1

НОВЫЕ ЖИЛЬЦЫ ДОМА № 7, ФИЛИБЕРТ ПЛЕЙС

Много есть скучных, грязных некрасивых домов в разных частях Лондона, но самый старый, запущенный и некрасивый, это, несомненно, дом на Филиберт Плейс. Говорят, правда, что когда-то и он выглядел более привлекательно. Однако это было так давно, что никто об этом не помнит. Он стоит позади мрачных, словно нарезанных узкими полосками, почерневших от копоти крошечных садиков. Их сломанные железные решетки еще как будто пытаются защитить дома от грохота и шума многочисленных омнибусов, кебов, повозок, фургонов и снующих взад-вперед пешеходов в поношенной одежде, а вид у них такой, словно они спешат на свою тяжкую работу, или возвращаются с нее, или ищут хоть какое-то занятие, которое доставило бы им пропитание. Кирпичные фасады домов потемнели от дыма, окна — немытые, с рваными, грязными занавесками, а иногда и вовсе без занавесок, а клочки земли перед окнами, когда-то предназначенные для цветов, так утоптаны, что здесь даже сорняки давно не растут. Один из этих клочков использован камнерезом и заполнен памятниками, крестами и мемориальными табличками, выставленными для продажи. На всех них уже выгравировано «Посвящается памяти…». В других крохотных палисадниках можно видеть груды жестянок, в третьих — подержанную мебель: стулья с покосившимися ножками, продавленные диваны с клочьями конского волоса, зеркала с мутными пятнами или трещинами. Внутри дома так же мрачны и неухожены, как снаружи. И все они совершенно одинаковы. В каждом темный коридор устремляется к узкой лестнице, ведущей наверх, в спальни, а несколько таких же узких ступенек спускаются в подвал, на кухню. Окна одной из спален выходят на маленький, грязный, замощенный булыжником двор, где тощие коты или дерутся, или сидят на кирпичных стенах в надежде, что им перепадет немного солнечного тепла. Комнаты по фасаду смотрят на шумную дорогу, в их окна врывается нескончаемый грохот и скрежет. Даже в самые ясные деньки дома кажутся безрадостными и унылыми, а уж в туманные и дождливые более мрачного, заброшенного места в Лондоне не сыскать.

Во всяком случае, так думал мальчик, стоявший около железной решетки в тот день, когда началась история, о которой мы теперь рассказываем. Именно в утро этого дня отец поселил его в одной из комнат дома № 7.

Мальчику было примерно двенадцать лет, его звали Марко Лористан и относился он к той категории мальчиков, к которым прохожие приглядываются внимательно. Во-первых, это был для своего возраста очень рослый мальчик и очень крепкого сложения, с широкими плечами, сильными руками, длинноногий. Он уже давно привык слышать возглас, которым часто обменивались прохожие: «Какой замечательный, здоровый паренек!» Прохожие неизменно также вглядывались в его лицо, а оно явно не принадлежало ни англичанину, ни американцу и отличалось смуглотой. Черты лица были волевые, черные густые волосы облегали голову, как шапка, глаза — большие, глубоко посаженные, в густых стрельчатых, черных ресницах. Внимательный взгляд отметил бы и замкнутое выражение его лица. Этот мальчик был из молча-ливых.

Замкнутость и молчаливость были особенно заметны этим утром, но о чем он сейчас думал, вряд ли могло сообщить его лицу мальчишескую беззаботность.

Марко думал о длинном, хотя и стремительном путешествии, которое он всего за несколько дней совершил из России вместе с отцом и старым солдатом Лазарем. Сидя в тесноте и духоте вагона третьего класса, они промчались по всей Европе, словно что-то очень важное или ужасное гнало их вперед, и вот теперь они осели в Лондоне, словно собираясь остаться здесь навсегда, в доме № 7 на Филиберт Плейс. Однако мальчик знал, что, даже если они здесь проживут целый год, однажды среди ночи отец или Лазарь разбудят его и скажут: «Вставай и одевайся побыстрее. Мы должны немедленно ехать». И через несколько дней он может оказаться в Петрограде, Берлине, Вене или Будапеште и снова будет прятаться в каком-нибудь маленьком бедном доме, таком же заброшенном и неудобном, как дом № 7 на Филиберт Плейс.

Глядя на омнибусы, мальчик задумчиво потер лоб. Необычная жизнь и близость к отцу сделали его не по годам взрослым, но все же он был еще мальчик и таинственность его жизни иногда очень тяготила и заставляла о многом размышлять.

Он побывал во многих странах, но никогда еще не встречал другого мальчика, чья жизнь хоть в малейшей степени походила бы на его собственную. У других мальчиков были родные дома, где они жили постоянно, год за годом. Они ходили каждый день в школу, и играли с другими мальчиками, и рассказывали всем и обо всем, как живут и что делают и куда ездят. Когда же Марко жил на одном месте достаточно долго, чтобы с кем-нибудь поделиться, он должен был помнить, что все его существование окутано тайной и его безопасность зависит от умения молчать.

Это он обещал своему отцу и обещание помнил с самого раннего детства. Не то чтобы он об этом сожалел или еще о чем-нибудь, связанном с отцом. И Марко гордо вскинул черноволосую голову. Ни у кого из мальчиков не было такого отца, ни у кого. Для Марко он был богом и вождем. Он всегда видел отца одетым бедно и скромно, но, несмотря на его поношенное пальто и старую рубашку, тот все равно сразу выделялся из толпы таких же, как он, бедняков. Он был самый заметный, действительно выдающийся. Когда отец шел по улице, прохожие часто оборачивались, чтобы поглядеть ему вслед, чаще даже, чем они оглядывались на Марко, и дело было не в том, что отец был высок, красив и смуглолиц, а в том, что у него был вид человека, привыкшего командовать армиями, которого никто не смел ослушаться. Однако Марко никогда не видел, чтобы отец хоть кем-то командовал, кому-то приказывал. Жили они всегда бедно, одеты были плохо и достаточно часто недоедали. А все же, где бы, в какой стране они ни жили, где бы ни скрывались, их немногочисленные знакомые всегда относились к отцу почтительно и редко садились в его присутствии, пока он не приглашал их сесть.

«Это потому, что он патриот, а патриотов уважают», — говорил себе Марко.

Он тоже хотел стать патриотом, хотя никогда в жизни не видел своей родной страны Самавии. Тем не менее он хорошо ее знал, потому что отец всегда рассказывал о ней, с того самого дня, как взял с него обещание молчать и никому ничего о Самавии не говорить. Он учил Марко, помогал разглядывать карты страны, ее городов, гор, дорог. Он рассказывал сыну о несправедливостях, причиненных народу Самавии, о его страданиях, борьбе за свободу, и, прежде всего, о его непобедимом мужестве. Когда Марко с отцом говорили об истории своей страны, кровь закипала у сына в жилах и по отцовскому взгляду он понимал, что и его кровь пылает. Жителей Самавии убивали, их грабили, они тысячами умирали от жестоких притеснений и голода, но души их подчинить было невозможно, и несколько веков, когда более могучие народы подавляли самавийцев и обращались с ними, как с рабами, они не прекращали борьбы за то, чтобы снова стать свободным народом, как несколько столетий назад.

— Но почему мы тоже не живем там? — вскричал Марко в тот день, когда обещал хранить тайну. — Почему нам нельзя возвратиться и тоже сражаться? Когда я вырасту, то стану солдатом и умру за свободу Самавии.

— Но мы принадлежим к тем, кто должен жить для Самавии — работая во имя ее свободы день и ночь, — отвечал отец, — отказывая себе во всем, закаляя наши тела и души, пуская в дело наш ум, узнавая то, что принесет наибольшую пользу нашему народу, нашей стране. Даже изгнанники могут быть солдатами Самавии. Я такой солдат, и ты должен стать им тоже.

— Так мы изгнанники? — спросил как-то Марко.

— Да, — последовал ответ. — Но даже если нам никогда не удастся ступить на землю родины, мы должны жить ради нее. Я живу ради Самавии с шестнадцати лет. И буду жить ради нее до самой смерти.

— А ты когда-нибудь жил там?

Странное выражение промелькнуло на лице отца.

— Нет, — ответил он и больше ничего не сказал, и, глядя на него, Марко понял, что спрашивать больше не дозволяется.

Потом отец заговорил о данном сыном обещании. Марко был тогда совсем маленьким мальчиком, но он понимал всю важность его и необратимость и чувствовал, что ему оказали честь, как взрослому человеку, взяв с него обещание молчать и никому ничего не рассказывать.

— Когда ты вырастешь, ты узнаешь все, что захочешь узнать, — сказал тогда Лористан. — Теперь ты дитя и нельзя чрезмерно отягощать твое сознание. Однако ты все равно должен нести часть общей ноши. Ребенок иногда забывает, как опасны могут быть слова. Ты должен обещать, что всегда будешь помнить об этом. Где бы ты ни был, если ты играешь со сверстниками, ты обязан помнить, что надо о многом молчать. Ты не должен рассказывать о том, чем я занимаюсь, и о тех людях, которые ко мне приезжают. Ты не должен говорить о таких вещах, которые делают нашу жизнь непохожей на жизнь других людей. Ты должен постоянно помнить, что существует тайна, которую можно выдать нечаянным глупым словом. Ты самавиец и не должен забывать, что наши патриоты умрут тысячу раз, но никогда не выдадут тайну. Ты должен научиться повиноваться, не задавая вопросов, словно солдат. А теперь ты должен присягнуть на верность.

Отец поднялся со стула и встал в углу комнаты. Потом опустился на колени, отвернул ковер, поднял половицу и что-то достал из-под нее. Это был меч. Он вытащил его из ножен и подошел к Марко. Все маленькое тело мальчика напряглось, он вытянулся в струнку, и его большие, глубоко посаженные глаза засверкали. Он должен был поклясться в верности над мечом, словно взрослый. Он еще не понимал, почему его маленькая рука так крепко и яростно ухватила рукоятку: а потому, что люди его крови в течение долгих веков не расставались с мечом и умели им владеть.

Лористан отдал ему тяжелое обнаженное оружие и выпрямился во весь рост.

— Повторяй за мной фразу за фразой, — приказал он.

И Марко стал ясно и четко повторять:

«— Этот меч в моей руке ради Самавии.

— Сердце бьется в моей груди — ради Самавии.

— Острота моего зрения, быстрота моей мысли, вся моя жизнь — ради Самавии.

— Я человек, который растет во имя Самавии.

— Хвала Господу!»

Лористан положил руку на плечо ребенка, а на его смуглом лице выразилась горделивая радость.

— С этого часа, — сказал он, — мы с тобой соратники. И Марко запомнил на всю жизнь, как произнес слова клятвы, и вспоминал их сейчас, стоя у проржавевшей железной решетки дома № 7 на Филиберт Плейс.

2

ЮНЫЕ ГРАЖДАНЕ МИРА

Марко уже бывал в Лондоне, но жил тогда не в доме на Филиберт Плейс. Он знал, что каждый раз, приезжая в маленький или большой город, он поселится в другом доме, в другом квартале и никогда не увидит людей, которых знал прежде. Связи с другими детьми, одетыми так же бедно, как он, были очень непрочны. Отец никогда не мешал ему заводить случайные знакомства. Он даже говорил сыну, что не возражает против таких знакомств и хочет, чтобы он не отдалялся от сверстников. Единственное, о чем Марко не должен рассказывать, так это о переездах из страны в страну.

Другие мальчики никогда не путешествовали, почему и не догадывались, как много Марко знает о других странах. Когда Марко бывал в России, он вел разговоры только о тамошних местах, событиях и обычаях. Бывая во Франции, Австрии или Англии, он должен был вести себя точно таким же образом. Когда он успел выучить английский, французский, немецкий, итальянский и русский, Марко понятия не имел. Ему казалось, что он рос, зная сразу все языки, так они быстро переезжали из страны в страну. Однако отец неуклонно следил за тем, чтобы произношение Марко и манера речи ничем не отличались от того, как говорят люди той страны, где они проживали в данное время.

— Ты не должен казаться иностранцем. Это просто необходимо, — твердил отец, — если ты живешь в Англии, ты не должен знать ни французского, ни немецкого, ни какого-либо другого языка.

Однажды, когда Марко было семь или восемь лет, один мальчик спросил, а чем занимается его отец.

— Мой папа плотник, и он интересуется, а какое ремесло у твоего?

Марко рассказал об этом Лористану и добавил:

— Я сказал, что ты не плотник. А мальчик спросил, тогда, значит, сапожник, а другой мальчик предположил, что ты, наверное, каменщик или портной, — и я не знал, что ответить.

Они как раз шли по улице, и Марко сжал своей маленькой цепкой ручонкой руку отца и почти яростно встряхнул ее.

— Я хотел им сказать, что ты не такой человек, как их отцы, совсем не такой. Я же знаю, что это так, хотя ты тоже очень беден. Но ты не каменщик и не сапожник, а патриот, — ведь ты не можешь быть поэтому простым каменщиком, правда ведь? Ты особенный!

Марко сказал это запальчиво и с негодующим видом, вздернув высоко черную голову, а глаза его сердито сверкнули.

Лористан зажал ему рот рукой.

— Ш-ш, ш-ш, — ответил он, — разве это оскорбительно, если человек — плотник или портной? Если бы я умел шить, мы были бы лучше одеты. А будь я сапожником, носки твоих башмаков так не сносились бы.

Лористан улыбался, но Марко заметил, что отец тоже высоко поднял голову, а глаза у него заблестели, когда он коснулся плеча сына.

— Надеюсь, ты не сказал, что я патриот, — закончил он. — Но что же ты ответил этим мальчикам?

— Ты все время чертишь карты, и я сказал, что ты писатель, но я не знаю, о чем ты пишешь, но что ты денег этим много не зарабатываешь. Я слышал, как ты один раз сказал об этом Лазарю. Я правильно ответил?

