Вы, часом, не подумали, что один из этих братьев, музыкант, – это Билли? Конечно, нет!

Каждый музыкант чем-то похож на других, но каждый сам по себе. Если он, конечно, по-настоящему талантлив. Те из них, кто не тарабанит по клавишам и не рвет струны, а рождает музыку душой, частенько приходят в Цилино кафе, а порой и устраивают в нем концерты. Платы при этом не берут: внимание слушателей – лучшая награда. А посетители в этом кафе особые. Да вы и сами это знаете.

Каждый приходит к музыке своим путем, вот как Билли. Кому-то помогают. Иногда тебя направит на нужный путь дружеский тычок или даже хороший пинок. А иногда ты сам укажешь кому-то дорогу к настоящему мастерству.

Опять я про путь… Когда же я-то наконец смогу вырваться?! Моя флейта становится всё тяжелее, словно она уже не верит в меня.

Иногда я слышу, как вздыхает Дом. Он тоже притих и ждет чего-то. Это не похоже на привычное ожидание чуда или подарков на Новый год, если так вам будет понятнее.

Я и хотел бы уйти, но по-прежнему не могу. Прости, Коломбина! Поругай меня, может, тебе станет легче.

Ладно, хватит уже мне жаловаться. Давайте просто послушаем блюз!

Конечно, никакая она была не старушка. Но когда тебе одиннадцать, люди старше тридцати кажутся по-настоящему старыми. И ты думаешь, что уж им-то никогда не было одиннадцать лет, а если и было, то давным-давно – еще когда по земле ходили динозавры.

Дейзи было тридцать четыре. Она жила у реки, в старом доме с круглым окном. В городе этот дом пользовался дурной славой из-за своей непохожести на другие жилища. В частности, из-за огромного окна в гостиной: куда бы вы ни пошли, дом словно наблюдал за вами этим круглым глазом. А еще из-за странной таблички с надписью «Регина», прибитой над входом. И, конечно же, у него имелась башенка. Какой загадочный дом без башенки? Кривоватая, она как будто осталась от другого здания, которое раньше стояло на этом месте.

Дейзи любила шутить, что ее дом когда-то был за́мком: и башенка, и окно остались с тех времен. Она гордо звала его поместьем «Регина» и чувствовала себя совершенно счастливой.

В детстве Дейзи пострадала на пожаре, и что-то тогда случилось с ее глазами – с тех пор она не могла смотреть на яркий свет. Поэтому даже в пасмурный день ходила в стареньких темных очках, которые в обрамлении коротких и жестких рыжих волос придавали ей особый шарм. Сама Дейзи клялась, что такими волосы стали после пожара, раньше она была блондинкой цвета спелой пшеницы и меда. Кстати, именно мед и пшеницу она не ела. Зато всегда носила с собой гитару, которая висела за спиной в черном чехле, украшенном тряпичными листьями. Она говорила, что на самом деле это настоящие осенние листья, которые так любят блюз, что решили путешествовать по миру, притворившись украшениями на чехле гитары. «Они мои самые верные поклонники!» – смеялась Дейзи.

Я впервые познакомился с ней, когда по просьбе Ба бежал в магазин. Дети редко передвигаются как-то иначе, только бегом. Дейзи стояла под деревом, закрыв глаза руками, рядом лежали ее сумки (наверное, она шла из магазина), а чуть подальше, на самом солнце, валялись черные очки. Видимо, кто-то из подростков постарался. Некоторые ребята в нашем городе так развлекались – ловили того, кто слабее, и издевались над ним. В этой группе маленьких волчат верховодил пятнадцатилетний Джим. Он ненавидел буквально всех и понимал, что, пока он несовершеннолетний, ему всё сойдет с рук.

Промчаться мимо Дейзи на велосипедах и на ходу сбить с нее очки – любимое развлечение этой компании. Но та на них не злилась. Иногда она смотрела на Джима так, словно видела его будущее и что-то в этом будущем ей настолько не нравилось, что она не хотела создавать парню проблемы здесь и сейчас.

Итак, я поднял очки Дейзи, вытер их о футболку и протянул ей. Пока она пристраивала их на носу, я взял сумки. Почему-то стало стыдно и неловко.

– Давайте я провожу вас!

Дейзи поблагодарила.

Вот так, с неловкости и стыда за чужую жестокость, с благодарности и яркого солнечного дня началась наша дружба.

