Итак, подследственная уже в камере пыток. Что её ждёт? Послушаем очевидца — протестантского священника Мейфарта, у которого однажды вырвалось восклицание, что он отдал бы тысячу талеров, лишь бы вытравить истязания ведьм из памяти:

«В юности моей мне приходилось прислуживать при этих допросах. Что же это за ужас! О, дорогие братья во Христе, я видел, как палачи и мучители приводили чудно созданное человеческое тело, на красоту которого радуются сами ангелы, в такой позорный вид, что, вероятно, самим чертям становилось завидно, как это могут находиться люди, которые в таком благородном искусстве затмевают адских духов… Я видел, как палачи работали плетьми, как они секли розгами, дробили кости тисками, навешивали гири, кололи иглами, перекручивали верёвками, жгли серой, поливали маслом, палили факелами. Да, я свидетель всему этому позору и должен громко об этом вопиять (Сперанский, 1906 стр. 20, 21)».

Даже привычные ко всему судьи порой дивились, что ведьмам хватает сил терпеть такие зверские пытки. Особенно их сбивало с толку, если неожиданную стойкость проявляла хрупкая девушка. Иногда недоумение прорывалось в красноречивых оговорках. Сломив таки шестнадцатилетнюю колдунью, судьи оставили запись: «Удивления достойно, что девица столь юных лет могла так долго продержаться (Wachter стр. 161)».

Может быть, человек, написавший эти слова, на минуту представил себя на её месте? Или тут намёк на то, что колдунье помогал дьявол??

Следствие в те времена велось бесчеловечными методами. Женщин заставляли пожалеть о том, что они вообще родились на белый свет. Можно осуждать судей за жестокость, но нельзя не признать, что пытки были просто необходимы для успешной охоты на ведьм.

Как бороться с преступлением, которое совершается вдали от людских глаз и не оставляет вещественных доказательств? Считалось, что преступников двое: колдунья и дьявол. Дьявола к суду не привлечёшь. Остаётся его сообщница. Разве расскажет она по доброй воле, что видела чертей и обещала им служить? Ещё можно было бы рассчитывать на откровенность, если бы кара за колдовство была символической. Но закон предписывал выносить ведьмам смертный приговор.

С еретиками инквизиции было проще. Их поведением можно было манипулировать, обещая снисхождение. На костёр возводили, главным образом, упорствующих грешников. Тех же, кто отрёкся от ереси, могли даже освободить из-под стражи… С ведьмами духовные судьи так поступать изначально не могли. Оставалось вымучивать у них роковое признание…

Интересно, что в эпоху раннего Средневековья пытка была чужда европейскому правовому сознанию. Церковь тоже до поры чуралась этого средства. Только рост ересей заставил Церковь изменить свои взгляды.

Перед трибуналом инквизиции. Иллюстрация XIX в.

Позже, когда пытки внедрились в церковное и светское судопроизводство, юристы продолжали смотреть на них с опаской. Обезумев от боли, преступник может выпалить любую ложь, законники это понимали и постарались ввести ограничения.

Прежде всего, палачам отводился только час на то, чтобы развязать язык.

Человека, который вынес «мучительный допрос», обязаны были выпустить на свободу.

Далее был введён пункт, запрещающий повторять пытку, если не появятся новые улики.

Наконец, существовали целые категории лиц, которых вообще запрещалось подвергать истязаниям (дворяне, дети, дряхлые старики, беременные женщины, кормящие матери и умалишённые) (Lea, 1939 стр. 789).

Вот с какими реалиями столкнулись искоренители колдовства. Они конечно же нашли лазейки, чтобы обойти все упомянутые выше запреты. Было заявлено, что колдовство это «исключительное преступление». К нему нельзя подходить с обычными мерками. Боден писал: «Улики этого злодейства так трудно добыть, что ни одну ведьму из миллиона нельзя было бы обвинить или наказать, если бы мы пользовались обычной законной процедурой (1958 стр. 54, 55)». Тем же путём, то есть ссылками на исключительность злодеяний, судьи отвоевали право пытать детей и беременных женщин. Ни сословные, ни возрастные ограничения не играли роли в этих процессах. Страх перед ведьмами был так велик, что следствию прощали всё.

Ограничения по времени были отброшены с той же лёгкостью. Вместо законного часа палачи изощрялись в своём искусстве весь день напролёт. Аргументация была проста: ведьмы умеют с дьявольской помощью притуплять боль, поэтому, чтобы сломить их упорство, нужны чудовищные муки. Мейфарт свидетельствует, что иногда пытка длилась четыре дня и четыре ночи, и всё это время палачи не отрывались от своей работы (1958 стр. 735).

Подумать только — девяносто шесть часов подряд! Поистине судьи в Германии не желали знать предела. Сама мысль о пределе была им ненавистна. Это не полемический домысел. Существует доказательство фанатичного ослепления. Мюнхенский придворный совет вынес вердикт, чтобы одну женщину пытали «непрерывно», пока она не признается (Robbins, 1959 стр. 42).

Мне неведомо, насколько хватило терпения у жертвы мюнхенских изуверов, зато я знаю о сеансе, который продолжался более десяти суток подряд. Исходом этого пыточного марафона была смерть — иными словами, поражение суда.

Мучители всеми правдами и неправдами желали довести дело до покаяния и казни. Народ должен был убедиться в вине ведьмы. Вот почему скрепя сердце судьи останавливали допрос, когда становилось ясно, что подследственная вот-вот испустит дух. Полумёртвую женщину уносили в темницу. Согласно букве закона, с этого момента её полагалось оставить в покое. Так бы оно и было, если бы, не новая выдумка судей.

Закон запрещал повторять пытку без дополнительных улик. Гонители колдовства смогли обойти и эту препону. Потребовалась лишь небольшая игра слов. Когда женщину снова отдавали в руки палачей, вслух говорилось, что это не повторение, а продолжение пытки! Пользуясь данной подменой терминов, можно было растягивать следствие на годы. Сколько же раз узниц таскали на допросы, каждый из которых мог длиться по несколько суток? Одну девушку из Нордлингена пытали двадцать три раза, прежде чем она сделала признание (Wachter стр. 154). Насколько позволяют судить протоколы, такая удивительная стойкость не была чем-то исключительным. «Легче дрова колоть, чем вести дела об этих ужасных женщинах», — в сердцах воскликнул один баварский судья XVII века (Сперанский, 1906 стр. 19).

Кадры из американского фильма «Колодец и маятник». Реж. Р. Христиан. 1993 г.

Колдуньи терпели череду мук, опровергая любые мыслимые границы того, что может вынести живой человек. Хозяйка трактира «Корона» из Нордлингена Мария Холль могла бы называться самой выносливой женщиной всех времён и народов. Палачи её города знали толк в своем ремесле. Десятки ведьм признались, побывав в их руках. Но на Марии цепь сожжений прервалась. С момента ареста проходил месяц за месяцем, а колдунья и не думала признаваться. Её пытают десять раз, потом двадцать. В коротких промежутках между допросами она лежит в вонючем каземате.