— Да, и всегда так отвечай, если будут задавать вопросы.

С тех пор, если Марко спрашивали, чем его отец зарабатывает себе на жизнь, он мог просто и достаточно правдиво ответить, что тот добывает пропитание своим пером.

В первые дни появления на новом месте жительства Марко много бродил по окрестностям. Он был сильным мальчиком и никогда не уставал, ему интересно было ходить по незнакомым улицам, рассматривать магазины, дома и прохожих. Он не ограничивался большими, шумными улицами и перекрестками, но любил заглядывать и в боковые, узкие улочки, безлюдные кварталы и даже в темные дворы и закоулки. Марко часто останавливался, чтобы поговорить с рабочими, если они были настроены дружелюбно. Таким способом, бродя по городу, он завязывал обширные знакомства и о многом узнавал. Марко питал большую нежность к бродячим музыкантам, и один старый итальянец, который в молодости был оперным певцом, научил его некоторым песням, и Марко иногда напевал их сильным и звучным, приятным голосом. Он хорошо знал песни народов разных стран.

В это первое утро на Филиберт Плейс Марко было очень скучно и хотелось чем-нибудь заняться или с кем-нибудь поговорить. Лондон, с которым Марко был знаком главным образом по Мэрилебон-роуд, казался ему отвратительным и грязным. Он выглядел старым, запущенным, ветхим, полным угрюмых людей.

Но туг Марко повернулся и вошел в дом, чтобы поговорить с Лазарем. Тот сидел в своей каморке на четвертом этаже в задней половине дома.

— Хочу прогуляться, — сообщил он старому солдату. — Пожалуйста, скажи отцу, если он спросит, где я. Он сейчас занят, и я не хочу ему мешать.

Лазарь ставил заплатки на старое пальто Марко. Он вообще часто занимался починкой, иногда даже чинил башмаки. Когда Марко заговорил, Лазарь немедленно встал. Лазарь был старым упрямцем, особенно во всем, что касалось поведения и манер. Ничто не могло заставить его сидеть, если рядом были Лористан или Марко. Мальчик считал, что это у него от старой солдатской выучки. Отцу пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить Лазаря не отдавать всякий раз еще и честь.

— Может быть, — как-то сказал Лористан старому вояке почти сурово, когда тот забылся и отдал честь проходящему мимо хозяину возле такого же ветхого, запущенного, со сломанной решеткой дома, как их, — может быть, ты все-та-ки найдешь в себе силы запомнить, что, когда я говорю «это опасно», это действительно опасно и что ты подвергаешь нас опасности! — Вот что однажды сказал отец Лазарю, и Марко это слышал.

И похоже, такие слова помогли старому служаке контролировать свое поведение. Марко помнил, что тогда старик солдат сильно побледнел, хлопнул себя по лбу и разразился целым потоком слов на самавийском языке, полных раскаяния и ужаса. Однако, хотя Лазарь больше никогда не салютовал им на публике, он все так же оставался почтителен и услужлив наедине, и Марко привык к такому обращению, словно был не плохо одетым мальчиком, пальто которого сейчас чинили, а кем-то иным.

— Да, господин, — ответил Лазарь, — и куда же вы имеете желание направиться?

Марко сдвинул черные брови, пытаясь припомнить, куда ходил в предыдущий приезд в Лондон.

— Я был в разных местах и видел так много с тех самых пор, что мне снова надо узнавать улицы и здания, которые я не слишком хорошо помню.

— Да, господин, — ответил Лазарь, — вы с тех пор много где побывали. А последний раз вы были в Лондоне, когда вам едва восемь исполнилось.

— Сначала пойду посмотрю Королевский дворец, а потом погуляю и постараюсь запомнить названия улиц.

— Да, господин, — повторил Лазарь и на этот раз отдал честь.

И Марко поднял руку в знак приветствия, словно сам был молодым офицером. У большинства мальчиков этот жест вышел бы неловким или театральным, но у Марко он был изящен и легок, потому что был ему знаком с младенческих лет. Ему приходилось видеть, как офицеры приветствуют друг друга, случайно встречаясь на улицах; он видел, как принцы и князья спокойно и величественно подносят руку к головному убору, проезжая сквозь толпы приветствующих людей. Бедно одетый Марко, стоя в толпе, видел много королевских особ. Как мальчик энергичный, путешествуя из страны в страну, он не мог, хотя бы случайно, не получить некоторого представления о жизни королей и придворных. Он обычно бывал на запруженных народом перекрестках, когда приезжали с визитами императоры, властвующие на Европейском континенте. Он знал также, где в столицах великих государств стояли на своих постах гвардейцы, охраняя дворцы. Он довольно хорошо узнавал лица некоторых королевских особ, чтобы вовремя отдать честь их экипажам, проезжающим мимо него.

— Это знать полезно. Похвально развивать наблюдательность, тренировать память, чтобы запоминать лица и обстоятельства, — наставлял отец. — Если бы ты был, например, юным принцем или молодым человеком, готовящимся к дипломатическому поприщу, тебя учили бы замечать и помнить людей и вещи и уметь изящно выражать свои мысли, но это имеет большое практическое значение для людей разного звания — и для мальчика в пальто с заплатками, и для завсегдатая придворных кругов. А так как ты не можешь учиться в школе, как все, ты должен познавать людей, путешествуя по миру. Тебе нужно пользоваться каждой возможностью и ничего не забывать.

Учил его всему, главным образом, отец, и Марко уже много знал. Лористан имел талант делать любой предмет не просто интересным, но захватывающим. Марко иногда казалось, что его отцу известно все на свете. Они были слишком бедны, чтобы покупать много книг, но Лористан знал сокровища, хранящиеся в больших городах, достопримечательности в малых. Вместе с сыном он прошел по многим картинным галереям в том нескончаемом потоке людей, который многие века протекал через галереи и залы, созерцая чудесные произведения искусства. В рассказах отца картины, казалось, обретали блеск жизни, люди, изображенные на них, вновь восставали из праха, потому что Лористан умел оживить словом их дела, чувства, страдания, и мальчик так же хорошо знал старых мастеров — итальянских, немецких, голландских, английских, испанских, — как и те страны, в которых те жили и в которых он тоже успел побывать. Для Марко старые живописцы были не просто мастерами, но великими людьми. Отец не всегда бывал с мальчиком в этих походах, но в первый раз они всегда вдвоем посещали галереи, библиотеки, исторические места, овеянные славой, сокровищницы искусства и красоты. И увидев все это как бы отцовским взглядом, Марко потом снова приходил, и не один раз. Он знал, что, учась видеть, наблюдать и все помнить, доставляет большое удовлетворение отцу. Величественные, полные чудесных вещей, дворцы стали его школьным классом, а причудливое, но такое разностороннее образование делало его жизнь очень интересной. Он узнавал и запоминал, где хранится то или иное сокровище — в Вене, Париже, Венеции, Мюнхене или Риме. Он знал все предания, связанные с великолепными королевскими драгоценностями и старым славным оружием, со старинными ремеслами и древнеримскими произведениями искусства, фрагменты которых находили при раскопках немецких городов. Любой мальчик мог пойти поглазеть в музеи и дворцы в свои «свободные дни» и увидеть то, что видел Марко, но эти другие мальчики, жившие более полной и менее одинокой жизнью, вряд ли так сосредоточенно рассматривали то, что видели, и не очень старались это запомнить. У Марко не было товарищей, чтобы играть, и не во что было играть, и поэтому он с очень юного возраста стал превращать в игру свои странствия по картинным галереям и музеям, которые казались ему хранилищами и запасниками великих реликвий прежних веков. Его дни всегда были «свободны» и счастливы, потому что он мог подняться по мраморным ступеням и войти в любой величественный портал, не платя за билет. Попав внутрь, он видел там много бедно и скромно одетых людей, но ему не часто встречались мальчики его возраста, которых не сопровождали взрослые. И хотя Марко вел себя очень тихо и строго соблюдал все правила, он нередко ловил на себе любознательные взгляды. А игра, которую он себе придумал, была столь же проста, сколь и удивительна. Она состояла в том, чтобы запомнить как можно больше и как можно лучше все описать отцу, когда вечером они сидели вдвоем и разговаривали о том, что он видел. Эти вечерние часы были для него самыми счастливыми за весь день. Он не ощущал одиночества, когда отец, слушая его, внимательно и с большим интересом глядел на сына, и под взглядом задумчивых, темных глаз мальчик чувствовал себя спокойно и радостно. Иногда Марко приносил неумелые наброски предметов, о которых хотел расспросить поподробнее, и Лори стан всегда подробно и увлекательно рассказывал ему обо всем, что Марко хотелось узнать. И некоторые рассказы были так великолепны, красочны и ярки, что навсегда западали Марко в память.

з

ЛЕГЕНДА ОБ ИСЧЕЗНУВШЕМ ПРИНЦЕ

Однажды, бродя по улице, Марко вспомнил одну историю. Впервые, правда, он слышал ее еще совсем маленьким мальчиком, и она так сильно будоражила с тех пор его воображение, что он часто просил рассказать ее ему снова. Она касалась давно прошедших времен и произошла в Сама-вии, почему он так и полюбил это предание. Его часто пересказывал Лазарь, но Марко больше любил отцовскую версию предания, оно тогда казалось таким увлекательным и полным жизни. Когда они уезжали из России, то, ожидая поезда на каком-то холодном полустанке, Лористан, чтобы скоротать время, начал обсуждать предание с сыном. Он всегда умел таким образом облегчить скучные, тягостные часы путешествий.

— Смотри, какой крепкий, здоровый мальчик для иностранца, — сказал некий прохожий своему спутнику, когда Марко шел мимо сегодня утром. — На вид — поляк или русский.

Именно эти слова заставили Марко снова вспомнить легенду об Исчезнувшем Принце. Он знал, что большинство людей, считавших его «иностранцем», никогда и слыхом не слыхали о Самавии. А те, которым доводилось что-то припомнить о ее существовании, знали о ней только как о гордой, непокорной стране, так невыгодно расположенной на карте мира, что окружавшие ее более могущественные соседи считали своим долгом взять ее под контроль и наводить там свои порядки, а вследствие этого они постоянно нападали на Самавию и боролись с ее народом, ведя также междоусобные войны за право ею обладать. Однако так было не всегда. Будучи очень древней страной, много-много веков назад Самавия славилась своей мирной счастливой жизнью, богатством и красотой. Часто говорили, что эта страна — одно из самых прекрасных мест мира. Любимое предание самавийцев гласило, что именно здесь был расположен рай. В те прошлые времена жители Самавии отличались большим ростом, физической красотой и силой, почему их назвали благородными великанами. В те времена они занимались скотоводством и землепашеством. Их богатые урожаи и замечательные тучные стада вызывали зависть у населения менее плодородных стран. Среди пастухов и погонщиков стад было много поэтов, которые пасли своих овец на горных склонах и в цветущих долинах и пели песни под звуки свирели. Они пели о любви к родной стране, о мужестве, о преданности своим вождям и отечеству. Простое гостеприимство беднейшего из крестьян было так же сердечно и величаво, как поведение богачей. Однако все так было, говорил, грустно улыбаясь, Лористан, когда они еще помнили, что живут в райском саду. Пятьсот лет назад на трон взошел недобрый и слабый король. Его отец дожил до девяноста лет, и принцу надоело жить в Самавии и терпеливо ждать короны. Он стал странствовать по миру, посещать другие страны и королевские дворы. Вернувшись и став, наконец, королем, он жил не так, как предки. Он был странным, коварным, гневливым и страшно завистливым человеком. Он завидовал королям других, больших, стран и старался ввести в Самавии их обычаи и привить народу их чувства и устремления, но удалось ему внедрить только тягчайшие недостатки и пороки. Начались политические распри и жестокая междоусобная, межпартийная борьба. Бессмысленно тратились деньги, и страна впервые взглянула в лицо бедности. Богатые самавийцы после первоначального периода шока и непонимания, что происходит, впали в страшную ярость. Восстали толпы, начались кровавые схватки. А так как все зло принес с собой король, то люди не захотели, чтобы он над ними властвовал. Они решили низложить его, а на трон возвести королевского сына…

И вот именно в этом месте Марко начинал слушать рассказ отца с особенным вниманием.

…Молодой принц составлял прямую противоположность отцу. Он был настоящим самавийцем царственного происхождения, выше и сильнее для своего возраста, чем любой другой, и красивый, как молодой бог, с наружностью древнего викинга. Более того, он был храбр, как лев, еще до того, как достиг шестнадцати лет, пастухи стали слагать песни о его мужестве, благородной, королевской вежливости, щедрости и доброте. Люди, жившие в городах, распевали эти песни тоже. Король-отец всегда ревниво относился к славе сына и завидовал ему буквально с тех пор, как тот был еще ребенком. Ему не нравилось, что, когда малыш проезжал по улицам, жители приветствовали его радостными криками. Когда же король вернулся из своих длительных путешествий и увидел, что ребенок стал великолепным юношей, он возненавидел его. Народ между тем требовал, чтобы король отрекся от трона. У него бывали припадки безумной ярости, и он совершал такие жестокие дела, что люди тоже начинали безумствовать. Однажды толпа осадила дворец, убила вооруженную до зубов охрану и ворвалась в личные покои короля, где он дрожал, позеленев от злобы и страха. «Ты нам больше не король», —

сказали восставшие и потребовали, под угрозой смерти, чтобы он немедленно покинул страну. А где принц? Пусть он станет королем. И люди стали громко выкликать нараспев его имя: «Принц Айвор, принц Айвор, принц Айвор!»

Но ответа не последовало. Все слуги попрятались кто куда, и во дворце стояла мертвая тишина.

