Дьявольский интерфейс (The Computer Connection)

Бестер Альфред

Alfred Bester. The Computer Connection. 1975.

 

Альфред Бестер

ДЬЯВОЛЬСКИЙ ИНТЕРФЕЙС

The Computer Connection

 

1

Я чесал по материковому шельфу неподалеку от Боуговой отмели с полицейскими на хвосте — прыгая на своих перископических Хреновинах, они неотступно шли по моему следу. Бесконечные плоские соляные пустоши, напоминающие степи центральной России (эти степи тут знают преимущественно по половецким пляскам Бородина): одинокие холмы свежевынутой земли — там, где старатели совершенно нового типа терзают почву в поисках редких металлов; высокие столбы ядовитых испарений у восточного края горизонта, где насосные станции присосались к Атлантическому океану и качают, качают из него воду, чтобы извлекать дейтерий для производства энергии. Ископаемого топлива нынче почти не осталось; уровень моря уже понизился на шестьдесят сантиметров (вот почему я мог драпать по заголившейся материковой отмели); прогресс, называется.

Я спешил к берлоге Герба Уэллса. Этот малый довел до совершенства технику переработки золота (которое никому даром не нужно в эпоху полной и окончательной победы пластика) и запуливает слитки золота в прошлое с помощью безумной машины времени, за что члены нашей Команды окрестили его Г.Дж. Уэллсом. Герб повадился дарить золотые слитки ребятам вроде Ван Гога или Моцарта, чтоб они жили-поживали и горя не знали и настругали побольше шедевров для потомков. Но пока что он не сумел раскачать этих ребят на новые нетленки — ни тебе «Сына Дон Жуана», ни хотя бы «Дон Жуана против Дракулы».

Сверяясь со стрелками на табличках с надписью «Вход для воров и бродяг», вывешенных Гербом для членов нашей Команды, я юркнул в дыру у основания холма и зашлепал по извилистому туннелю, пробитому в пластах каменной соли, вдыхая воздух, насыщенный NaCl, MgCl2, MgSO4, кальцием, калием, бромидами и, надо думать, золотой пылью от того желтого металла, с которым работает Герб. С него станет — будет ворчать, что я своими легкими ворую золото. Наконец я уперся в люк, который вел в бункер Герба. Разумеется, заперто. Я заколотил в дверь как сумасшедший — скакалы грохотали своими перископическими хреновинами где-то у входа в туннель, и поэтому мне хана, если Герб сразу не отзовется… но нет, услышал.

— Квиен дат? Квиен дат? — крикнул он на черном испангле.

— Это Гинь! — проорал я на двадцатке — на том английском языке, на котором трепались в XX веке. Члены Команды частенько общаются между собой на двадцатке, чтоб посторонние не врубались. — Герб, я в заднице. Пусти меня!

Люк распахнулся, и я ввалился внутрь.

— Запирай наглухо, — прохрипел я. — Похоже, легавые наступают мне на пятки.

Герб с грохотом закрыл люк и наложил засовы.

— Гинь, что ты, черт побери, натворил?

— Как обычно. Пришил одного парня.

— И полицейские подняли шум из-за какого-то убийства? Не смеши меня!

— Я порешил коменданта Коридора.

— Ого! Тебе не следует убивать важных шишек. Люди неправильно поймут.

— Знаю. Но только из важных шишек и стоит вышибать душу.

— И сколько же раз ты терпел неудачу?

— Потерял счет.

— Твои успехи равны нулю, — задумчиво произнес Герб. — Не пора ли нам сесть и спокойно обсудить все это? Вопрос первый можно сформулировать так: в чем тут загвоздка — в ложности или в сложности задачи? Я полагаю…

Тут люк завибрировал от могучих ударов.

— Ну вот, явились положительные мальчики, — сказал я убитым тоном. — Герб, ты не мог бы послать меня куда подальше — с помощью твоей машины времени?

— Мне бы стоило послать тебя куда подальше без помощи машины времени,

— угрюмо заметил Герб. — Ты же всегда наотрез отказывался прошвырнуться во времени. Мне это было как серпом по одному месту.

— Надо слинять отсюда на несколько часов. Они не станут тебе докучать, если не найдут меня здесь. Герб, прости меня, дурака, за прежнее похабное отношение к твоей чудесной машине, но я просто до смерти боялся ее. Да и все ребята из Команды побаиваются этой штуковины.

— Я тоже. Пошли.

Я последовал за ним в Комнату Ужасов и сел на сиденье чокнутой машины, которая формой напоминала громадного жука-богомола. Герб сунул мне в руки слиток золота.

— Я как раз собирался отвезти это Томасу Чаттертону. Доставишь вместо меня.

— Чаттертон? Тот писатель-шутник?

— Он самый. Покончил жизнь самоубийством — к безутешной скорби современников. Мышьяк. Жил без куска хлеба, без проблеска надежды. Ты направишься в Лондон тех времен, в чердачную комнат Чаттертона на Брук-стрит. Все понял?

— «Ни дождь, ни снег, ни мрак…»

— Устанавливаю срок возвращения — через три часа. Думаю, тебе должно хватить трех часов. Я перенесу тебя в общеизвестное место Лондона, чтобы ты сразу сориентировался. Не уходи далеко от машины, а не то я не сумею вернуть тебя.

Стук в дверь усилился и стал еще настойчивее. Герб повозился с движками и переключателями, после чего затрещал электрический разряд (бьюсь об заклад, Герб ни шиша не платит за электроэнергию), и я обнаружил, что сижу посреди лужи, хлещет дождь, а тип на гнедой лошади, похожий на конный портрет Джорджа Вашингтона, чуть не растоптал меня копытами и осыпает вашего покорного слугу проклятиями за то, что я мешаю проезду порядочных людей.

Я вскочил и попятился прочь от дороги. Тут меня кто-то легонько двинул по затылку. Я отпрыгнул и обернулся — я стоял подле виселицы, и по затылку мне наподдали ноги повешенного. Герб зашвырнул меня действительно не куда-нибудь, а в Тайберн, прославленное место казней. Я уже много лет не бывал в Лондоне (необратимо пострадавшем от радиоактивных осадков) и, конечно же, никогда не бывал в Лондоне 1770 года. Однако я знал, что Тайберн со временем превратится в Марбл-Арч; в восемнадцатом веке это была самая окраина Лондона. Бейсуотер-Роуд еще не существует, равно как и Гайд-Парк; только поля, рощи, луга вокруг извилистой речушки под названием Тайберн. Весь город находился слева от меня.

Я рванул вперед по узкой дороге, что со временем превратится в Парк-Лейн, а немного погодя свернул в первую улочку далеко отстоящих друг от друга домов. Мало-помалу пространство между домами сокращалось, количество прохожих увеличивалось, и я притопал на просторный выгон — будущую площадь Гросвенор — и попал на разгар субботней вечерней ярмарки. Мать честная, народищу! Товар продают где с ручных тележек, где с прилавков, залитых колеблющимся светом факелов, плошек и сальных свечей. Уличные разносчики горланят:

— Медовые груши! Восемь на пенни!

— Каштаны с пылу с жару! Пенни два десятка!

— А вот пироги! Кому с мясом, кому с рыбой! Налетай, не робей!

— Орешки — сами лузгаются, сами в роток просятся! Шестнадцать за пенни!

Я бы с удовольствием куснул чего-нибудь, но у меня не было ни гроша той эпохи — только почти килограммовый слиток золота.

Я припомнил, что Брук-стрит берет начало в северной части площади Гросвенор, и, оказавшись на нужной улице, стал расспрашивать прохожих насчет местожительства писателя по фамилии Чаттертон. Ни один сукин сын и слыхом не слыхал о таком. Но тут я наткнулся на бродячего книготорговца, на лотке которого красовались брошюры с кричащими названиями вроде «Собственноручное жизнеописание палача», «Кровавые тайны Сохо», «Приключения слуги-пройдохи». Парень заявил, что знает поэта и тот пишет для него длиннющие поэмы, получая по шиллингу за штуку. Он указал мне на чердак жуткой развалюхи.

Я поднялся по шаткой деревянной лестнице без половины ступенек — одному Богу известно, как я не ухнул вниз, — и влетел в чердачную комнату, весело напевая: «Злато! Злато! Злато! Желтый блеск, весомый хлад!» (Томас Худ, 1799–1845). На грязной постели младой поэт бился в предсмертных судорогах с пеной на губах — типичная развязка при отравлении мышьяком. «Ага! — мелькнуло у меня в башке. — Он окочуривается. И отлично понимает, что его дело труба. Так что, если я его вытащу из могилы, мы, может статься, получим нового Молекулярного для нашей Команды».

И я энергично взялся за дело.

Сперва надо прочистить желудок. Я расстегнул ширинку, набурлил в стакан и силой влил мочу ему в глотку, чтоб его стошнило. Никакого результата. Похоже, яд уже впитался. Я слетел вниз по убийственной лестнице и замолотил кулаками в дверь домохозяев. Мне открыла бабушка Бетой Росс. Пока она костерила меня, я шмыгнул мимо нее в комнату, увидел кувшин с молоком, схватил его, потом кусок угля из нерастопленного камина и помчался наверх — мимо огорошенной и противно визжащей старухи. Ни молоко, ни уголь бедолаге не помогли. Он таки помер — к безутешной скорби современников, а я остался как дурак со слитком теперь не нужного золота, от которого пузырился задний карман моих штанов.

Делать нечего, оставалось только ждать, когда машинка Герба Уэллса выдернет меня обратно из восемнадцатого века, и я потопал обратно — по дождю. С Флит-стрит я повернул в переулок и зашел в таверну «Чеширский Сыр» — в надежде обменять слиток на стакан-другой доброго вина и обсохнуть у огня. Место у камина оказалось занято зычно сопящим китом и тихо побулькивающим налимом. Мать честная! Сам Великий и Незабвенный, а с ним его подлипала Босуэлл!

— Что бы вы делали, сэр, ежели бы оказались заперты в башне с новорожденным младенцем? — вопрошала рыбешка кита.

Тот заколыхался, приосанился, чтобы разродиться исторической фразой, но его ответ на сей монументальный вопрос мне услышать не довелось — сукин кот Герб уволок меня в будущее на самом интересном месте.

Когда я вывалился из нутра машины времени. Герб возмущенно замахал руками:

— Вон! Вон! Сыпь отсюда! Они уже убрались.

Я поковылял к выходу.

— Какого черта ты не отдал золото Томасу Чаттертону?

— Опоздал. Он уже дух испустил, когда я появился.

— Ах ты, незадача какая!

— Попробуй еще раз. Только загляни к нему пораньше.

— Не могу. Дурацкая машина не желает дважды посещать одно и то же десятилетие. Говоря по совести, этот драндулет никуда не годится. Буксует на каждом временном ухабе.

Быть может, именно поэтому из грандиозной программы Герба Уэллса («Здоровье, просвещение и процветание всем векам!») ничегошеньки не получается. Я поблагодарил его на двадцатнике, которым мы, члены Команды, обычно пользуемся при общении, и заговорил на черном испангле.