Палачи изощряются в жестокости, но Мария не согласна уступить. Тридцать пыток. Сорок. Пятьдесят. Следствие идет уже пятый месяц… Возникает смутное брожение; в вине узницы сомневаются всё сильнее. Магистрат остановился, когда число перенесённых Марией пыток достигло пятидесяти шести! С февраля 1 года её перестали мучить — но и выпускать на волю не собирались. Совет Нордлингена решил сгноить упрямицу в тюрьме. Между тем слухи о её упорстве уже распространились по всей округе. Из города, где Мария выросла, норддингенский магистрат получил письменное заявление. В нем было сказано, что Мария родом из порядочной семьи, воспитана в страхе Божьем и её следует выпустить, дабы она могла вернуться к своему супругу. Под давлением горожан и некоторых священников героиню освободили из заточения ровно через год после окончания пыток. Но она должна была дать клятву, что никогда не выйдет за стены своего дома (Konig, 1928 стр. 263–265).

Пятьдесят шесть пыток за пять месяцев! Это один из самых впечатляющих фактов, зафиксированных в истории ведовских процессов. Но ведь мы помним, что документы далеко не полностью отображают многообразие жизни. При огромных пробелах, образовавшихся за века в архивах, я склонен верить в чудеса, неизвестные нам лишь потому, что небрежность лишила историков достоверных сведений.

Вчитаемся, например, в документ из города Хаген. Местный магистрат обращается за помощью в соседний город Кольмар. Письмо гласит, что вот уже несколько лет палачи Хагена бьются с женщиной, обвинённой в колдовстве. Как её ни пытают, она не признаётся. Известно ведь, что тех, у кого договор с дьяволом, не каждый палач может сломить. Слышали, что палач из Кальмара поднаторел в искусстве исторгать правду. Если он приедет в Хаген, ему возместят все издержки и хорошо заплатят (Lea, 1939 стр. 1210).

Таков документ, из которого мы узнаем, по крайней мере, две вещи. Во-первых, узницу хагенской тюрьмы терзают вот уже 3 года (а не 5 месяцев, как Марию Холль). Во-вторых, на этом останавливаться не собираются.

Сколько раз женщину мучили до отправки письма? Сколько раз пытался её сломить искусник из Кольмара, если он всё же удосужился приехать. Догадки навсегда останутся догадками ибо каких-либо других источников у нас нет, — типичная ситуация для судов над колдовством… Узнав в общих чертах о том каковы были допросы, мы сейчас углубимся в подробности; мысленно пройдём с арестованной весь её путь — от первого столкновения с дознанием и до торжественного оглашения приговора. Будут описаны орудия пыток, опросные листы, тарифы на работу палачей, словом, всё то, с чем пришлось на свою беду столкнуться десяткам тысяч безвинных жертв….

Николай Бессонов. Испытание иглой. X., м. 1995 г.

Мы помним о массовых арестах, когда женщин хватали по время облавы с испытанием иглой. Но будучи схвачены скопом, на допросы они всё равно попадали поодиночке. После взятия под стражу жертвы оказывались в изоляции без взаимной поддержки, участия и совета.

В сущности, мы очень мало знаем; жертвы исключительно редко могли поделиться своим страшным опытом. Структура письменных источников сложилась исторически. В этой книге я зачастую вынужден был рабски следовать дошедшим до наших дней текстам. Но давайте не забывать главное. О чём бы ни шла ранее речь: о полётах, о шабаше, о превращениях — любая «информация» добывалась насилием. Судьи предпочитали скромно умалчивать о постыдной технологии следствия. И всё же единственная реальность ведовских процессов — мучения в тюрьмах и застенках. Мишура фантастических обвинений даже в наш рациональный век отвлекает внимание от сути трагедии. В определённом смысле эта глава является стержнем всей книги. В ипостаси художника я сам эстетизировал сказочную сторону колдовства — все эти таинственные церемонии и ночные полёты. Можете считать это моей виной. Вполне возможно, полотна, посвященные никогда не происходившим событиям, заслонят от кого-то единственную правду. Правду о неисчислимых страданиях, которые удалось замолчать.

Представление о первом появлении «ведьмы» перед судом можно составить по книге, относящейся к началу XIX века, автор которой дотошно изучил все судебные процедуры. Повествование ведётся от лица приходского священника, у которого арестовали дочь:

«Дверь отворилась, и стражник ввёл мою бедную девочку спиной вперёд и без туфель, которые её заставили сбросить. Он ухватил её за длинные волосы и подтащил к столу, только там он повернул её и позволил взглянуть на судей» (Meinhold, 1844 стр. 77).

Николай Бессонов. Допрос. Б., тушь. 1988 г.

Это довольно точное описание. Стражник действовал, исходя из наставлений, зафиксированных в «Молоте ведьм». Шпренгер и Инститорис подчёркивали, что колдуньи умеют упорно замалчивать правду. Если обвиняемая первая взглянет в глаза судьи, в его сердце может поселиться жалость. Авторы «Молота» совершенно серьёзно уверяли, что ведьма способна на допросе замутить колдовством рассудок. Они ссылались на случаи, когда неопытные следователи, утратив должную суровость, отпускали схваченных женщин. «О, если бы ведьмы не обладали такой способностью! — восклицают монахи-инквизиторы». — Итак, когда обвиняемая вводится в камеру суда, нельзя позволить ей войти лицом вперёд. Её следует вводить лицом назад, спиной к судьям. При допросе защищай себя крестным знамением и нападай на нее мужественно (Инститорис, и др., 1932 стр. 266).

Юстиция. Гравюра. XVII в. Фрагмент. Камера пыток: на стене цепи и рубаха, на полу жаровня с углями и устрашающий столб для насаживания.

Но смелость смелостью, а не мешает подумать и о защите от дьявольских чар. Два доминиканца рекомендуют носить на шее ладанки с целым арсеналом средств. Сюда входят: воск, травы, а также соль, освящённая в Вербное воскресенье. От ведьмы лучше держаться на расстоянии — не дай бог она до тебя дотронется. В особенности следует беречь запястья рук (Инститорис, и др., 1932).

Судьи так и поступали. Известно, что некоторые даже натирали руки мылом или воском. Ульрих Тенглер советовал заставить арестованную перекреститься. По его мнению, это прекрасно расстраивало злодейские козни (Robbins, 1959 стр. 496).

Когда допрос переходил в новую стадию, обвиняемую оставляли в чём мать родила. В камере пыток ведьме положено быть голой — на то есть серьёзные причины. Первая из них — волшебные амулеты, которые могут быть укрыты в платье; вторая кроется в неосязаемых свойствах души. Судьи желали смять, унизить, растоптать арестованную с первых минут допроса. Она должна была сразу понять, что попала в новый жестокий мир, где с ней никто церемониться не будет.