Король, хоть и очень перепугался, все же не мог не улыбнуться с издевкой.

— Позовите еще раз, — сказал король, а не то принц побоится выползти из своей норы, куда забился от страха.

Но тут какой-то грубый житель лесов ударил короля, крикнув:

— Трус! Если принц не выходит к нам, то значит ты его убил, а потому ты сам теперь умрешь.

Страсти и волнение вспыхнули жарким пламенем. Люди бросились искать принца во всех залах и комнатах дворца и во все горло звали принца, ломая запертые двери и все сметая на своем пути. В одном из шкафов они обнаружили пажа, и тот поклялся, что видел, как его королевское высочество рано утром шел по коридору и негромко пел одну из пастушьих песен.

Вот таким странным образом, за пятьсот лет до рождения Марко, принц исчез, исчез из дворца и самой истории, потому что больше его никто никогда не видел.

Люди искали его повсюду, во всех тайных убежищах, в долинах и пещерах, на горах и в расщелинах скал, считая, что король где-то тайно держит его пленником, а может быть, уже и убил. Ярость народная превратилась в настоящее сумасшествие. Снова начались восстания, каждую неделю дворец обыскивали сверху донизу. Но принца не нашли. Он исчез, как звезда, падающая с небосклона. Во время одного из мятежей, после последних безуспешных поисков, убили короля. Один из могущественных его вассалов, стоявший во главе восставших, сам себя провозгласил королем. С тех пор некогда прекрасное маленькое королевство стало яблоком раздора между соседями, вернее, костью, из-за которой они грызлись, как собаки. Пасторальный покой навсегда покинул страну. Ее рвали на части, угнетали и топтали более сильные государства. Ее терзали междоусобные распри. Королей убивали, на смену им приходили новые. Никто не мог быть уверен, что в зрелые годы он будет жить под властью того же самого короля, кому подчинялся в юности, и что сыновья не погибнут в бесполезных войнах или от нищеты и произвола несправедливых законов. Больше уже не было пастухов-поэтов, хотя жители гор еще иногда пели старинные песни. Одной из самых любимых была баллада об Исчезнувшем Принце, которого звали Айвор. Если бы Айвору суждено было стать королем, то он спас бы Самавию. И все храбрые сердца верили, что Принц, несмотря ни на что, обязательно вернется. А в городах часто повторяли, невесело шутя, — «это сбудется тогда, когда принц Айвор вернется».

В детстве Марко очень волновала и огорчала неразгаданная тайна исчезновения принца. Куда же он пропал? Убили его или упрятали в темницу? Но ведь он был такой рослый и сильный, что сумел бы сбежать из любой тюрьмы. И мальчик придумывал десятки разгадок к волновавшему его таинственному исчезновению.

— Неужели никто не нашел ни его меча, ни шлема, ничего о нем не слышал — никогда-никогда-никогда? — повторял он снова и снова, не находя себе места от волнения.

Однажды в зимний вечер, когда они сидели перед неярким огнем в холодной комнате, в австрийском городе, он впал в такое беспокойство и так много задавал испытующих и недоумевающих вопросов, что отец ответил ему так, как не отвечал никогда прежде, и ответ этот послужил как бы эпилогом к истории об Исчезнувшем Принце, хотя надо заметить, ответ Марко не удовлетворил.

— Все вот так же, как ты сейчас, ломали себе голову в поисках разгадки. Некоторые, очень старые, пастухи, жившие в горах, еще рассказывали странную историю, которую большинство людей считало легендой. Прошло почти сто лет после исчезновения принца, и один старый пастух перед смертью поведал сыну тайну. Отец рассказал, что как-то ранним утром он шел по склону горы и в лесу нашел, как ему показалось, бездыханное тело молодого прекрасного охотника. Некий враг предательски всадил ему в спину нож и решил, что убил его, но молодой человек был еще жив, и пастух перетащил его в пещеру, где часто укрывался от бурь и непогоды. В городе в это время бушевал мятеж, и он боялся рассказать кому-либо о своей находке. К тому времени, как пастух понял, что укрывает принца, короля уже убили, трон захватил человек еще худший, который правил Самавией железной, кровавой рукой.

Напуганному событиями, простому крестьянину казалось, что самое лучшее — удалить раненого из страны поскорее, прежде чем его найдут и, конечно, убьют, а в этом он был уверен. Пещера, в которой он прятал принца, была расположена недалеко от границы. Поэтому крестьянин положил совсем еще слабого, почти без сознания от ран, принца в телегу, закрыл бараньими шкурами, тайно перевез через границу и оставил на попечение добрых монахов, которые не знали ни имени, ни титула юноши. Пастух снова вернулся к своим стадам и горам, там жил и умер, в вечном страхе перед сменяющими друг друга правителями и их кровавыми междоусобицами. И жители гор, по мере того как поколения сменялись поколениями, все чаще стали сетовать на то, что Исчезнувший Принц, конечно, умер молодым, иначе он бы давно вернулся в свою страну и возвратил ей прежние счастливые времена.

— Да, он обязательно вернулся бы, если бы считал, что сумеет помочь своему народу, — ответил Лористан, словно они обсуждали не дела давно минувших дней, — но Принц был очень юн, а Самавия попала в руки другой династии и там появилось много его врагов. Он бы не смог пересечь границу без поддержки армии, но вообще-то я склоняюсь к мысли, что он действительно умер молодым.

И вот, бродя по лондонским улицам, Марко как раз и думал об этой легенде, и, возможно, печальные думы как-то выражались на его лице, а это не могло не привлекать к нему внимание. Когда Марко подходил к Букингемскому дворцу, его заметил хорошо одетый человек импозантной внешности и с острым взглядом. Внимательно вглядевшись в мальчика, он замедлил шаг, когда Марко к нему приблизился. Можно было подумать, что его чем-то удивила и даже озадачила внешность Марко. А мальчик совсем не замечал незнакомца, но все шел вперед, раздумывая о пастухах с горных пастбищ Са-мавии и принце. Хорошо одетый человек еще больше замедлил шаг, и, поравнявшись с Марко, остановился и спросил его на самавийском языке:

— Как тебя зовут?

Марко был натренирован с самого раннего детства на умение справляться с неожиданностями. Марко любил отца, и ему было нетрудно вести себя очень осторожно и никогда не сомневаться в правильности такого поведения. Его учили молчать, контролировать выражение лица, звучание голоса, и менее всего он мог позволить себе быть захваченным врасплох. Но это был особенный момент, и Марко мог бы вздрогнуть при совершенно неожиданном обращении на самавийском языке в Лондоне, да еще со стороны английского джентльмена. А он и сам знал самавийский язык и мог на нем ответить. Однако Марко этого не сделал, но вместо этого он любезно приподнял свою шапочку и спросил по-английски:

— Извините?

Джентльмен окинул его умным, проницательным взглядом и тоже перешел на английский.

— Возможно, вы меня не поняли? Я спросил «как вас зовут», потому что вы очень похожи на моего знакомого самавийца.

— Меня зовут Марко Лористан.

Человек посмотрел ему прямо в глаза и улыбнулся.

— Но это не настоящее твое имя, прошу прощения, мальчик.

Джентльмен уже хотел уйти, он даже отошел на два шага, но затем остановился и вновь повернулся к Марко:

— Можешь передать отцу, что у тебя великолепная выучка. Я сам хотел в этом убедиться.

И джентльмен удалился.

Сердце у Марко забилось сильнее. За последние три года с ним не раз случались некоторые происшествия, и он все больше убеждался, что жизнь его окутана тайной и тайна эта связана с некоей опасностью. Однако прежде так открыто он с этим не сталкивался. Почему большое значение имеет то, что он так хорошо себя ведет? И тут Марко осенило. Ведь джентльмен говорил не о хорошем воспитании или о поведении, но о «великолепной выучке». «Выучке» — в каком смысле? На лбу у Марко выступил пот, когда он припомнил об умном, проницательном взгляде, устремленном прямо ему в лицо, и об улыбке джентльмена. Возможно, этот человек заговорил с ним по-самавийски, чтобы испытать, не растеряет ли Марко от неожиданности всю свою выучку. Но он не растерялся и не забыл обещание, данное отцу. Он все помнил и очень был рад, что ничем не выдал себя. «Даже изгнанники могут быть самавийскими солдатами. Я такой солдат. И ты тоже должен им быть», — вот что сказал ему отец, когда Марко присягнул на верность Самавии. И такая выучка и есть неотъемлемая часть его солдатского звания. Еще никогда Самавия так не нуждалась в помощи, как сейчас. Два года назад новый претендент на трон убил тогдашнего короля и его сыновей, и с тех пор в стране царил кровавый разгул. Новый король был человеком могущественным и пользовался сильной поддержкой со стороны самых безнравственных и корыстолюбивых жителей страны. Соседние страны тоже искали выгод в этой непрекращающейся распрю, и газеты были полны сообщений о творимых в Самавии беззакониях, жестокостях и кровопролитных схватках, а крестьяне тем временем бедствовали и голодали.

Однажды, когда Марко вернулся домой поздно вечером, отец шагал взад и вперед с клочками разорванной газеты в руках. Глаза его сверкали от гнева. Он читал о пытках и издевательствах, которым подвергались в Самавии невинные женщины и дети. Лазарь стоял навытяжку, и по щекам его катились крупные слезы. Марко, открыв дверь, остановился на пороге, а старый солдат подошел к нему и увел из комнаты.

— Простите, господин, простите, — прорыдал он, — никто, даже вы, не должен видеть его в таком состоянии. Он ужасно страдает.

И в маленькой спальне Лазарь встал за стулом, на который почти насильно усадил Марко. Понуря седую голову, Лазарь плакал, как жестоко избитый ребенок.

— Господи милосердный, Боже всех страждущих, ныне настало время вернуть нам нашего Исчезнувшего Принца! — и Марко понял, что старик возносит молитву. Его потрясло страстное напряжение и тон молитвы, да и ее содержание — ведь это дикость какая-то — молить Бога о возвращении того, кто погиб пять веков назад.

И сейчас, подойдя к Букингемскому дворцу, Марко все думал о человеке, заговорившем с ним, и не переставал думать, даже глядя на величественное здание из серого камня и подсчитывая, сколько в нем этажей и окон. Он обошел дворец кругом, чтобы покрепче запечатлеть в памяти его размер, форму, подъезды и любопытствуя, какого масштаба его сады. Все это было частью придуманной им игры. Частью его «выучки».

Когда он снова подошел к главному входу, то заметил, что за высокой железной решеткой стоит закрытый, с опущенными занавесками, экипаж. Марко остановился и стал с любопытством ожидать, кто в него сядет. Он знал, что короли и императоры, если только они не присутствуют на какой-нибудь парадной церемонии, нередко выглядят как обычные господа в хорошей, но не бросающейся в глаза одежде и предпочитают не привлекать к себе внимание. Марко даже подумал, что, может быть, если он подождет, то увидит одно из хорошо знакомых ему лиц, относящихся к высшей иерархии монархической страны. В прежние времена такие люди обладали безграничной властью над человеческой жизнью, смертью и свободой.

«Хорошо бы иметь возможность рассказать отцу, что я видел короля и его лицо мне знакомо теперь так же, как лица двух императоров и царя».

В рядах высоких лакеев в красных ливреях вдруг возникло движение, и пожилой человек сошел по ступеням парадного подъезда, поддерживаемый другим, помоложе. Пожилой поднялся в экипаж, другой последовал за ним, дверца захлопнулась, и экипаж выехал из железных ворот, а гвардейцы ему отдавали честь.

Марко стоял достаточно близко, чтобы все ясно видеть. Двое в экипаже оживленно беседовали. Лицо одного, сидевшего в глубине экипажа, было Марко знакомо, он часто видел его на портретах, выставляемых в окнах магазинов, и на страницах газет. Мальчик быстро и ловко отдал ему честь.

Эго был король. Тот улыбнулся в знак того, что заметил приветствие, и обратился к своему спутнику:

— Этот славный малый отдает честь так умело, словно он солдат, — но Марко этого не расслышал.

Спутник нагнулся вперед и выглянул в оконце, и, когда увидел Марко, на его лице показалось какое-то особенное выражение.

— Он и принадлежит армии, сэр, хотя и не знает об этом. Его зовут Марко Лористан.

Марко узнал его. Эго был человек с острым, испытующим взглядом, который заговорил с ним на самавийском языке.

4

РЭТ

Марко очень бы удивился, если бы мог услышать то, что сказал человек, но он не слышал и повернул к дому, недоуменно размышляя о другом. Человек, настолько приближенный к особе короля, сам должен быть важной персоной, и он, несомненно, знает многое не только об Англии, но и о других королевствах. Очень немногие, однако, слышали о бедной, маленькой стране Самавии, ведь только теперь газеты заговорили о ней в связи с ужасами войны, бушующей на ее земле — и кто, кроме самавийца, мог говорить на ее языке? Интересно бы обо всем этом рассказать отцу, что человек, близкий к королю, заговорил с ним по-самавийски и просил передать такое странное послание на словах.

Он шел уже по боковой улочке и огляделся вокруг. Улица была узкая, и по обе ее стороны возвышались старые дома с покатыми стенами, на что он не мог не обратить внимания. Вид у зданий был такой, словно кто-то забыл перестроить эту улицу и она была как бы частичкой старинного Лондона, которую скрыли от взглядов прохожих более новые и современные строения. Да, по этой улице было любопытно пройтись. Он много видел таких улиц в старых кварталах многих городов. Ему иногда приходилось жить на таких улицах. Но его внимание привлекал не только странный вид улицы. Марко услышал громкие мальчишеские голоса, и ему захотелось узнать, в чем дело. Иногда, приезжая в незнакомый город, он вот так же, привлеченный шумом и возгласами играющих или дерущихся мальчишек, иногда знакомился с ними и у него появлялся товарищ, пусть и временный.