Можете принять меня за психа, но я на самом деле просто обалдеваю оттого, как мне приходится валандаться с этими моими записками. Приходится переводить мой рассказ сперва на двадцатник с черного испангля, который нынче является официальным языком в этой стране, а потом переводить результат на машинный язык. Вы только вообразите эту цепочку: черный испангл — двадцатник — машинный язык. Та еще работа! Особенно, если сортируешь свои воспоминания за много веков. Поэтому не обессудьте, если кое-где мой рассказ хромает то на одну ногу, то на обе. В моем дневнике все изложено путем, как надо, языком прозрачным как слеза крокодила. Но когда я собираю свои записи в одно целое, компьютер то и дело выплескивает на экран строчку «090-НЕЧИТАБЕЛЬНО» — разумей: «Я не просекаю, что ты имеешь в виду».

У всех членов нашей Команды одинаковая проблема. Не с памятью — события из нашей памяти хрен сотрешь, как надпись со стены сортира. Проблема — что перед чем было, как разместить воспоминания в правильной временной последовательности. Я терпеть не могу бардака в воспоминаниях и потому вынужден вести прилежные дневниковые записи. В Команде я самый зеленый и до сих пор стараюсь организовать свою башку наподобие органического компьютера — чтоб все было аккуратно по файлам и выскакивало на экран по первому требованию. Я тащусь от того, как справляется с задачей Сэм Пепис, историк и хронист нашей Команды. Он как-то пробовал объяснить мне свой метод. Ему он кажется совсем простеньким.

Это выглядит так: 1/4 + (1/2В)*2 = Завтрак, имевший место 16 сентября 1936. Завидую. Удачи тебе, Сэм, но я пас.

Я объявился только после взрыва вулкана Кракатау в 1883 году. Все остальные околачиваются тут намного дольше. Красавчик Бруммель остался в живых после Калькуттского землетрясения 1737 года, когда погибло триста тысяч человек. По словам Красавчика, белые колонизаторы толком не считали погибших и открыто плевали на то, сколько «цветных» унесла тогдашняя катастрофа. Тут я полностью на стороне Красавчика против белых свиней. Он… Впрочем, не помешает объяснить происхождение наших кликух.

Упомянутые мной громкие имена, разумеется, всего лишь псевдонимы. Нам приходится так часто перебираться с места на место, менять имена и запутывать следы, потому что куцыки начинают догадываться насчет нас. Чтобы не забивать себе мозги запоминанием новых имен, мы дали друг другу постоянные прозвища — для некоторых свистнули имена кой-каких знаменитостей. Эти кликухи отражают, кто на чем «поехал» и у кого к чему есть способности или тяга. Я уже упоминал Герба Уэллса, который сдвинулся на своей машине времени, на оздоровлении и благоустроении прошлого — ни про что другое и думать не может. Красавчика Бруммеля наградили таким прозвищем за то, что он жутко смазливый малый; Сэма Пеписа — за его роль летописца нашей Команды. Есть еще Тоска — актриса до мозга костей. Греческий Синдикат — наш казначей: Батшебу — вылитая роковая женщина und so weiter. Меня прозвали Гран-Гиньоль — или, короче, Гинь. Это имя мне не нравится — ни в длинном варианте, ни в коротком. Мне не по сердцу думать о себе как о мрачном садисте. Да, я действительно провожу своих подопечных через горнило ужасных страданий. Но веду-то я их — к хорошему. И плата просто несоразмерна с тем, что они в итоге получают. Вы бы отказались провести час в мучительной агонии, чтобы получить взамен вечную жизнь?

Теперь касательно нашего возраста. Оливер Кромвель был заживо погребен в общей могиле во время средневековой эпидемии бубонной чумы — и до сих пор не желает подробно вспоминать о том эпизоде. По его словам, смерть от медленного удушья и через тысячу лет из памяти не выветрится. Благоуханная Песня прошла через резню, которую устроили монголы после взятия Тяньцзиня, где они соорудили пирамиду из ста тысяч отрубленных голов. Когда слушаешь ее рассказ, Дахау кажется детской игрой. Ну а Вечный Жид — это, конечно, сам Иисус Христос, которого мы зовем еще Хрисом. Если не верите насчет Вечного Жида, загляните в евангелие от Луки — глава двадцать четвертая, стих третий вам все объяснит. Один писатель — его звали, кажется, Лоуренс, — правильно просек что к чему, когда встретил Хриса в 1900 году. Он написал в своем фантастическом рассказе, что всей этой петрушки с распятием не случилось бы и Хрис прожил бы нормальную жизнь, догадайся он в юности пойти навстречу своей натуре, распрощался с целомудрием и трахнулся с какой-нибудь чувихой. Этот Лоуренс все-таки не до конца разобрался в характере Хриса. Мы кличем Иисуса Хрисом, петому что звать его Иисус — звучит совсем как ругательство.

С остальными членами Команды вы тоже еще познакомитесь. Наш патриарх

— Ху-Ху-Хух. Он намного старше всех наших «старичков». Прозвище он получил за привычку кряхтеть, издавая горестное «ху-ху-хух». Бедолага так и не научился калякать хотя бы на одном из современных языков, но язык жестов кое-как понимает. Мы думаем, старина Ху-Ху-Хух живет себе поживает не то с плейстоцена, не то с голоцена и еще в незапамятные времена пронырнул в бессмертие в результате какого-нибудь по-настоящему жуткого события — до того жуткого, что оно проняло даже сурового неандертальца и дало ему нужный заряд бессмертия. Кто знает, что это было за событие? Может, его раздавил метеоритище или затоптал мохнатый мастодонт.

В последнее время мы редко видимся с Ху-Ху-Хухом: он боится людей и всегда норовит жить за пределами цивилизованного мира. Мы гадали, каково ему придется после демографического взрыва, который не оставит незаселенных пространств на Земле. Но тут подоспел прорыв в космос, и теперь Ху-Ху-Хух, надо думать, прозябает в каком-нибудь марсианском кратере — верно сказано, что Молекулярный Человек способен питаться воздухом и укрываться ветром. Правда, на Марсе и с воздухом облом. Наш добровольный историк Пепис, который старается никого не упускать из виду, клянется и божится, будто Ху-Ху-Хуха видели однажды в снегах Гималаев и это именно он породил легенду об ужасном снежном человеке.

Когда я пытаюсь объяснить нашу долгую жизнь, я сознательно употребляю выражение «заряд бессмертия». Теперь это явление называют «пережог нервов». Судя по тому, что я узнал в результате своих исследований, каждый из нас подвергся психической травме неимоверной силы, которая уничтожила или, если хотите, сломала те механизмы в организме, которые отвечают за старение и смерть. Если в ваших клетках накапливаются некие летальные выделения, которые рано или поздно приведут к умиранию этих клеток, вы обречены. И в каждое живое существо заложен этот механизм неотвратимого метаболического самоубийства — бомба замедленного действия. Возможно, тем самым природа раз за разом очищает скрижаль для новых письмен. Будучи склонен одушествлять природу, наделять ее человеческими свойствами, я так и вижу, как эта госпожа капризно и досадливо морщится и равнодушно растаптывает свое очередное произведение — по ее мнению, снова неудачное.

Однако члены нашей Команды — живое доказательство того, что жало смерти порой бессильно. Конечно, бессмертие досталось нам дорогой ценой. Каждый из нас сознательно прожил собственную агонию и получил психогальванический удар, который напрочь выжег летальные клеточные накопления в организме, тем самым превратив нас в Молекулярных Людей. Объяснения касательно этого термина — позже. Словом, тут что-то вроде подновленного варианта теории катастроф, которой Жорж Кювье в начале девятнадцатого века пытался объяснить эволюцию видов животных. Если вы подзабыли биологию, я напомню: он полагал, что периодические катастрофы полностью уничтожали все живое на Земле и Господь начинал акт творения на новом уровне, с учетом прежних ошибок. Насчет участия Вседержителя Кювье, конечно, заблуждался. А что касается катастрофических событий, то они действительно способны преобразить живое существо — притом самым решительным образом.

Согласно рассказам членов нашей Команды (за вычетом Ху-Ху-Хуха, который не владел членораздельной речью), в каждом случае обстоятельства прорыва в бессмертие были по сути своей идентичны. Мы оказывались жертвами масштабного бедствия — стихийного или спровоцированного человеком — без малейшего шанса выжить. И полностью осознавали абсолютную безнадежность ситуации. За долю мгновения до гибели нас прошивал психогальванический разряд, после чего свершалось чудо — Костлявая разжимала уже сомкнутые пальцы и в семействе бессмертных случалось прибавление. Вероятность такого события фантастически ничтожна, но Греческий Синдикат говорит, что тут удивляться нечему и самое маловероятное событие рано или поздно происходит. Нашему Греку стоит доверять в этом вопросе. Он был профессиональным игроком с тех самых пор, как Аристотель вытурил его из своей афинской философской перипатетической школы.

Хрис часто живописует свой ужас на кресте, когда до него дошло, что придется помирать всерьез и никакой десант ВМФ США не явится по-киношному в последний момент для его спасения. Он задавался вопросом: почему же те два вора, сораспятых с ним на Голгофе, пройдя через то же, не стали бессмертными? На что я всегда говорю: «Потому что они не были эпилептиками, как ты, Хрис», а он неизменно отвечает: «Ой, глохни! У тебя, Гинь, крыша поехала на эпилепсии — везде ее видишь. Тебе бы засесть лет на сто в келью и заняться своим образованием, чтоб научился уважать мистические акты Господа!»

Возможно, он и прав. Я действительно одержим идеей, что наша Команда состоит сплошь из эпилептиков и что вообще на протяжении всей истории человечества прослеживается неизменная связь между эпилепсией и исключительностью личности. Так сказать, не все эпилептики — гении, но все гении — эпилептики. Я сам страдаю припадками эпилепсии, и когда на меня находит, у меня такое ощущения, что я вмещаю в себя и понимаю всю Вселенную. Вот почему мы кричим и бьемся в судорогах; ведь это непосильный кайф для микрокосма — впустить в себя разом весь макрокосм. Я со временем насобачился с одного взгляда угадывать эпилептика. И всякий раз, когда я налечу на явного эпилептика, я пытаюсь превратить его или ее в бессмертного, чтобы пополнить нашу Команду. Для этого я убиваю их самыми чудовищными и мучительными способами, за что и получил прозвище Гран-Гиньоля. Батшеба даже повадилась присылать мне рождественские открытки с изображением то «железной девы», то дыбы.

Это несправедливо. Если я пытаю и убиваю, то из самых благородных побуждений. Чтобы вы не приняли меня за какого-нибудь монстра, мне стоит описать вам свой собственный опыт перехода в бессмертие. В 1883 году я работал, говоря современным языком, экспортным представителем одной фирмы на Кракатау — вулканическом острове в Индонезии, между островами Ява и Суматра. Официально Кракатау считался необитаемым островом, что было хитрым враньем. Меня туда послала одна сан-францисская фирма в качестве тайного агента, чтоб я хорошенько бортанул голландцев, которые держали в тех краях монополию на торговлю. Или тогда этого слова — «бортанул» — еще не существовало? Погодите минутку, сверюсь с чертовым компьютерным дневником,

ТЕРМИНАЛ. ГОТОВ?

ГОТОВ. ВВЕДИТЕ НОМЕР ПРОГРАММЫ.

001

ПРОГРАММА «СЛЕНГ» ЗАГРУЖЕНА.