Камера пыток обычно находилась в мрачном подвале. Там было холодно и страшно. Толстые своды и дубовая дверь не пропускали наружу не единого звука… Инквизиторы трогательно заботились об окрестных жителях — крики и визг не мешали посторонним ушам. Оказавшись в этом застенке, женщина не могла не пасть духом. Она ёжилась, зябко переступая босыми ногами на каменных плитах пола, и со страхом озиралась по сторонам. Повсюду были разложены пугающие орудия. Со всех сторон её окружала неприкрытая ненависть: судьи и палачи кидали на неё суровые взгляды и цедили сквозь зубы грубые словечки. Давно подмечено, как бывает раздавлена голая женщина, оказавшись в кольце одетых мучителей. Филипп Лимбох в своей «Истории инквизиции», написанной в 1692 году, поведал о том, что творилось в подвалах, в таких словах:

«Раздевали без оглядки на честь и достоинство не только лиц мужского пола, но также женщин и юных дев, из коих самые чистые и целомудренные попадали иногда в тюрьмы (Robbins, 1959 стр. 502)…» По словам Таннера, мнимые чародейки восклицали, что лучше умереть, чем терпеть мучения, — и не потому только, что они жестоки. Не менее тяжко сносить позор и поругание (Lea, 1939 стр. 652).

А разве у судей был выбор? Одежда мешала бы сечь, обжигать тело огнём, поливать кипящим маслом. Платье срывали с обвиняемых как последнюю преграду к началу пытки.

Священник, благословляющий орудия пыток. Иллюстрация к воспоминаниям Г. Лоэра. 1676 г.

Целых триста лет никто не сомневался в необходимости этой меры. Ещё ранние инквизиторы — Шпренгер и Инститорис — учили, что ведьм надо вздёргивать на дыбу голыми (Инститорис, и др., 1932 стр. 263, 264). Авторитет этих наставников был так велик, что с той поры каждый мало-мальски подробный протокол начинается со слов «её раздели». Один из самых поздних документов такого рода датирован 1724 годом. Шел уже ХVIII век, а нагая женщина всё также вопила на дыбе: «Я этого не делала, я этого не делала!» — как кричали до неё десятки тысяч мучениц (Канторович, 1899 стр. 60, 61).

Не везде и не всегда (но достаточно часто, чтобы об этом говорить) колдуньи подвергались особой суеверной процедуре. Чародейские средства могли быть укрыты в волосах, а значит, волосы надо было извести по всему телу. Палач приближался к ведьме с бритвой или ножницами. Тяжелые пряди падали на пол. Покончив с головой, палач срезал волосы под мышками и в паху, а то, что уцелело, подпаливали для верности факелом или пучком соломы (Konig, 1928 стр. 113). Шпренгер и Инститорис не любили эту процедуру, зато итальянский инквизитор Лоренцо, с которым они состояли в переписке, начисто обрил перед сожжением на костре сорок одну женщину (Инститорис, и др., 1932 стр. 267). Со стороны инквизиторы выглядели как чародеи, которые не нашли ничего лучше, чем на одно колдовство ответить другим.

Суеверные до мозга костей, они окропляли орудия пыток святой водой, окуривали застенок виноградной лозой или ладаном (процессы в Мосбурге и Фрайзинге 1721 и 1722 годов), дружно молились за успех допроса (Lea, 1939 стр. 1120). Даже обвиняемая, встав на колени радом со своими мучителями, должна была вознести молитву во славу своей будущей пытки.

Документальная книга Лоэра свидетельствует о таких отдающих безумием сценах. Кое-где подследственную заставляли выпить «ведьмину похлёбку» — смесь из жёлчи щуки, пива, соли, особого хлеба и истолчённых костей сожжённых ведьм (Konig, 1928 стр. 111). Вдобавок монахи обматывали тело колдуньи лентой, на которой были начертаны семь слов, произнесённых Христом во время распятия. Почему-то инквизиторы были уверены, что лента эта «отягощала виновных хуже всяких цепей» (Сперанский, 1906 стр. 18).

Некоторым судьям так хотелось досалить демонам, что они надевали на колдунью особую рубашку, которая мешала палачам пытать, зато будто бы отгоняла чертей. Используя эти и подобные средства, судьи делали себя уязвимыми для критики. Враги ведовских процессов досаждали фанатикам анонимными трактатами. Суеверная практика, попахивающая чародейством, осуждается там с гневной иронией.

«Своих узниц вы издевательски называете птичками, которые должны петь для вашего удовольствия, Но иногда в застенок попадают те, кого никакими пытками не заставить признаться. Тогда вы сами обращаетесь к дьявольским средствам. Палач заставляет их пить особое снадобье или обряжает в некие рубашки, спряденные так, чтобы узницы признавали всё, что вы пожелаете. А выжигание факелом волос на голове, в подмышках и даже в тайных местах под предлогом того, что дьявол укрылся в волосах? Это не от человека, но от дьявола — великое и позорное колдовство (Lea, 1939 стр. 695)».

Разумеется, подобные филиппики не производили ни малейшего впечатления на тех, кому были адресованы. Судьи словно в пику вольнодумцам открыто бахвалились особым искусством развязывать язык. Николя Реми, «Демономания — которого была написана на латыни, решит под старость разъяснить свои методы в стихах на родном французском языке». Из этой сомнительной по качеству поэзии мы можем извлечь вывод: даже самые изощренные пытки, по мнению автора, играют не главную, а вспомогательную роль. Противоборство с дьяволом Реми не мыслил без суеверных обрядов.

Даже под пытками женщины эти Лгут, что честнее их нету на свете.

Сетуют горько, с негодованьем, что пребывают в горниле страданий.

Хитро судейский вопрос отведут и над собою взять верх не дадут.

Если же на спину их повалить, в горло им воду насильно залить (воду святую, взятую в храме), это позволит добиться признанья.

Древние греки, чьи пытки ужасны тратили б с ведьмами время напрасно.

Волосы сбрей им — тогда будет толк.

И отдохни, лишь исполнив свой долг.

Дьявол в укромном местечке сидит.

Пристально он за допросом следит.

Дух этих женщин тайком подкрепляет, муки любые снести помогает…

Судьи, отбросьте всякую жалость.

Чтоб от колдуний следа не осталось.

Коль приговор справедлив и суров,

будет он славен во веки веков (1958 стр. 624).

Интересные мысли высказывал о начале допроса другой французский судья — Жан Боден. Он советовал своим коллегам для начала надеть маску сочувствия и сказать обвиняемым, что считает не их, а дьявола виновником преступлений.

Разумеется, сам Боден так не думал. Напротив. Он счёл нужным развенчать обманный силлогизм в следующих словах:

«Если прощать ведьмам их преступления из-за того, что они лишь выполняют чёртову волю, то тогда надо прощать и все остальные преступления. Ведь и они совершаются по дьявольскому наущению».