С середины улицы начинался арочный кирпичный туннель. Голоса раздавались оттуда, из-под арки. Из общего хора выделялся один, особенно пронзительный, резкий и тонкий. Марко быстро подошел к арке и заглянул в проход. Тот вел к площадке, выложенной темным булыжником и окруженной со всех сторон железной решеткой старинного кладбища, примыкавшего к тыльной стороне церкви, фасадом выходившей на другую улицу. Мальчишки не играли, они внимательно прислушивались к тому, что громко читал из газеты один из них.

Марко прошел под аркой, остановившись в затемненном конце прохода, и тоже стал слушать, наблюдая за читавшим. Мальчик производил странное впечатление: маленького роста, с большим лбом, острым, пронзительным взглядом небольших глаз. Но и это еще не все. Он был горбат, с короткими, кривыми ногами и сидел, скрестив их, на низкой, грубо сколоченной деревянной тележке с колесиками, на которой, очевидно, и передвигался, отталкиваясь от земли руками. Рядом с ним лежала груда палок, словно это были ружья. Марко почти сразу бросилось в глаза, какое у мальчика сердитое маленькое личико, с резкими линиями у носа и под глазами. Он все время морщился и скалился, словно злился на весь мир.

— Молчите, дурачье, — прикрикнул он на троих мальчишек, которые хотели прервать чтение, — неужели вам ничего не интересно, невежественные вы свиньи?

Злой мальчик был бедно одет, как все остальные, но речь у него была грамотная, без жаргонных словечек, и он чем-то еще отличался от обыкновенных уличных мальчишек. А затем он увидел Марко.

— Ты что здесь подслушиваешь? — закричал он, кинул камнем в Марко и попал ему в плечо. Было не очень больно, но Марко не понравилось то, что и другой парнишка вознамерился повторить поступок горбуна, а затем и еще двое других нагнулись, чтобы подобрать камни.

Марко подошел к мальчишкам и остановился рядом с горбуном.

— Ты зачем так делаешь? — спросил он своим довольно звучным голосом.

Марко был высок и силен на вид, из чего можно было заключить, что с ним не так легко будет разделаться, но не это заставило мальчишек остановиться и молча уставиться на него. Было нечто в самом Марко — он совершенно не обиделся и не разозлился из-за брошенного в него камня. Такое было впечатление, что ему это совершенно все равно. Ему просто было интересно, почему и зачем они это делали. Марко был опрятен и чист, волосы причесаны, поношенная обувь начищена, и на первый взгляд он мог показаться богатеньким «выскочкой», сующим нос, куда его не просят. Однако вот он подошел ближе, и мальчишки заметили, что его чистая одежда сильно поношена, а на башмаках заплатки.

— Зачем вы бросаетесь камнями? — повторил он спокойно, словно хотел понять смысл поступка.

— Я не желаю, чтобы всякие важные шишки заглядывали ко мне в клуб, как будто он их собственный, — ответил горбун.

— Но я не важная шишка и даже не подозревал о существовании вашего клуба, — ответил Марко. — Я услышал ваши голоса и подошел посмотреть, что происходит. А когда услышал, что читают про Самавию, то мне захотелось послушать и дальше.

И Марко бросил на горбуна молчаливый, выразительный взгляд.

— И тебе совсем не надо было кидать в меня камнем. В настоящих мужских клубах так не делается. А теперь я, пожалуй, пойду.

Он уже повернулся, якобы собираясь уйти, но не успел сделать и трех шагов, как его окликнул горбун.

— Эй, ты!

— Чего тебе надобно? — ответил Марко.

— Бьюсь об заклад, ты даже не знаешь, где находится эта страна Самавия и почему они там воюют.

— Нет, знаю. Она расположена к северу от Бельтрадо и к востоку от Джардазии, а воюют они потому, что одна из партий убила короля Марана, но их противники не хотят, чтобы королем стал Никола Ярович. Да и почему бы им этого хотеть? Ярович — разбойник, и в его жилах нет ни капли королевской крови.

— А, — неохотно согласился горбун, — ты знаешь даже это. Тогда иди сюда.

Марко вернулся, и остальные мальчишки замерли в ожидании. Казалось, это встретились лицом к лицу два вождя разных племен или два генерала и подчиненные молча ожидали исхода встречи.

— Самавийцы, сторонники Яровича — люди опасные и способны только на скверные поступки, — снова заговорил Марко. — Им нет никакого дела до блага Самавии. Им нужны только деньги и власть, возможность создавать удобные для них законы и сокрушать всех, с ними не согласных. Им известно, что Никола — человек слабый, и они думают, что если возведут его на трон, то будут делать все, что им захочется.

Тот факт, что Марко заговорил первым и говорил спокойно и рассудительно, заставил мальчишек прислушаться и сразу утвердил его репутацию в их глазах. Мальчики — существа впечатлительные, и они сразу понимают, кто может быть их предводителем. Горбун пристально разглядывал его

своими поблескивающими глазками. Мальчишки начали шушукаться.

— Рэт! Рэт! — крикнули несколько на простонародном лондонском диалекте «кокни». — Поспрашай его еще, Рэт!

— Почему они тебя так называют?'

— Это я себя так называю, — ответил горбун с горечью. — Я и есть «рэт». Посмотри на меня. Шныряю по земле вот так же. Гляди!

Горбун сделал знак своей свите, чтобы та отошла, и начал быстро вертеться на своей тележке, делая неожиданные стремительные броски в стороны по булыжной площадке. Он пригнул голову, наклонился телом вниз, сморщился и делал какие-то движения, как загнанное животное. Он даже издавал резкий писк, когда вертелся туда-сюда, совсем как преследуемая крыса. Все это он проделывал с большим мастерством и смех товарищей воспринимал, как аплодисменты.

— Ну разве я не похож на крысу? — спросил горбун, внезапно остановившись.

— Ты намеренно ей подражаешь, — ответил Марко, — и делаешь так, чтобы развлечься!

— Ну не так чтобы совсем для развлечения, — ответил Рэт. — Я себя так чувствую. Все остальные — мои враги. Я гад. Но я не могу драться и не смогу защитить себя, разве только буду кусаться. А кусаться я умею.

И, ощерившись, он показал два ряда острых, сильных белых зубов, причем они были острее на концах, чем это обычно свойственно людям.

— Я кусаю отца, когда он приходит домой пьяный и начинает меня бить. И я однажды так его куснул, что он надолго запомнил.

Рэт рассмеялся пронзительным, резким смехом.

Rat— крыса (англ.).

— И три месяца он остерегался меня бить, даже пьяный, а он пьян всегда.

И засмеялся еще резче и пронзительнее.

— Он, между прочим, благородного происхождения, джентльмен, а я сын джентльмена. Он был директором большого пансиона, пока его оттуда не вышвырнули. Мне было тогда четыре, и моя мать умерла. Сейчас мне тринадцать. А тебе сколько?

— Мне двенадцать, — сказал Марко.

Рэт скорчил завистливую мину.

— Вот бы мне таким рослым быть, как ты. А ты тоже сын джентльмена? У тебя вид такой.

— Я сын очень бедного человека, — ответил Марко, — мой отец — писатель.

— Тогда бьюсь об заклад, что он тоже вроде джентльмена, — решил Рэт. И вдруг спросил: — А как называется другая политическая партия в Самавии?

— Это партия Марановичей. Яровичи и Маранбвичи борются за власть уже пять веков. И то одна династия одерживает верх, то другая, когда ей удается убить кого-нибудь из правителей, как, например, она убила короля Марана, — без запинки ответил Марко.

— А как звали династию, которая правила еще до того, как начались все эти войны? Первый из Марановичей убил их последнего короля?

— То были Федоровичи, но последний король этой династии был скверным человеком.

— А его сына они так и не нашли, — заметил Рэт, — того самого, которого стали звать Исчезнувший Принц.

Если бы не прекрасная, много раз тренированная выдержка Марко, он бы вздрогнул при этих словах. Так было странно услышать о герое своих грез на грязной улице лондонских трущоб и почти сразу же после того, как он так много о нем думал.

— А что ты о нем знаешь? — спросил Марко, и уличные мальчишки с любопытством подтянулись к ним, чтобы услышать ответ.

— Не много. Я только читал о нем в одном рваном журнале, который нашел на улице. И человек, который о нем писал, считал, что это фигура полулегендарная, и высмеивал тех, кто верил в его существование. Он еще говорил, что теперь бы ему самое время вернуться, да вот он почему-то намерения такого не имеет. Я сам насочинял о принце разные истории, потому что этим ребятам было интересно меня слушать. Но это же все выдумка.

— Но нам этот парень, принц то есть, нравится, — раздался чей-то голос, — так что был он первый сорт, умел драться за правду и сейчас бы стал, окажись он вдруг в этой самой Самавии.

Марко быстро прикинул в уме, что он может им рассказать, и заговорил:

— Нет, он не полулегендарная фигура, а историческая. Он часть истории Самавии. Я тоже кое-что о нем знаю.

— А каким образом ты о нем узнал? — спросил Рэт.

— Мой отец — писатель, у него много книг и разных бумаг и он многое знает. А я люблю читать и хожу в общедоступные библиотеки. Там всегда можно получить книги и газеты. А потом я задаю отцу разные вопросы, и он отвечает. Сейчас во всех газетах пишут о Самавии.

Такое объяснение, по мысли Марко, было и достаточно правдивым, и не заставляло ненароком выдать его тайну. И действительно, в те дни невозможно было открыть любую газету, чтобы не прочитать новости и репортажи о событиях в Самавии.

Рэт оживился, мысленно прикинув, какие новые источники информации могут перед ним открыться.

— Садись вот здесь, — сказал он, — и расскажи, что ты знаешь о принце. Вы тоже садитесь, ребята.

Сесть можно было только на неровную булыжную площадку, но Марко частенько приходилось раньше сидеть и на булыжниках, и на голой земле, и другим ребятам тоже.

Марко сел рядом с Рэтом, остальные ребята последовали его примеру и уселись перед ними полукругом. Два предводителя, так сказать, сомкнули ряды.

А затем вновь пришедший заговорил. Это был увлекательный рассказ, рассказ об Исчезнувшем Принце, и Марко постарался придать повествованию наивозможную достоверность. Да он и не смог бы иначе. Он же знал, в отличие от остальных, что все было именно так, как он рассказывал. И он знал Самавию как никто из них. С семи лет он рассматривал с отцом ее карты, он мог бы свободно ориентироваться в любой части страны, где бы ни очутился, в лесах или на горах. Он знал там каждую большую дорогу и узкую тропинку, а в столице Самавии, Мельзаре, мог бы найти любую улицу с завязанными глазами. Он знал там все крепости, церкви и дворцы, где жили богачи, и кварталы бедняков. Однажды отец показал ему план королевского дворца, и они вместе долго изучали его, пока мальчик наизусть не затвердил, где какие апартаменты и коридоры. Но об этом он не рассказал. Это относилось к тому, о чем надо молчать. Однако о горах, изумрудных бархатных лугах на склонах этих гор, кончающихся у самых голых каменистых вершин, он мог говорить и он рисовал перед мысленным взором слушавших широкие равнины, где табуны вольных, необъезженных скакунов паслись или мчались, раздувая ноздри, жадно впитывая ветер свободы. Марко описывал плодородные долины, по которым текли чистые, прозрачные реки и тучные стада овец приникли к зеленой, сладкой, сочной траве. Марко рассказывал обо всем этом, потому что мог правдиво объяснить, откуда почерпнул эти сведения.

— Ты прочел о Самавии в одном выброшенном, разорванном журнале, — сказал он Рэту, — но в бесплатной библиотеке много номеров этого журнала и там напечатана не одна статья о Самавии. Автор их утверждает, что это одна из самых прекрасных стран, которые он когда-нибудь видел, и одна из самых богатых природными ресурсами.

Ребята, сидевшие перед ним и Рэтом, ничего не знали о плодородии почв и вообще о других странах. Они знали только трущобы Лондона, его грязные дворы и улицы. Они были невежественны и грубы и как с самого начала пялились на Марко, так теперь слушали его, вытаращив глаза. А когда он стал рассказывать о самавийцах, которые несколько столетий назад были настоящими великанами и охотились на диких лошадей, ловили их и приручали каким-то особым волшебным способом, ребята разинули рты, ведь такие рассказы способны увлечь воображение любого мальчишки.

— Дьявол меня побери, хотелось бы поймать такого ко-няшку! — воскликнул один из них, и его дружно поддержали другие голоса.

А когда Марко стал повествовать о лесах без конца и края, о пастухах и погонщиках стад, которые играли на свирелях и слагали песни о подвигах и высоких деяниях и мужестве, ребята заулыбались от радости, даже не сознавая, что улыбаются. В этом заброшенном, булыжном колодце, окруженном бедными домами, рядом со старым, забытым кладбищем они слышали шелест зеленых кустов, в которых гнездились птицы, легкий посвист летнего ветерка в прибрежных травах, веселое журчанье говорливых ручьев. И все это они представляли, когда Марко рассказывал об Исчезнувшем Принце, потому что принц Айвор тоже любил рощи и лесистые горы и жизнь на вольном воздухе. А когда Марко живо изображал, как высокий, сильный, молодой принц едет верхом и все радуются при виде него, мальчишки опять безотчетно улыбались от восхищения.

— Да, вот если бы он не потерялся! — опять кто-то крикнул из них.

А когда Марко рассказал, как плохо стало самавийцам от постоянных междоусобиц и притеснений, мальчишки тоже начали вздыхать и волноваться. Но вот он дошел до эпизода, когда вооруженная толпа ворвалась во дворец и стала требовать, чтобы король сказал, где принц, и услышала ответ короля. Конечно, мальчишки не пожалели ругательств и разных скверных слов.