УКАЖИТЕ ГОД, ГЕОГРАФИЧЕСКОЕ МЕСТО И НУЖНОЕ СЛОВО.

ПРОГРАММА «СЛЕНГ» ЗАКОНЧИЛА РАБОТУ.

ОТВЕТ ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ.

Ладно, слова «бортануть» в 1883 году не было, и большой привет достолюбезной благодетельнице нашей и прародительнице нынешних компьютеров компании Ай-Би-Эм.

Только полный осел мог согласиться на эту работу, но я был двадцатилетним юнцом — отравлен мечтой повидать дальние страны и неведомые моря и стяжать славу великого первооткрывателя. Мне чудились шапки в газетах:

«НЭД КУРЗОН НАХОДИТ СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮС!»

Можно подумать, что северный полюс когда-то потерялся!.. Или:

«НЭД КУРЗОН, ИССЛЕДОВАТЕЛЬ АФРИКИ».

Что-то вроде Ливингстона, который пропал в Африке и был найден экспедицией под руководством Стэнли.

Короче, жил я со своим терьером на острове один-одинешенек в бамбуковой хижине, которая служила одновременно и складом для моих товаров. Но ко мне то и дело приплывали жители окрестных островов. Боже, какую же мерзость они хотели получить от меня и какую же мерзость они предлагали в качестве платы — вплоть до своих женщин, которых можно было завалить на постель за стакан самого дешевого виски! О, эти сказочные тропические красавицы, которых Стэнли прославил на века! Не тот, африканский сэр Генри Мортон Стэнли, а режиссер Дэррил Ф.Стэнли из Голливуда. На самом же деле, ласкать этих красавиц — все равно что гладить сумочку из крокодильей кожи, все их тело покрыто ритуальными шрамами, а когда их трахаешь, они не прекращают противно хихикать, показывая зачерненные бетелем зубы. Заставить бы голливудских губошлепов переспать с «очаровательными» островитянками!

Жители соседних островов посещали Кракатау без малейшего страха, хотя и понимали, что тамошняя гора Раката — действующий вулкан. Однако Раката была почти что карликом в сравнении с вулканами на Яве и Суматре, и никто ее всерьез не воспринимал. Раката временами грозно урчала и выплевывала облачка пепла, но к этому я быстро привык. Частенько происходили землетрясения — настолько слабые, что я с большим трудом отличал их от заурядных ударов приливной волны. Даже у моего глупого пса не хватило мозгов переполошиться перед роковым часом. Наверно, вы слышали россказни про то, как собаки начинают выть перед землетрясением и иногда спасают своих хозяев от невидимой опасности.

Рвануло 26-го августа, а накануне я получил довольно необычное предупреждение. Дело было так. Старик Марколуа приплыл ко мне с группой молодежи обоего пола. На дне лодки кишели трепанги — я их терпеть не мог, пища на любителя. Все наперебой говорили о какой-то рыбе. Я осведомился у Марколуа о причине всеобщего возбуждения, и тот сказал, что в море объявились дьяволы и огромные косяки рыбы мечутся у берега Кракатау, пытаясь убежать от злых духов. Я рассмеялся, но он подвел меня к берегу и сказал: «Смотри!» Черт побери, Марколуа говорил правду! На берегу билось неимоверное количество рыбы, выпрыгнувшей из воды, а из каждой волны выскакивали сотни новых рыбин, как будто за ними действительно гнались злые духи.

Спустя много лет я обсуждал этот феномен с вулканологом, который работал в пункте наблюдения за вулканом Этна. Согласно его пояснениям, основание Ракаты, очевидно, так раскалилось, что нагрело придонные слои воды, и рыба — в поисках спасения от невыносимого жара — устремилась на сушу. Но в 1883 году я этого не знал и только пожал плечами от странной картины — наверно, и у рыб случаются приступы массового сумасшествия. Какая-нибудь эпидемия.

Марколуа уплыл, обменяв трепангов на десяток оловянных зеркал. А на следующее утро начались первые толчки-взрывы — один, второй, третий, четвертый, и это было как конец света. Шума я не слышал — он был такой громкости, что барабанные перепонки уже не воспринимали его. Я только визжал от боли в ушах и страха, ощущая толчки каждой клеткой своего тела. Вся северная часть острова взмыла на столбе лавы. Основной кратер Ракаты раскололся до середины, оголив клокочущие недра. Огромные объемы морской воды, хлынувшей внутрь вулкана, мгновенно превратились в пар — и серия новых взрывов разнесла остатки кратера.

Я был совершенно оглушен ревом взрывов, ослеплен дымом, задыхался от ядовитых испарений и полностью одурел. Бежать было некуда и некогда. Сквозь дым я различил многометровый вал лавы, который быстро полз в мою сторону, словно полчища гигантских докрасна раскаленных гусениц. В моей голове не было ни единой мысли, кроме сознания близости дикой, неожиданной и неотвратимой смерти. Я былуверен. Я был уверен в том, во что верит мало кто из умирающих обычной смертью: я не только твердо знал о своей обреченности, но и мог считать секунды до того, как меня не станет. Я должен был умереть. И я умер.

Чудо произошло, собственно говоря, благодаря сотрясению почвы, вызванному взрывами. Вибрация разорвала жгуты, которыми были связаны бамбуковые стены моей хижины, согнула бамбуковые стебли и образовала вокруг меня что-то вроде тесной прочной клети, где я и лежал, заваленный утварью и всяким изломанным деревянным хламом. Затем колебания почвы выбросили изуродованную хижину в океан. Все это время я пребывал в глубоком обмороке, и происшедшее разъяснилось мне только позже, когда я, уже возродившись к новой жизни, пришел в себя и обнаружил, что плыву по океану в большой бамбуковой «корзинке», объятый ею почти со всех сторон, как новорожденный — околоплодным пузырем (такое случается изредка, отсюда и пошла поговорка «родиться в рубашке»).

Кракатау больше не существовало. Голое место в океане. Лишь кое-где торчали темные каменные массы новых рифов. Небо было черно от дыма и пепла, гремел гром и сверкали молнии. Сущее светопреставление! Я болтался на волнах в своей бамбуковой колыбели в полубессознательном состоянии еще дней пять — или пять столетий! — прежде чем меня подобрало датско-голландское судно. Члены команды были в ярости от того, что взрыв вулкана задержал их в пути на целых три дня, и смотрели на меня волками, как будто это мое неосторожное обращение со спичками привело к катастрофе.

Теперь вы знаете всю историю моей смерти и чудесного спасения. Таким вот образом я стал Молекулярным человеком.

Как вы сами понимаете, адски трудно организовать взрыв вулкана, или эпидемию чумы, или нападение мастодонта, когда есть нужда получить еще одного бессмертного. Но еще сложнее обеспечить итоговое выживание в рамках подобного рода катастрофы. Я хорошо напрактиковался и умею состряпать перспективу чудовищной смерти, но когда дело доходит до спасения моих клиентов, тут случаются осечки, как бы тщательно я ни готовился. Удалось сделать бессмертным только Секвойю, но и в этом случае, если говорить честно, кандидат в бессмертные был спасен скорее чудом, нежели моими стараниями.

Хриса всего так и корежит, когда я называю подобные вещи чудом. Мы с ним провели несколько месяцев в Мексифорнии. И когда я в десятый раз начал излагать свою теорию о происхождении Молекулярных людей (типичные недостатки обитателей вечности: склонность брюзжать и повторяться), он перебил меня:

— Ничего подобного! Чудеса — это существеннейший элемент божественного промысла. Чрез них Господь являет свой характер и свою волю.

— Так-то оно так, Хрис, но ты мне скажи: на хрена мистеру Богу сохранять типа вроде меня для вечной жизни? С какой такой целью? Ладно, я продукт рационального мышления девятнадцатого века. Как тебе такая версия: происходит одномоментное совпадение физического события, вероятность которого ничтожна, и уникальных биохимических процессов?

— Ты, Гинь, сущий Спиноза.

— У-у, вот это комплимент! Ты сам-то встречался со Спинозой?

— Как-то, будучи в Амстердаме, купил у него очки.

— Ну и каким он был?

— Замечательный человек. Он первым наотрез отказался поклоняться Богу, который создан людьми по своему образу и подобию и больше похож на не очень расторопного слугу человечества. В семнадцатом веке это было мужественным поступком.

Тут как раз вошла с подносом моя служаночка. Мне она принесла коньяк, а Хрису — романейское вино, привычное для него с иерусалимских дней. На бойкой девчушке был классический наряд французской служанки времен крахмальных париков, как будто она выскочила из исторического фильма. Бог весть, где она откопала это платье. И эта резвушка имела наглость подмигнуть Хрису и сказать медовым голоском:

— Привет, котик. Какой у тебя ротик!

После чего она упорхнула, а Хрис вопросительно вытаращился на меня.

— Эта вертихвостка — мешок с сюрпризами, — сказал я. — Никогда не знаешь, что выкинет. Испытывает мое терпение.

— Она говорит на двадцатке.

— Я научил.

— Она знает насчет нашей Команды?

— Пока нет.

— Что это за девчушка?

— Хотел бы сказать, что удочерил ее. Но скорее это она «упапила» меня. Не могу теперь отвязаться.

— Послушай, Гинь…

— Рассказать тебе всю ее историю?

— Разумеется.

— Ладно. Я был редактором журнала «Всячина» — он выходил на видеокассетах и распространялся бесплатно. Комиксы и реклама. И — хочешь верь, хочешь не верь — я получил письмо от читателя. В наш век получить письмо — письмо, написанное ручкой на бумаге! — это, сам понимаешь, дело неслыханное. Я настолько обалдел, что немедленно ответил. Если ты согласен подождать секундочку, я могу извлечь из компьютера всю эту переписку.

ТЕРМИНАЛ. ГОТОВ?

ГОТОВ. ВВЕДИТЕ НОМЕР ПРОГРАММЫ.

147

ЗАГРУЗКА ФАЙЛА «ФЕ».

ЗАГРУЗКА ЗАКОНЧЕНА. РАСПЕЧАТАТЬ?

ДА.

РАСПЕЧАТКА ЗАКОНЧЕНА.

Пулеметом затрещал принтер, и через несколько секунд я протянул Хрису распечатку той самой переписки — разумеется, на двадцатке, потому как я не хочу, чтобы посторонние совали нос в мой личный архив. Хотя изначально письма были на испангле, я их перевел.

Ридактору «Всячины».
С увашением Фе-5 Тиатра Граумана, Мексифорния, США.

Я хачу напесать заметку оп изтории меншинств в нашей стране. Про то как интейцы и сибирцы аткрыли Америку в 1492 гаду кагда проплыли на караблях из Расии. Калумб был врун.

Уважаемый мистер Граумана, Спасибо за Ваше любопытное предложение, К сожалению, предложенная Вами тема не укладывается в круг сюжетов, которым наш журнал уделяет свое внимание. Мы отдаем все пространство рекламе, комиксам, сексу и насилию.
С уважением, Редакция.

Ридакции.
Фе, Мексифорния.

Ваш атвет никуда не гадица. Интейцев и искимосцев угнитали в Саидиненых Штатах как малые нароты с 1492 года. Вы их грабели и не увашали 320 лет. Стелали их грашданами втарово сорта. Гинирал Кастер палучил па заслугам.

