14
Я – еврей, потому что мне сказали, что я – еврей, и относились ко мне, как к еврею. Только поэтому. Нет других способов осознать свою национальность. И если бы мне сказали, что я – армяшка-жопа-деревяшка, и также относились бы, я стал бы армяшкой, любил бы писателя Битова, католикоса Гарегина II, гору и коньяк Арарат, презирал бы робких грузин. А если бы мне сказали, что я – грузин-жопа-резин, я любил бы Руставели, Грибоедова, старый Тбилисо, философа Мамардашвилли, кричал бы «Уходы, Мишо, уходы». Сказали бы, что я – русский-жопоузкий, я гордо бы цедил: чего шумите вы – витии, здесь спор славян между собой, требовал бы вернуть Босфор и Дарданеллы, все бывшие советские республики обратно и спал бы с задроченным «Дневником писателя» Достоевского под подушкой. Даже если бы мне сказали – ты, блядь, будешь чукча, и как к чукче относились бы, я был бы, однако, чукча - писатель, а не читатель, и был бы такой лопоухий, здоровенный жидовин, которого бы все считали обрусевшим чукчей. И если бы мне, как еврею Зюсу, на склоне лет сказали, ты – не чукча, пидорок, ты – еврей-жопа-клей, я бы сказал – нет, зачем я тогда, как чукча, всю жизнь мучился и обрел с таким трудом национальную идентичность чукчи, нет, езжайте сами в свой Израиль, я – чукча, на том стою и не могу иначе.
То есть национальность – социальная роль, определяемая социальными установками, привычками, социальным воздействием среды, которое сложно переплетается с психологическими и генетическими константами натуры, но является именно социальным конструктом по преимуществу. Национальность – это такой социальный Буратино, произведенный, скажем, в мастерской номер «237» на Красной Пресне, или в номер «2» на улице Ленина, дом 7, в Хасавьюрте, или на Западной Тридцать пятой в Манхеттене, в браун-стоун доме в четыре этажа, номер «922».
И когда кто-то с помпой говорит, продукт мастерской «237» изначально духовнее продукта мастерской «13», или когда опытные образцы мастерской «34» из Тель-Авива сражаются за право видеть вокруг только Буратин своей мастерской, а образцы продукции лаборатории «666» из Тегерана вызывают у них стойкое желание разбить их о свое ебучее деревянное колено, то хочется как-то объяснить: попробуйте деконструировать свою национальность до уровня социального образования и поймите, что вами манипулируют, как будто вы сделаны из соломы.
Но вы считаете, много найдется тех, кто поймет – что такое деконструкция своей национальной идентичности и способен на эту операцию без ущерба для понимания своей уже прожитой жизни, как существования ежика в тумане?
Увы, я пытался много раз объяснить, как, на мой взгляд, работают механизмы социальной манипуляции, но, честно скажу, ни разу не видел, чтобы человек хлопнул себя по лбу и сказал: «Эврика, то-то я чувствовал, что меня эти суки наябывают!». Ничего подобного, ни-ни, никакой деконструкции, если она не позволяет человеку считать, что он лучше, чем есть на самом деле, что всю свою дурацкую жизнь прожил на помочах из социальных рефлексов, а его столь, казалось бы, многострадальный опыт, полностью укладывается в схему из пяти наиболее востребованных социальных моделей поведения, появившихся в послевоенном советском социальном пространстве, благодаря тем трансформациям, которые стали возможны после хрущевской оттепели.
Нет, нет, лучше считать нацию – мистическим мостом из прошлого в будущее, на котором передается эстафета от мудрых предков к пытливым потомкам, несущим предназначенное от Бога повеление одухотворить весь мир, предложив ему духовный катарсис, а если он не поймет – объяснить, прочитав соответствующий фрагмент Книги. А если и после этого не поймет, заставить его самого сто одиннадцать раз прочитать этот отрывок, и еще этот и этот, да и этот, не менее яркий и убедительный, пожалуй. Но если и это не поможет, то пиздить его, гада, в мерзкую тупую харю, тыкать его этой харей в собственную вонючую жопу, пока его ебанный позвоночник не будет щелкать, как волшебные божественные кастаньеты, и его закатившиеся глаза не вылезут из орбит и не выразят, ебать тебя в сраку, понимания, что такое настоящая русская (корейская, еврейская) духовность, сука ты потная.
Ладно, мое дело – объяснить, как это вижу я, каждый же сам выбирает себе приоритеты ценностей, и если он считает, что его национальность – уже неразменный рубль, зайчик, фунт, шекель – ОК, было бы предложено.
Мы же возвращаемся к нашим евреям (изделиям мастерской номер «34» на улице Павлика Морозова 17, Тель-Авив).
Мне понятно, почему русское телевидение в Америке изображает Россию, страной, где свобода не приживается, сколько удобрений ни трать. Телевидение отвечает запросам потребителей, а потребитель должен каждую минуту получать подтверждение, как он, умница, правильно поступил, что вовремя унес ноги из этой дурацкой страны, хорошо еще успел. По этой же причине о любых американских проблемах (в разительном отличии от телевидения американского) здесь говорят невнятной скороговоркой, мол, была стрельба в университете Вайоминга, по предварительным данным – столько-то погибших, знакомый преступника, эмигранта из Азии, подтверждает, что он ходил на прием к психотерапевту. Многозначительная пауза: все понятно, преступник-то – , оказывается, сумасшедший, нам, глубоко нормальным, это не грозит. То, что на прием к психотерапевту ходит почти столько же людей, сколько смотрит телевизор, что в Америке самое большое число заключенных в тюрьмах, что пятьдесят миллионов не имеют медицинской страховки, что система жизни в долг делает из человека вечного должника, которому только отдаленная угроза увольнения отзывается психозом, об этом на русском телевидении, по крайней мере, при Буше, никто не говорил.
