоти по имени Гиэн Содзё покинул этот мир (сюкэ). Причем его нельзя было причислять к претендентам на ставшее теперь законным и безусловным наследие самого Мотиудзи или его сыновей, тем более поднимать ради него мятеж. Так как Мотиудзи в обоих случаях должен был овладеть реальной властью, на такие претензии следовало взирать как на проявление самодовольства. Препятствием на пути воплощения в жизнь честолюбивых планов Мотиудзи представлялось раздвоение власти, изначально возникшее по сговору Такаудзи и его брата Тадаёси. Верховенство дома Камакура выглядело опасным, быть может, даже сокрушительным для представителей влиятельного окружения сёгуната в Киото. При таком раскладе в столице пришлось бы учитывать интересы правителей севера страны. Принятие новых мер в этом деле требовало привлечения новых людей. Представители кланов Хатакэяма, Ямана, Хосокава, Тиба располагали солидной репутацией для сдерживания вмешательства «Юношеского дома» в дела Киото. В первом месяце первого года эпохи Сётё (17 января – 16 февраля 1428 года) в возрасте 43 лет Ёсимоти скончался. Никто из представителей Даймё или Тодзама от скорби даже бровью не повел. На скорбной церемонии канрё Хатакэяма Мицуиэ исполнил обряд санкэй в честь Ивасимидзу Хатимангу. Ведь по поводу сложившихся запутанных отношений без совета этого бога было не обойтись. Перед алтарем этого бога во внутреннем святилище трижды бросали жребий. Трижды жребий выпадал на Гиэна Даи Содзё. Таким образом, он на самом деле стал владыкой Павильона Небес.

На двенадцатый день третьего месяца (27 марта 1428 года) Гиэн официально возвращается в светскую жизнь. Императорским указом ему присваивался ранг Кама-но Ками пятого низшего разряда в качестве Ёсинобу Асона. На двадцатый день седьмого месяца (30 августа) император умирает, причем бездетным. Процесс передачи трона следующему сёгуну оказался полностью в руках Ёсинори и его советников; в данном случае скорее даже в руках последних. Отложив в сторону несуразную официальную хронологию, составленную в соответствии с летоисчислением Южного декадентского двора, отправленного в изгнание в Ёсино, получается так, что престолонаследие правящей северной династии в столице осложнялось из-за похищения Куко Тэнно, случившегося в 3 году эпохи Куан-о (1352). Однако только лишь во 2 году эпохи Эмбун (1357) Суко со своим сыном Ёсихито вернулся в столицу. Тем временем императором числился его младший брат Го Когон, и советники сёгуна причислили Суко и Ёсихиро к частным лицам с соответствующим стилем жизни. За Го Когоном установленным порядком последовали Го Энъю, Го Комацу и Сёко; эту северную династию признавал Южный двор в лице Го Комацу Тэнно. Этот император проявил благосклонность к ссыльным князьям. Он обеспечил им богатство и достойные титулы. Сёко чувствовал себя несколько иначе.

Быть может, причина здесь личная, так как для него соглашение о выборе Тэнно по очереди из северной и южной ветвей императорской семьи было нарушено. Ведь признали право наследования престола только со стороны северной династии. Притом что Тэнно он стал ребенком (в 12 лет), умер он в 1428 году уже взрослым мужчиной (28 лет от роду). Сын Ёсихито по имени Саданари унаследовал у своего отца громадное состояние, но потратил его из-за разгульной жизни настоящего суверена. Сёко от имени Докина принудил молодежь голубой крови обратиться в духовенство и вверг ее в нищету. Сёко пренебрег своими женами, чтобы полностью погрузиться в более близкие ему по духу упражнения в магии. Когда он умер, понятно, что совершенно бездетным, его богатство у наследников отобрали. Тогда отправили послание Докину в Фусими, чтобы попросить его прислать своего сына Хикохито в Мияко, где того должны были назвать преемником почившего в бозе императора. Обнищавшие домочадцы очень обрадовались, когда на следующий день канрё Хатакэяма Мицуиэ с Нюдо Дотаном во главе отряда из пятисот человек прибыли по приглашению, чтобы составить достойный эскорт. Тем самым Тэнно, известный как Го Ханадзоно, занял место позолоченного номинального главы государства; а толщину позолоты можно было очень тонко откорректировать по воле тех, кто его возвел на трон. Такого сорта видимость партии, или клики, которая у него образовалась, обосновалась во дворце Муромати или, скорее, собралась было обосноваться – так, одним из первых указов сёгуна предусматривалось строительство заново его творения в виде Ёсимицу. На девятый день третьего месяца 1 года эпохи Эикё (7 октября 1429 года) свершился обряд гэмбуку сёгуна. Наконец-то у него отросло достаточно волос, чтобы его допустили к этому ритуалу. На пятнадцатый день императорским двором объявлено о его назначении в качестве Санги и Сэй-и-таи-сёгуна. После этого он изменил свое имя, и его стали называть Ёсинори. Под этим именем он вошел в историю как самый талантливый, самый хладнокровный и жестокий из длинного списка сёгунов, вышедших из рода императора Сэйвы Гэндзи. Ему, как настоящему владыке над людьми, исполнилось 34 года, когда он получил полномочия и приступил к восстановлению положения Бакуфу, подчинявшегося Ёсимицу.

Мотиудзи вошел в историю как способный импульсивный мужчина. Он очень разозлился по поводу всех этих событий и мало верил в результат нечестной игры Хатакэяма. Возможно, он совершенно справедливо захотел без промедления начать войну с Бакуфу Муромати. Но на его пути оказались Уэсуги в лице Сицудзи Норизанэ. Норизанэ разделял желание Такаудзи самым прямым образом. Дела Киото оставались за пределами влияния дома Камакура. Главенствующим принципом в отношениях между двумя столицами оставалось полное согласие; никто не выставлял напоказ свое честолюбие. Мотиудзи заставили усмирить свою порывистость. Он ничего не мог предпринять без поддержки клана Уэсуги. Его дом совершенно справедливо считали претендентом на наследие престола в форме возвращения священнослужителя к мирской жизни. Неслыханным делом считалось правление в любой другой форме, кроме как удержание власти за троном. Но он смог разглядеть преграды на этом пути; ему хватило остроты зрения, чтобы узреть угрозу и понять замысел хит роумного клирика, который теперь управлял страной из Киото. Мотиудзи тем не менее совершил огромную ошибку, недооценив этих преград в свете властолюбия. Целью своей политики он теперь ставил подавление сопротивления Уэсуги, то есть устранение со своего пути этого мощного клана. В союзе с ним ему ничего не угрожало. Представители этого дома, происходившего из Фудзивары, проявляли полную лояльность интересам Канто. Именно так они толковали волю основателя Такаудзи. При наличии поддержки со стороны Киото дом выглядел неприступным, но такая поддержка ему требовалась только в моменты, когда согласию между ветвями Асикага что-то угрожало, а также возникала опасность для его собственного существования. Последующие десятилетия принесли подтверждение того, что исключительное право обеих ветвей служило основой управления всей страной, без которой его не могло существовать. Феодальное правительство в Киото не могло диктовать владыке Канто, исполненному решимостью вести свои внутренние дела без внешнего вмешательства. Императорское правительство составили совершенно безвредные старцы. Разве что старозаветный писатель или чиновник Южного двора мог настолько оторваться от жизни своего времени и мечтать о таком учреждении как о живом деле. Тайра Киёмори попытался управлять правительством букэ (военной касты) на принципах кугэ (придворной знати) из старой столицы, но у него ничего не получилось. Больше повезло Минамото Ёритомо, открывшему свое учреждение в Канто, а его представительство в Киото. Такаудзи убедили назначить два правительства, при этом ему грозил провал обоих его составов. В целом же первого сёгуна Асикага как государственного деятеля оценили ниже его истинных достоинств. Он настолько отдавался войне, что железная необходимость в его плане по внедрению искусства государственного управления, а также сдерживанию воинственной офицерской касты на первых порах выпадала из поля зрения.