Дорогой мистер Фе, Если из нынешнего 2080 года вычесть 1492, то, по нашим подсчетам, получится 588 лет. Если, согласно вашему мнению, индейцев и эскимосов третировали на протяжении 320 лет, то что же происходило в остальные 268 лет? Или вы хотите написать заметку именно об этом периоде?
С уважением, Редакция.

Ридакции.
Фе, Мексифорния.

Ваш атвет никуда не гадица. Вы не жилаете ничиво делат для изправленея нисправидливасти протиф интейцев, каторыи делало правитильство Саидиненых Штатав Америки и Мексики. А значит вы не держетесь правельных ценостей и наше БПО будит бароца с вами.

Дорогой мастер Фе, Что такое БПО? Будет Плохо Очень? Или БесПардонное Общество? Так или иначе, нам ни с кем не хочется вступать в конфликт.
С уважением, Редакция.

Вонючей и глупой ридакции.
Фе.

БПО — это Барцы за Прабуждение Опчества. Мы займем вашу дуратскую ридакцию и выбрасим вас чирис акно на улицу. Мы будим настоясчей ридакцией навсигда. Принисем хлеп, арахесовое масло и ананасовое варение и будим спать на палу.

Дорогой мистер Фе, Не могли бы вы точнее сообщить, в какой конкретно день борцы за пробуждение общества возьмут приступом редакцию? Мы бы хотели знать заранее. Видите ли, наша редакция располагается на двадцатом этаже, и нам не хотелось бы покидать помещение через окно, как это делают иногда рассеянные профессора и некоторые очень умные и очень рассеянные студенты.
С уважением, Редакция.

Вы ваабражаите Барцы за Прабуждение Опчества придупридят вас зараниэ штопы вы позвали свиней палицейских и поступить с нами как фашисты. Мы нападем на вас когда ришим если вы не найдете на диалох тогда найдете вон чирис акно хотя бы вы были на 268 итаже.
Фе, преситент БПО.

Дорогой господин президент, Вот мы и обнаружили недостающие 268?
С уважением, Редакция.

Акей. Вы праигнариравали димакратичиские працыдуры. Вы получите те што хотели. БПО поднимет на борьбу всех интейцев, искимосцев и все остальные меншинства.

БЕРЕГИТЕС!!!

На этом переписка заканчивалась.

Хрис таращился на меня с таким растерянным видом, что я не мог не расхохотаться.

— И в итоге к нам явилась девочка десяти лет. Агрессивная, как черт. Мы угостили ее бутербродами с арахисовым маслом и ананасовым вареньем, и она уплетала их с таким аппетитом и в таком количестве, что ей даже плохо стало. Я проводил ее домой. И с тех пор не могу от нее отвязаться. Она меня усыновила или упапила — называй это как хочешь.

— Давно она у тебя?

— Три года.

— Разве у нее нет семьи?

— Родители были рады-радешеньки избавиться от нее. Ее предки — заурядные обыватели, и выходки девчонки ставили их в тупик. Ведь она, в сущности, ляпсус природы — егоза, бунтарик, чудачка. Своими силами освоила грамоту и чтение. В ней сидит бездна способностей.

— А здесь она что делает?

— На побегушках.

— Гинь!

— Нет, упаси Господи! Она уже зрелый персик, но ей только тринадцать. Соплячка. Такие меня не интересуют. Тут не то, что ты думаешь, Хрис. Постыдился бы!

— И не подумаю извиняться. Знаю твою репутацию. Живешь только для того, чтобы срывать плоды удовольствия.

И это он говорит мне, изгнавшему из дома всех женщин во имя Посещений! Беда с этими убежденными реформаторами — они все вроде бы и замечательные ребята, но совершенно без чувства юмора. Благоуханная Песня гласит, что Конфуций был вроде Хриса — всегда серьезный, как чайник. А Шеба точно так же характеризует пророка Мухаммеда. Приятно послушать часок их замечательно глубокие истины, но потом так и тянет на свежий воздух — хочется посмеяться и похулиганить. Никто из нас не был знаком с Моисеем, однако держу пари: он был точно такой же зануда.

Именно Хрисов «серьез» довел его до беды, но мне жаловаться негоже, потому как именно благодаря тому случаю я в первый раз успешно пополнил нашу группу бессмертных.

Шла самая обычная кампания протеста студентов Юнион Карбид, нашего местного университета. Традиционная катавасия: митинги, ломка мебели, крик и ор, поджоги и убийства. Новым во всем этом была только причина протеста, и студенческие группы, почувствовав «свежак», за много месяцев записывались в очередь на погромы. Хрис заявил, что направляется в студгородок и попробует остановить безобразия. Он полностью поддерживал цели студентов, но решительно возражал против их методов добиваться своего.

— Ты просто не врубаешься, — сказал я ему. — Они обожают свои традиции — убивать и разрушать. Им плевать, за что убивать профессоров и полицейских и громить университетские строения. Они упоенно малюют транспаранты и кропают листовки, а потом показывают их на демонстрации, как эксгибиционисты — свое хозяйство случайным прохожим. У них оргазм, когда они убивают и крушат. Счастливы от возможности удовлетворить кровожадные инстинкты.

— Истребление Божьего творения есть попытка истребить самого Господа,

— сказал Хрис с истинным негодованием в голосе.

— Возможно. Давай выясним, что они крушат сегодня. Эй, Фе!

Фе вплыла в комнату — на сей раз в роли женщины-вамп.

— Поцелуй меня, мой дурашка, — томно протянула она и мазнула меня по губам искусственной розой.

— Спустись на землю, — сказал я. — Какие новости со студенческого фронта?

Фе покорно наклонила головку и стала напряженно вслушиваться.

— Что это она делает? — изумленно спросил Хрис.

— Старина, ты постоянно гостишь у членов Команды и до сих пор не в курсе того, что творится в окружающем мире. Стыдно! Мы живем в эпоху тотальной наркоманизации и жучкизации. Это мир наркотиков и подслушивающих устройств. Из каждых десяти новорожденных девяти еще в роддоме вживляют под череп жучок — мини-передатчик. Когда ребятки подрастут, за ними будут следить двадцать четыре часа в сутки. Так что воздух вокруг пронизан и иссечен тысячами и тысячами сигналов. А Фе — уникум. Она может воспринимать все эти сигналы голым ухом, без специальных устройств. Не спрашивай меня, каким образом. Просто такой вот вундеркинд, и баста.

— Сегодня борются за права белого меньшинства, — сообщила Фе.

— Ну вот, полюбуйся, — продолжил я. — Разве могут нормальные люди спалить университетскую библиотеку, протестуя против ущемления прав белых? Во всем мире остался едва ли миллион якобы чистокровных белых, да и те — помесь серых с буро-малиновыми.

— Подойди ко мне, дитя мое, — сказал Хрис.

Фе незамедлительно припопилась на его колени, обвила ручонками и одарила сладострастнейшим поцелуем. Он не оттолкнул ее, но так целомудренно и нежно обхватил мою девочку руками, чтобы ей было удобнее сидеть, что сценка из пошлой вдруг превратилась в подобие «Пьеты» Микеланджело. Хрис мастер таких волшебных преобразований.

— Ты употребляешь наркотики, душа моя?

— Нет. — Шалунья сердито покосилась на меня. — Он не позволяет.

— А хотелось бы?

— Нет. Скучища. Все кругом на наркотиках.

— Отчего же ты сердишься на Гиня?

— Потому что он взял моду приказывать. Чтоб я делала, чего он хочет. Я теряю индивидуйность,

— Ты хочешь сказать — индивидуальность. Ну и почему же ты не уйдешь от него, раз он такой тиран?

— Потому что… — Тут эта егоза чуть не сверзилась на пол. Устроившись поудобнее на коленях Хриса, она договорила: — Потому что в один прекрасный день я буду вертеть им, как я хочу. Жду этого прекрасного дня.

— А у тебя, голубушка, есть жучок в голове? — вкрадчиво спросил Хрис.

— Нет, — ответил я за нее. — Она родилась в сточной канаве и отродясь не бывала в больницах. Она чистая.

— А вот и не в канаве! Мое полное имя Фе-Пять Театра Граумана, потому что я родилась в пятом ряду в театре Граумана, — подчеркнуто гордо произнесла Фе.

— Господи, помилуй! Это почему же?

— Потому что моя семья живет в пятом ряду театра Граумана. Совсем рядом со сценой!

Хрис удивленно воззрился на меня.

— Она так пыжится от гордости — ее семейка сумела со временем перебраться с балкона в партер, — пояснил я.

Все это было выше его разумения, и он сдался, не стал выяснять дальше, просто поцеловал Фе и спустил ее со своих колен. Но прежде она нежно обняла его и на пару секунд повисла на нем. Ничего не попишешь. У этого парня есть-таки харизма!

Хрис спросил у Фе, начались ли беспорядки, и узнал, что чуть ли не половина полицейских занята прослушиваем сигналов от жучков в головах студентов, и копы жутко злятся. Им осточертел вялый митинг с повторением одного и того же. Один легавый предложил послать к студентам провокатора, дабы тот взбодрил их и спровоцировал на действительно впечатляющий погром — чтоб было на что поглядеть.

Тут Хрис, доброе сердце, конечно же, так и взвился и рванул из дома. У него были волосы ниже плеч и бородища, да и внешне он выглядел мужчиной за тридцать — сохранив тот молодой вид, в котором он превратился в Молекулярного человека. Но для студентов он уже «старпер», а для полиции — солидный обыватель. Поэтому я не боялся за Хриса, но все же двинул следом — так, на всякий случай. Студенты его вряд ли тронут, а вот полиция может, смеха ради, использовать подвернувшегося прохожего для раскрутки по-настоящему крутых беспорядков. А Хрис, надо заметить, способен на многое. Все мы помним, какой шорох он навел в иерусалимском храме, когда турнул оттуда торговцев.

В студенческом городке традиционный бардак был в разгаре: в ход шли ракеты и лазеры, не говоря о гранатах и петардах. Все горело и взрывалось, и народ был счастлив до опупения. Студенты плясали и горланили:

— Раз, два, три, четыре, пять, я ежу ее опять!

Только они пели не «ежу», а другое слово.

— Шесть, семь, восемь, девять, десять, надо всех за хрен повесить!

Только они пели не «хрен», а другое слово.

Тут их песенка спотыкалась, потому как арифметика теперь не входит в обязательный курс обучения, и они затягивали снова: «Раз, два, три…»

Полицейские, как повелось, суетились с барьерами или, взявшись за руки, выстраивались в цепочки, чтобы куда-нибудь студентов не пустить и побыстрее начать драку. Они сговаривались, кому достанется честь арестовывать, чья очередь сегодня бить морды парням, а чья — насиловать самых смазливых телочек.

Блажной Хрис вперся в самую гущу событий.

Мне невольно подумалось: «Сейчас выдаст, как в тот раз на горе! Эх, дурак я, что не захватил магнитофон!»

Однако случай распорядился так, что до проповеди дело не дошло. Двадцать воинствующих студентов навалились на ни в чем не повинный припаркованный у кромки тротуара аэромобиль. Они раскачали машину и опрокинули ее на бок. Разбили лопасти пропеллера, покорежили шасси и пытались с помощью кувалд оторвать кабину от рамы. Для удобства они хотели поставить аэромобиль на попа и снова стали раскачивать его. Но тяжелая машина стала опрокидываться не в том направлении. Прямо на замешкавшегося Хриса.