Ножные тиски с ребристыми зажимами из арсенала нюрнбергских палачей.

Второй совет Бодена таков: судья должен притворно заявить, что подсудимая лично ему кажется невиновной. Это поможет развязать язык. Если же разговор будет вестись под аккомпанемент душераздирающих криков из камеры пыток, результат скажется ещё быстрее. Следует только заранее найти способного крикуна и велеть ему орать погромче. Многое зависит от личных качеств судьи. «Я знал одного, — отмечал Боден, — он умел угрожать с такой свирепостью, что у него сразу признавались (1958 стр. 571, 839, 894)».

Прелюдией к допросу была так называемая «терриция». По-русски это можно перевести как запугивание. Подследственную знакомили с набором инструментов. Если арсенал не производил должного впечатления, палачи цедили злобные присказки.

— Ты от мук до того исхудаешь, что тебя на просвет будет видно!

— стращал некий палач (Konig, 1928 стр. 129).

Герман Лоэр. Портрет автора из воспоминаний, изданных в 1676 г.

Другие, меньше доверяя словам, прилаживали орудия к телу. Для впечатлительных натур уже этого было достаточно, чтобы сознаться во всём, что только потребуют, — и такое признание закон считал добровольным.

Зачем же был нужен фарс с террицией? Казалось бы, куда проще было не путать, а сразу переходить к делу. Разгадка кроется в пресловутой добровольности. В народе больше доверяли приговору суда, если говорилось, что он основан на чистосердечном признании, и ведьму не пытали. Во время вюрцбургских процессов эта особенность общественной психологии была учтена первую пытку просто перестали вносить в протокол. Хитрый приём верно служил мифу о колдовстве, пока Фридрих фон Шпее не разоблачил лицемеров в своём трактате:

«Следователи часто используют фразу, что обвиняемая созналась без пытки, и это означает неоспоримую виновность. Я заинтересовался, стал расспрашивать и узнал, что на самом деле их пытали — но только в железных тисках с ребристыми зажимами, которыми сдавливали голени, прессуя их как пряники, выжимая кровь и причиняя нестерпимую боль — и это формально называют „без пытки“, вводя в заблуждение тех, кто не понимает языка следствия.

Предварительный допрос. Иллюстрация к воспоминаниям Г. Лоэра, изданным в 1676 г.

Тот же Фридрих фон Шпее оставил свидетельство о начале допросов. Закон требовал предъявить ведьме улики и предложить ей оправдаться, если сможет. Часто женщина объясняла всё до малейших подробностей, и вздорность обвинений становилась очевидной „Бог свидетель, даже я, поднаторевший в схоластических диспутах, не нашёл бы к чему придраться, писал вюрцбургский духовник. — Всё напрасно. С тем же успехом можно было бы бросать слова на ветер или обращаться к камням. Если она не ведьма, то почему так красноречива (Lea, 1939 стр. 706)?“

Любые оправдания рассматривались через призму „Молота“, авторы которого предупреждали: Да будет известно судье, обычно ведьмы отрицают во время первого допроса всякую вину (что ещё больше возбуждает против них подозрения) (Инститорис, и др., 1932 стр. 255).

Протокол признаний Катарины, жены Филипа де Рот. Штейнталь, Эльзас. 1620 г.

Протокол признаний Клодетты, жены Винсента де Вилдерспач. Штейнталь, Эльзас.

Для большинства обывателей следствие в застенке было покрыто мраком неизвестности. Но то, что составляло тайну для современников, удивительным образом открылось нам благодаря протоколам, составленным при свете свечи или коптящего факела. Иные из них настолько детальны, что в них занесён каждый крик и каждый шёпот:

„Её связали. Скулит:

— Мне нечего сказать. Должна ли я лгать? О! О! Милые господа! Продолжает отпираться. Надевают ей испанский сапог и слегка завинчивают. Кричит:

— Разве мне надо соврать? Отягчить свою совесть? Мне же потом никогда нельзя будет молиться!

Завинчивают сапог. Она притворяется плачущей, но слёз нет.

— Да поверьте же, мне нечего сказать, даже если нога отвалится.

Громко кричит:

— Неужели надо врать? Мне нечего сказать!

Хотя сапог сильно завинчен, продолжает стоять на своём:

— О, вы кого угодно заставите!

Жалобно кричит:

— О, Боже милосердный! Призналась бы, если бы что-то знала. Сказала бы „да“, но нельзя же лгать!

Ещё сильнее закручивают. Воет жалобно:

— Милые господа, не делайте так туго. Но ведь если вам одно сказать, вам не терпится другое узнать (Helbing, 1909 стр. 255)“.

Это был эслингенский протокол от 14 сентября 1662 года. Разумеется, он не единственный. Неоднократно публиковались записи о допросах ведьмы по имени Эннекс Фюрстиис, а также супруги школьного учителя Катарины Липе (Konig, 1928 стр. 417). Это длинные документы, где череда сменяющих друг друга изуверских пыток перемежается жалобными возгласами бедных женщин, их мольбами о пощаде и даже рычанием. Под конец допроса Катарина Липе была доведена до такого состояния, что только и могла рычать по-собачьи. Её тело билось в конвульсиях, скулы свело. Палачи пробовали разжать ей ножом зубы, чтобы она сумела признаться… Я не буду цитировать названные протоколы — они очень велики по объёму и излишне утяжелили бы эту главу. Лучше послушаем, какие слова раздавались с другой стороны — ведь допрос это поединок. Вот как имел обыкновение допрашивать Франц Бюирманн, гневаясь на обвинённую:

Протокол допроса Катерины Бючер. Гросс-Мюлинген. 1689 г. С левой стороны документа колонка с вопросами, справа с ответами.

По нумерации можно увидеть, насколько дотошным было следствие. Насчитывается более 130 проблем, по которым со стороны колдуньи ожидалась самая свежая информация.

„Ты отступница, ведьма, собака безгласная! Признавайся в грехе чародейства, открой имена сообщниц! Ты грязная шлюха, чёртова распутница, дрянь никудышная, немая жаба! Говори и признавайся во имя Господа! Проглоти освящённую соль! Выпей святой воды! Рассказывай, кто тебя учил колдовать, кого ты видела и признала во время ведьм иных плясок. Тогда тебя не будут больше мучить, и ты обретёшь вечную жизнь (Robbins, 1959 стр. 308, 309)“.

Эта злобная речь дошла до нас благодаря книге Германа Лоэра, судебного заседателя, который из-за сочувствия к обвиняемым сам попал под подозрение и вынужден был бежать в Амстердам.

— Я бы скорее согласился, чтобы меня судили дикие звери; чтобы я попал в логово ко львам, волкам и медведям, чем в руки судьи по делам о колдовстве, — объясняет он свой побег.