Мотиудзи жаловался на то, что время работает против него. Сложность состояла в том, что он не мог долго ждать и при этом не успевал достичь цели. По всей видимости, с самого начала Ёсинори занялся самой простой стороной своего сложного хозяйства как сёгуна. В восьмом месяце 1 года Эикё (сентябрь 1429 года) он совершил религиозную поездку к алтарю Ивасимидзу; а в девятом месяце (октябре) – к алтарям Хиёси и Касуга. Во втором году эпохи Эикё (1430) он посещает и принимает у себя, а также совершает развлекательные поездки в компании с Тэнно. В 3 году эпохи Эикё (1430) им совершается паломничество в Исэ и Коясан, тогда же закончили восстановление дворца Муромати. Следует добавить тот факт, что успехи сёгуна легли катастрофическим бременем на бюджет страны. По этой причине, когда Ёсимори объявил о своем намерении совершить переезд в район Фудзиямы, совет родов Сиба, Хатакэяма и Хосокава выступил против него. Ёсинори воздержался. Он всегда мечтал посетить эту священную для всех японцев гору, чтобы прикоснуться к месту обитания духа, движущего Канто, и его кузена Мотиудзи. Возражений по поводу такого глубокого желания находилось совсем немного, зато прецедент посещения горы Ёсимицу выглядел вполне убедительным. Он отправился в путь в девятом месяце (конце сентября) 4 года Эикё. Канрё позаботился о достойном сопровождении сёгуна, а также других участниках эскорта наряду с длинным кортежем жрецов и поэтов, которых он всегда брал с собой. Эскорт составили Хатакэяма Овари-но Ками Мицуиэ, два брата Хосокава, Симоцукэ-но Ками Мотихару и Ума-но Ками Мотиката, Иссики Сакю-но Тою Мотинобу с 6 тысячами мужчин. Наготу лошади и человека покрывали шелка и дамаст, украшенные слепящими бриллиантами. Конечным пунктом путешествия назначили старый охотничий домик в местечке Удайсё Ёритомо. Заранее предупрежденный Имагава Норимаса специально позаботился о возведении нового дворца. Здесь все было готово для приема сюзерена. На семнадцатый день (11 октября) он прибыл в город Фудзиэда. Западнее заставы Хаконэ собрались вельможи, чтобы выразить ему свое почтение. После этого устроили грандиозный пир. Для «обеденного стола» собрали самые изысканные блюда из даров моря и гор. «Ночью организовали торжественный прием с танцами и музыкой.

Днем взобрались на высокий перевал, с которого открывался вид на Фудзияму. Эта гора превосходит по высоте пять основных пиков Карамото (Китая). С самого начала бросился в глаза восхитительный вид белой вершины, покрытой вечными снегами. С двух сторон склоны этой горы окружали облака. На полпути к вершине ее опоясывали туманы. Подножие гор скрывается древними густыми деревьями. На почве отражается краснота осени. Дамаст из Сёкудзаны выглядит бледнее. Поверхность скал покрыта скользкой травой и мхом. Свою тень отбрасывают сосновые и дубовые леса. По кругу громоздится восемь покрытых лиственными лесами вершин; по центру между этим нагромождением скал разбросаны зеркала озер. У воды этих озер сине-фиолетовый цвет индиго, вкус у этой целебной воды – приятно горьковатый. Эта гора богов простирается на три провинции. Снег с ее вершины выпадает в округе. В прохладе раннего утра в роскоши цветущих деревьев поют свои песни птицы. С надменной вершины поднимается дымок, и им все больше покрывается небо над всей горой. Прекрасно видно отсюда сосновое болото села Михо, волнующиеся под ветром волны побережья Таго и отражающиеся цвета снегов Фудзи, далеко простирающаяся поверхность моря. Границы его просто отсутствуют».

Понятно, что здесь нашлась работа для художников, состоявших в свите сёгуна; ведь по китайскому протоколу наличие их считалось всенепременным, а Ёсинори, как жрец, во всем неукоснительно следовал китайскому ритуалу. Тут по его вызову поближе подошел Имагава Суруга-но Ками Норимаса, чтобы рассказать больше об этой дивной горе. Она вышла из земли в 92 году эпохи Коан (286 до н. э.?). В ее недрах хранятся огромные богатства, сокрытые от человеческих глаз, но тем очевиднее их наличие. На пятый день одиннадцатого месяца семнадцатого года периода Тёкан (11 декабря 869 года) на эту гору спустилась божественная женщина. Здесь она пела и плясала; и до сих пор иногда песня и музыка доносится до ушей смертных. То была изначальная славная богиня этой священной горы алтаря Сэнгэн Даймёдзин, то есть Хонти Дайнити Нёраи. От одного только звука ее имени, длинного и священного, у людей волосы вставали дыбом. Но гораздо легче проверяемую легенду рассказали об этой горе. В 72 году эпохи Кореи тогдашним императором Кара (Китая) числился Сикодзё (Ши Хуан-ди; 246–210 до н. э.). С тоской он считал проходящие годы, с грустью взирал на красивых женщин, переживал уход собственной жизненной силы; он так дорожил этими тремя радостями своей жизни. Теперь надо было искать эликсир жизни, якобы находившийся на горе Хораи. Добыв его, этот император мог бы вступить на очередной круг радостей земных. Но где же находилась эта Хораи-сан? С годами этот монарх моложе не становился, разумеется. Тут появился некий Дзёфуку (по-китайски – мудрец Сюй Фу). Этот достойный китаец знал путь к той диковинной горе – или говорил, что знал. Его тотчас же посадили на снаряженное в путь судно. Сопровождать его назначили много молодых мужчин и женщин, чтобы он не скучал. Они вышли «в открытое море в плавание по пенным волнам». Так они достигли материка у горы Фудзияма. С молитвой, выдерживая пост, и с подношениями Дзёфуку обратился за помощью к божеству этой горы. Увы! Ничего у него не получилось. То ли никакого эликсира жизни в природе не существовало, то ли он использовался исключительно для внутреннего потребления. Дзёфуку рассуждал мудро и вразумительно. «Если он существует только лишь для внутреннего потребления, почему бы Дзёфуку на нем не нажиться? К тому же принца Сико-тэя можно назвать самым жестоким человеком. Понятно, что бессмертие недостижимо, зато, если Дзёфуку вернется, чтобы доложить о неудаче порученного ему предприятия, жить ему останется недолго, зато смерть будет мучительной». Поверивший в свой талантливо обоснованный аргумент, этот китаец поселился в Японии на склоне священной горы Фудзи. Здесь он прожил до неприлично преклонного возраста. Его спутники мужеского и женского пола тоже жили очень долго, прекрасно выполнили свою жизненную миссию, а имя Син перешло многочисленным отпрыскам, продолжившим традицию, переданную им своим основателем. Какая-то их часть жила земледелием, другая – сбивалась в группы паломников. Эти, когда-то сбившиеся в группы, получили разрешение на паломничество, чувствовали себя счастливыми и сбитыми с толку. Так было всегда, и так навсегда останется на протяжении грядущих поколений людей. Первый день шестого месяца (июля) был назначен для пострига, для начала Сэндзё Маири (восхождения на гору Фудзи). Если кто-то проговаривался о своих ощущениях на этой горе, расплатой была жизнь. На этот счет проницательная богиня шуток не терпела.