Я помчался к машине, которая упала на покореженное шасси. Вокруг нее стояла дюжина студентов — они были в ступоре, потому как полицейские пустили на них слезоточивый газ (как принято в наше время — с примесью ЛСД), и сукины дети вместо того, чтобы делать ноги — застыли, поглубже вдыхали газ и балдели. В меня тоже пальнули струей газа, но я был как сумасшедший — подскочил к проклятому аэромобилю и пытался в одиночку приподнять эту махину. Черта с два. Тут как из-под земли рядом выросли три дюжих копа и стали выкручивать мне руки.

— Помогите поднять машину! — прохрипел я, задыхаясь. — Там человека придавило.

Копы отпустили меня, и мы вчетвером налегли на аэромобиль. Никакого результата. И тут к нам подскочил долговязый меднокожий детина, скуластый, с глубоко посаженными глазами. Он подхватил машину за край рамы, крякнул и поднял ее, как детскую игрушку. Иисус Христос поднялся вместе с рамой — он был распят на обломках шасси. При таких вот обстоятельствах я и познакомился с первым человеком, которого я успешно превратил в бессмертного.

 

2

Что он эпилептик, это я усек сразу, как только увидел этого долговязого гиганта. Отличный кандидат для бессмертия: крупный, широкоплечий, мускулистый. Он взвалил Хриса себе на спину и потащил его в университетскую больницу. Бедолага стонал и бормотал что-то на древнеарамейском, которому научился еще лежа на коленях своей матери.

В приемной травматологического отделения перед детиной прямо-таки расшаркивались и стелились: «Да, профессор. Разумеется, профессор. Будет немедленно сделано, профессор». Я решил, что мужик не хухры-мухры, а изобрел что-нибудь потрясное — например, вернул на планету чуму, чтобы обуздать демографический бабах. Что ж, мне это на руку. Не только мускулы, но и светлая голова.

Мы проследили, как Хриса укладывают на постель. За него я почти не волновался — Молекулярного человека не так-то легко угробить, при обычных ранениях он всегда выдюжит. Но я жутко боялся лепсера. Это наш страшный и постоянный бич. Я попозже растолкую вам, что такое лепсер.

Хрису я прошептал в ухо:

— Старик, я записал тебя под именем И.Христмана. Не дуйся. Я назвался твоим ближайшим родственником и позабочусь, чтоб за тобой был хороший уход.

Меднолицый профессор все же расслышал кое-что и сказал на двадцатке:

— Э-э, да ты шпаришь на прежнеанглийском. Каким таким образом?

— То же самое хочу спросить у тебя.

— Может быть, как-нибудь и отвечу.

— Обещаю то же самое. Сообразим по маленькой?

— Да, можно опрокинуть по одной. Только мне нельзя сильно набираться. Огненную воду пить не стану — работаю над важным госпроектом.

— Не беда. Закажу и на тебя, а ты тихонько выплеснешь на пол. Как ты назвал напиток?

— Огненная вода.

— А разве такая штука существует?

Его лицо затучилось. Он угрожающе выдвинул челюсть.

— Я что — похож на зубоскала?

— Ты — вылитый вождь с витрины табачной лавки.

— А разве такая штука существует?

— Была когда-то. Где приземлимся?

— В баре «Клевый Хмырь». Я покажу, как туда дойти.

Это была типичная для студгородка забегаловка — психоделическая атмосфера, приглушенная сексуальная музыка с оргазмическими хрипами, на полу спотыкаешься о парней и девушек, которые или трахаются, или в полной отключке, или трахаются в полной отключке, а у входа стоит рекламный фантом, в котором и трезвый не сразу узнает объемную проекцию.

— Привет, — весело прокричал рекламный великан. — Я лучший в мире банк, ваш доброжелательный друг. Мигом прокручу ваши денежки. Если вас тревожит экологическое состояние планеты — благодаря нам ваши деньги будут работать на очистку Земли. Давайте ваши денежки и — эх, прокручу с ветерком!..

Мы прошли сквозь него внутрь бара.

— Две двойных порции огненной воды, — сказал я. — Моему другу с двойной порцией содовой.

— Что в содовую? — осведомился бармен. — Гашиш? Колеса? Травку?

— Без ничего. Он тащится от одной содовой.

Разумеется, разговор шел на испангле, я просто перевожу. Я получил двойную огнянку и сделал хороший глоток. Меня чуть кондрашка не хватила — так всего и затрясло.

— Похоже, у меня судороги, — констатировал я вслух.

— Еще бы, — сказал меднокожий спокойно. — Мы туда подсыпаем стрихнину. Белолицым это нравится.

— Что ты хочешь сказать этим «мы»?

— Мы, индейцы, делаем этот самогон в резервации у озера Эри и продаем бледнолицым. Забористая штука, да? Вот так мы и богатеем. Продаем огненную воду и опийный мак. Хорошо башляем.

— Сявая житуха. Меня зовут Принц. Нэд Принц. А тебя как?

— Угадай.

— Попробую, только дай подсказку.

— Да нет. Это мое имя — Угадай. — Он мрачно посмотрел на меня, и я не осмелился ухмыльнуться. — Ты, часом, пс слыхал про покойного великого Джорджа Угадая?

— Ты хочешь сказать?…

— Мой предок. Так его нарекли бледнолицые. Но по-настоящему его звали Секвойя.

— В честь дерева?

— Нет. Это дерево назвали в его честь.

Я присвистнул.

— Он такой знаменитый? Чем?

— Первый индейский ученый. Среди прочего он изобрел алфавит языка индейцев чероки.

— Так ты — профессор Угадай?

— Ну.

— Медик?

— Физик. Но в паши дни это, считай, одно и то же.

— Здесь, в Юнион Карбиде?

— Я здесь преподаю. А исследовательскую работу веду в ЛРД.

— В лаборатории ракетных двигателей? И над чем трудишься?

— Штатный сотрудник проекта «Плутон».

Я опять присвистнул. Теперь понятно, откуда все эти «да, профессор, конечно, профессор, всенепременно, профессор», ЛРД сжирает около миллиона в неделю — там работают над самым престижным и самым разрекламированным проектом НАСА, который финансирует Объединенный Всепланетный Фонд, озабоченный всемерным освоением Солнечной системы — аж до самого Плутона. «Сделаем Солнечную систему уютным домом человечества». Я бы добавил: или сдохнем от перенаселения на Земле.

— Небось, Угадай, хорошую деньгу зашибаешь, а? — сказал я. — Как насчет еще по одной?

— Ага.

— Только на этот раз полпорции, не больше. Этот ваш стрихнин злобноватенький. Эй, бармен, еще два двойных огневки… У тебя есть имя?

— Да. Я С. Угадай.

— «С» — это Сэм?

— Нет.

— Сол? Саул? Стен? Салварсан?

Он рассмеялся. Вы, считай, ничего в жизни не знаете, если не видели, как смеется этот мистер Угадай: непроницаемой лицо, как у игрока в покер, и только губы дергаются.

— Ты настоящий залепушник. Принц, стоящий парень! Какого черта твой друг ввязался в эту дурацкую потасовку?

— Он всегда ввязывается. Никак ума не наживет… Какого черта ты скрываешь свое имя?

— Далось оно тебе. Зови меня Проф.

— Мне ничего не стоит узнать твое имя в справочнике.

— Хренушки. Я везде С. Угадай, профессор. Бармен! Повторить. Я плачу.

Бармен запротестовал против того, что мы так налегаем на спиртное, и предложил что-нибудь пореспектабельнее — например, мескалин, — с чем мы согласились.

В бар ввалилась объемная фигура, имитирующая Христофора Колумба — даже с подзорной трубой в руке. Она заговорила сладким басом:

— Друзья, вы задумывались над судьбой любого ноу-хау без должного финансау? Помните, что вы оказываете щедрую поддержку Фонду Промышленных Исследований, покупая продукцию, выпуск которой поддерживает наш фонд. А именно: Миги, Гиги, Пуны и Фубы…

Мы проигнорировали рекламный призрак.

— Если я покажу тебе свой паспорт, — сказал я, — ты покажешь мне свой?

— А у меня нет паспорта. В космосе обходятся без паспортов. Пока что.

— Разве ты не путешествуешь по Земле?

— У меня подписка о невыезде из Мексифорнии.

— Как тебя угораздило?

— Знаю больно много. Боятся, как бы я не попал не в те руки. В прошлом году пытались похитить нашего сотрудника Кона Эда.

— Не могу больше лгать. На самом деле я шпионю для «АТ и Т». Моя настоящая фамилия Лидер.

Он опять рассмеялся — одним ртом.

— Ты клевый чувачок, мистер Лидер. Это так же верно, как то, что я — чистокровный чероки.

— В наши дни мы все дворняги.

— А я все-таки чистокровный. Моя мать нарекла меня Секвойей.

— Ага, теперь понятно, почему ты скрываешь свое имя. Зачем она сыграла с тобой такую злую шутку?

— Романтическая душа. Хотела, чтобы я всегда помнил, что я двадцатый в ряду прямых потомков великого вождя.

В дверях бара появилась Фе. Сейчас она играла роль интеллектуалки: очки в массивной роговой оправе — без линз, на теле — ни нитки, зато от плеч до пят исписана похабными лозунгами — эти надписи, в том числе и пьяные буквы на спине, она сделала сама при помощи баллончика с краской.

— А это чудо что продает? — спросил Секвойя Угадай.

— Нет, она настоящая.

Фе проворковала бармену:

— Неразбавленное виски.

Затем повела своими темно-томными глазищами в нашу сторону.

— Бонни диас, геммум, — сказала она.

— Не старайся, Фе. Парень говорит на двадцатке. Просвещенный. Знакомься: профессор Секвойя Угадай. Можешь звать его просто Вождь, Вождь, это Фе.

— От великого вождя исходит божественная и жуткая эманация, которая превращает проклятых в путных, — изрекла Фе замогильным голосом,

— Что оно говорит и о чем оно тоскует? — осведомился Секвойя у меня.

— А шут ее знает. Может, она имеет в виду Ньютона, или Драйдена, или Бикса, или фон Ноймана, или Хайнлайна. Она ляпает, что попало. А вообще-то она моя Пятница.

— А также суббота, воскресенье, понедельник, вторник, среда и четверг, — сказала Фе, одним духом осушая стакан виски. Окинув Вождя до неприличия пытливым взглядом, она изрекла: — Ты облизываешься на мои титьки? Валяй, погладь. Не подавляй в себе самца.

Секвойя снял с нее очки и приладил их на одну из недавно проклюнувшихся грудок Фе, которые были предметом ее величайшей гордости.

— Эта слегка косит, — сказал он. Меня он спросил: — Что это за имя такое — Фе? Сокращение от Фе-нтифлюшки?

— Скорее, от Фе-лиздипендии или от Фе-тюльки.

— Нет, от Фе-мины, — поправила Фе с горделивым видом.

Вождь покачал головой.

— Нет, лучше я потопаю обратно в родную лабораторию ракетных двигателей. Там, у компьютеров, больше разума и здравого смысла.