— Этот старый черт спрятал его куда-нибудь, в какой-нибудь подвал или же убил его до смерти — вот что он сделал! — зашумели они наперебой. — Вот если бы мы там оказались, то выдали бы королю как следует, чтобы не очухался.

— А принц просто взял да ушел чуть свет из дворца, да еще песню распевал. Обдурил он их всех, вот что, и сбежал.

И то, что прекрасный принц вышел на свет Божий, да еще с песней на устах, их особенно воодушевляло, и крепкие выражения стали чрезвычайно крепкими.

А уж как они горевали, и печалились, и возмущались, услышав, что пастух нашел принца полумертвым, одного в лесу. Значит, ему в спину нож всадили, напали сзади, трусы, и чуть до смерти не зарезали! Ой-ёй, — стонали мальчишки хором, — хотели бы они подоспеть вовремя, они бы показали этому гаду-убийце где раки зимуют. Они бы уж не спустили ему.

Рассказ Марко взбудоражил мальчиков донельзя. Они словно видели все собственными глазами, и в жилах у них закипела кровь. Им хотелось бороться за идеалы, о которых они ничего не знали, стать участниками событий и помочь всем благородным принцам на земле, которые готовы совершать великие и добрые деяния. Мальчишки, сидящие на булыжной площадке, забыли об окружающем, они существовали сейчас в другом, романтическом мире, и прекрасные принцы с их великими делами были для них гораздо ближе, чем этот булыжник, и гораздо, гораздо интереснее.

А тот эпизод, когда принца тайком перевозили через границу под бараньими шкурами! Мальчики, замерев, слушали Марко. Вдруг пастуха поймают! Марко, сам увлеченный рассказом, говорил очень живо, словно все это совершалось вот сейчас, сию минуту. У него было такое чувство, словно он впервые повествует о тех событиях взволнованным слушателям и сам был весь во власти воображения, а сердце молотом стучало в груди, как у пастуха, которого стражи остановили на границе, осведомляясь, что за поклажу он вывозит из страны под бараньими шкурами.

А потом еще добрые монахи! Марко пришлось по ходу повествования объяснить, кто такие монахи, и, когда он рассказывал о тишине, царящей в старинных, одиноко стоящих монастырях, о их огражденных высокими каменными стенами садах, полных цветов, о немощных, которых здесь лечат, о мудрых старцах, которые хранят обет молчания, и о солнце, золотящем своими лучами купола и кресты, мальчишки недоуменно переглядывались. Они мало что могли понять, но красочный рассказ все равно доставлял им большое удовольствие.

А затем повествование кончилось, рассказывать больше было нечего. Когда наступило молчание, мальчишки негромко заворчали. Они были разочарованы.

— Ой, нет, — запротестовали они, — это не порядок. Рассказывай дальше! Неужели больше ничего не было?

— Эго все, что действительно происходило, хотя историю с пастухом и принцем некоторые считают выдумкой. Но сам я верю, что оно так и было.

Рэт слушал рассказ Марко с горящим взглядом. Он сидел, кусая ногти. Так происходило всегда, когда он волновался или злился.

— Вот что я тебе скажу, — вдруг воскликнул Рэт, — я скажу, что случилось! Это кто-то из Маранбвичей хотел его убить. Они хотели также убить его отца и сделать королем кого-нибудь из своих, но они-то хорошо знали, что народ не потерпит этого при живом Айворе. Они успели нанести ему только один удар в спину, эти злодеи. Они услышали, что идет старик пастух, и убежали, думая, что принц уже мертвый.

— Точно, это ты точно говоришь, — согласились с ним его товарищи. — Ты угадал, Рэт.

— А когда принц выздоровел, — продолжал Рэт в лихорадочном возбуждении, все еще обкусывая ногти, — он не мог вернуться. Ведь он еще был так молод, мальчик еще. Короновали другого человека, и сторонники нового короля были в силе и подчинили себе всю страну. Что он мог сделать, не имея армии, а набрать ее он еще не мог, молод был. Наверное, он решил подождать, пока не вырастет, и тогда ему станет понятно, что надо делать. Наверное, он даже уехал куда-нибудь и стал жить и зарабатывать себе на хлеб, будто он и не принц вовсе. А потом он, наверное, женился, и у него родился сын, и он все ему под большим секретом рассказал, кто он есть, и все о стране Самавии.

Тут на лице Рэта появилось мстительное выражение.

— На его месте я бы все рассказал сыну и велел бы помнить, что с ним сделали Маранбвичи. И еще бы я сказал так: «Если мне не удастся вернуть трон, ты должен об этом позаботиться, когда вырастешь». И я бы еще с него взял клятву, что если он вернет себе трон, то заставит расплатиться за все этих Марановичей или их детей, и даже внуков, пусть тоже помучаются. Я бы заставил сына поклясться, что он ни одного Мара-новича не оставит в живых. А если он не сумеет выполнить клятву, пока живет, пусть передаст клятву своему сыну и сыну сына и так до тех пор, пока существует династия Федорбвичей. А ты как бы поступил? — резко спросил он у Марко.

Кровь у Марко тоже была горячая, но нрав у него был другой, и он имел возможность часто беседовать с очень здравомыслящим человеком, своим отцом.

— Нет, — тихо ответил Марко. — Какая бы из этого вышла польза? Это не принесло бы добра Самавии и самому принцу тоже, если бы он стал мучить и убивать людей. Лучше пусть они живут и постараются сделать что-то хорошее для своей страны. Патриот должен думать о родине, а не о себе самом.

— Сначала их надо как следует помучить, а потом пусть приносят пользу, — отрезал Рэт. — А ты, что бы ты сам сказал своему сыну, если был бы Айвором?

— Я бы сказал, чтобы он сначала все-все узнал о Самавии, и все то, что обязаны знать короли, и изучить законы, и как устроены другие страны, и как нужно уметь владеть собой, словно он генерал, который командует солдатами на войне, так, чтобы никогда не совершать никаких неожиданных и необдуманных поступков и не делать ничего такого, за что потом может быть стыдно. И я бы завещал ему научить всему этому своего сына и чтобы сын передал этот завет своим сыновьям. Чтобы, как долго ни тянулось время ожидания, всегда существовал бы король, готовый возглавить Самавию, когда Самавия сама этого захочет. И он мог бы стать настоящим королем.

Тут Марко осекся и оглядел мальчишек, уставившихся на него во все глаза.

— Но я не сам все это придумал, — пояснил он. — Я это услышал от одного ученого, знающего человека. Уверен, что Исчезнувший Принц думал то же самое. А если это так, то уже пять веков этот завет переходит от отца к сыну и они все время учатся, как быть достойными королями для Самавии. И кто знает, может, такой будущий король ходит сейчас по улицам Вены или Будапешта, Парижа или Лондона и готов ответить согласием, если о нем узнают и его призовут.

— Вот здорово было бы! — крикнул кто-то из мальчишек.

— Наверное, интересно знать, что ты король, а больше об этом никому неизвестно, — заметил вслух Рэт, — знать, что ты король и должен сидеть на троне с короной на голове. Интересно бы посмотреть на такого человека. У него, наверное, и вид какойгнибудь особенный?

Он засмеялся своим резким, пискливым смешком и вдруг повернулся к Марко:

— Но он был бы дурак дураком, если бы отказался от мести. А как тебя зовут?

— Марко Лористан. А тебя? Как твое настоящее имя?

— Джем Рэтклифф. А где ты живешь?

— В доме № 7 на Филиберт Плейс.

— Наш клуб — военный, — помолчав, добавил Рэт. — И поэтому мы называем себя взводом. Я капитан. Внимание, ребята, давайте ему покажем.

Мальчишки вскочили все как один. Их было человек двенадцать, и Марко сразу заметил, что они привыкли выполнять приказ с неукоснительной военной точностью.

— Построиться! — отдал приказ Рэт.

Они мгновенно повиновались, выпрямившись и вытянувшись, как по нитке, глядя точно в затылок друг другу.

Сам Рэт тоже подтянулся и сидел на своей тележке совершенно прямо. Его тощее тело приобрело настоящую военную выправку. Голос был уже не пискливый, а интонация стала повелительной.

Он муштровал свою дюжину мальчишек, как заправский молодой офицер, а его взвод был достаточно быстр и ловок, чтобы сделать честь любому регулярному солдатскому взводу.

Марко тоже вытянулся в струнку и наблюдал за происходящим с большим удивлением и интересом.

— Но это хорошо! — воскликнул он, когда плац-парад кончился. — Как ты всему этому научился?

Рэт резко отмахнулся:

— Если бы ноги меня держали, я сам бы пошел. в солдаты! Я бы завербовался в любой полк, только бы взяли. Мне в жизни ничего больше не надо.

Вдруг выражение лица у него изменилось, и он выкрикнул команду:

— Кру-гом!

И взвод повернулся к нему спиной, лицом к решетке старого кладбища. По-видимому, этот приказ был для них привычным. Рэт закрыл глаза рукой и стоял так несколько мгновений, словно не хотел ничего видеть и чтобы видели его. Марко тоже отвернулся, как все остальные. Он сразу понял, что, хотя Рэт и не плакал, его обуревали такие сильные чувства, бремени которых другой мальчик не выдержал бы.

— Порядок! — крикнул наконец Рэт, уронил руку и снова выпрямился на своей тележке. — Я хочу воевать, — хрипло объяснил Рэт. — Хочу сражаться! Хочу вести людей, много людей, в бой. А у меня почти нет ног. Иногда я из-за этого жить не хочу.

— Но ты еще подрастешь, — сказал Марко, — и можешь стать сильным. Никто заранее не знает, что может случиться. Как ты научился военному делу?

— Да я все время ошивался около казарм. Наблюдал и слушал. Куда солдаты, туда и я. Когда только мог, доставал книги по военному делу и читал. Но я не мог ходить в библиотеки, как ты. Мог только шнырять вокруг, как крыса.

— Но я могу тебя брать с собой в библиотеки, — сказал Марко. — Есть такие, куда пускают и детей. И потом я могу брать кое-какие книги для тебя у отца.

— Правда? А хочешь вступить в наш клуб?

— Да! Но сначала я поговорю об этом с отцом.

Изголодавшись по мальчишеской дружбе и товариществу,

он увидел ту же тягу в тоскливом взгляде Рэта. Марко хотелось опять с ним увидеться. Каким бы он ни казался странным на вид, было в нем что-то привлекательное. Передвигаясь только с помощью своей тележки, он сумел каким-то образом сплотить вокруг себя группу уличных мальчишек и сделаться их командиром. Они ему подчинялись. Они внимательно слушали его рассказы и фантазии на военную тему, они охотно подчинялись муштре. Они позволяли ему командовать ими. Марко был уверен, что отца все это заинтересует, и ему хотелось узнать мнение Лористана на этот счет.

— Теперь мне надо домой, — сказал Марко, — но если ты будешь здесь завтра, я тоже попытаюсь прийти.

— Да, мы здесь будем. Это наша казарма.

Марко вытянулся во весь рост и ловко отдал честь, словно воинскому начальнику, превосходящему его по званию. Затем он обогнул тележку и пошел, печатая шаг, под кирпичной аркой, и его мальчишеская походка была четкая и решительная, словно он шел нога в ногу со всем взводом.

— Он тоже учится военному делу, — сказал Рэт. — И разбирается в этом не хуже меня.

С этими словами он выпрямился и с живым интересом стал смотреть вслед Марко, удаляющемуся по арочному проходу.

5

«ПРИКАЗ МОЛЧАТЬ ОСТАЕТСЯ В СИЛЕ»

Сейчас они жили беднее, чем когда-либо прежде, н ужин Марко и его отца был довольно скуден. Лазарь стоял навытяжку за стулом своего господина и прислуживал ему, соблюдая строжайший церемониал. Их бедная квартира всегда сияла поистине казарменной безукоризненной чистотой и порядком. Лазарь даже снискал благоволение перегруженных работой горничных тем, что взял на себя все заботы о комнатах хозяина. Он многому научился в дни своей солдатской юности. Он чинил, штопал и в тягчайшем сражении, которое выпадает на долю бедняков — борьбе с грязью и запущенностью, — всегда одерживал верх. Сегодня на ужин у них был только кофе и подсушенный хлеб, но Лазарь сам смолол кофе, и хлеб был вкусный.

За ужином Марко рассказал отцу о Рэте и его солдатах. Лористан слушал, и его темные глаза смотрели на сына с такой знакомой рассеянной и, одновременно, задумчивой улыбкой. Марко всегда восхищала эта особенность, она означала, что отец думает сразу о многом. Секрет власти отца над сыном заключался еще и в том, что его лицо всегда казалось Марко чудесной книгой, в которой можно иногда что-то прочесть. Отец так много знал, так красочны и правдивы были его рассказы, а о многом, им пережитом, можно было только догадываться. Марко, конечно, понимал, что отец наделен особого рода обаянием, которое действует и на него и на других одинаково сильно. Когда Лористан, стоя, разговаривал с людьми, во всей его высокой фигур» чувствовалось лишь ему присущее спокойное изящество, которое оказывало неотразимое воздействие на слушателя. Отец никогда не проявлял нервозности или неуверенности в себе. Его руки (а руки у него были прекрасные, тонкие, но сильные) могли быть совершенно неподвижны. Он умел стоять прямо и твердо, никогда не переминаясь на своих красивых ногах с выпуклыми икрами. Он и сидел в корректной, спокойной позе. Его ум управлял телом, и оно всегда подчинялось его приказам. Он мог стоять совершенно непринужденно и свободно, глядя на тех, с кем разговаривал, и они тоже смотрели и слушали его, но Марко иногда казалось, что отец держится так, будто «дает аудиенцию», как водится у королей. Люди, уходя, часто ему низко кланялись, и не раз случалось, что какой-нибудь человек низкого звания уходит, пятясь назад, словно отец — действительно король. И все это при том, что Лористан держал себя в высшей степени скромно и непритязательно.