Мы дошли до дома с круглым окном. Дейзи напоила меня лимонадом, а потом мы сели в два старых скрипучих шезлонга, которые, как она сказала, «сбежали с пляжа в поисках свободы». Шезлонги, по ее словам, шли очень долго, поэтому краска на них облупилась. Они голосовали на дорогах, но никто не хотел останавливаться, пока Дейзи, проезжая мимо, не подобрала их. И вот теперь они живут здесь.

– Хочешь, я тебе сыграю их песню?

Я кивнул. Сказать я ничего не мог. Поверьте мне на слово: малиновый лимонад Дейзи – это самое вкусное, что я когда-либо пробовал. Невозможно говорить, пока его пьешь.

Дейзи взяла в руки гитару и сыграла для меня первый блюз, блюз двух старых шезлонгов. Она играла, а я видел, как они стояли – новенькие, покрытые белой краской – на пляже, как, решив сбежать, оказались на шоссе… Под музыку Дейзи можно поверить во всё что угодно.

Под блюз прошло лето, потом еще одно. Дом с круглым окном стал для меня родным. Я не присоединился к стае Джима и его дружков, и думаю, в основном благодаря Дейзи.

Я звал ее «старушка Дейзи», а она меня – «Странный Билли». У нас получилась своя, особая банда. Два старых шезлонга и гитара тоже были ее частью.

Дейзи любила путешествовать. Как я приезжал сюда на лето, так и она уезжала в Европу на зиму. И когда я возвращался в город, Дейзи играла мне блюзы Парижа, Кракова, Кранца и Пиллау. Она играла мне «Берлинскую ночь» и «Утро в Риме». Я видел и слышал все города, блюзы которых играла Дейзи. Больше всего мне нравилось идти рука об руку с ней босиком по нагретым солнцем плитам Монмартра.

И она по-прежнему готовила самый вкусный лимонад в мире.

– Тебе нравится этот дом, Странный Билли? – спросила меня как-то раз Дейзи.

– Да.

– Когда я уеду и забуду сюда вернуться, позаботься о нем, хорошо? И приглядывай за шезлонгами.

– А если им снова захочется путешествовать?

– Тогда смажь их машинным маслом. Они стали сильно скрипеть. Представляешь, какой шум будет стоять, когда шезлонги вновь пойдут по дороге?

Смеясь, Дейзи сыграла блюз скрипящих, крадущихся в ночи шезлонгов.

Потихоньку я научился играть блюз на второй гитаре. Дейзи звала эту гитару «Чарли» и сказала, что когда-нибудь подарит ее мне. Пока я умел играть только «Дождь в Питере» – блюз моего города.

– Это просто, Странный Билли! Закрой глаза, коснись пальцами струн, но зажми их так, чтобы они не звучали, пока ты будешь вспоминать. Потом возьми свое путешествие – один, но самый счастливый момент – и выпусти его на волю. Твои руки всё сделают сами.

Когда мне было тринадцать, я подарил Дейзи новые темные очки. Копил на них два месяца и выбрал в магазине самые лучшие.

– Ого! Ого! Это просто два «ого» по цене одного! Они слишком шикарны. Я буду носить их, когда перееду жить в Париж или в Канаду.

– Или в Китай.

– Или в Китай! Я никогда не играла Китай!

Когда мне исполнилось четырнадцать, я сам настоял, что хочу приехать к Ба и Де. И к старушке Дейзи. Я побывал в Москве на каникулах и мечтал сыграть Дейзи этот город…

Дом стоял пустой. На столике около шезлонгов лежали старые очки Дейзи. Я взял их и сунул в карман.

Под ковриком я нашел ключ от дома, в гостиной на диване лежала моя гитара. Чарли покрылся пылью, но ждал меня.

Вздохнув, я взял машинное масло, смазал суставы шезлонгов и снял выцветшие покрывала.

– Вы свободны, – сказал я и ушел в дом.

Я был уже слишком большой не только для того, чтобы верить в сказки, но и для того, чтобы отказываться от тех сказок, в которые привык верить.

Взяв гитару, я сел на ступеньках крыльца, закрыл глаза, надел старые очки Дейзи. А потом сыграл для нее самое счастливое путешествие, которое только мог себе представить. Мне показалось, что сквозь музыку залитых солнцем полей Канады, улочек Парижа и мостов Амстердама слышится тихий скрип. Но я не мог остановиться – я ведь как раз играл для Дейзи малиновый аромат и крепкий черный кофе…

Когда я открыл глаза, шезлонгов уже не было.