— Напрасно сердишься. В ее имени есть смысл. Дело в том, что она родилась…

— В партере театра Граумана, — чванливо подхватила Фе.

— У ее тупой мамаши не хватило ума даже на то, чтобы придумать девочке имя. Поэтому демограф, шутки ради, записал новорожденную под именем Фемина. Мамаше понравилось, и она стала звать дочку Фема, Фемиша. А Фе называет себя Фе-Пять.

— С какой стати — «Пять»?

— Потому, — с терпеливым видом объяснила Фе, — что я родилась в пятом ряду. Любой дурак уже давно бы сообразил, но против глупости некоторых сами боги бессильны. Бармен, еще виски!

Из стены бара вылетела сверкающая капсула космического аппарата, рассыпая искры из тормозного двигателя. Она остановилась в центре помещения, и из нее вывалился астронавт — голубоглазый блондин, писаный красавчик.

— Дуу! — произнес он по-калликакски. — Дуу-дуу-дуу-дуу-дуу.

— А этот что продаст? — спросил мой новый меднокожий друг.

— Он продаст «дуу», — сказала Фе. — Язык беломазых только это способен произнести из длинного названия, поэтому продукт и назвали таким именем. По-моему, что-то вроде вакуумного увеличителя пениса.

— Сколько лет этой скво?

— Тринадцать.

— Для своего возраста она знает чересчур много. Только не говори мне, что она и считать умеет!

— Умеет, умеет. Она буквально все умеет. Перехватывает радиосигналы жучков — голыми ушами. Совсем как летучая мышь. Прослушивает своими лопухами весь эфир планеты Земля.

— Каким образом?

— Если бы я знал! Впрочем, она и сама не знает.

— Очевидно, особый случай интерференции волн, — изрек Вождь, извлекая из своего саквояжика отоскоп. Я имел возможность заглянуть внутрь саквояжика — похоже, там содержалась целая передвижная лаборатория. — Позвольте мне взглянуть, Фе-Пятка.

Она покорно подставила ухо. Через несколько секунд он крякнул и произнес:

— Фантастика. У нее там такие дикие извивы канала и имеется статолит, который выглядит как самый настоящий импульсный повторитель!

— Когда я откину копыта, — сказала Фе, — то завещаю свои уши научному институту.

— Какая длина волн Фраунхофера у кальция? — внезапно спросил Секвойя у Фе.

Она склонила голову к плечу и стала внимательно слушать эфир.

— Ну? — поторопил он се немного погодя.

— Мне надо найти кого-нибудь, кто в данный момент говорит об этом. Ждите… Ждите… Ждите…

— Что ты слышишь, когда прислушиваешься?

— Как будто ветер шуршит в тысяче проводов. Ага! Нашла, 3968 ангстрем, в ультрафиолетовом спектре.

— А пацанка-то — сущее сокровище, — заметил Секвойя.

— Не нахваливай ее. Она и без того хвост распускает.

— Она мне нужна. Я могу использовать ее в нашей лаборатории ракетных двигателей. Будет идеальной ассистенткой.

— У вас в голове нет жучка, — сказала Фе. — И за вами нет дистанционной слежки. Вы это знаете?

— Да, знаю, — кивнул Секвойя. — А вот за вами наверняка следят.

— Нет, — сказал я. — Ни у меня, ни у Фе нет жучка под черепом, потому как мы ни разу не оказывались в больнице. Она родилась в театре, а я в вулкане.

— Возвращаюсь в лабораторию и на улицу — ни ногой, — пробормотал индеец. — Здесь кругом одни чокнутые. «В вулкане»!.. Так ты отпустишь ее работать в моей лаборатории или нет?

— Если ты выдержишь характер этой сумасбродки. Но чтоб ночевать она приходила ко мне! Я воспитываю ее в консервативно-традиционном духе. Впрочем, ты, конечно же, просто шутишь насчет лаборатории?

— Я серьезен как священник на похоронах. Мне лень учить неотесанных ассистентов элементарным вещам — тому, что они обязаны знать, прежде чем вообще соваться в ассистенты. А эта девчушка способна набираться ума прямо из воздуха, прослушивая радиосигналы в эфире. Господи, скольких помощников я выпер за вульгарную неграмотность! Образование в Амермексике никуда не годится. Брр! И говорить-то на эту тему противно!

— Если все так хреново с образованием, откуда же ты взялся — такой гра-а-амотный!

— Я получил образование в резервации, — угрюмо пояснил Секвойя. — Индейцы блюдут традиции. Мы по ею пору безмерно чтим Секвойю и стараемся, чтобы наши школы были лучшими в мире. — Он покопался в своем воистину бездонном саквояжике, вынул серебряный медальон и протянул его Фе. — Имей при себе, когда пойдешь в лабораторию. Этот медальон — пропуск для проходной. Найдешь меня в секции крионики. И лучше надень на себя что-нибудь. Там чертовски холодно.

— Русские соболя, — сказала Фе.

— Значит ли эта реплика, что мисс Фу-Ты-Ну-Ты придет?

— Если захочет. И если тебя устроит мое условие, — сказал я.

Он снял очки без линз с ее грудки.

— Ну, она-то уже хочет. Ее титьки ворочаются за мной, как подсолнухи за солнцем, но без особого успеха, а эта девочка настырна и привыкла добиваться своего.

— Фи! Меня посылали куда подальше парни намного лучше тебя, — надменно процедила Фе.

— Так что ты хочешь за нее, Нэд? — спросил Секвойя.

— Продай мне свою душу, — сказал я. Сказал весело и внятно.

— Бери даром, черт возьми, если сумеешь уволочь ее подальше от проклятущих Соединенных в кучу мерзопакостных Штатов.

— Давай сперва поужинаем. Остается выяснить только один вопрос: когда будем кормить девок — до или после ужина?

— А я? Я! Я! — завопила Фе. — Я хочу быть одной из девок.

— Девственницы, они такие капризные, — сказал я.

— Целку нашел! Меня изнасиловали еще в пятилетием возрасте!

— Желание — мать всех мыслей, дорогая Фе-Изнасилованная-в-Пять!

Вождь пристально посмотрел на мою чересчур языкатую «дочурку» и спросил ее серьезным тоном:

— Ну-ка, скажи, чьи это слова: «Желание — мать всех мыслей».

— Секундочку. Сейчас, — так же серьезно отозвалась Фе, по-петушиному наклонив голову. — Сейчас. В настоящий момент никто об этом не… Ага! Поймала. Шекспир, «Генрих IV».

— Крутой замес! Прямо фокусница! — восхищенно ахнул Секвойя. — Господин Юнг был бы в отпаде. Деваха выхватывает, что хочет, из коллективного бессознательного человечества! Я просто обязан работать с ней!

— А если я соглашусь ходить в лабораторию, вы исполните мое желание?

— спросила Фе.

— Какое?

— Мечтаю, чтоб в извращенной форме.

Он потерянно оглянулся на меня. Я подмигнул: дескать, ты еще с пей наплачешься, старичок.

— Хорошо, моя Фе-номенальная. Я все обставлю самым преступным образом. Можно в центрифуге, которая крутится со скоростью тысячу оборотов в минуту. А можно в вакуумной камере попкой на тонком слое ртути. Еще лучше — в гробу для криоконсервации, при температуре минус сто и с закрытой крышкой. Торжественно обещаю быть гением извращенности.

— Ур-ра! Я тащусь! — завизжала наша Фе-ерическая наверху блаженства и бросилась мне на шею с таким же счастливо-триумфаторским видом, с каким она висла на мне, когда восемь месяцев назад спереди у нее появились долгожданные холмики.

— Моя Фе-шенебельная, — сказал я, — мне досадно, что ты такая нудная конформистка. В наше время по-настоящему эпатирует только традиционный секс, без извращений. А теперь марш в больницу ухаживать за Хрисом. Чтоб он там не тосковал в одиночку. Он записан под именем И.Христмана. Скажи персоналу, что ты личный ассистент профессора Угадая, и увидишь, как они будут ползать перед тобой на брюхе.

— Итак, Фе, — сказал Секвойя, — если ты согласна, жду тебя завтра утром в восемь.

Она шлепнула ладошкой по его ладони, прощебетала: «Заметано!» — и умотала из бара, пройдя сквозь рекламную фигуру Луи Пастора, который, размахивая пробирками, навязывал посетителям «самое эффективное в мире» средство против тараканов.

Мы сняли пару девиц — студенток, по их собственным словам. Впрочем, они и впрямь могли быть студентками — одна из них была такой грамотной, что всю дорогу твердила алфавит — правда, на «Л» спотыкалась и начинала снова. Все было бы хорошо, если бы ее можно было остановить хотя бы на шестом круге.

Мы повели телок на хазу Секвойи — в просторный вигвам, вход в который охраняли три дрессированных волка. Когда мы осторожненько прошли внутрь, наполовину протрезвев от близости свирепых тварей, я просек, зачем волки: вигвам был набит таким антиквариатом, какого я и в музеях сроду не видал.

Мы с Секвойей трахнули студенточек, махнулись ими и обслужили себя еще по разу. Потом Вождь приготовил ужин в большой микроволновой печи: кролик и белка, сдобренные луком, перцем и томатами — с кукурузной мукой и бобами. Это блюдо он называл «мсикаташ» — мировая закусь, скажу я вам. Девицы прохрюкали, что это «атас». Я проводил фифочек домой — они ютились в фюзеляже «Мессершмитта» на складе декораций и бутафории местной телестудии.

После этого я связался с Полисом, который находился в Париже.

— Привет, Сэм. Это Гинь. Можно я спроецируюсь к тебе?

— Валяй.

Его парижская хаза утопала в лучах утреннего солнца, Пепис вкушал завтрак. Вы можете подумать, что, будучи историком Команды бессмертных, он воображает себя Тацитом или Гиббоном. Ничего подобного. Ему больше нравится корчить из себя Бальзака. Особенно потому, что Бальзак дома не вылезал из свободного балахона наподобие монашеской рясы. Вот и сейчас Пепис сидел в буром мешке до пят. У всех бессмертных есть свои причуды, каждый с прибабахом.

— Рад видеть тебя. Гинь, — сказал он. — Присаживайся и хлебни кофейку.

Шутит, сукин сын. Когда проецируешься, ты всего-навсего двухмерный и приходится постоянно двигаться, чтобы не просачиваться через мебель или половицы. Поэтому я не присел, а продолжал слоняться по комнатке. Ощущение, как будто бредешь сквозь мокрый снег.

— Сэм, я нашел кандидата в бессмертные. На этот раз по-настоящему классного. Сейчас расскажу подробнее.

Я подробно рассказал о Секвойе, Сэм одобрительно закивал.

— Похоже, кандидат отменный. В чем же затруднение, Гинь?

— Во мне. Я уже не доверяю себе — после стольких неудач. Клянусь, если я пролечу с этим Чингачгуком, то я завязываю раз и навсегда.

— В таком случае мы обязаны сделать так, чтоб на этот раз у тебя все прошло как по маслу.

— Потому-то я и заявился к тебе. Боюсь пробовать в одиночку. Хочу, чтоб вся Команда не оставалась в стороне и пособила мне.

— То есть пособила убить человека. Гм, гм, гм… И что ты задумал?