— Они говорили о Самавии? И он знает историю Исчезнувшего Принца? — спросил Лористан задумчиво. — Знает, даже обитая в таком месте!

— Его интересуют войны, и он хочет о них говорить. Если бы он мог стоять и возраст был бы подходящий, он отправился бы сражаться за свободу Самавии.

— Сейчас это залитая кровью, печальная страна, — ответил Лористан. — И те, кто не запуган до смерти или не смертельно несчастен, безумствуют от жажды крови.

И вдруг Марко совсем неожиданно для себя стукнул кулаком по столу.

— Но почему кто-то из Ярoвичей или Маранoвичей вообще должен быть королем! — вскричал он. — Ведь они были невежественными, темными крестьянами, когда впервые стали драться за корону несколько столетий назад. Самый жестокий из них ею завладел, и с тех пор кровопролитная борьба не прекращается. Только Федоровичи были прирожденными королями. И в мире есть лишь один человек, имеющий законное право на трон, хотя я не знаю, существует ли он на самом деле. Однако я верю, что он жив. Верю!

Лористан взглянул на разгоряченное лицо двенадцатилетнего мальчика. Пламя, вспыхнувшее в его глазах, свидетельствовало о том, как пылко бьется его сердце.

— Ты хочешь сказать? — тихо спросил отец.

— Я считаю, что королем должен быть Айвор из династии Федоровичей. Королем должен бьггь Айвор. И люди признают его право на трон, и в стране снова наступят счастливые времена.

— Но прошло пятьсот лет с того дня, как принц Айвор расстался с добрыми, вылечившими его монахами, — все так же тихо продолжал Лористан.

— Но, отец, — возразил Марко, — даже Рэт говорит, как ты говорил, что Айвор был слишком молод и не мог вернуться в страну, где правили Маранбвичи, и ему, наверное, пришлось работать, чтобы иметь кров и пищу, и, возможно, он был так же беден, как мы сейчас. Но когда у него родился сын, он назвал его тоже Айвором и обо всем ему рассказал, и так оно шло и шло. Они всегда должны были называть своего старшего сына Айвором. И он всегда должен был получать необходимое воспитание, чтобы сразу, как только потребуется, стать королем Самавии.

И, сильно волнуясь, Марко вскочил с места и вытянулся в струнку.

— Ой! Да ведь король Самавии, может быть, живет сейчас в каком-нибудь городе, и, когда читает в газетах о междоусобной борьбе в Самавии, у него кровь в жилах закипает, горит огнем. Ведь это же его страна, его народ, его собственный, родной народ! И он должен к ним вернуться, он обязан вернуться и объявить им, кто он такой! А как ты думаешь, отец, должен он это сделать?

— Но сделать это не так легко, как может тебе показаться, — ответил Лористан. — Есть страны, которым есть что сказать по этому доводу, — Россия, Австрия, Германия, Англия тоже не станут молчать. Но если будущий король сильный человек, если у него есть сильные, верные друзья и они умеют хранить его тайну, то когда-нибудь он сможет открыто заявить о себе.

— Но если он есть где-нибудь, то любой самавиец должен иметь возможность поехать к нему и посмотреть на него. Конечно, самавиец должен быть очень умным человеком и патриотом.

И вдруг Марко остановился, словно озаренный.

— Отец! — воскликнул он. — Отец! Ведь ты единственный в мире человек, который может найти короля. Но… — и Марко запнулся, потому что новая неожиданная мысль сверкнула у него в голове.

— А ты когда-нибудь искал его? — спросил он нерешительно.

Наверное, он задал глупый вопрос. Может быть, его отец всю жизнь искал короля, и это были его тайна и его главное занятие в жизни, но вид у Лорисгана был такой, как будто он вовсе не считал вопрос глупым или неожиданным. Совсем напротив. Он не сводил с Марко прекрасных глаз, внимательно и пытливо вглядываясь в него, словно решал, стоит ему в чем-то признаться или нет.

— Ты мой соратник, мой товарищ по оружию, — улыбнулся Лористан, и на сердце у Марко стало тепло, — ты сдержал клятву, как настоящий мужчина. Тебе исполнилось всего лишь семь лет, когда ты дал клятву верности. Ты повзрослел. Приказ молчать остается в силе, но ты уже настоящий мужчина, чтобы узнать больше.

Лористан помолчал и посмотрел вниз, затем опять поднял взгляд и тихо сказал:

— Нет, я его не искал, потому что знаю наверняка, где он находится.

У Марко перехватило дыхание.

— Отец! — только и вымолвил он. Больше он был не в силах ничего сказать. Да к тому же Марко знал, что больше не должен спрашивать. Однако вот они сидят напротив друг друга в убогой комнате, в запущенном старом доме, стоящем на шумной лондонской улице, а Лазарь возвышается за стулом отца и не сводит глаз с пустых кофейных чашек и тарелки с поджаренным хлебом, и вокруг них такая бедная обстановка, а на свете существует король Самавии. И его зовут Айвор Федорбвич, и в жилах его течет кровь Исчезнувшего Принца, и он живет в каком-то большом городе или маленьком городке вот в этот самый час! И его. Марко, собственный отец знает, где он живет!

Марко посмотрел на Лазаря и, хотя лицо старого солдата было совершенно неподвижно, словно вырезанное из дерева, понял, что тот тоже все знает и всегда знал. Он был «товарищем по оружию» всю свою жизнь, но все так же стоял неподвижно и не сводил взгляда с тарелки с хлебом.

Лористан опять заговорил, только еще тише:

— Самавийцы-патриоты, умные, думающие люди, восемьдесят лет назад создали Тайное общество. Они создали его в тот период, когда у них не было никакой надежды, но все же они его создали, так как один из членов общества узнал, что Айвор Федорович жив. Он был главным лесничим в одном из больших поместий в Австрийских Альпах. Дворянин, которому он служил, всегда считал его таинственной личностью, потому что его речь и осанка выдавали в нем человека, рожденного не в сословии тех, кто обслуживает других. Он никогда не был ни фамильярен, ни самоуверен и никогда не выказывал никакого превосходства по отношению к другим слугам. Это был высокий, даже величественный человек, храбрый и молчаливый. И дворянин, которому он служил, относился к нему скорее как к товарищу, когда они вместе охотились. Однажды он взял его с собой в Самавию, чтобы половить диких лошадей, и обнаружил, что его лесничий хорошо знал страну и был знаком с приемами и способами тамошней охоты. Прежде чем вернуться в Австрию, лесничий испросил разрешения отправиться в одиночестве в горы. Он много беседовал с пастухами и погонщиками, подружился с ними, о многом их расспрашивал. Однажды ночью у костра он услышал песню об Исчезнувшем Принце, которая сохранилась несмотря на то, что прошло уже пять веков со дня его исчезновения. А один очень-очень старый пастух с усилием встал и, подняв лицо к ночному небу, усыпанному мириадами звезд, заплакав, обратил к всемогущему Господу мольбу, чтобы он вернул им их короля. И охотник-чужестранец тоже встал и тоже посмотрел на звезды. И хотя он не сказал ни единого слова, тот, кто сидел рядом с ним, видел, как по его щекам текли слезы, крупные, тяжкие слезы. На следующий день охотник отправился в монастырь, где когда-то монахи позаботились об Исчезнувшем Принце. Когда же он покинул Самавию, было создано Тайное общество. И его членам было известно, что Айвор Федорович посетил родину своих предков под видом слуги. Однако Тайное общество было очень небольшим, и хотя сейчас оно, конечно, увеличилось, но тот охотник успел состариться и умереть, прежде чем общество окрепло и осмелилось рассказать о нем.

— А сын у него был? — закричал Марко. — Был у него сын?

— Да, сын у него был. И его тоже звали Айвор. И он был воспитан как будущий король. И так будет всегда. Всегда будет король, готовый взять в свои руки бразды правления в Самавии, даже если он вынужден заниматься физическим трудом и обслуживать других. И он, конечно, должен присягнуть на верность Самавии.

— Как я? — спросил Марко почти неслышно, так он был взволнован.

— Да, точно как ты, — ответил Лористан.

И Марко вскинул руку, чтобы отдать честь.

— «Я — человек, живущий ради Самавии! Хвала Господу!» — процитировал он. — А где же он? Тебе это известно?

Лористан склонил голову в знак согласия.

— В течение многих лет шла тайная и очень напряженная работа. Партия Федоровичей с тех пор очень увеличилась и стала гораздо могущественней, чем это представляют себе другие партии. Большие страны устали от бесконечной войны и от беспорядков в Самавии. Такое положение вредит их интересам, и они хотят, чтобы там, наконец, восторжествовали закон и порядок, на которые можно положиться. Существуют также патриоты Самавии, которые посвятили всю свою жизнь тому, чтобы завязать тесные дружеские связи в столицах могущественных стран и тайно работать для грядущего блага своей страны. На это ушло много времени, долгие-долгие годы, но когда в Самавии убили короля Марана и его семью и в стране снова вспыхнула междоусобная война, то великие державы заявили, что если бы нашелся король с достойной родословной и положительными качествами и возложил на себя корону, то они, эти могущественные страны, его бы поддержали.

— Достойная родословная, — от волнения Марко заговорил совсем уж шепотом, — но, отец, короли с такой достойной родословной несколько столетий готовились к этому высокому положению. И если все это правда, — Марко засмеялся, а потом смигнул слезы, ведь ни один мальчик на свете не желает, чтобы другие видели, как он плачет, — тогда пастухам придется сочинить новую песню, громкую песню о принце, который исчез, чтобы вернуться королем!

— Пастухи — народ богобоязненный, соблюдающий древние обычаи и ритуалы. Они станут возносить нараспев молитвы к небесам и возжигать огни на своих горных алтарях, — ответил Лористан, — но время еще не пришло. Иногда кажется, что оно вот-вот наступит, но Бог знает лучше.

И тут Марко вспомнил о том, что он хотел рассказать напоследок — о человеке, который говорил по-самавийски и ехал в одном экипаже с английским королем. Теперь-то он понимал, что это происшествие может иметь гораздо более важный смысл, чем он мог подозревать раньше.

— Я хочу тебе кое-что рассказать.

Он уже научился говорить кратко, но ясно. Это тоже предусматривалось его «выучкой». Лористан тогда объяснил ему, что может возникнуть необходимость рассказать о чем-нибудь буквально в считанные минуты, потому что от этого может зависеть жизнь человека. И Марко быстро и ловко справился с задачей. Лористан словно воочию увидел человека с острым, проницательным взглядом. Марко даже похоже передал его интонацию и тембр голоса, когда тот произнес эти странные слова: «Скажи своему отцу, что ты прекрасно выученный паренек».

— Я рад, что он так сказал. Этот человек понимает толк в выучке, — ответил Лористан, — этот человек знает, что делается во всей Европе, и может предугадать почти все, что будет совершаться. Это посол одной могущественной и великой страны. И если он сказал, что ты хорошо подготовлен и производишь благоприятное впечатление, это может, это может даже принести пользу Самавии.

— Но почему именно я? И неужели именно для Самавии? — опять вскричал Марко.

Лористан немного помолчал, глядя на него очень серьезно и не просто глядя, но разглядывая своего рослого, хорошо сложенного, ладного сына, его поношенную одежду, горящие воодушевлением глаза.

И он улыбнулся медленной чудесной улыбкой:

— Да. Это может оказаться полезно именно для Самавии.

6

ВЗВОД И ТАЙНОЕ ОБЩЕСТВО

Лористан не запрещал Марко поддерживать знакомство с Рэтом и его командой.

— Ты сам должен будешь решить, подходящие они для тебя друзья или нет. Ты узнаешь это в ближайшие несколько дней и сам примешь решение. Ты был знаком с мальчиками во многих странах и, надо полагать, правильно оценил, чего они стоят. Ты скоро увидишь, что представляют собою и эти — вырастут ли из них настоящие люди или нет. Вот, например, Рэт, что ты о нем думаешь?

И прекрасные глаза отца вопросительно посмотрели на сына.

— Он был бы храбрым солдатом, если бы держался на ногах, — ответил, подумав, Марко, — но он, наверное, может быть жестоким.

— Юноша, который мог бы стать храбрым солдатом, достоин уважения, но если человек жесток, это значит, что он глупец. Только глупцы понапрасну расточают силу.

— А можно мне иногда говорить о тебе? — спросил Марко.

— Да. Ты сам решай, что и как сказать. Но ты должен помнить, о чем приказано молчать.

— Я никогда об этом не забываю. Я ведь так долго этому учился.

— И ты преуспел, товарищ по оружию, — сказал Ло-ристан, сидевший уже за письменным столом, где просматривал какие-то бумаги.

При этих словах мальчика охватил порыв воодушевления. Он подошел к столу, вытянулся во весь рост и отдал честь, весь пылая юношеским жаром самопожертвования.

— Отец! Ты просто не знаешь, как горячо я тебя люблю. Хотел бы я, чтобы ты был генерал и шла война, я бы тогда мог умереть за тебя. Когда я гляжу на тебя, мне ужасно хочется совершить какой-нибудь подвиг. Я бы лучше получил тысячу ран и умер от них, чем не повиновался бы тебе или оказался неверен Самавии!

Марко схватил руку отца, опустился на одно колено и поцеловал ее. Ни английский, ни американский мальчик не мог выразить свои чувства так бурно и порывисто, однако в жилах Марко текла более горячая южная кровь.

— Когда я присягнул на верность Самавии, то принес клятву верности и тебе. Мне кажется, что ты и Самавия — одно целое.

И Марко снова поцеловал руку отца.

