Артиллерийскую подготовку комдив перенес на 18.00. В это же время в сумерках батальон одиннадцатого полка должен был начать фланговый марш через болото. К вечеру надлежало проделать всю необходимую перегруппировку сил и средств. Надо было также принять меры против возможной диверсии на правом крыле, хотя комдив и рассчитывал упредить врагов. Он долго работал с начальником артиллерии и тщательно проинструктировал пехотных командиров. Дважды говорил он по телефону с командармом, и генерал-лейтенант приказал усилить части Богданова двумя дивизионами «катюш».

Полковник находился на своем КП, и перед притворенной дверью в его комнату толпилось много командиров. Лица их с запавшими глазами были измучены, злы, опалены стужей. Офицеры связи быстро пересекали комнату, на ходу крича своим ездовым. Те торопливо вскакивали. Шла подготовка к новому бою, и телефонные трубки были теплыми от многих человеческих ладоней.

Зуев стоял в углу со старшим лейтенантом Горбуновым. Левая рука молодого командира лежала на марлевой повязке, свернувшейся в жгут. Совсем недавно, после памятного ночного боя, Горбунов был представлен к новому званию. Вчера он заместил павшего в атаке комбата. Явившись на КП по вызову полковника, Горбунов ожидал своей очереди. И, воспользовавшись этим, Зуев рассказывал свежему человеку о гибели Султана. Лейтенант безучастно слушал, прислонясь спиной к печке. Рана у него болела, и здоровой рукой Горбунов осторожно гладил плечо.

— «Столетова расстреляю»! — с чувством цитировал Зуев. — «Там, где конь прошел, — говорит, — там и человек продерется». — Адъютант не скупился на подробности, подсказанные восхищением.

— Ловко получилось, — вежливо отозвался Горбунов, хотя плохо понял, о чем собственно была речь. Он решил уже ложиться в медсанбат и собирался доложить об этом полковнику.

— Да, здорово, — сказал Зуев.

— Где Богданов орден получил? — спросил старший лейтенант.

— За финскую войну. Командовал полком в чине майора. Сам призыва тридцатого года. Вот это да! — И Зуев торжествующе посмотрел на Горбунова, словно достоинства комдива распространялись также и на его адъютанта.

— Я сяду, — сказал Горбунов и грузно опустился на освободившийся табурет.

Закрыв глаза, он подумал о том, как вытянется сегодня в чистой постели и уснет на целые сутки. Зуев постоял над лейтенантом и, огорчившись, молча отошел. Никто не разделял его воодушевления, что казалось удивительным и печальным.

В избе была слышна далекая стрельба пулеметов. Одинокие мины рвались несколько ближе, но к этому здесь все привыкли. Дежурный офицер позвал Горбунова. Старший лейтенант на секунду задержался перед дверью, поправил шапку, потрогал пояс и пошел к полковнику. Зуев последовал за ним.

Шура Беляева сидела на полу, обхватив руками колени. Ей поручено было провести батальон в обход немецких позиций, и она испытывала наконец приятное успокоение. Набравшись смелости, Беляева сама едва не обратилась к полковнику, но Богданов ее предупредил. И хотя Шура так и не сказала ему ничего нового, комдив отдал желанный приказ о наступлении. «Повезло мне все-таки», думала девушка. На душе у нее было светло, как у выздоравливающего, ибо самое трудное осталось позади. Все, предстоявшее Шуре в бою, зависело уже от нее самой и поэтому казалось второстепенным.

Мимо Беляевой проходили озабоченные люди; в ком нате стоял запах талого снега и мокрой шерсти. Шура слышала резкие, требовательные голоса и загадочно улыбалась, ослабев от волнений, рисуя себе неожиданную встречу с товарищами в лесу, после того как путь к ним будет расчищен. Воображая, как все произойдет, как обмороженные люди войдут в теплые дома, как раненых повезут в медсанбат, девушка задремала.

— Поднимайсь! — услышала Шура над самым ухом.

Она открыла глаза, не понимая, почему так громко кричат. Теперь ей очень хотелось спать, и была тяжелой, будто захмелевшая, голова. Вдруг Шура вспомнила свою необыкновенную удачу и улыбнулась сквозь улетучивающийся сон. Она провела рукой по лицу и начала поправлять волосы, засовывая их под шапку Перед Шурой стояли Горбунов и Зуев.

— Беляева? — спросил старший лейтенант.