— Пока никакого плана. Я был бы рад выслушать предложения членов Команды касательно самых жутких способов убийства, а потом обмозговать их варианты и принять окончательное решение.

— Ну ты даешь. Гинь! Сам лезешь на рожон. Можно я буду говорить прямо, без обиняков? Ты хочешь применить театр ужасов к мистеру Угадаю — и просишь помощи и совета у бессмертных. Чтоб они тебя подстраховали.

— Ты правильно понял, Сэм.

— Многим твоя метода не по душе.

— Знаю.

— А некоторые считают, что это просто фуфло.

— Да, некоторые не верят в научную правильность самого принципа, но кое у кого ум не зашорен предрассудками и предвзятостью. Именно с такими я и хочу переговорить.

— Ты смотри, гонора у тебя поубавилось! Ладно, Гинь, коль скоро мы рискуем, что ты забастуешь, если и этот опыт провалится, нам опасно пускать дело на самотек. Тем более, и дураку понятно, каким замечательным приобретением для бессмертных может стать этот профессор Угадай. Я всегда поддерживал мнение, что нашей Команде нужна свежая кровь. Короче, я переговорю с кем надо, и мы свяжемся с тобой.

— Спасибо, дружище Сэм. Я знал, что на тебя можно положиться.

— Погоди, не исчезай. У меня нет сведений о твоих подвигах и свершениях за последний месяц.

— Я пошлю тебе распечатку моего дневника — обычным каналом.

— Хорошо. А как насчет замечательной молодой леди по имени Фе-Пять? Ты и ее планируешь рекрутировать в бессмертные?

Я молча вытаращился на него. Мне подобная мысль до сих пор в голову не приходила, и моей первой реакцией было решительное «нет». Я отрицательно замотал головой.

— А почему бы и нет. Гинь? Она, похоже, не менее уникальна, чем профессор Угадай!

— Не знаю, — огрызнулся я. — Аревуар, Сэм.

Я вернулся в Амермексику и прошел в комнату Фе — проведать «молодую леди». Моя бузотерка спала — уже с вечера полностью готовая к завтрашнему утру: в белом халате, умытенькая, скромненькая, волосы аккуратно зачесаны со лба, а па столике ждет коробка с сэндвичами, чтоб взять на работу. Новая роль, новый облик Я открыл коробку: еды на двоих, плюс — из моего НЗ! — почти килограмм черной икры, приобретенной у парня, который браконьерствует на реке святого Лаврентия. Ох-хо-хо!

Я замер, потому мой кукленочек забормотал во сне:

— В лаборатории ракетных двигателей космического центра СШАиМ имеется хранилище, отделенное от атмосферы вакуумной прослойкой, где содержится девятьсот тысяч галлонов жидкого водорода для заправки космических кораблей, которые должны направиться на Плутон. Это количество эквивалентно…

Брр! Девочка что-то там ловит своими поразительными ушами и натаскивает себя к работе у вождя краснокожих. Не хочет ударить лицом в грязь. Ох-хо-хо…

Я направился в кабинет — поработать с дневником. К тому же мне необходимо разобраться в своих чувствах, понять — что со мной не так? Возможно, я чересчур опекаю Фе? Или боюсь ее? Или даже ненавижу? А может, это она ненавидит меня — и я это чувствую? Или я просто страшусь перспективы не отвязаться от нес до конца времен, если сделаю ее бессмертной?

Я ввел к компьютер новую программу, которая должна была прочесать всю информацию о Фе, все упоминания се имени в моих заметках, обработать эту информацию и составить психологическую картину наших отношений.

Машина трудилась минут десять — учитывая ее скорость, она переворошила гору материала и изрядно попотела. Но выдала в итоге глупость: дескать, мы с Фе эмоционально совместимы.

— Совместимы! Эмоционально! — проворчал я в сердцах. — Премного благодарен за подсказку! Только что мне с ней делать?

Я вырубил компьютер и пошел спать — злой как черт.

На следующее утро закинул Фе в ЛРД — причем меня остановили у ворот грозные охранники, а моя кривляка показала им ксиву, полученную от Секвойи и проплыла внутрь — сдержанно-интеллектуально покачивая бедрами и оглядываясь на меня с улыбкой триумфаторши.

Я окинул взглядом комплекс лабораторных строений, которые тянулись на несколько километров. Помню, совсем недавно тут были голые холмы с руинами пары выгоревших зданий — студенты политеха однажды во время демонстрации пошалили с радиоуправляемыми ракетами. А сейчас тут все застроено — процветающая ЛРД стремительно разрослась до таких гигантских размеров, что вполне могла бы послать Соединенные Штаты куда подальше, выделиться в отдельное государство и самостоятельно ворочать делами.

Проведя несколько часов у постели Хриса в университетской больнице (его здоровье шло на поправку) и прошвырнувшись по студгородку (поймав антикайф от лицезрения результатов вчерашнего буйства), я притопал домой. Не успел я зайти в квартиру, как в дверь позвонили. Передо мной стоял двухметровый детина в старинном неуклюжем водолазном костюме. На его голове красовался шлем с прозрачным щитком.

— Сегодня я ничего не покупаю! — раздраженно бросил я и потянул дверь на себя.

Но тут детина приподнял щиток, из-под которого вылилось не меньше галлона морской воды, и пробасил на двадцатке:

— Гинь! Я пришел помочь тебе.

Тут я узнал капитана Немо. Этот парень из нашей Команды «поехал» на биологии океанов и предпочитает жить под водой.

Капитан Немо повернулся, призывно замахал руками и прокричал на испангле:

— Ребята, сюда!

Три мордоворота подтащили к моей двери громадный бак и внесли его в прихожую. Пока я хлопал глазами, капитан Немо покрикивал:

— Полегче, ребята, не уроните. Ставьте. Аккуратнее! Так. Готово.

Мордовороты ушли, а Немо снял резиновый шлем. С его усов все еще капала вода.

— Спешу обрадовать: я решил все твои проблемы. Знакомься с Лаурой.

— С Лаурой?

— Загляни-ка в бак.

Я снял крышку. На меня глядел исполинский осьминог — хоть сейчас в книгу рекордов Гиннеса.

— Это и есть Лаура?

— Ага. Моя гордость и отрада! Скажи ей «здрасте».

— Привет, Лаура.

— Да нет же. Гинь! Она тебя через воздух не слышит. Сунь голову в воду.

Я покорился и пробулькал:

— Привет, Лаура.

И будь я проклят, если эта тварь не открыла клюв и не проговорила: «Пивэт!» — тараща на меня свои глазищи.

— Можешь сказать, как тебя зовут, душечка? — спросил я, не вынимая своей кумекалки из воды.

— Лаула.

Тут я больше не стал искушать судьбу, вынул голову из воды и уставился на капитана Немо, который мало-мало не лопался от гордости.

— Какова?!

— Да, фантастика.

— Умница, какой свет не видывал! Ее словарный запас — под сто слов!

— Похоже, у нее что-то вроде японского акцента.

— Еще бы! Знаешь, как я намучился с пересадкой рта!

— С пересадкой… рта?

— А ты воображаешь, что я нашел в море готовый экземпляр — говорящего и думающего осьминога? Хренушки! Сам создал путем трансплантации органов.

— Немо, да ты просто гений!

— Тебе виднее, — скромно согласился он.

— И эта Лаура поможет мне уделать Секвойю Угадая?

— Она справится без осечки. Мы ее настропалим соответствующим образом, и твой дружок помрет такой страшной смертью, что не простит тебе подобного измывательства до конца вечности.

— И что именно ты задумал?

— Есть у тебя бассейн? А то я начинаю просыхать.

— Бассейна нет. Но могу организовать что-то вроде.

Я взял баллон и обрызгал свою небольшую гостиную прозрачным плексигласом — до высоты примерно, метр восемьдесят от пола: разумеется, в том числе пол и мебель; когда состав застыл, получился двухсантиметровый слой плексигласа — и бассейн, повторяющий форму гостиной — за вычетом мебели, которая осталась за его стенками. С помощью небольшого насоса я наполнил этот импровизированный бассейн водой.

Немо сбросил водолазный костюм и забрался в воду — прихватив с собой и Лауру. Сам нырнул и уселся на мой диван, прикрытый толстым слоем плексигласа, а Лаура тем временем обследовала новую среду обитания. Немо махнул мне рукой: присоединяйся. Я присоединился. Лаура нежно обвила меня щупальцами.

— Ты ей понравился, — сказал Немо.

Дальнейшую беседу мы вели, разлегшись на диване, хотя звуки под водой здорово искажаются. Но было лень подниматься на поверхность.

— Приятно, что я понравился этой милашке. Итак, в чем состоит ужасный план?

— Мы пригласим твоего клиента поплавать с аквалангом. На очень большой глубине. Дадим ему баллоны со смесью гелия и кислорода под высоким давлением. Гелий — чтоб не было кессонной болезни.

— Ну и дальше?

— Лаура нападет на него. Чудовище глубин.

— И утопит?

— Фи, старик, какой примитив! Мы организуем кое-что пострашнее. Я уже проинструктировал Лауру. Пока он будет бороться с ней, она вырвет шланг, по которому в систему жизнеобеспечения подается гелий.

— После чего пойдет только чистый кислород?

— Вот именно. В этом и заключается настоящий кошмар. Если дышать чистым кислородом под большим давлением, у человека появляются одновременно симптомы столбняка, отравления стрихнином и эпилептические судороги. Происходит избыточная стимуляция нервных волокон позвоночника, что приводит к чудовищным конвульсиям. Твой приятель получит роскошную медленную агонию.

— Звучит заманчиво. Первосортный кошмар. Но каким образом ты собираешься спасти профессора Угадая?

— С помощью хлороформа.

— Чего-чего?

— С помощью хло-ро-фор-ма. Это противоядие при кислородном отравлении.

Я на время задумался.

— Уж очень это мудрено. Немо.

— А ты что хочешь? Вулкан взрывать? — огрызнулся Немо.

— Видишь ли. Немо, на этот раз осечки быть не должно. Не хочу опять лопухнуться. Я ничего против твоего предложения не имею, можно попробовать. Мы… Погоди, какой-то дурак колотит в дверь.

Я выбрался из бассейна и побежал открывать — в чем мать родила. О своей наготе я вспомнил лишь тогда, когда увидел перед собой Благоуханную Песню. Она выглядела как обычно — китайская принцесса времен династии Минг. За ее спиной маячил слон. Молодой, не очень крупный, но все-таки — слон. Он-то и был виновником шума — молотил хоботом в дверной косяк.

— Твой божественный лик — небесный свет для моих недостойных глаз, — прощебетала моя гостья. Затем она обратилась к слону: — Хватит, Сабу, прекрати стучать!

Слон мгновенно подчинился.

— Здорово, Гинь, — сказала Благоуханная Песня, отбрасывая восточные церемонии. — Чертовски давно не виделись. Сразу не смотри, ноу тебя ширинка расстегнута.

Я с удовольствием чмокнул ее.

— Заходи, принцесса. Ты права, давненько мы не видались. По мне, так даже чересчур. А это что за шалунишка с хоботом?

— Настоящего мастодонта я не смогла найти. Но, думаю, и слон сойдет.