Лористан повернулся к нему движением, исполненным достоинства и изящества, и, глядя на него, Марко подумал, что в его взгляде была величественная отстраненность, почему казалось так естественно опускаться перед ним на колени и целовать ему руки.

И вдруг лицо отца выразило величайшую нежность. Он поднял мальчика н положил руку ему на плечо.

— Мой юный соратник, ты не знаешь, как сильно я тебя люблю, почему мы оба так любим друг друга. Ты не знаешь, как год за годом я наблюдал за тем, как ты рос, и благодарил Господа за то, что ты растешь патриотом Самавии. Человеком ей нужным. Мужчиной. Ведь ты настоящий мужчина,

хотя тебе всего двенадцать лет. Это не малый срок. За двенадцать лет можно узнать, станет ли ребенок мужчиной или же останется в вечном детстве, хотя доживет до девяноста лет. Этот год может принести много нового и неожиданного для нас обоих. Неизвестно, что я могу попросить тебя сделать для меня и для Самавии. Возможно, такое, чего еще никогда не совершал двенадцатилетний мальчик.

— Каждое утро, каждый вечер, — ответил Марко, — я буду молиться о том, чтобы ты обратился ко мне и я выполнил свой долг с честью.

— Ты и выполнишь его как должно, мой юный соратник, если будешь к этому призван. В этом я могу поклясться, — ответил ему Лористан.

Когда Марко появился из-под арки и ступил на булыжную площадку позади церкви, взвод был уже в сборе. Ребята пребывали в полной «боевой готовности», но у всех был довольно угрюмый и неприязненный вид. Марко сразу понял, в чем причина: да потому что Рэт находился в дурном расположении духа. Он сидел, сгорбившись, на своей тележке, яростно кусал ногти, поставив локти на колени, и хмурился от злости. Он не смотрел вокруг, он, по сути дела, не отрывал взгляда от булыжной мостовой.

Марко подошел к нему четким воинским шагом и, остановившись напротив, отдал честь.

— Извините за опоздание, сэр, — сказал он, словно новобранец полковнику.

— Это он, Рэт! Он пришел, — зашумел взвод. — Посмотри!

Но Рэт не посмотрел и даже не пошевельнулся.

— В чем дело? — спросил Марко уже не так церемонно, как полагалось бы новобранцу. — Нет никакого смысла мне сюда приходить, если я не нужен.

— Он не в духе, потому что ты опоздал! — крикнул кто-то. — И ничего нельзя поделать, если злится.

— Но я ничего и не стану делать, — ответил Марко, и лицо его приобрело весьма упрямое выражение. — Я не за этим сюда пришел. Я явился, чтобы тренироваться в военном деле. А до этого я был занят с отцом. Долг перед ним прежде всего. Я не смогу вступить в ваши ряды, если это взводу не подходит. Мы же не на полевой службе и не на казарменном положении.

Но тут Рэт резко выпрямился и взглянул на Марко.

— Я думал, что ты вообще больше не придешь, — проворчал он. — Мой отец сказал, что ты не захочешь. Он сказал, что пусть у тебя одежда в заплатах, но ты все равно важная птица и отец твой тоже, если даже он получает по одному пенни за газетную строчку. И что он не позволит тебе иметь ничего общего с бродягами и оборванцами. Но никто тебя и не просит вступать в наши ряды. А папаша твой пусть сгорит в аду!

— Не смей так говорить о моем отце, — тихо сказал Марко, — потому что я не имею возможности сбить тебя с ног.

— Но я встану и предоставлю тебе эту возможность, — начал Рэт, побелев от ярости. — Я могу стоять, опираясь на две палки. Я встану, давай валяй.

— Нет, ты ничего такого не сделаешь. А если хочешь знать, что сказал мне мой отец, то могу передать. Он сказал, что я могу приходить так часто, как захочу, до тех пор, пока я не решу, можем мы стать друзьями или нет. И он сказал, что я сам должен это определить.

И Рэт повел себя неожиданно и странно. Надо все время помнить, что его несчастный отец, который с каждым годом опускался все ниже и ниже, некогда был джентльменом, он был знаком с хорошими манерами и привычками, подобающими хорошему воспитанию. Иногда, будучи пьян, а иногда и в трезвом состоянии он рассказывал Рэту о таких вещах, о которых иначе он никогда бы не услышал. Поэтому Рэт и отличался так сильно от других уличных мальчишек. Именно поэтому он и поступил странно и неожиданно для окружающих, внезапно целиком изменив ситуацию. Выражение лица и голос у него неузнаваемо изменились. Он уставил умный проницательный взгляд на Марко. Такое создавалось впечатление, словно он хотел испытать его, зная, что его поступок большинство сподвижников просто не поймут. Но вот поймет ли Марко или не захочет понять?

— Прошу меня простить, — сказал Рэт.

Таким образом и только таким должен был поступить настоящий джентльмен и офицер, в случае если он допустил ошибку или грубость. Так ему говорил его пьяница-отец.

— А я прошу простить меня за то, что опоздал, — ответил Марко.

И то был единственно правильный поступок. Так бы ответил истинный джентльмен и офицер. Положение сразу уладилось, но в эту минуту было улажено даже больше, чем казалось на первый взгляд. Эго означало, что Марко известно, о чем говорил сыну отец Рэта — а именно то, как должен говорить и думать джентльмен. Больше ничего сказано не было. И это тоже было правильно. Марко встал в строй, Рэт выпрямился, как подобает военному, и учения начались.

— Взвод!

— Внимание.

— Рассчитайсь.

— Оружие к ноге.

— По четверо разберись.

— Направо!

— Шагом марш!

— Стой!

— Налево.

— Целься.

— Оружие к ноге.

— Вольно!

Мальчишки выполняли каждый приказ так ловко и четко, что было просто удивительно, если учесть ограниченное место для упражнений. Они явно часто упражнялись, а Рэт был не только ловким офицером, но и суровым. В это утро они повторяли упражнения по нескольку раз и один раз как на парадном марше, что тоже было всем бойцам не впервой.

— Где ты всему этому научился? — спросил Рэт, когда амуниция была снова сложена и Марко сидел рядом с ним, как накануне.

— Меня муштровал старый солдат. И я тоже люблю заниматься этим, как ты.

— Если бы ты служил в кадетском гвардейском полку, то и тогда не смог бы все делать ловчее. Выправка у тебя замечательная! Желал бы я очутиться на твоем месте. У тебя все получается так естественно.

— Я всегда любил наблюдать за учениями и старался подражать. С самых малых лет.

— А я старался больше года вбить это умение в своих ребят. Ну сейчас-то оно ничего, но сначала меня просто тошнило от них.

Сидевшие полукругом мальчишки захихикали, а кое-кто грюмко рассмеялся. Рядовые взвода явно не очень-то обижались на то, как с ними обращался их благорюдный командир. Очевидно, они получали от этих занятий нечто большее, что заставляло их мириться с его тираническими замашками и суровостью. А Рэт сунул руку в карман своего рваного пальто и вытащил обрывок газеты.

— Отец принес хлеб, завернутый в этот листок, — сказал он, — посмотри-ка, что там пишут!

И он подал его Марко, указав на один напечатанный крупными буквами заголовок. Марко взглянул и замер на месте.

Там было напечатано:

«ИСЧЕЗНУВШИЙ ПРИНЦ».

Первое, что пришло Марко в голову, были слова: «Приказ молчать остается в силе».

— Что бы это значило? — спросил он вслух.

— Да тут мало, что о нем написано, — досадливо ответил Рэт, — хотелось бы узнать побольше. Вот прочти, сам узнаешь. Конечно, они пишут, что это все неправда, но я в это верю. Люди считают, что кому-то известно местонахождение принца, во всяком случае, одного из его потомков, но это все равно. Он будет настоящим королем. Если бы он сейчас хотя бы показался, в Самавии сразу бы прекратилась война. Вот, прочти.

Марко читал, и кровь побежала быстрее у него по жилам, но выражение лица не изменилось. Начать с того, что в газете излагалось предание об Исчезнувшем Принце. Читатели, утверждала газета, и должны, казалось бы, рассматривать всю историю именно как легенду, но возникли слухи, что этот человек — историческое лицо и описанные события действительно имели место. Говорилось также, что на протяжении нескольких столетий там всегда существовала тайная партия, верная этому исчезнувшему Федорбвичу, и от поколения к поколению, от отца к сыну, переходил обычай приносить клятву верности ему и его потомкам. И, сколь бы невероятной ни казалась вся эта романтическая история, теперь уже не тайна, что многие верят в существование наследника и что какое-то Тайное общество утверждает: если он будет снова возведен на трон Самавии, там прекратятся войны и кровопролития.

Рэт снова стал быстро-быстро грызть ногти.

— А ты веришь, что он существует? — лихорадочно осведомился он. — Ты нет? А я верю.

— Но если существует, то где он? — воскликнул Марко. Задать такой вопрос он мог вполне искренно, и он действительно чувствовал волнение, с которым его задавал.

Взвод моментально тоже заголосил:

— Да, да, где он есть? Никто не знает. Наверно, где-нибудь в этих странных местах, за границей то есть. Но Англия от Самавии далековато отстоит. А где эта самая Самавия? Там, где рушкие живут, или где францизские, или немовуы? Да хоть где, он все равно правильный парень, на такого на улице небось все зырятся.

Рэт продолжал обгрызать ногти.

— Он может быть где угодно, — сказал он. Его худое лицо вспыхнуло от возбуждения. — Вот что я об этом думаю. Он может ходить по улице совсем рядом. Он может жить в одном из этих домов. — И он кивнул в сторону близлежащих зданий. — Может, он знает, что он и есть король, а может, нет. И если то, что ты рассказал вчера, правда, он знает, что должен всегда готовиться стать королем в Самавии.

— Да, он об этом должен знать, — вставил Марко.

— Было бы, конечно, лучше, если бы он знал, — продолжал Рэт, — пускай он очень бедный и плохо одет, он все равно знает тайну, кто он есть на самом деле. И наверное, ходит прямо и никогда голову не опускает ни перед кем. На его месте я бы хотел, чтобы люди чуть-чуть догадывались, кто я есть, непохожий ни на кого из них.

И Рэт, волнуясь, толкнул Марко в бок.

— Давай придумаем какую-нибудь игру про короля. Представим, что мы Тайное общество, — сильно воодушевился Рэт и, вытащив из полуоборванного кармана кусок мела, наклонился и стал что-то быстро чертить на булыжниках перед своей тележкой. Весь взвод и Марко, затаив дыхание, тоже наклонились вперед. Рэт размашисто чертил карту, и Марко уже догадался, что она изображает.

— Это карта Самавии, — сказал Рэт. — Она была напечатана в том журнале, о котором я тебе говорил — ну, в том, где написали про принца Айвора. Я его до дыр зачитал.

но карту вызубрил. И сам могу ее начертить. Вот столица. — И он указал на большую точку. — Она называется Мельзар. Вот здесь дворец. Из него вышел тот самый прежний принц Айвор в то раннее утро, распевая песню пастуха. И там стоит трон, который он когда-то готовился занять.

— Подайте мне палки. Помогите встать.

Подбежали двое мальчишек из взвода. Каждый вытащил из груды «оружия» по палке. Марко тоже встал и с любопытством наблюдал за происходящим. Раньше он думал, что Рэт вообще не может стоять, но оказывается, может, правда, по-своему, и сейчас он был твердо настроен на то, чтобы это осуществить. Мальчишки подняли его под руки, прислонили к каменному столбу церковной решетки и вложили палки ему в руки.

— Ему бы деньги раздобьггь на костыли, он бы при них сам бы управился, — сказал мальчишка по прозвищу Плут, и сказал это с большой гордостью. Такая странность — и ее подметил Марко, — но оборванцы и хулиганы очень гордились Рэтом, считая его своим хозяином и повелителем.

— Он бы мог сам вставать и стоять не хуже кого другого, — хвастливо прибавил другой мальчишка. Этого звали Бен.

— Я буду стоять и вы все тоже, — объявил Рэт. — Взвод! Приготовьсь! А ты впереди, — приказал он Марко. В мгновенье ока, расправив плечи, вздернув подбородки, все построились в единую ровную, прямую линию. Во главе ее стоял Марко.

— Мы сейчас все поклянемся, — сказал Рэт. — Это будет присяга. Присяга означает верность — королю или стране. Мы присягнем на верность королю Самавии. Мы не знаем, где он сейчас, но мы поклянемся быть ему верными, сражаться за него, все для него исполнять, умереть ради него и вернуть ему трон.

И горделивое движение, которым он вскинул голову, сказав слово «умереть», было поистине замечательно.

— Мы — Тайное общество. Мы будем работать в подполье, рисковать, мы создадим армию, о которой никто не будет знать, пока она не станет такой сильной, чтобы восстать по тайному приказу и победить Марановичей и Ярови-чей и захватить их крепости и форты. Никто и знать не будет о нашем существовании. Мы всегда будем молчать, мы все будем хранить в тайне.

Но как бы мальчишки не хотели все держать под секретом, сейчас они зашумели. Только подумать, вот это игра так игра, так много подвохов и всяких хитростей и уловок, и взвод радостно завопил.

— Ура, — орали мальчишки. — Да здравствует клятва верности. Ура-ра-ра!

— Молчать, дураки, — крикнул Рэт, — это так-то вы собираетесь все держать в тайне? Сейчас сюда полиция нагрянет! Вы посмотрите лучше на него, — и он показал на Марко, — вот он понимает что к чему.

Марко за все это время не проронил ни звука.

— Быстро сюда, Плут, и ты, Бен, помогите сесть на тележку, — вне себя крикнул Рэт, — игра отменяется! С такими тупоголовыми новобранцами, как вы, ничего из этого не выйдет.

Мальчишки немедленно окружили его и стали уговаривать и даже умолять.