У Ёсинори разыгралось любопытство. Должны были привести паломника, чтобы он рассказал свою легенду о предстоящих удивительных чудесах. На распоряжения сюзерена никакие возражения не принимались. В большой суете подобрали уважаемого человека, то есть самого чистого и осведомленного из тех, кто оказывался под рукой по первому зову. Его вывели вперед. Низко склонившись на руках и коленях, тот исполнил обряд приветствия сюзерену. После этого, практически не меняя положения, начал свое повествование: «Сэнгэн Фудзи…» Но продолжать рассказ не смог. Его глаза полезли на лоб, лицо приняло цвет вареной креветки, язык раздулся до неимоверных размеров так, что нижняя челюсть непроизвольно отпала. В таком положении он был не в силах вымолвить ни слова. Его в спешке удалили с глаз владыки, чтобы сгладить неловкость. Тут вперед выступил крупный ямабуси, решивший исполнить провалившуюся было роль. Этот неуклюжий малый проложил себе путь без особого уважения к самому присутствующему сюзерену и его благородному окружению. Никто не посмел его укоротить или вмешаться. Ёсимори проявил только любопытство. Началось повествование о Тадацуне из рода Нитта. Во времена Удайсё Ёритомо этот храбрый самурай проложил себе путь из пещеры Бэнтэн-Эносима в недра земли и объявился на большой глубине под горой Фудзи. Говорят, он достиг зала дракона (Рюгукай) в глубинах моря, то есть гора уходила от небес (Тэннинкай) до самого ада (Конриндзай). «Однако тот, кто попал в рабство страсти или в этот мир страсти, не может осознать таких материй. У божественных обитателей этой горы существует причина для озлобления на людей. Молчание приносит удовольствие под страхом наказания со стороны великого божества Даи Гонгэна. Но при получении указания сюзерена люди не чувствуют сожаления. Они бросают вызов самой жизни». Ямабуси вдруг увеличился в размере. Он превратился в Нио высотой 3 метра. Он продолжил свою речь громоподобным голосом: «Этот сёгун не обладает душевным складом того, кто способен к умозаключениям. В глубине своей души он сомневается в Будде как проповеднике истины. Прекрати беспутную жизнь, которую ты вел последние годы». С угрожающим жестом он растворился в воздухе. Непередаваемый страх посетил сёгуна, кугэ, даймё и всех слуг. У них похолодело под ложечкой. Натянули луки, схватились за мечи. Понятно, что этот ямабуси был не кто иной, как тэнгу горы, присланный ее божеством.

Испуг Ёсинори длился недолго. Своим хладнокровным поведением он вернул свою свиту к рассудку. Все смущение продолжалось всего-то несколько часов, и на следующий день никто ничего не помнил. Все внимание переключилось на другие дела. Принц Ёсинори взошел на помост. К сожалению, у автора не хватит страниц для описания песни, которая потом послышалась. В старых летописях, найденных в городах от Фудзи до Киото, приводится тридцать шесть таких самоцветов, некоторые из которых напоминают дымчатый кварц, другие – яркий бриллиант:

Солнца восход: горделивая вершина Фудзи отбрасывает свою тень; И тем обворожительнее выглядит наше солнце! Ёсинори. На гордой вершине виден снег с пурпурным отливом; На Фудзи ложится тень наступающей зари. Минамото Норимаса. К блеску луны и снега добавьте неподвижную вершину Фудзи, В ней видится целый собственный мир. Минамото Норимаса.

Когда Ёсинори неожиданно получил свой смятый головной покров из расшитого шелка (ватабоси), он ответил подходящей репликой; с повтором в ответе сёгуну:

У нас его не было; этим утром вершина Фудзи Суруга Была в своем уборе, да! Из снежной шапки!

А Ямана Рансин продекламировал:

Облака! Они со снегами вершины Фудзи Вместе вечная ватабоси.

Прекратим поэтический экскурс в старину, чтобы не испытывать терпения уважаемого читателя ради демонстрации сомнительных усилий летописца. Принц Ёсимори вернулся домой. Его устраивала преданность клана Уэсуги, дурные намерения Мотиудзи, а также его собственная способность по овладению ситуацией в деле воплощения планов дома Киото в жизнь. Предоставленный самому себе Мотиудзи должен был запалить большой пожар. Ёсимори следовало без промедления заняться укреплением собственного положения. Трудности в его отношениях с родом Китабатакэ в Кии и кланом Онти в Ямато перешли в хроническую форму и доставляли большое неудобство тем, что все происходило слишком близко от Киото. В 8 году периода Эикё (1436) уже явно и неуклонно назревал перелом. Мураками Ёрикиё поднял мятеж в Синано. Подавить его восстание поручили Осагаваре Синано-но-Ками Масаясу. Потерпев поражение, Ёрикиё стал искать прибежища и помощи в Камакуре. При всеобщем согласии Мотиудзи объявил о своем намерении поддержать его силами своей армии. Норизанэ из Сицудзи тут же возразил на это, причем не совсем обходительно: «Право на определение дел в Синано принадлежит правительству рода Киото. Предоставлять помощь Мураками не следует». Принц Мотиудзи покинул зал заседания совета, переполненный злобой. Без промедления он обратился к Уэсуги Норинао и Иссики Наоканэ. Они должны были освободить его из-под опеки этого высокомерного ментора.