Бюирманн, который так напугал Лоэра, был разъездным судьей. Он получил полномочия от кёльнского князя-епископа и ревностно искоренял колдовство то в Юлиере, то в Клевсберге, то в Зигбурге. В одном только маленьком поселении Рейнбах возле Бонна, где проживало веет триста семей, ретивый Франц Бюирманн за короткий срок замучил насмерть или сжёг заживо 150 ведьм и колдунов (1958 стр. 59).

Другой судья, Балкгазар Росс, который свирепствовал в княжестве Фульда, превзошёл Франца Бюирманна в своём садизме, вонзая раскалённые клещи в висящих на дыбе женщин (1958 стр. 217). Добившись признания, он обыкновенно задавал вопрос: „Припомни-ка, не живут ли на этой или на той улице ещё люди, занимающиеся колдовством? Назови их имена, не щади их, они также тебя не щадили (Канторович, 1899 стр. 105)…“

Протокол-признание Агнес Бруссе. 1679 г. 1899 стр. 105)…»

Немцы есть немцы. Систематизация их вторая натура. Даже воевать с Сатаной они предпочитали по инструкции. Не упомню, чтобы в Италии был в ходу особый вопросник для ведьм. «Злодеек» скорее всего допрашивали в меру своего разумения. А вот в государствах германской группы был составлен опросный лист, да не один. Известно руководство Ульриха Тенглера, созданное в 1510 году, — первое руководство такого рода, написанное на немецком языке (Robbins, 1959 стр. 494). За ним последовали другие: баварская инструкция и баденское наставление к допросу ведьм. Эти документы отличались друг от друга не принципиально, а чисто количественно. В одних листах было по тридцать вопросных пунктов, в других число параграфов перевалило за сто. Признания подследственных очень похожи, ведь на сходные, раз и навсегда утверждённые вопросы давались сходные ответы.

Николай Бессоннов. Раскаленные щипцы. Рисунок. 2001 г.

В эльзасском городке Кольмар судьи триста лет подряд пользовались инструкцией, озаглавленной: «Вопросы, которые следует задать чародейке». Отмалчиваться было нельзя. Хочешь не хочешь — все обвиняемые расписывали в своих рассказах банкет на шабаше, ведьмины пляски, полёты на помеле. И все подряд признавались, что у них есть демон-любовник. Вот выборочно несколько пунктов из эльзаского списка.

— Почему ты стала ведьмой?

— Кого ты выбрала себе инкубом? Как его звали?

— Какую клятву ты произносила?

— Как был устроен банкет на шабаше?

— Какая музыка там исполнялась, и какие вы танцевали танцы?

— Какой знак дьявол поставил на твоём теле?

— Из чего сделана мазь, которой ты натираешь свою метлу?

— Как тебе удаётся летать по воздуху? Какие волшебные слова ты при этом бормочешь (1958 стр. 106, 107)?

В архивах города Штейнталь сохранилась огромная коллекция судебных документов с 1607 по 1675 год; она насчитывает пятьсот пятьдесят листов. Протоколы не содержат вопросов.

Вместо них номера. После каждого номера следует стереотипное начало:

«Она признала, что…» — и далее краткий самооговор. Такая форма документации экономила силы переписчиков, которые не утруждали себя докучным повторением вопросных пунктов, и без того заученных всеми наизусть (Robbins, 1959 стр. 101)?

Тиски для пальцев, применявшиеся в шотландских ведовских процессах.

Дознание начиналось с тисков для пальцев, которые иначе называли «ручной винт». Образцы этого орудия сохранились при судах во многих странах и в прошлом веке благополучно перекочевали в музеи. Распространённость пыточных тисков подтверждается тем, что в европейских языках есть для них особые обозначения (в английском и немецком даже не по одному слову, а по два). Но как бы их ни называли, метод допроса был повсюду одинаков. Большие пальцы сдавливали, поворачивая на резьбе гайку с широкими ушками. Тиски выжимали кровь из-под ногтей и могли (если их затянуть потуже) раздробить костяшки пальцев. Тем не менее «винт» не считали за серьёзное орудие. В наставлениях к допросу сия выдумка рекомендована как самая лёгкая по степени мучений. Немецкий юрист Брандт, например, прямо оговаривал, что детей можно пытать только розгами и тисками для пальцев (Lea, 1939 стр. 877).

«Винт», которым пытали женщин, обвиненных в колдовстве. Австрия.

Склонность немцев к регламентации общеизвестна. Но в других странах и без всяких инструкций поступали именно так. Из Шотландии до нас дошёл документ, свидетельствующий о пытке целой семьи. Больше всех палачи, как и положено, мучили женщину (её близких истязали просто за компанию). Как гласит косноязычный текст: «Названные здесь муж и дети, вынося пытки рядом с нею, могли подвигнуть ее сделать признание их облегчения ради». Итак, у ведьмы Алисон Бальфур сорок восемь часов подряд ноги были сдавлены в тисках. Данный метод назывался «кашелавис» (1989 стр. 933). На глазах женщины под железными гирями задыхался её муж. Общий вес тяжестей составил 50 стоунов, то есть 317 килограммов. Сын обвиняемой страдал в особых ножных зажимах. Палачи сдавливали ему ноги, забивая клинья, всего было нанесено 57 ударов. Самая лёгкая пытка досталась семилетней дочке колдуньи. Её зажали в тиски для пальцев. Похоже, это считалось снисхождением к малому возрасту (Black, 1938 стр. 25).

Косвенным доказательством того, что «ручной винт» не опасен для жизни, может служить его широчайшее применение в более позднюю эпоху. XVIII и XIX столетия ознаменовались расцветом работорговли. Чернокожие, захваченные в Африке, часто отказывались от еды в надежде, что голодная смерть избавит их от рабства. Тут-то и пригодились опробованные на ведьмах тиски. Зажим усовершенствовали, чтобы нельзя было без особого торцевого ключа добраться до гайки. Неграм туго затягивали большие пальцы. Боль не отпускала их ни днем, ни ночью, и в конце концов пленные африканцы сдавались. Прижился винт и на плантациях. В конце XVIII века на Ямайке негритянских девушек усаживали за шитьё, завинтив им большой палец на левой руке. Хозяйки закручивали тиски так туго, что из-под ногтей сочилась кровь (1968 стр. 81). Это считалось не пыткой, а всего лишь наказанием. Максимальный срок в тисках зафиксирован на острове Маврикий — рабу свинтили за спиной большие пальцы рук и оставили так на две недели (Sla стр. 175–178) Конечно, судьи в ведовских процессах не готовы были ждать признания столь долго. Поэтому, убедившись, что слабые средства не действуют, дознаватели переходили к более суровому методу, коим по праву считался «испанский сапог». Принцип действия у этого устройства был один: сдавливание ноги ниже колена. Зато внешний облик в разных городах очень отличался; даже при беглом обзоре литературы можно выделить три основных типа ножных тисков, не говоря уже об огромном числе вариантов. Тот тип «испанского сапога», что, был самым распространённым в Германии, сейчас хранится в Пражском музее.