— Ага…

— Пойдемте со мной, — сказал Горбунов, внимательно разглядывая крупную темнолицую девушку.

Она еще силилась разомкнуть слипающиеся глаза, морщила лоб и поднимала брови, отчего лицо ее становилось удивленным.

— Понятно, — благодарно сказала Беляева, словно ей оказывали услугу. Она завязала под шинелью платок, подарок Степана, и торопливо застегивала крючки. Искоса Шура поглядывала на высокого молодого командира с рукой на перевязи. Ему вручена была судьба многих людей, спасение и жизнь ее товарищей.

— Дорогу хорошо знаете? — спросил Горбунов.

— Вчера только ходила…

— Ну, готовы? — сказал Горбунов и, не дождавшись ответа, пошел к выходу.

— Стой, стой! — закричал Зуев. — Ни пуха ни пера!

Горбунов остановился и молча протянул адъютанту руку.

— Ты ж хотел в медсанбат ложиться? — сказал Зуев. Он чувствовал неясную неловкость оттого, что оставался здесь.

— Сразу не успел доложить, потом неудобно было… Да ладно… — нехотя проговорил Горбунов.

Во дворе Шура столкнулась со Степаном, возвращавшимся домой. Мальчик был в стареньком, слишком просторном тулупе и в солдатской шапке, сидевшей на оттопыренных ушах.

— Уходишь? — подозрительно спросил Степан.

— Ой, какой весь розовый! — весело сказала Шура.

— Зачем уходишь?

— Я недалеко. Я по одному делу… Приду скоро! — горячо зашептала Шура.

— Врешь ты все.

— Честное слово, приду. А ты не бойся, ничего больше не бойся.

Степан потупился, словно ему неловко было слушать неправду.

— Аx, трусишка! Говорю, не бойся, — сказала Шура и, повернув к себе голову мальчика, поцеловала холодную гладкую щеку.

— До скорого свиданьица! — крикнула она, бросившись догонять ушедшего вперед Горбунова.

На бегу Шура обернулась и махнула варежкой. Степан выпростал руку из тулупа и, потирая ухо, смотрел обоим вслед. Лейтенант быстро шагал, наклонив вперед голову; девушка шла немного сзади, широко размахивая руками.

К пяти часам на командном пункте осталось немного людей. Подготовка к наступлению заканчивалась, и командиры подразделений ожидали на своих местах условных сигналов. Комиссар Машков уехал в тринадцатый полк. Начальник штаба сидел у телефона, и комдив на несколько минут был всеми покинут. В комнате уже темнело, и серый лед на окошках начинал слабо светиться Богданов поднял лицо и провел рукой по волосам. Потом не сильно стукнул ладонью по колену и сказал: «Ну, так…». Он решительно встал и прошелся по комнате, похлопывая тыльной стороной правой руки по ладони другой, как бы поторапливая кого-то. Подойдя к кушетке, он сел, и старые пружины зазвенели на разные лады. Заложив руки за голову, комдив потянулся и застыл на секунду в таком положении «Ну, так…», повторил он весело и, вскочив, направился к окну. Сгорбившись, Богданов стал очищать ногтем замерзшее стекло.

Бой еще не начался, было рано уходить отсюда, но поздно приниматься за какое-либо дело. И если Обычно Богдановым овладевало в этот час томительное, но сладостное беспокойство, он испытывал его сегодня с удвоенной силой. Оно было сродни радостному оживлению, свойственному иным людям в минуты личной опасности. Богданов уже не чувствовал усталости и не ощущал своего тела, ставшего подвижным и легким. Мысль о том, что он начнет наступление, положившись только на самого себя, вовсе не казалась пугающей. Ибо сознание ответственности, способное убить в одном случае, наполняет сердце отвагой и весельем в другом.

Не скрипнув, приоткрылась дверь, и Степан, тихо ступая, прошел в комнату. Присмотревшись и увидев комдива, он замер на месте. Полковник что-то рисовал на стекле, и хотя это занятие было понятно Степану, мальчик от удивления не шевелился. Вдруг лицо Богданова посуровело, и он вслух проговорил: «Ну, ну, поглядим…». Степан даже поискал глазами человека, к которому обращался полковник, но в комнате никого больше не было.

— Кто это? — спросил неожиданно Богданов и обернулся.

— Я это, — испуганно ответил Степан, словно уличенный в том, что видел недозволенное.

— А, Степан Тимофеевич! — весело сказал Богданов. — Топай сюда, хозяин.