Предыдущие попытки Мотиудзи по избавлению от его пут успехом не увенчались. Огигаяцу Уэсуги были слишком близки к Яманоути, поэтому сведения об этом маневре просочились куда не надо бы. Норизанэ только поднял руку, как из Мусаси начали подтягиваться самураи. Однако их вызвали совсем не для того, чтобы укомплектовать ими армию, предназначавшуюся для оказания помощи Ёрикиё. Сбор рекрутов провели в городе Яманоути, считавшемся ключом к Камакуре на севере. В ужасе Мотиудзи узнал о том, что цитадель Сицудзи кишит его собственными когортами. Одно только направление оставалось для него открытым, и он его выбрал. Вскочив в седло, он поскакал прочь с немногочисленной свитой в пасть тигра; господину предстояло допросить и простить своего вассала. Сам Норизанэ просто стыдился всего этого дела. Принца Мотиудзи встретили со всеми положенными почестями. Однако одну оговорку все-таки пришлось принять, и ее объект все предвидел заранее. Уэсуги Норман, как активный нарушитель спокойствия, поспешил к Югёдзи в Фудзисаву. Здесь он и затаился до тех пор, пока в 9 году эпохи Эикё (1437) буря для него не миновала. Мотиудзи вернулся во дворец при Окурагаяцу, чтобы выступить в качестве Кубосамы и продемонстрировать всем свое рвение при всем его не ахти каком авторитете, которым он пользовался. Самураи вернулись в свои дальние и близкие вотчины, в подпорченном настроении из-за слабоватого спора между господином и вассалом. А тут еще большое брожение в умах.

Мотиудзи приобрел полезный опыт. Начинался 10 год периода Эикё (1438). Его старшему сыну по имени Такао тогда исполнилось 16 лет. К всеобщему возмущению, принц Мотиудзи объявил о том, что ритуал гэмбуку переносится в Камакуру. Тем самым он нанес прямое оскорбление сёгуну Киото. С момента провозглашения поста канрё Канто старший сын и наследник Камакура-доно отправлялся в столицу, чтобы пройти этот обряд и получить имя от сёгуна союзного рода. В совете Норизанэ выступил с энергичным возражением. Он потребовал строгого следования правилу основателя рода принца Такаудзи. Мотиудзи не удержался от негодующего ответа. Какие претензии могли возникнуть у рода сёгуна на право проведения обряда? Местом для гэмбуку Мицуно-Ками Ёсиие служил зал предков. Разве сам Хатиман Таро не должен следовать этому же примеру? Здесь, в Камакуре, находился алтарь предков Цуругаока. Здесь и надо было выполнить обряд гэмбуку. С таким вот оправданием и ответом совета вестника отправили обратно в столицу. Мотиудзи провел всю необходимую подготовку к предстоящей церемонии. В том числе организовал покушение на Норизанэ под видом несчастного случая. Первую часть намеченной программы выполнили без сучка и задоринки. Мотиудзи лично как гарант обрезал мальчику волосы и присвоил ему имя Ёсихиса. Иероглиф Ёси он позаимствовал из имени Хатимана Таро.

Норизанэ выражает свой протест князю Мотиудзи

Вторая черта воплощения не имела; Норизанэ тоже не явился. Подозревая ловушку, он прикинулся больным и прислал вместо себя своего брата Киёкату. Когда Норизанэ встретил канрё в совете, он повел себя так, будто все это дело служило репетицией некоей шутовской выходки. «Извольте распорядиться, чтобы все следовали новому прецеденту. Отход в сторону на часть ступни может вырасти до расстояния в тысячу ри. Разрушать – не строить. Ведь разрушать легче. Настоящее бедствие может предстать перед чьими-то глазами. Давайте отправим в Киото послание с требованием действий и последуем созданному прецеденту».

С ненавистью Мотиудзи проследил, как его великий вассал покинул дворец. Иссики Наоканэ согласовал незамедлительные мероприятия. На церемонию в Камакуру собрались многочисленные соратники. Норизанэ держался в стороне от всего этого дела. Чтобы арестовать Сицудзи, решили ударить все сразу. Известие об этом в скором времени сообщили Яманоути. Пороть горячку Норизанэ совсем не собирался. Сначала следовало посоветоваться с родственниками и рото. Со слезами на глазах он произнес: «Кто-то пользы ради лезет из кожи вон; только вот ограничений для лукавства при этом не предусматривается, и он приносит только несчастья. Так люди говорят. В прошлые годы принято было недоверие к замечаниям со стороны Нюдо из Инукакэ. Канто ввергли в большое смущение, и глаза горя тому свидетели. Ничего с тех пор не переменилось. Позабыв о прошлых обидах, теперь снова кто-то изволит обращаться с Норизанэ как с врагом. Отбросив в сторону судьбу, дарованную Небесами, становится совершенно понятно то, что процветанию нашего рода должен наступить предел. Оставаясь в Камакуре, мы ничего не приобретаем». На тот же самый пятый день восьмого месяца (25 августа 1438 года) он покинул Яманоути и отправился к замку Хираи, в тот, что в Коцукэ. Иссики Наоканэ и Токинага, посланные с заданием привезти голову Сицудзи, нашли этот дворец пустым. Когда они докладывали о своем путешествии Мотиудзи, принц сразу же осознал важность безотлагательных действий. Услышав такие известия, Канто вспылил. Он почувствовал опасность, переданную образно, «как если бы кто-то наступил на хвост тигра или на острие меча». В Камакуре поднялся большой переполох. Никто ничего не мог понять, и все очень испугались. Чью сторону следовало принять в схватке между канрё и Сицудзи, которая теперь разворачивалась в открытом поле? На тринадцатый день (1 сентября) Мотиудзи с 3 тысячами воинов находился у монастыря Коандзи в Мусаси. Отсюда он обнародовал свои требования. В Киото хранили молчание. Юки Удзитомо, отец и сын Тиба, отец и сын Сатакэ, Кавагоэ, Хасунума, Кояма ответили более или менее уклончиво, но выставили 12 тысяч человек.

Под командованием Иссики, Хёбу-но Тайсукэ Наоканэ и Сама-но Ками Садатоки эта армия окружила Хираидзё и осадила его. Чуть не доезжая Такасаки около Иваханы, поезд пересекает широкий поток Карасугавы неподалеку от его слияния с Кабурагавой, текущей с южного направления. Это укрепление находилось на третьей реке поменьше и под названием Аюгава, или Форельная река, впадающая в Кабурагаву. Осадная армия насчитывала огромное количество воинов. «Ночами костры возносили вверх многие тысячи дымов. Звездное поле небес светило на землю, и нельзя было сосчитать галактику (балюстраду)». Что было предпринять? На одном пункте Норизанэ настаивал бесповоротно. Ни одной стрелы нельзя было выпустить в противников. При штурме стен противником его можно было встречать и отражать, проявлять инициативу запрещалось. Этому преданному солдату даже тень вооруженного мятежа казалась отталкивающей. Сейчас и в последующем его поведение вдохновлялось сначала и до конца единственным критерием того, что было наилучшим для дома Асикага. В этом деле важной особенностью служила отповедь этому лояльному вассалу. «Даже если потеряешь жизнь и тебя назовут преступником, имя продолжит безгрешное существование в умах людей. Инукакэ Нюдо выступил мятежником с оружием против своего господина. Норизанэ позволяет себе не более того. Разве в этот момент не правильно было бы вспороть живот?» Крик несогласия вырвался у собравшихся родственников и рото. Они ввязались в это дело, чтобы разделить страдания со своим господином. Они хотели по меньшей мере попробовать себя в бою и уже потом поразмышлять о предложенном причинении себе боли через живот. За всех выступил Нагао Инаба-но Ками: «Момент выбран совсем неподходящий. Тут все дело в том, заслуживает ли сюзерен в Киото того, чтобы к нему прислушаться. Его указанию следует подчиниться. Если он осудит нынешнее выступление Сицудзи, тогда всем предстоит обряд харакири. Надо бы послать соответствующий доклад, иначе нас подвергнут порицанию». Норизанэ проникся правильностью его замечания. Посланником следовало бы назначить самого Нагао Ходэна.