Ноги сдавливали вместе или поочерёдно. Иногда хруст костей возвещал, что палач переусердствовал. Очевидцы описывают, как ведьм волокит и на казнь с размозжёнными и переломанными ногами; сами они не могли преодолеть несколько шагов от телеги до штабеля дров.

Дыба в баварском замке Штаубенек.

Известно, что истязание порой длилось часами. Для усиления боли палачи время от времени наносили по «сапогу» удар молотом.

Ведьмы срывали в крике голос. Иные в помутнении рассудка звали на помощь маму.

«Испанский сапог», находящийся в Пражском музее

Доходило до того, что женщины молили о смерти — упрашивали, чтобы их уложили на землю и тут же убили (все это видно из протоколов). Увы, в планы следствия вовсе не входило даровать обвиняемым лёгкую смерть.

Пока палач дробил ноги, допрашивающий зачитывал вопросник. Безумные фразы гулко отдавались под сводами:

— Отрекалась ли ты от Бога, и в каких словах? В чьём присутствии, с какими церемониями, на каком месте, в какое время и с подписью или без оной? Получил ли от тебя нечистый письменное обязательство? Писано оно было кровью — и какой кровью — или чернилами?

Когда он к тебе явился? Пожелал ли он брака с тобой или простого распутства?

Как его звали? Как он был одет, и особенно, какой формы у него были ступни? Не заметила ли ты случаем каких-то особых чертовских примет (Сперанский, 1906 стр. 13)?

Да разве могла искренне верующая христианка на такие вопросы сразу ответить «Да»? Конечно же она все отрицала, и тогда мучители обращались к дыбе — такова была третья стадия допроса. Крепкая верёвка, зачастую с крюком на конце, была перекинута через блок в потолке. Ведьме связывали руки за спиной и начинали подтягивать их кверху Палач, перехватывая деревянные рукояти, наматывал верёвку на барабан.

Кадр из датского фильма «Ведьмы». Реж. Б. Христенсен. 1922 г. Ножные тиски на клиньях. При «обыкновенной» пытке полагалось вбивать 4 клина, при «чрезвычайной» — 8. Колдуньи относились к категории опаснейших злодеек, и их мучили без ограничений.

Ведьма застывала в неестественной позе, едва касаясь пола пальцами ног. Судья зачитывал ей вопросы. Убедившись, что она упорствует, он давал знак палачу, и тот, сделав ещё несколько оборотов, отрывал её от земли. Теперь женщина висела на вывернутых руках и слушала очередные пункты из вопросника.

— Вступал ли дьявол с тобой в любовную связь после заключения договора? Как дьявол лишил тебя девственности? Как выглядит член дьявола и каково его семя? С кем любовные утехи приятнее, с дьяволом или с обычным мужчиной? Много ли раз дьявол вступал с тобой в связь по ночам и всегда ли с извержением семени? Проникал ли он только в женские органы или также в другие части тела (Soldan-Нерре, 1973 стр. 374)?

Распалившись от нездорового любопытства, судьи порой прибегали к мучениям совершенно особого рода. Священник Мейфарт лично видел, как палачи прижимали горящие комья серы к промежности висящей на дыбе женщины (Robbins, 1959 стр. 346). Во время подобных пыток истязателю надо было позаботиться о собственной безопасности. Обезумев от боли, колдунья могла ненароком дёрнуться и задеть его ногой. На этот случай в углу подвала стоял набор тяжестей. Каменная гиря, привязанная к лодыжкам, полностью исключала любые движения. Иногда вес гири был так велик, что несколько человек с трудом подволакивали её за железное кольцо по плитам пола. За первой гирей часто следовала вторая, а там и третья. Руки в плечах окончательно выдёргивались из суставов. Чем больше груз, тем острее боль — палачи знали этот закон и, когда гирь уже не оставалось, пускали в ход корзины с песком. Грузы весом от 18 до 100 килограммов были нормальным явлением, но в некоторых городах заходили слишком далеко. В Маконе, например, к подвешенному телу привязали тяжести в 300 килограммов весом (1958 стр. 485). Невообразимая цифра!

Тиски для двух ног, применявшиеся в окрестностях Кельна

Обездвижив колдунью, палачи начинали вовсю глумиться над ней. Тиски, раскалённые клеши, горящие свечи применялись попеременно, а то и разом. Если прежде боль гнездилась в одном очаге, то теперь она была повсюду. Описать, что женщина чувствовала, невозможно. Нет в человеческом языке таких слов. Остаётся цитировать протоколы — казённые бумаги, равнодушно фиксирующие чисто внешнюю сторону допроса:

«Затем её раздели, зажали на правой ноге испанский сапог, подняли на воздух и секли в две розги. Когда она обещала добровольно признаться, её спустили и раскрутили болты. Но слова её оказались двусмысленны; ей надели на левую ногу тиски, довольно сильно сдавили, немного приподняли, ещё раз закрепили винты, натянули верёвку, и она повисла в воздухе на связанных за спиной руках. Её стали сечь розгами. Когда её опустили вниз, она опять всё отрицала, и тогда её так долго завинчивали, растягивали и били розгами, что она, наконец, во всём призналась (Wachter стр. 151)».

Камера пыток в Регенсбурге

В протоколах редко называют срок, который ведьма провела под потолком. Вот и тут мы видим расплывчатую фразу: «так долго, что она, наконец, призналась». На сколько узнице хватило упорства? И вообще, каков предел пребывания на дыбе? Полчаса? Час? А может, и более того?

Застенок в Бамберге. Рисунок XIX в.

Источники из Западной Европы некомплектны, поэтому ответ надо искать в других местах. Из-за своей простоты этот метод привился повсюду. Выяснилось, что это прекрасное средство для наказания прислуги. Один русский помещик в начале XIX века постоянно вешал на дыбу дворовых девок (Мордовцев, 1889 стр. 252, 323, 324). А в другом полушарии спившаяся рабовладелица установила своеобразный рекорд. Она подвешивала детей на вывернутых руках к потолочной балке. Девочка-негритянка провисела пять часов, а мальчик даже девять (Sla стр. 72–74).

По аналогии с этим случаем можно уверенно утверждать, что обвинённые в колдовстве женщины вполне могли находиться на дыбе такой же, а может быть, и больший срок. Не щадили даже беременных — в Германии одна из жертв фанатизма провисела на связанных руках четыре часа (мы ещё вернемся к этому случаю в конце главы).