Удивит ли нас полная и окончательная поддержка войны в Ираке и Афганистане до победного конца? Ничуть, графиня, ни-ни. Иран? Разбомбить к хуям, пока не получил ядерное оружие. Вообще ислам – мировоззрение шумных сумасшедших (изделия «666», Тегеран), которых – скажем начерно, шепотом – надо извести как тараканов, пока эпидемия не перекинулась на весь мир. Нас уже не удивляет пещерная воинственность, которую трудно было ожидать от такого спокойного и смиренного литературоцентричного контингента, как советские евреи в России? Если вы скажете о преступности, то вам ответят со вздохом, а что вы хотите, если здесь столько черных (Буратино из Гарлема, продукт «18») и все сидят на пособиях, работать никто не хочет, поэтому и преступность в стране растет. То есть расовые предрассудки в Буратинчиках мастерской «34», как у бритоголовых русских скинхедов («18», Красная Пресня), убивающих нацменов и хачиков («731», Дербент), являются здесь не тем, чего интеллигентным людям принято стесняться, а вполне отчетливой стороной жизни. И это касается, конечно, не только черных (номер ищем сами), но и прежде всего арабов (смотри выше), которые, конечно, не люди (то есть не те, кто вышел из наших лабораторий, так как хотят стереть наши лаборатории с лица земли).
Ладно, я сам устал от смехуечков, тем более, что мы осторожно и постепенно перейдем от того национализма, который просто простительная слабость сирых и убогих Буратин-эмигрантов, к национализму, который уже совсем и давно не шутка. Хотя национализм – никогда не шутка, ибо представляет собой достаточно легкую для устойчивого управления модель социального поведения, чреватого, правда, большим числом психологических срывов, то есть сорванных с резьбы социальных экспериментов. Ибо гордиться тем, что ты - еврей, так как тебе не разрешали эту гордость в России: пожалуйста, почему нет, немного противно, но по-человечески понятно. Но, поверьте, никто никому не предоставляет бесплатно такую социальную альтернативу, как национальная гордость. Такая возможность всегда обмен. Тебе предлагается гордиться своей такой замечательной нацией, но в обмен ты тоже многое должен.
И здесь Израиль, Россия, Иран – ничем не отличаются. Вот я отчетливо помню момент, когда ряд моих таких замечательных друзей и приятелей юности вдруг, когда стало понятно, что жизнь не удалась, ощутили себя такими имперскими русскими, что уже слово против нашей победы в ВОВ не скажи. И никаких тебе Молотовых, Риббентропов, Катыней и оккупированной Карелии и Прибалтики. И это, конечно, тоже вполне можно было бы списать на милые невинные слабости огорченных жизнью немолодых людей, узревших тайны гроба роковые, как бы не выяснялось, что именно на этих их убеждениях и держится мерзкая путинская власть, обменивающая их поддержку на ложь о том, что они такие духовные, что срать пойдут, а из них только один Толстоевский в целлофановых брикетах валится и в соборы мистические сам укладывается.
Это я о своей России, с евреями в Америке то же самое. То есть можно, конечно, сказать, что быть исламофобом и ненавистником арабов – это такая слабость не очень далеких, не самым лучшим образом образованных и мало информированных Буратин мастерской номер «18», которым только покажи – кого ненавидеть, и они побегут в очередь записываться, как при Брежневе на дефицитную модель «жигулей». Ну, ненавидят наши с вами соотечественники арабов, ну, считают их порождением ехидны, ну не сомневаются, что Ислам – человеконенавистническая религия, хотя, кроме фильма голландского «Фитна», присланного племянником по интернету, о мусульманах практически ничего не знают. Они даже Ориану Фаллачи не читали, но все равно скажут: Ислам – бандитская конфессия, я на месте Буша (ах, жаль, что этого исламиста Обаму глупые америкосы выбрали) давно бы с ними всеми разобрался.
Да, да, именно так. Тем же, кому кажется, что придав национальным или конфессиональным конфликтам статус социальных, я унизил великую человеческую душу, которая в перьях великомученического духа выше и глубже всех этих мерзких социальных интерпретаций, я хочу возразить. Ничего подобного, ни-ни, социальные интерпретации корней национальных и конфессиональных инстинктов намного оптимистичней мистических, метафизических или других высокодуховных истолкований. Потому что, помимо скрытой от глаз генетической природы человека, акцент делает на социальных, то есть вполне рукотворных практиках, которые люди, управляющие социумом, навязывают управляемым в виде их национальной идентичности. А это значит, что очень многое (не все, конечно) можно изменить, просто расширив возможность выбора моделей социального поведения, то есть, не сводя выбор практически к предрешенному предопределению, и набивая колчан большим количество стрел. И в принципе ничего более – только большая возможность выбора и ненавязываемое предпочтение. Мы - скромные ребята.