Родственники и рото вздохнули с облегчением. На действия Киото они рассчитывали больше, чем на Норизанэ. Все похлопывали себя по животу с возродившейся уверенностью в их основном предназначении, то есть в переваривании еды. Они уселись за добротную трапезу, которой в замке запасли предостаточно. Тем временем Нагао-доно пришпоривал своего коня, спешно несшего своего наездника через Каи и Синано в сторону Киото. Если бы когда-то миссия настолько зависела от посланника, ничто бы так не оправдывало спешку, как в этот раз. По пути следовало отдать должное Дайдзю (Великому дереву). Этот малый Мотиудзи не отличался ни добродетелями, ни искусными манерами. Зато ему хватало неосмотрительности. Разве не было на заседании совета сына безвременно почившего Удзинори по имени Уэсуги Тюму-но Тайсукэ Мотифуса? Разве младший его сын Норитомо все эти долгие годы не чувствовал себя как на иголках? Разве они все это время не пытались заполучить голову Мотиудзи? Это должны были выполнить тайсё (командиры) карательной армии. Все люди западнее Канто должны были проявить гостеприимство. В Канто могли сделать свой выбор, но во исполнение императорского рескрипта поступило письменное указание сёгуна Муромати о вступлении в армию под угрозой объявления мятежниками дамастового знамени (Нисики Хата). В письмах в адрес Норизанэ от Тэнно и сёгуна содержался приказ привести смертный приговор Мотиудзи K° в исполнение.

 

Глава 23

Смирение духа О-доно

Мало кто смог бы обогнать Нагао Ходэна, когда он мчался галопом по Накасэндо в столицу, где ему предстояло искать помощи и поддержки со стороны сёгуна и его советников. На кону-то стояла его голова, хотя скорее живот. Вся его свита, и высшая и низшая знать, отстала от него и пребывала в большом волнении. Ближе всего за ним скакал представитель рода Огури со слугами числом тринадцать душ. По распоряжению Такэды Сигэнобу в провинции Каи уже шла мобилизация на войну. В провинции Синано, где распоряжался вельможа Огасавара Масаясу, от них не отставали и во всем следовали их примеру. Никто не сомневался в том, что власти Киото примут необходимые меры. У владыки Огури теперь существовало несколько причин отказаться от скачки в обоих составах. Главный из них заключался в том, что он числился вассалом принца Мотиудзи и поэтому не мог не нести печати участника мятежа. К такой роли Сукэсигэ относился с большим предубеждением. Получив известие о послании Ходэна, он сразу же объявил о своем намерении обратиться с петицией к тайсё армии Киото; скакать в Канто под непосредственным командованием своего сюзерена. Наконец-то наступил момент свершения мести. Мятущуюся душу О-доно можно было успокоить, принеся в жертву голову Иссики Акихидэ, который его оклеветал и стал фактически убийцей. Момент воздания за подлость приближался.

Тут вперед вышла Тэрутэ-химэ и встала перед своим господином на колени, чтобы выступить с заявлением. «Любые предложения, – сказал Сукэсигэ, – безусловно заслуживают внимания. Извольте прилюдно объявить вашу просьбу». – «Наступил момент отмщения, – ответила Тэрутэ. – Честь рода Огури требуется восстановить в полной мере с предъявлением головы Акихидэ. А долг вашей Тэрутэ состоит в успокоении души ее отца Сатакэ Ацумицу. Прошу разрешить мне присутствовать на казни, предоставить мне право нанесения смертельного удара в основание Ёкоямы Ясухидэ и тем самым отомстить за Ацумицу. Велико мое сожаление и стыд, но все равно выслушайте мое заявление, каким бы грубым нарушением этой священной задачи, выполнение которой женщине не поручается, оно ни выглядело. С трепетом и почтением прошу моего господина принять мольбу вашей Тэрутэ». Рото в знак одобрения ее речи похлопали в ладоши. В едином порыве они обратились к своему господину с просьбой о том, чтобы госпоже Тэрутэ разрешили составить им компанию. Сукэсигэ улыбнулся, но потом глубоко задумался. «Тэрутэ требует, – наконец-то произнес он, – всего лишь права на нанесение смертельного удара убийце Ацумицу-доно. Но тут возникают непреодолимые трудности. Со времен Хэйкэ в Японии женщин никогда не брали на войну сражаться с врагом. Эти заполонили свой лагерь при Фудзикаве проститутками и проводили время в попойках, зато побежали при виде стаи гусей. Опять же при Данноуре они проводили время в безделье под звуки флейты и кото. С женщинами, висящими на их шее, они нашли свою могилу на дне моря. Я опасаюсь того, что тайсё при Киото, кого бы на этот пост ни назначили, будет возражать по поводу присутствия в его рядах женщины. Тем не менее позволю себе отложить окончательное решение до тех пор, пока не узнаем, кто у нас тайсё. Ваш Сукэсигэ честно его обо всем попросит. Мы имеем дело с исключительным случаем». После этих слов он взглянул на серьезные лица своих рото. Этим храбрым мужчинам предстоял сложный и недобрый выбор. В конце концов он заявил: «Отомстить за страдания Тэрутэхимэ поручается Онти-доно. Соизвольте, милостивый государь, взять на себя предназначенную для вас миссию». Онти Таро Нагатару низко поклонился ее светлости.