Кому дыба грозила смертью, так это женщинам в возрасте или со слабым здоровьем. Стучалось, что арестованные умирали во время допроса от сердечного приступа. По идее лекарь должен был следить, не перейдёт ли палач опасную грань. На практике это не всегда соблюдалось. Более того. Иногда судьи вместе с палачами демонстративно покидали подвал, оставив упрямицу под потолком. «Ты пока подумай, а мы пойдём пообедаем» — бросали они напоследок. Когда за мучителями закрывалась дверь, положение ведьмы, беспомощно озирающей сверху пустую камеру, становилось просто отчаянным. Даже если она готова была сдаться, некому было её выслушать. Ни одна живая душа не приходила на крики. Ей казалось, что время замерло. Перед помутнённым взором то появлялся, то исчезал незаполненный лист протокола, лежащий на судейском столе. А вершители правосудия в эту пору вкушали обильную трапезу.

Вейер рассказал о злоупотреблении данным следственным приёмом. Некий немецкий судья требовал от ведьмы признаться, что недавняя буря разразилась из-за её чар. Женщина чувствовала, что силы тают и смерть уже близко. К её ногам был подвешен тяжёлый груз: «Исповедника» — хрипела она, увидев, что её собираются оставить одну. Но судью вовсе не интересовало последнее желание умирающей. Он решил, что, если упрямая баба не хочет признаваться, пусть подыхает без святого причастия. Судья только посмеялся над отчаянными мольбами и ушёл выпивать вместе с палачом. Вернувшись, они застали безвольно обвисшее мёртвое тело (Lea, 1939 стр. 528).

Допрос на дыбе умели разнообразить. Иногда тяжести подвешивали не к лодыжкам, а к большим пальцам ног. Мученицы молили Бога, чтобы во время рывков пальцы не оторвало напрочь (случалось и такое) (Konig, 1928 стр. 116).

Рывки были в чести у опытных палачей. Ведьму подтягивали на полную высоту и бросали на пол. Палач мог вызвать ни с чем не сравнимую вспышку боли, застопорив ворот в последнюю секунду. Тело, отягощённое гирями, уже неслось вниз, но перед самой землёй с хрустом останавливалось. От сильного рывка трещали суставы. Вывихнутые плечи словно пронзало раскалённым железом. Одновременно с этим веревки резко впивались в кожу — казалось, они прорежут её до костей… Изведать такую муку могла любая особа женского пола — независимо от репутации.

Пыточное ложе

Девушка по имени Агнес из Вюртемберга принадлежала к порядочной семье, которую никто не мог бы заподозрить не в чём предосудительном. Но в 1608 году разразилась беда. Схвачены были и Агнес, и ее родители. Отец умер в тюрьме. Мать допрашивали на дыбе. Агнес разделила ту же участь. На допросе её подняли за связанные позади руки. Она упорствовала. Тогда к её ногам подвязали пятидесятифунтовый груз и вновь подтянули к потолку. Но что за возраст двадцать лет? Жизнь только начинается. Девушке не хотелось умирать. Она героически терпела пытку и вес усилия палачей оказались тщетны. Снова и снова её подтягивали на блок за вывернутые руки. Агнес никак не хотела признать себя шлюхой, которая путалась с дьяволом. Десять раз её подвешивали с гирями на ногах, но так ничего и не добились. Судьи услышали от благородной девушки только одно: она сказала, что прощает тех, кто ее оболгал. После этого Агнес оставили в заточении на десять недель, чтобы она оправилась от перенесённых страдании.

«Канатная постель» с валуном-противовесом. На стене висит скалка с шипами и доска, на которую женщин ставили босиком.

20 октября узницу вывели на новый допрос. Снова ее вздёргивают на дыбу. Девушка терпит с прежней стойкостью, хотя ее уже четыре раза поднимали вверх и бросали на пол. Тогда судья понял, что одними пытками он ничего не добьётся. «А знаешь ли ты, что твоя мать уже во всем призналась?», — злорадно спросил он. Девушка с ужасом выслушала известие, что мать дала показания против неё. Увы, это была правда… Дыба сломила женщину, и теперь она твердила, что дочка тоже ведьма. Агнес вскрикнула. Мужество покинуло её. Раз мама так говорит, она готова подчиниться… Вымолвив эти слова, бедняжка упала на пол в судорогах припадка.

Четыре дня спустя молодая узница попыталась покончить с собой, а когда избежать костра самоубийством не удалось, сделала чудовищные признания. Вот далеко не полный список её чёрных дел: восемь стариков погублено при помощи волшебной мази, малых детишек убито столько, что и упомнить невозможно (сердца тридцати из них Агнес съела). Пять раз она вызывала ураганный ветер. Крестьянам устроила падёж скота. Издеваясь над христианской верой, она отреклась от Бога. Распутство с детских лет вошло у неё в привычку. Короче, перед нами портрет закоренелой преступницы — хоть она и молода, но стаж ведьмы огромен. Следствие выявило даже такую пикантную деталь: любовницей дьявола Агнес стала с восьмилетнего возраста. Учитывая это, суд вынес «справедливый» приговор. Мать и дочь были сожжены. В предсмертной исповеди обе отреклись от показаний и твердили, что раскаиваются лишь в одном грехе — их оговоры на других людей ложны. Никто из тех, кого они оклеветали, не повинен в колдовстве (Lea, 1939 стр. 1126–1127). Дыба применялась повсеместно. Может быть, сказалось то, что именно эта пытка настойчиво рекомендуется в «Молоте ведьм». Немки, испанки, итальянки, француженки сполна изведали на себе все её прелести. Со временем слава об универсальном методе инквизиции пересекла Ла-Манш.

Николай Бессонов. Пытка огнем. Рисунок. 1988 г.

В 1652 году «Английская комиссия по отправлению правосудия» была шокировала, узнав, с какой свирепостью используют дыбу в Шотландии. В Эдинбурге перед законниками предстали две истерзанные женщины, признавшие было, что они колдуньи, но позже отрекшиеся от своих показаний. У несчастных шотландок поинтересовались, почему они взяли на себя вину. Тогда узницы стали наперебой рассказывать о невыносимых муках. На допрос женщин привели вшестером. Для начала им велели завести руки за спину, но связывать запястья не стали — только скрутили вместе большие пальцы. За пальцы их и подвесили к потолку. Двое палачей полосовали им тело кнутом. Потом началась пытка огнём. К пяткам подносили горящие свечи. Узницы стали изнемогать. Истязатели, напротив, увлеклись. Когда пальцы ног обуглились дочерна — стали жечь свечками губы в отместку за долгое молчание. Трагический исход наступил, когда женщинам под конец выжигали волосы на голове. Две признались, четырёх замучили насмерть (Black, 1938 стр. 63).

Нечто похожее творилось на принадлежащих Великобритании Нормандских островах. Там тоже обматывали верёвку вокруг больших пальцев, рискуя начисто оторвать их, при использовании метода неожиданных рывков. Эту пытку судьи применяли перед самым сожжением, чтобы осуждённая ведьма напоследок выдала других злодеек (Robbins, 1959 стр. 85).