Мальчик осторожно подошел, стеснительно и напряженно улыбаясь. Он все еще побаивался полковника, разговаривавшего с другими командирами громким, суровым, иногда гневным голосом. Могущество этого человека казалось восхитительным издали, но уничтожало всех, кто находился рядом.

— Как дела? — спросил Богданов, обняв мальчика и притянув его к себе.

— Ничего, — ответил Степан. Он не смел пошевелиться, хотя лицо его было прижато к холодной кобуре маузера.

— Воюем, брат, — сказал комдив. — Вот как.

Он гладил мальчика по спине, но не выпускал из-под руки. «За него воюем, — подумал полковник, — его защищаем…» С интересом, неожиданным и сильным, он сверху посмотрел на Степана. И хотя увидел только спутанные светлые волосы на круглой голове да черные пальцы в заусеницах, ухватившиеся за ремень, почувствовал внезапную нежность. Не потому, что парень понравился ему больше других детей, но потому, что он, Богданов, сражался за него.

— Немцев прогоним — в школу пойдешь, а? — сказал комдив, полагая, что таким образом отвечает на самое большое невысказанное желание своего «хозяина».

— Пойду, — согласился Степан, чтобы не рассердить полковника.

— Обязательно. Потом в военное училище…

— Пойду, — прошептал Степан.

— Вот и ладно, — сказал Богданов.

Под его рукой шевелились податливые, детские плечи, и ему хотелось как-нибудь сильнее утешить мальчика.

— Генералом будешь, а?

Степану было неудобно — твердая кобура больно давила на лицо, и он чувствовал себя в объятиях великана, слишком могучих, чтобы ему противоречить.

— Буду, — сказал он, робея, готовый согласиться на что угодно.

Богданов с удовольствием расхохотался.

— Ах ты, чертенок! — проговорил он сквозь смех.

— Буду, — повторил Степан, не плача только оттого, что его смятение и страх были слишком велики.

Упершись рукой в колено полковника, он попытался высвободиться.

— Пустите, — попросил Степан.

— Да ты чего? — смеясь, сказал комдив. Он чувствовал себя очень хорошо оттого, что парень, понравившийся ему, оказался таким смышленым, и оттого еще, — что он, Богданов, начнет сейчас справедливый бой за жизнь этого парня.

Степан выскользнул из-под руки полковника и попятился; Богданов потянулся к нему, и мальчик отступил еще на шаг.

— Товарищ полковник, разрешите! — услышал комдив.

В дверях стоял Белозуб. Не дожидаясь ответа, он шагнул ближе.

— Разрешаю, — сказал Богданов, сразу перестав улыбаться.

— Товарищ полковник, прошу направить меня в строй, — сказал Белозуб.

Весь день бывший командир тринадцатого провел на КП дивизии, ожидая ареста, которого почему-то не последовало. Видимо, комдив отложил необходимый приказ до окончания боя. Белозуба не сторонились, кое-кто посочувствовал ему, и в конце концов его перестали замечать. О нем не вспомнили, уходя в бой, и это был самый страшный вид забвения.

— Не могу, — хмуро, с неудовольствием проговорил полковник. — Тебе не в строй… тебе перед строем стоять…

Он посмотрел на часы — до первого выстрела оставалось двадцать минут, и Богданову надо было собираться. Он вынул из кармана брюк пистолет и положил его в полушубок.

— Геройской смерти ищешь? — снова начал Богданов, но оборвал. «Эх, жалко, лихой был командир!..», подумал он, словно Белозуб был уже мертв.

Он застегнул полушубок на все крючки, надел шапку, медленно натянул меховые рукавицы. Потом вспомнил, что папиросы остались у него в брюках, и, сняв рукавицы, переложил в полушубок коробку. В комнате стало совсем темно; обледенелые окошки серели на черной стене. Белозуб молча чего-то ожидал, и в сумерках неясно светились его глаза.

— Бывай, Степан Тимофеевич, — сказал Богданов. — Ложись, брат, спать…

Он пошел из комнаты, и за ним медленно вышел Белозуб. Степан остался один. Он подбежал к простенку, вскарабкался на табурет и, ногтями вытащив кнопки, снял картинку, изображавшую бурное море. Подумав, он присоединил к ней фотографию матери в березовой рамочке. То и другое он решил сейчас же снести в подпол. Страх перед возвращением немцев терзал Степана, и мальчик не верил уже успокоительным, но несерьезным словам взрослых.