В этот девятый месяц 10 года Эйкё (20 сентября – 19 октября 1438 года) принц Мотифуса занимался делами. Армия Киото практически была готова к выступлению в путь. Его брата Уэсуги Харубэ-но Тайсукэ Норитомо уже отправили распоряжением Хокурикудо из Этиго с армией в 7 тысяч человек, и численность этой армии по мере продвижения стремительно увеличивалась. Все эти прошедшие летние и осенние месяцы осада Хираи велась как-то ни шатко ни валко. В армии Иссики царили великие разногласия. Обороняющиеся на вылазки не ходили; осаждающие готовы были сцепиться друг с другом с такой же охотой, как и штурмовать замок. Все это радовало. Мотифуса потирал руки и в мыслях уносился к современнейшим типам шкатулок для голов. Тем временем со стороны ворот ясики поднялся большой шум. Двое мужчин в глубоких соломенных шляпах требовали, чтобы стражники их пропустили. «Сударь, здесь проход запрещается, – стояла у них на пути стража. – Извольте снять свои шляпы. Мы пропускаем к принцу только тех людей, кто называет свое имя или приносит петицию. Стой! Стой!» Пришедших самураев явно злило такое вмешательство в их дела. Тот из двух здоровяков, что покрупнее, терял терпение. «Такое неучтивое отношение к себе терпеть нельзя. Тон, каким эти мужланы требуют у нас снять шляпы, заставляет меня ее оставить на месте. Я требую предоставить мне возможность говорить с Мотифусой Ко. Порученную мне миссию я должен держать в тайне. Хватит вам и такого объяснения! Доложите о нашем визите». – «И чей же это визит? Ревущего от ярости монбана? Разве можно позволить этим двум паршивым молодчикам (яцу) прорваться в покои его высочества без предварительного назначения времени и исполнения должного ритуала?! Убейте их! И сбросьте их тела в ров! Прошу вас уйти от греха подальше!» Так с беспорядочными криками и советами вооруженная своими дубинами стража стала выпроваживать возбудителей спокойствия. Главный из этой парочки вроде бы проявлял намерение договориться со стражей. «Вы что, своей неуступчивостью стремитесь помериться силой, наглядно продемонстрировать его светлости свои мускулы и уверенность в себе? Ладно! Теперь поберегитесь. Найдите третейского судью. Посмотрите, кого можно пригласить». – «Да соизволит оценить это дело мой господин. Времени и сил для борьбы нам хватит». Путник покрупнее вышел вперед. Совсем скоро по воздуху полетели чьи-то служащие и якунины. Он играл ими, как жонглер со своими мячами. Увидев такое беспардонное обращение со стражниками, три или четыре самурая решили прийти им на помощь. Определенно, этим смельчакам не нужны были зрители. Они подошли с обнаженными мечами. Здоровяк обошелся с ними ничуть не деликатнее. Судья по этому делу теперь присоединился к его попутчику. Якунинами пользовались, чтобы сбивать с ног самураев, тогда самураи повторяли воздушную траекторию якунинов. Как только принц Мотифуса подошел к входу, чтобы выяснить причину шума, один из самураев приземлился на все четыре свои вельможные конечности в соответствующем виде для приветствия сюзерена и доклада ему о происходящем.

С появлением принца упорные самураи сняли глубокие шляпы и встали перед ним на колени. Мотиудзи от удивления воздел руки: «Да это же сам владыка Огури Сукэсигэ-доно! Извольте, милостивый государь, войти. А этот здоровяк, играющий моими слугами в бильбоке, я так думаю, Икэно Сёдзи! Как раз во время твоего победного и счастливого возвращения из провинции Кии Мотифуса увидел Сукэсигэ-доно в Хана-госё (Цветочном дворце). Рекомендации для Мицуиэ Ко послужили вполне надежно. Время все еще представляется благоприятным для возрождения дома Огури». Сукэсигэ со всей почтительностью выразил принцу свою благодарность. Потом, обращаясь к Сёдзи, он сказал: «Сёдзи, надо бы извиниться за такое бесцеремонное обращение и грубое вторжение. Со своей стороны ваш Сукэсигэ признает свою долю участия в этом позоре. Прошу последовать моему примеру в полной доле согласно с проявленным куражом». Сёдзи торжественно выразил почтение и принес извинения. «Увы! Силу свою мне не всегда удается унять. Готов за это понести любое наказание. По распоряжению своего господина Сёдзи готов вскрыть себе живот. Тем более что я уже доставил много беспокойства». Принц и владыка улыбнулись, ведь им понравилась искренность, с которой достойный витязь оценил сложившуюся ситуацию. Сёдзи еще не успел привыкнуть к правилам двора и столицы. Он представлял себе буси из Канто похожими на воинов Киото, но считал столичных чем-то вроде паркетных рыцарей. При этом из-за того, что они еще не познакомились друг с другом, из-за недавнего проявления куража появились предчувствия дурного. Мотифуса похлопал его по плечу. «Смотри, эти ребята никак не оправятся от удивления. Имя Икэно Сёдзи служит паролем для всех и каждого из них. То, что вы их разметали, добрый сударь, для них большая честь. Полученный опыт пойдет им на пользу. На самом деле им нечем хвастаться после этой схватки». Когда они вошли и сели, когда принц подал им знак, тот продолжил: «Мотифуса тоже родом из Канто. Демонстрация превосходной силы мужчин из Хассю (Восьми отмелей) как вода для томимого жаждой человека». В глазах у него играли озорные огоньки.

Тут по распоряжению принца подали петицию по поводу того, чтобы Сукэсигэ позволили присоединиться к войску Киото, находящемуся на марше в сторону Камакуры. А там он мог выполнить свой долг по отмщению за Мицусигэ. У Мотифусы сразу поднялось настроение. «Честность и почтение родителей, проявленное Сукэсигэ-доно, известно во всей Японии. При всех трудностях, испытаниях и отчаянном заболевании, выпавших на его долю, он никогда не забывал о долге сына перед своим отцом. Ваш пример, милостивый государь, служит маяком для всех тех, кто эти годы бездельничал в роскоши жизни Киото. Ваш Мотифуса затаил обиду, которой требуется выход. Прошло много лет, и до конца уже рукой подать. Принц Ёсимори никогда не пойдет на то, чтобы отменить смертный приговор для Мотиудзи K°. В этом видится высшая точка политики, проводившейся с тех лет, когда возникли разногласия с Удзимицу и Мицуканэ. Однако для прямого вассала Камакуры это дело представляется весьма сложным. Дева Тэрутэ подала петицию со своими предложениями. Почему бы не отправиться всем вместе, чтобы стать свидетелями этой войны? Тем самым предусматривается возможность для исполнения вашей светлостью своего священного долга и оказания услуги сюзерену без нападения на принца Мотиудзи. Его судьбу вполне можно оставить на откуп тем, кто заинтересован в его свержении. Силы таким недовольным должно хватить». Сукэсигэ переполняла радость от такого доброжелательного предвидения принца. Со слезами на глазах он ответил: «Ваша светлость буквально читает мысли вашего Сукэсигэ. С трепетом и почтением прошу, милостивый государь, принять благодарность, которую не выразить словами. Сукэсигэ не поднимет руку на своего хозяина». – «Тогда это дело будем считать решенным, – промолвил Мотифуса. – Мое войско выступает в течение недели, и было бы неплохо созвать самураев под мой штандарт». – «Они находятся на расстоянии вытянутой руки. Расквартированы рядом с Фусими, с ними остановился Сукэсигэ». – «Прошу оказать честь Мотифусе своим присутствием владыки Огури. Для проживания вполне подойдет моя ясики». По приглашению принца самураи перебрались в район сосредоточения войска, готовящегося к войне. Значительную помощь в этом деле мог оказать Сукэсигэ, как опытный солдат, знакомый с местностью Канто. На протяжении своего недолгого пребывания во дворце Муромати шел прием прибывающих отрядов. Ёсинори K° много слышал об искусстве верховой езды, которым владел этот самурай из Канто. Его желание было легче удовлетворить и дешевле исполнить, чем совершить поездку к Фудзи. В присутствии сюзерена и его двора Сукэсигэ продемонстрировал свою сноровку. Ёсинори подивился и обрадовался увиденному. Потом этот самурай вышел вперед и предложил такой маневр: принц даст команду лучникам пустить стрелы по двум параллельным линиям. Сукэсигэ должен промчаться между ними на коне без единой царапины; если же ловкость подведет его, то он умрет, ни на кого не жалуясь. Ёсинори K° захлопал в ладоши, предвкушая веселую забаву. Такие игры ему всегда нравились. Братья Гото с мрачными лицами проверили каждую деталь снаряжения и упряжи. Лучники, причем отборные и самые меткие, по десять человек с каждой стороны, построились в шеренгу, чтобы принять участие в этой игре со ставкой на жизнь человека. Без доспехов, без кирасы, одетый в хакаму и даимон (придворный костюм) в синих тонах, на которых красовались белые кикё (ширококолокольчик крупноцветковый – platycidon grandiflorum), в украшенном тесьмой эбоси (головном уборе), а рукава он сложил назад по бокам, чтобы они не сковывали движения рук, наш самурай вскочил в седло. Пустив скакуна немного в курбет и галоп, Сукэсигэ медленно поскакал к выстроившимся двумя шеренгами лучникам. Стрелы посыпались градом, лучники напрягали глаз и руку, чтобы сразить смеющегося буси. Размахивая мечом, он скакал мимо них, разрубленные древки стрел падали вокруг нашего самурая. В самом центре шеренг он на мгновение остановился, работая рукой с мечом, Сукэсигэ продолжал перехватывать летящие стрелы. Наконец-то он покинул смертельный рубеж, и все присутствующие поднялись с громовым криком восхищения. Ёсинори K° буквально трясло от удовольствия. Рото Огури с серьезными лицами вышли вперед, чтобы помочь их господину, а Гото Хёсукэ вонзил свои ногти глубоко в ладони, чтобы заглушить рвавшийся победный крик. Потом по приказу принца подали чашечку сакэ. Вызванный к свите Ёсинори, сёгун подал знак Сукэсигэ подойти ближе. По приказу сюзерена он поведал о своей жизни или о мести, ставшей целью его жизни. Ёсинори испытал восхищение. «Исполнитель такого подвига заслуживает награды. У сёгуна крепкая память и длинные руки. Оставайся прилежным вассалом, Сукэсигэ». На этом представление закончилось. Мотифуса передал Сукэсигэ распоряжение, скрепленное печатью сёгуна, на проведение казни Иссики Акихидэ и Ёкоямы Ясухидэ. Тем самым он удалил со своего вассала клеймо нищеты. Ни малейшего пятнышка не осталось на репутации имени Огури.