— Ой, Рэт! Ну мы забыли. Ты так здорово все придумал. Рэт! Рэт! Ну не расстраивайся! Не держи зла. Мы будем молчать как могила, Рэт! Ой, Рэт! Не передумывай!

— Сами играйте, — огрызнулся Рэт.

— Да ведь только ты у нас такой головастый, что все это придумал. Единственный парень, что мозгами ворочает. Ты и про взвод придумал! Потому ты наш капитан!

И это все было именно так.

О, Рэт единственный мог придумать увлекательное занятие для них, для этих обездоленных, невежественных уличных ребят. Он один мог изобрести что-то такое, что давало возможность заполнить бесполезные, холодные, унылые, дождливые дни. Поэтому Рэт и стал их предводителем, которым они все гордились.

Рэт стал поддаваться на уговоры, хотя и ворчал при этом. Он снова показал на Марко, который не тронулся с места, все еще стоя по команде «смирно».

— Посмотрите же на него! Он будет стоять на месте, пока не услышит приказ «вольно». Вот он настоящий солдат, а не какой-нибудь оборванец вроде вас, не умеющих ходить гусиным шагом.

Однако, выругав свое воинство, Рэт смилостивился и соизволил продолжать.

— Вот слова клятвы: «Клянемся выдержать любые мучения и молчаливо встретить любой вид казни, но не выдать нашу тайну и нашего короля. Мы все преодолеем, моря крови и огненную пучину, если понадобится. Ничто не помешает нам идти нашим путем. Все наши действия, помыслы — все ради нашей страны и нашего короля». Если кто с чем не согласен, говорите сейчас, пока еще не поздно и вы не поклялись.

Рэт заметил, что Марко слегка пошевельнулся, и сделал ему знак.

— Вот ты, что ты хочешь сказать?

Марко отдал Рэту честь и сказал:

— «Здесь десять человек, готовых на все ради Самавии. Хвала Господу Богу!»

Марко осмелился повторить слова собственной, данной отцу клятвы, но он чувствовал, что отец одобрил бы их как единственно верные.

И Рэт тоже так считал. Именно этих слов недоставало. Они венчали клятву. Рэт даже вспыхнул от охватившего его волнения.

— Взвод, — сказал он, — разрешаю всем трижды приветствовать то, что он сейчас сказал. Но это в последний раз. Отныне мы будем хранить молчание.

И, к воодушевлению и радости взвода, Рэт первым крикнул «ура!» и не мешал своим солдатам поддержать его что было сил. Они грянули «ура!» и почувствовали себя в полной готовности к новым начинаниям.

Рэт сразу же приступил к делу, и еще никто никогда не слышал такого зловещего шепота, которым он произнес:

— Первое тайное условие: в полночь. Мы всегда встречаемся во мраке ночи. Никогда при свете дня. А встретившись днем, делаем вид, что незнакомы друг с другом. Вот сейчас мы все встретились в одном городе, в Самавии, где есть крепость. Мы должны взять ее, как только будет отдан тайный приказ. У нас все будет готово к тому дню, когда мы найдем короля и тогда-то мы и дадим этот тайный Знак.

— А как называется этот город в Самавии? — спросил Плут.

— Он называется Ларрина. Это важный морской порт. И мы должны захватить его сразу же, как только восстанем. Когда мы встретимся опять, я принесу фонарь, начерчу карту и покажу, где находится этот город.

Игра бы только выиграла от того, если бы Марко мог нарисовать для них карту со всеми крепостями и плохо защищенными местами. Сам, будучи мальчиком, он знал, как все воодушевятся и взволнуются при этом, как станут жадно разглядывать карту и сыпать вопросами, тьма пальцами то в один город, то в другой. Ему еще десяти не исполнилось, когда он уже умел рисовать карту и рисовал ее снова и снова, потому что иногда отец рассказывал ему о переменах, происходящих в Самавии. Но Марко сидел молча и слушал, как все, иногда задавая вопросы, словно он знал о Самавии только то, что знал Рэт. Мальчики сидели теперь, тесно прижавшись друг к другу, и говорили самым тихим, еле слышным шепотом.

— У входа под аркой нужно поставить часового! — прошептал Марко.

— Бен, бери ружье! — скомандовал Рэт.

Бен встал, тихонько положил на плечо «ружье» и на цыпочках пошел к проходу, где и встал на страже.

— А отец говорит, что в Самавии такое тайное общество существует уже сотню лет, — прошептал Рэт.

— А откуда он знает?

— От человека, который бывал в Самавии. Его создали пастухи и угольщики. Они дали клятву найти принца и возвести его на трон, но их было слишком мало, чтобы победить Марановичей, и когда отцы — основатели общества состарились, они заставили своих сыновей принести клятву верности Самавии. И с каждым поколением эта группа все увеличивалась. Никто не знает, какая она сейчас, но говорят, что почти во всех странах есть члены этого общества и все они поклялись помогать в борьбе, как только их позовут. Они только и ждут сигнала. Есть среди них богатые, они жертвуют деньги на оружие, есть бедные, они тайком переправляются через границу, чтобы бороться или тайно его доставлять. А кроме того, в ущельях гор долгие годы ковались мечи и сабли и там же их прятали, год за годом. Есть люди, их называют «Ковцами мечей» — они куют мечи, как это делали их отцы и деды, и прячут их в тайных пещерах и подземельях.

И Марко вдруг громко высказал только что возникшую и напугавшую его мысль.

— Но если об этом говорят уже на улицах, то недолго это оружие останется в тайниках, их обнаружат.

— Но об этом не говорят. Это мой отец только знает. Об этом даже мало кто догадывается, а кроме того, считается, что это все сказки и не было никогда Исчезнувшего Принца.

Марановичи и Яровичи смеются над этими слухами. Ну они всегда были большими дураками. Они слишком самоуверенны и хвастливы, чтобы даже помыслить об опасности, угрожающей им.

— А ты часто разговариваешь со своим отцом? — спросил Марко.

Рэт ощерил в усмешке свои острые белые зубы.

— Знаю, о чем ты думаешь. Ты вспомнил, как я говорил, что он все время пьянствует. Так оно и есть, но иногда он пьян наполовину, а тогда он просто самый замечательный рассказчик во всем Лондоне. Я почти все вытянул из него, когда он был вполпьяна. Отец не знал, что этим самым он учит меня. Он когда наполовину пьян, то становится опять наполовину джентльменом.

— Я… ну, если тебе не безразлична судьба самавийцев, ты бы сказал отцу, чтобы он не рассказывал о Тайном обществе и «Ковцах мечей».

Рэт встрепенулся.

— А ведь это верно, — согласился Рэт, — ты сообразительней, чем я. Об этом болтать не нужно. Я заставлю его пообещать помалкивать. А он, знаешь, странный. Может, это осталось у него от былого джентльменства, но если он что пообещает, то никогда не нарушит обещание, пьяный или трезвый.

— Так попроси его дать такое обещание, — ответил Марко и переменил тему разговора.

— Лучше расскажи, чем будет заниматься наше собственное Тайное общество. А то мы забудем, — прошептал он.

Рэт с обновленным энтузиазмом вернулся к правилам игры, которая увлекала его чрезвычайно, потому что задавала работу его собственному воображению и позволяла держать слушателей в восторженном состоянии, и не только потому, что она требовала от него заниматься выучкой мальчишек и составлением стратегических планов.

— Мы сейчас будем готовиться к восстанию, — сказал Рэт. — Оно начнется скоро. Мы уже так давно ждем. Пещеры забиты оружием. Маранович и Ярович дерутся друг с другом и бросили на поле боя всех своих солдат. Пришло наше время.

Он замолчал, задумался и снова начал грызть ногти.

— Настало время дать тайное распоряжение, Знак, — И все мальчики, затаив дыхание, подвинулись к нему. — Надо кинуть жребий. Двое должны быть посланы вперед. Но те, кого выберет жребий, — повторил Рэт, вглядываясь поочередно в лица мальчишек, — должны выступить первыми, не колеблясь. Пусть им угрожает тысяча смертей, но они все равно отправятся в дорогу. Они тайно, украдкой, переодетые должны проникать то в одну страну, то в другую. Где бы ни находился член Тайного общества, в укрытии или на троне, но посланцы под покровом ночи тайно должны прийти к нему и дать Знак, говорящий: «Час пробил. Господь да спасет Са-мавию».

— Господь да спасет Самавию! — прошептал взвод взволнованно. И, увидев, что Марко поднес руку ко лбу, тоже отдал честь.

И сразу все зашептались.

— Давайте тащить жребий. Давай тащить жребий, Рэт, не тяни время.

Рэт оглянулся вокруг с молчаливым беспокойством. Потом пытливо стал разглядывать небо.

— Уже редеет тьма. Полночь минула. Скоро рассветет. Если у кого есть клочок бумаги или бечевки, мы будем тащить жребий, прежде чем разойдемся.

У Плута нашелся обрывок бечевки, а у Марко нож, чтобы разрезать ее на куски. Это Рэт сделал собственноручно. После, закрыв глаза и перемешав куски, он зажал их концы в руке.

— Тот, кто вытащит самый длинный, и тот, кто вытащит самый короткий, те и пойдут, — сказал он торжественно.

Тащили жребий в такой же торжественной тишине. Каждый из мальчиков надеялся, что вытащит или самый длинный, или самый короткий. И сердце у них стучало молотом. Когда ритуал был окончен, каждый показал свой кусок. Рэт вытащил самый короткий. Марко — самый длинный.

— Товарищ, — сказал Рэт, беря его за руку. — Мы будем смотреть в лицо смерти и опасности вместе.

— Господь спасет Самавию, — ответил Марко.

И на сегодня игра была окончена. Лучше Рэт еще ничего не придумывал, в один голос решил взвод.

— Он просто гигант, это уж точно.

7

«Лампу зажгли»

По дороге домой Марко ни о чем не мог думать, кроме истории, которую ему нужно было рассказать отцу: о незнакомце, побывавшем в Самавии. Он чувствовал, что это не просто пьяный бред отца Рэта. А если все это правда, Лористан должен быть одним из посвященных в тайну.

Дома Марко застал Лористана и Лазаря, всецело поглощенных каким-то делом. Дверь задней комнаты была заперта на замок, и, когда он вошел, тотчас же снова затворилась. На столе было много бумаг, на некоторых из них были нарисованы карты. Одни карты изображали дороги, другие — города и деревни, а третьи — крепости Самавии. Обыкновенно их хранили в несгораемой шкатулке, а когда вынимали для изучения, дверь всегда тщательно затворяли.

Раньше чем сели за ужин, все бумаги снова уложили в несгораемую шкатулку, которую задвинули в угол и прикрыли сверху кучей старых газет.

— Когда он придет, — сказал Лористан Лазарю, — мы можем показать ему, какой задуман план.

За ужином отец почти не говорил, и Лазарь показался мальчику молчаливее обыкновенного. Ясно было, что оба думают о необычайно важных вещах. Рассказать историю о человеке, посетившем Самавию, еще не настала пора.

Лористан не проронил ни слова, пока Лазарь не убрал посуду со стола и не привел комнату в порядок. Он сидел, подперев голову рукой, погруженный в глубокое раздумье. Затем он сделал знак Марко.

Подойди сюда, товарищ, — приказал Лористан.

Марко приблизился.

Сегодня вечером ко мне может прийти один человек, чтобы поговорить об очень важных вещах, — сказал отец. — Думаю, он придет, хотя и не вполне уверен. Ему важно знать, что, придя сюда, он застанет меня одного. Он придет поздно, и Лазарь отворит дверь тихо, чтобы никто не услышал. Важно, чтобы никто его не видел. Кто-нибудь должен пойти и походить по противоположному тротуару, пока он не придет. Когда он подойдет к дому, нужно перейти через улицу, остановиться перед ним, сказать шепотом: «Лампу зажгли!» — и тотчас же тихо направиться дальше.

Сердце у Марко забилось от восторга при всей этой таинственности! Голос его почти дрожал от волнения.

— Но как я его узнаю? — Он уже понял, что это ему придется ждать незнакомца и сообщить пароль.

— Ты его уже видел, — продолжал Лористан, — это тот человек, который ехал в карете с королем.

— Я его узнаю. А когда мне нужно идти?

— Не раньше половины первого. Ложись спать, Лазарь тебя позовет. — И прибавил: — Хорошенько вглядись в его лицо, прежде чем заговоришь. Он, очевидно, будет не так хорошо одет, как в прошлый раз.

Марко лег в постель, как было велено, но заснуть было трудно. Обычно ему не мешал спать уличный шум. Он жил в бедных кварталах многих столиц и поэтому был привычен к нему. Однако сегодня вечером, пока Марко лежал и смотрел в окно на уличный фонарь, ему казалось, что он слышит каждый омнибус или кеб, прокативший по улице. Невольно он думал о людях, которые едут в них или на них, и о прохожих, торопливо идущих по улице. Интересно, как бы они отнеслись к тому, что в одном из ветхих домов, мимо которых они проезжали и проходили, живут люди, имеющие самое непосредственное отношение к битвам, о каких они читали в ежедневных газетах. Да, это обязательно должно иметь отношение к войне, если такой важный дипломат и спутник короля тайно является к ним в дом поговорить с патриотом Самавии.

Марко, лежа на своем шишковатом матрасе, почти слышал стук сердца, думая об этом. Да, еще прежде чем он подойдет к незнакомцу, надо как следует его разглядеть. Надо знать точно, что это действительно тот самый, нужный ему человек. Игра, которую он сам себе придумал и в которую так давно играл, стараясь запоминать места и лица ясно и в подробностях, оказалась замечательным способом тренировать память. Если бы он умел и рисовать, то сейчас бы, несомненно, набросал это умное лицо с орлиным профилем и острым, пронзительным взглядом, выразительно очерченным и крепко сжатым ртом, который был создан словно для того, чтобы