«Ручной винт», «испанский сапог» и дыба — не более чем общая схема допроса. В распорядок вклинивались десятки или даже сотни других пыток. Богатейшая фантазия многих поколений создала огромное число орудий и устройств. Одни распространились по всей Западной Европе, другие имели локальное применение. В XVIII и XIX веках, когда допрос с пристрастием стал считаться постыдным, суды поспешили избавиться от всего этого путающего великолепия. Пыточные станки выбрасывали и уничтожали. Застенки сравнивали с землёй. Увлечение идеями Просвещения нанесло урон исторической науке. То, что хранится сейчас в музеях, лишь жалкие остатки былой «роскоши». Многие орудия известны по описаниям. Есть даже такие, от которых остались только названия. Ни один уважающий себя историк не решится с уверенностью утверждать, как выглядели «большие и малые козлы», на которых мучили девицу Марион д'Эстале, упомянутую в первой главе. Протоколы перечисляют приспособления палача как нечто всем знакомое, поэтому, если нет образца, мы вряд ли догадаемся, о чём идёт речь. В самом деле, что означает весь этот зверинец: «испанский осёл», «фаршированный заяц», «пауки», «рак»? Что такое «качели», «корыто Дессау», «шапка Помераньи», «канатная постель», «капиструм», «ведьмин футляр», «ведьмино коромысло», «лоно девы»?.. Часть названий можно расшифровать прямо сейчас. Некоторые будут упомянуты впоследствии. Но в любом случае львиная доля орудий останется за рамками книги. Я не ставлю себе задачу исчерпывающе описать способы которые измыслило человечество для борьбы с дьяволом, — это заставило бы расширить главу «Допрос» до многотомного исследования.

Итак, «фаршированным зайцем» называли круглый валик с шинами, торчащими во все стороны. Когда ряд таких валиков закрепляли на деревянном ложе, получалась «канатная постель» (Konig, 1928 стр. 121). К лодыжкам подследственной был привязан каменный блок — причем канат перегибался через край топчана, и камень не доставал до земли. Палач крутил ворот то в одну, то в другую сторону. Растянутое тело каталось по валикам вдоль топчана.

«Капиструм» — железная затычка для рта, похожая на грушу. Она могла раскрываться на три или четыре лепестка, если палач закручивал гайку-барашек. После того как рот распирало изнутри, ведьма могла только со стоном мотать головой. Затычка применялась, когда судьям надоедали истошные вопли. Так поступили, например, с колдуньей Фюрстнис; «поскольку она беспрерывно кричала, ей вложили в рот капиструм», — гласит протокол от 1724 года (Канторович, 1899 стр. 60). Дошедшие до нас образцы этого приспособления поражают любовной чеканкой узоров на металлических лепестках, а также превосходной отделкой барашка. Если не знать назначения вещи, она может вызвать лишь восхищение.

Другое хитроумное устройство называлось «рак». Внутри широкого железного обруча был укрыт механизм, который начинал действовать, когда палач крутил находящийся снаружи винт. Пыточный протокол от 2 октября 1607 года гласит: «Так как она не хотела сознаться и упорно лгала, ей на ногу выше колена был привинчен рак» Изнутри обруча высовывались острия, превращаясь в крючки. Они по дуге впивались в тело и рвали плоть, вызывая неописуемые страдания (Konig, 1928 стр. 126).

Одновременно с этими сложными механизмами существовали и другие орудия — простые, но очень эффективные. Самые обыкновенные предметы домашней утвари обретали в камере пыток другую ипостась и после некоторой доводки превращались в адские выдумки. Для этого их снабжали острыми деревянными шипами. Вот, например, кухонная скалка. Когда палач, взявшись за рукояти, начинал катать её по телу, женщины выли от боли шипы, которыми была усеяна скалка, втыкались в грудь или в спину, оставляя кровавые следы.

А «ведьмино кресло», дошедшее до нас, по меньшей мере, в пяти экземплярах? Его называли по-разному: «колючий стул», — «исповедальное кресло» и даже «лоно девы». Оказавшись на сидении, женщина уже не могла с него встать. Её руки и ноги приковывали железными скобами, а на колени порой наваливали тяжелый обтёсанный камень который вдавливал обнажённое тело в кресло. Деревянные колышки усеивали всё, к чему колдунья могла прикоснуться: не только сиденье, но и спинку, подлокотники, боковые панели. Даже под пятки совали колючую доску. На таком «ведьмином стуле» приходилось сидеть много суток подряд.

«Ведьмины кресла» из Германии.

Австрийцы додумались переделать обыкновенную кровать в лежанку с гвоздями. Это грозное орудие пытки просуществовало очень долго. Только указ императора Леопольда I от 1679 года поставил его вне закона (Robbins, 1959 стр. 32).

Но, пожалуй, самое циничное, самое разительное превращение претерпела колыбель. Трудно представить себе нечто более мирное, более домашнее. Укачивая дочерей, многие матери и не подозревали, что, когда их девочки вырастут, они вновь будут уложены в колыбель, которая станет ложем страданий. Для «ведьм» мастерили так называемые люльки с гвоздями. Разумеется, размером они были в рост взрослого человека. Полукруглые опоры наподобие тех, что бывают в креслах-качалках, позволяли палачу раскачивать люльку из стороны в сторону. Женщина перекатывалась от стенки к стенке. Сотни гвоздей впивались в кожу, оставляя раны с головы до пят. На дне люльки скапливались лужицы крови. Священник Мейфарт, который был свидетелем истязаний, возмущённо восклицал, что всех, кто с такой легкостью отдаёт распоряжения о пытке, надо насильно приводить в застенок и хоть раз заставить посмотреть на этот ужас собственными глазами. Мейфарт был уверен, что, взглянув на люльку с гвоздями в действии, многие стали бы куда осторожнее.

В те времена существовал обычай пересылать протоколы допросов в крупные города. По злой иронии судьбы письменные свидетельства мракобесия попадали для оценки в университеты — то есть в очаги культуры. Там, на богословских и правовых факультетах, доктора и магистры изучали бумаги и давали своё заключение, обычно означавшее новый допрос с пристрастием. Известно, что решения о пытках одобряли университеты Фрейбурга и Ингольштадта (1958 стр. 217). Выходило, что высокообразованные люди одним движением пера обрекали несчастных узниц на муки, не желая вникать в прозаические подробности того, как грубые неучи будут выполнять их указания. Грязь, кровь, запах горелого мяса — всё это существовало в другом мире, далёком от университетских аудиторий.

И кто знает, может быть, Мейфарт был прав: некоторые из учёных чистоплюев изменились бы, если бы воочию увидели, как из люльки вынимают жертву на которой нет живого места. Может быть, они до конца своих дней повторяли бы вслед за Мейфартом: «Не могу я всего этого припоминать, так всё это ужасно, гнусно и достойно проклятия… Велико твоё долготерпение. Господи Иисусе! (Сперанский, 1906 стр. 21)»

Капиструм из Ротенбурга

К слову сказать, даже смертные приговоры в Германии выносились после консультации с университетами. Та