На третий день десятого месяца (21 октября 1438 года) армия Мотифусы покинула Киото. Наличие паланкина девы в ее походных порядках вызвало пересуды, и в скором времени об этом факте шептались по всему войсковому лагерю. Один только вид кэмбуцу (посещения места) чудовищных сцен войны должен был вызвать отторжение. То, о чем все думали, скоро оказалось правдой. Редкие появления госпожи возбуждали любопытство. Как такое хрупкое создание надеялось на осуществление мести, какой бы справедливой она ни представлялась? Вид мощного телосложения Онти Таро наводило на мысли совсем иного порядка. «Этот сукэдати (второй) выглядит страшным малым. На этот раз боги добры ко мне. Месть лежит не на таком скромном человеке, как я». На восточной оконечности озера Бива подошли к группе мужчин, образовавших боевой порядок на обочине дороги. Они молчали и действовали с военной точностью. Просто эти мужчины были из Канто. Военачальники армии Киото сначала решили, что чужаки настроены враждебно, быть может, это передовое охранение армии принца провинции Камакура. Через некоторое время узнали их знамя, помеченное таким же белым кикё, как и штандарт владыки Огури. То были слуги из Хираоки, призванные в массовом порядке из провинции Хитати. Они подчинились призыву на войну, но им предписывалось двигаться маршем на юг на соединение со своим начальником, а не примкнуть к отряду Иссики. Усиленные этим отрядом три сотни человек рото Огури вступили на территорию Аохакамати. Якунин пришел на дом к Мантё с распоряжением от богё. С трепетом и уважением по поводу официального вызова и с некоторым нетерпением Мантё откликнулся на его призыв. До армии Киото было рукой подать. Требовалось подготовить расквартирование в монастыре, а также подобрать дом для господина и простолюдина. Три сотни человек с их командиром надо было разместить в усадьбе Мантё. Напоказ этот владелец постоялого двора недовольно ворчал, а в душе поручение ему очень льстило. За его приют эти ребята должны были в том или ином виде оставить ему щедрое вознаграждение. «Распоряжение получил и почтительно уяснил: касикомаримасита». Посыльный якунин усмехнулся: «Мантё не спрашивает имени своего гостя, хотя прекрасно его знает. Это даймё, за которым гоняются в Камакуре, то есть владыка Огури». Через мгновение Мантё уже ползал у ног официального посыльного. «Извольте подумать. Разместите этих людей у кого-нибудь еще. Заберите половину состояния Мантё. На кону сама его жизнь». – «Ба! – произнес якунин. – Если тебя укоротить на голову, большого вреда этому миру не случится, зато путникам станет гораздо удобнее. Ты заслужил такую судьбу, какую заслужил. На этого человека донес Дзинроку Дайгуану как раз этот самый Мантё. Дайгуан простился со своей жизнью. А почему бы Мантё не сделать то же самое? Кроме того, по особому указу дом Мантё подлежит отчуждению в интересах владыки Огури. Проще говоря, ему доставило удовольствие пребывание в нем». Со смехом он удалился, на выходе исполнил положенный прощальный ритуал, и в ворота хлынули рото Огури. В ужасе Мантё бросился в комнатушку, расположенную в тыльной части дома. Потом в огороженный двор внесли паланкин. Женщины и слуги постоялого двора наблюдали, с какой заботой обращались с дамой, находившейся в нем. Крепкие мужчины подняли это тяжелое транспортное средство на плечи и передали его во внутренние покои, выходящие окнами в сад. С любопытством Тэрутэ снова оглядела эту сцену, на которой разыгрывались ее испытания. Как же поменялись условия ее существования! Подтвердилась всемогущая воля богини.

Обитатели дома занимались обеспечением достойного приема таких постояльцев. Рото Огури проявляли предельное расположение и такт к этим людям, однако с их прибытием над округой повисла зловещая атмосфера. Не отпускало ощущение того, что им предстоит еще что-то сделать. Трапезу накрыли, а потом убрали. Икэно Сёдзи появился в комнатушке, где в согнутом положении прятался благополучно всеми позабытый тэйсю. «Владыка Огури, – войдя, сказал он, – хочет поблагодарить Мантё за его прием и угощение. Сударь, пришла ваша очередь предстать перед ним и испытать гордость от такого вызова». Мантё залебезил и начал заикаться. Его свалил большой недуг. Он бы с огромной радостью лично встретил таких почтенных гостей, но не может даже подняться. Из-за болей в животе смотреть на него радости не доставит, его болезнь не позволяет ему предстать лично перед глазами владыки Огури. Сёдзи отбросил в сторону все церемонии, а с ними и брезгливость. «Ты, Мантё, большой лжец! И выглядишь точно так же, как Сёдзи. Тебя терзает страх. Отсюда небольшая бледность лица. Иначе твоя слабость происходит от сердца, а не от ног или кишок. Пошли! От болей в животе у суверена найдется средство для лечения головной боли. Боль в одном органе лучше всего лечить болью в другом месте. Избавление от всех недугов несет только смерть». Он подал знак двум солдатам. В мгновение Мантё подняли на ноги. Солдаты потащили его в сад.

Сукэсигэ вышел на рока и сел там, чтобы вершить правосудие по делу Мантё. У него за спиной стояли братья Гото и Танабэ. В саду отдыхали родственники Катаока и Казама. Они взглянули на тэйсю, видя в нем коварную тварь, так как он по-скотски обошелся с их госпожой и предал их владыку. Перед Сукэсигэ встал Мито-но Котаро, выступавший в качестве свидетеля. Онти Таро занимался стиранием в порошок громадного изящного валуна, служащего украшением сада. Инструментом ему служил длинный железный шест. Он бросил взгляд на проходившего мимо Мантё. Тот от страха чуть было не упал в обморок. Сукэсигэ с серьезным видом встретил его на рока. «Мантё, на этой нашей встрече засвидетельствована справедливость Небес. Сейчас будем обсуждать твое преступление. Твое нынешнее существование пришло к моменту завершения, если только не поступит полный и достоверный ответ». Мантё отреагировал тем, что рухнул на землю. «Мне, как никудышному субъекту, ответить нечего обиженному владыке Огури, нет оправдания моему преступлению перед ним. Прошу почтенного господина вспомнить о том, что мудрецы всегда выступали за милосердие и сочувствие к ближнему. Проявите человеколюбие к такому робкому созданию, как ваш Мантё. Свое преступление он совершил по собственной натуре и совсем без злого умысла». – «Ты лукавишь, Мантё, – возразил Сукэсигэ. – Как человек умный, занятый своим делом и вступающий в общение с людьми, отличающимися по натуре, ты знал, как сколачивать состояние. Понятно, что оно возникло в силу самых подлых уловок. Оставим этот вопрос без внимания. Ты требуешь милосердного и сочувственного отношения? Ты, кто настолько жестоко обращался с несчастной женщиной, переданной в твои руки без ее согласия, а также не в силу обстоятельств, а неким похитителем? Этот негодный малый, ставший разбойником, закончил свой земной путь на обычной плахе. Теперь ты: нет, твое преступление выглядит гораздо более тяжким. Твое преступление страшнее обычного грабежа и похищения людей. Получив выкуп у Сукэсигэ, ты потребовал и получил вторую сумму выкупа. На этот проступок ты не найдешь готового оправдания. То, что ты предал меня, Сукэсигэ, перед Дайгуаном как-то можно еще оправдать. Приговор тебе выносится по остальным преступлениям. Позовите слуг этого человека!»

По приказу своего господина рото Огури ввели во двор испуганных мужчин и женщин, а также жену Мантё. Плотной толпой, молчаливой и боязливой, их построили, чтобы засвидетельствовать наказание. «Сёдзи, – сказал Сукэсигэ, – поручаю этого человека твоей заботе». Сёдзи выступил вперед и низко поклонился. «Готов ли мой господин выслушать заявление? Икэно Сёдзи считает себя буси, пусть имя его известно немногим, зато у него чистые руки. Его меч не запятнан позором. Кровь этого подлеца испачкает его. Извольте выслушать ходатайство Сёдзи. Давайте я просто оторву этому злодею голову». Сукэсигэ хлопнул ладонью по колену. «Пусть будет по-твоему! Твое предложение выглядит безупречным со всех сторон. Наказание выбрано». Как только Сёдзи приблизился и положил руки на плечи Мантё, этот трус заверещал от ужаса. Самурай проворчал: «Вытяни шею, мерзавец! Умри без выкрутасов, раз уж смерть твоя неизбежна. Чем больше ты будешь сопротивляться, тем дольше продлится приложение усилий. Ваш Сёдзи просто полностью отделит голову от тела одним только усилием своих рук». Он прижал Мантё коленом между плечами и крепко взял его за голову, ухватив ее под нижней челюстью. Фоном этой казни стали стон ужаса из самой глубины тела Мантё, пронзительные крики его жены, слезы забившихся в истерике присутствующих служанок.

Тут распахнулись сёдзи палат в тыльной части дома. В проеме двери появилась Тэрутэ-химэ. Приблизившись, она простерлась перед своим господином и вытянула в сторону Мантё руку протестующим жестом.

Сукэсигэ подал Сёдзи знак подождать. «Что случилось, Тэрутэ? Понятно, что ты не собираешься просить о сохранении жизни этому малому! Разве ты не видишь, что это Мантё? Именно он на протяжении долгих недель всячески пытался лишить Тэрутэ жизни своими притеснениями, именно он осмелился поднять на нее руку? Никакой петиции по поводу его помилования Сукэсигэ не примет. Такое наказание Мантё представляется слишком мягким, чем того требуется с учетом его злодеяний. На протяжении лет процветание этого подлеца основывалось на произволе. Теперь пусть он умрет так, как того заслужил». Тэрутэ подняла глаза на своего господина. В ее глазах нашли отражение боль, а также любовная привязанность. «Нет, мой господин! Этот человек обратился за милосердием и сочувствием к владыке Огури. Представьте себе, будто ничего прозвучавшего здесь сказано не было. Пока Тэрутэ считалась обитательницей его дома, этот человек предоставлял ей пропитание и пристанище для ее тела. Если бы Тэрутэ не нашла пристанища у Мантё, вряд ли бы произошла ее встреча со своим господином. Тот, кто совершил два таких поступка, по закону Каннон Сама заслуживает снисхождения. Извольте принять прошение Тэрутэ. Сохраните жизнь этому мужчине». Сукэсигэ надолго задумался, прикрыв ладонями глаза. Потом с улыбкой взял Тэрутэ за руки, при этом изобразив восхищение и нежность к супруге. «Отпусти его, Сёдзи». Недовольно ворча, буси ослабил хватку, которой держал свою жертву. Сукэсигэ же сурово произнес: «Помилование Мантё объявляется только лишь при выполнении следующих условий. Муж и жена должны отказаться от мирской жизни: он – в качестве нищенствующего жреца, она – в качестве монахини. Этих женщин следует отпустить по домам, щедро одарив имуществом. Добытое неправедным путем богатство будет распределено по монастырям в качестве дара. На таких условиях Мантё сохраняется жизнь. Таково решение вашего Сукэсигэ». Поднимаясь, владыка Огури взял Тэрутэ за руку и повел внутрь дома. Под руководством Гото Хёсукэ каро с согласия настоятеля (дзюсёку) храма Кокудзо Босацу это указание было выполнено. На следующий день рото Огури со своим господином и госпожой отправились маршем на север. В это же самое время новый нищенствующий монах со своими мисками стоял на коленях у обочины дороги. Срок его послушничества сократили за счет внесенного имущества, присвоения статуса нюдо и из-за спешки владыки Огури.