— Ты хочешь сказать?…

— Ну да! Что подошло Ху-Ху-Хуху, вполне может сработать и во второй раз.

— Что же ты предлагаешь?

— Я соблазню этого твоего бриллианта многогранного. Когда мы будем блаженствовать в постели, нас застукает Сабу и в приступе безумной животной ревности ме-е-е-едленно затопчет до смерти. Я буду визжать и пытаться унять разбушевавшегося слона, но все напрасно. Полный улет, да? Балдежная идея. Твой парень, конечно, сопротивляется, как лев, но массивный хобот Сабу сжимает его голову все сильнее и сильнее, пока череп не треснет, как перезрелый орех!..

— Господи Иисусе! — одобрительно выдохнул я.

— Только зря мы оставили Сабу за дверью. Как бы не натворил каких делов. Хобот у него крепкий, а мозги куриные. Открой-ка вторую створку. Гинь.

Я полностью распахнул двери, и принцесса провела современного мастодонта в прихожую. Тут я понял, что мозги у него и впрямь куриные, — за те несколько минут, что он пробыл один, с ним уже случилось приключение: у него не хватило ума отогнать хулиганов, и они — с помощью баллончика с краской — вывели у слона на боку несколько непристойностей. Сабу захрюкал, заластился к Благоуханной Песне, коснулся ее кончиком хобота и успокоился. Затем прошел в большую комнату. Треск, грохот — и животина исчезла. Пол под Сабу провалился, и он застрял в подвале — трубя, как сумасшедший. Из гостиной, превращенной в бассейн, донеслись громкие звуки другого рода, но не менее душераздирающие.

— Ах, нынче совсем разучились строить добротные дома, — щебетнула принцесса, и затем осведомилась у меня: — Что это за вопли в гостиной?

Объяснять не пришлось. Оттуда появился капитан Немо — мягко выражаясь, с его ширинкой тоже не все было в порядке.

— Что здесь происходит, черт побери? — проорал он. — О, принцесса! Рад приветствовать. Гинь, вы до смерти напугали бедняжку Лауру! Она совершенно очумела от страха! Нельзя же так обращаться с чувствительной девочкой!

— Я тут ни при чем. Немо. Это все Сабу. Он слегка провалился в подвал.

Немо воззрился на трубящего слона.

— Это что за хреновина?

— Мохнатый мастодонт.

— Лысоват он для мохнатого.

— А я его брею каждое утро, — сказала Благоуханная Песня.

У принцессы был слегка разобиженный вид, и я не без ужаса подумал, что между Сабу и Лаурой может возникнуть острая конкуренция. Но тут я различил новый звук — кто-то скребся во входную дверь. Открыв ее, я обнаружил у своего порога огромного удава — хоть он и свернулся кольцами, его голова лежала на уровне моей груди.

— Простите, сегодня кроликов нет, — сказал я. — Загляните завтра.

— Он не кроликов глотает, — раздался знакомый голос, с трудом артикулирующий слова на двадцатке. — Он пожирает людей.

Длинные пальцы раздвинули пару витков — внутри колец оказался М'банту, сияющий приветливой улыбкой.

— А-а, мой любимейший зулус! Заходи, М'банту. Можешь прихватить своего дружка, если он не очень стеснительный.

— Он не стеснительный. Гинь. Он просто спит. И проспит еще десять дней — после чего будет готов к приему внутрь твоего профессора Угадая. Доброе утро, принцесса. Привет, капитан Немо. Приятно снова встретиться со всеми вами.

И Благоуханная Песня, и капитан Немо — не пытаясь скрыть своего раздражения — разом фыркнули. Количество соперников увеличилось. Я был тронут тем, как Команда сплотилась вокруг меня в трудный момент, но я никак не ожидал столь острой конкуренции!

М'банту раскрутил спящего питона — тот оказался пятиметровой длины. Затем бессмертный зулус обвил своим грозным другом одну из колонн в холле

— удав так и не проснулся.

— А отчего это он пузырится посередине? — осведомился капитан Немо.

— Позавтракал, — лаконично ответил М'банту, из деликатности не уточняя детали.

— Он любит рыбу?

— Не исключено, что он предпочитает слонов, — сказала Благоуханная Песня. — Такая громадина запросто слопает слона!

— Нет. В следующий раз он слопает профессора Секвойю Угадая. Разумеется, если ты, Гинь, дашь добро, — сказал М'банту с любезной улыбкой. — Профессор погибнет в ужасных мучениях. Но мои мучения будут не менее ужасны, ибо придется разрезать живот моему другу, дабы спасти профессора. Однако чему быть, того не миновать. Ради тебя. Гинь, я готов на все.

Тут входная дверь распахнулась настежь, рассыпая снопы искр, и в прихожую ввалился Эдисон. В руках у пего был ящик с инструментами.

— Я же тебя предупреждал. Гинь, — прокричал он, — эти магнитные запоры никуда не годятся, за секунду открыл… Принцесса, Немо, М'банту — всем общий привет. Гинь, какое напряжение электричества в доме у твоего Угадая?

— Никакое, — сказал я. — Он живет в большом вигваме. С соблюдением индейских традиций. Без электричества. Спасибо, что пришел, Эдисон.

— В таком случае мы заманим его сюда. У тебя-то, надеюсь, есть электричество в доме?

— Мои установки могут генерировать киловатт десять.

— Более чем достаточно. Ты всегда плетешься позади времени. Сейчас никто не позволяет себе такого расточительства электроэнергии.

— Да, я консерватор.

— На кухне электрооборудование старого образца?

— Ага.

— И электропечь старая?

— Да, без новомодных штучек. Но большая — быка зажарить можно.

— Отлично. Тут-то мы его и прищучим. — Эдисон открыл свой ящик с инструментами и достал кальку с чертежом. — Взгляните-ка.

— Лучше объясни на словах, Эдисон.

— Мы сменим проводку, добавим энергии и превратим твою примитивную печь в высокочастотную.

— А что это такое?

— Высокочастотный нагрев — плавит металл. Плавит любой проводящий металл. И ни на что другое не воздействует. Ясно?

— Вроде да.

— Если сунуть в такую печь руку — ничего не почувствуешь. Но если у тебя на пальце кольцо — оно расплавится, и палец сгорит ко всем чертям. Явление магнитной индукции.

— Уфф! Мрачная картинка!

— Ага, проняло! Заведи своего индейца внутрь, мы врубим переделанную печь на самый медленный разогрев, и пытка начнется!

— Хочешь, чтоб у него пальцы сгорели и отвались?

— Нет. Чтоб у него мозг выгорел. Ведь у него в башке имеется жучок?

— Нет.

— А жучки из платины! — продолжал Эдисон. В приливе энтузиазма он не расслышал моего «нет». — Платина — проводник. Что и требовалось доказать.

Тут остальные мои гости, которые до этого слушали Эдисона, как зачарованные, разразились хохотом. До Эдисона не сразу дошло, что он сел в лужу со своим проектом, и он долго непонимающе таращился на принцессу, Немо и М'банту, помиравших от смеха. Потом и Эдисон расхохотался — над самим собой. Визги, смех — словом, моя квартира превратилась в ярмарочный балаган, и я опасался, что попытка обстоятельно спланировать убийство Секвойи так и закончится — хиханьками и хаханьками. Но тут меня выручила Фе. Она позвонила по видеотелефону. У нее был вид молодого ученого-фанатика: белый накрахмаленный халат, огонь во взоре.

— Секвойя просит тебя немедленно прийти в ЛРД, — выпалила она на двадцатке. Потом заметила на своем экране гостей у меня за спиной и продолжила — опять-таки на двадцатке: — Ах, простите, ребята. Я не знала, Гинь, что у тебя народ. Я не вовремя?

— Ты не помешаешь. Это мои друзья. Мы как раз говорили о профессоре Угадае. А зачем я вдруг понадобился Секвойе?

Фе так и залучилась энергией и энтузиазмом.

— Событие века! Через час произойдет возвращение экспериментальной криокапсулы. Три крионавта провели па орбите двенадцать недель и теперь возвращаются па Землю! Весь цвет Объединенного Всепланетного Фонда будет на торжестве. Вождь хочет, чтобы и ты пришел,

— С какой стати — я? Разве я знаменитость? У меня нет даже ни единой акции Объединенного Всепланетного.

— Ты ему нравишься. Уж не знаю почему. По-моему, только ему ты и нравишься.

— Ладно. Но спроси его, могу ли я прихватить с собой друзей.

Фе кивнула и пропала с экрана видеотелефона.

Мои друзья решительно запротестовали. Дескать, плевали они на это «событие века» — каждый из них присутствовал на массе «событий века», и всегда это было горьким разочарованием. Тут они стали наперебой поносить так называемые исторические события — боксерское восстание в Китае в самом начале XX века, Бенджамина Франклина и его молниеотвод, капитана Блая и бунт на его корабле «Баунти»… Я едва сумел вставить словечко в поток их воспоминаний.

— Послушайте, — сказал я, — мне нет никакого дела до приземления трех обледенелых мужиков, но это замечательная возможность показать вам человека, которого мы собираемся убить. Неужели вам не интересно взглянуть на свою жертву и оценить, что это за личность?

Тут на экране опять появилась Фе.

— Все в порядке. Гинь. Секвойя не возражает. Говорит, чем больше народу, тем веселее. Я встречу вас у главной проходной и проведу внутрь.

Она исчезла, а мы впятером вышли на крышу моего дома и сели в вертолет. Мои приятели судачили обо мне, как будто у меня уши были забиты ватой.

— Кто такая эта девчушка?

— Сэм говорит, он с ней уже три года.

— М'банту, а она часом не зулуска?

— К сожалению, нет. Наши женщины помассивней будут. Скорее всего, в ее жилах течет кровь индейцев маори или ацтеков с большой примесью белой крови. Только у англосаксонок такие тонкие кости.

— Гиня всегда тянет на экзотику.

— Вечно он отстает от времени в своих вкусах.

— Она миленькая.

— Игриво-подвижная, как молодой дельфин!

— Хотел бы я знать, сколько у Гиня перебывало девиц!

— Сэм знает совершенно точно. У него все записано.

Пока они пересмеивались, я думал свою думу: почему моя Фе-глярка стрекотала на двадцатке — словно не сомневалась, что мои друзья ее понимают. Во мне росло не очень приятное ощущение, что я знаю далеко не все о творящемся в милой головке Фе. И у меня было нехорошее предчувствие, что затеваемая для Секвойи катастрофа добром не кончится — все пойдет наперекосяк. Мне вдруг захотелось съездить в университетский госпиталь и уговорить Хриса побыстрее вернуться домой.

 

3

По дороге от вертолета к главному входу в лабораторный комплекс на нас напала группа престарелых граждан. Особого вреда они не причинили — всадили в пас по несколько пуль из обычных револьверов старого образца. Был только один смешной момент. Когда мы отогнали придурков, я огляделся и увидел, что капитан Немо стоит на коленях возле одного из неловких убийц и ритмично колотит перепуганного смертного по лицу ручкой его же револьвера, при этом напевая:

— Пуля и презерватив — не решение проблемы перенаселения! Всем пересадим жабры — и в море, в море, в море!..

Мы с трудом оттащили его от бедолаги — дряхленького активиста общества борьбы с перенаселением планеты.

Тут появилась Фе и провела нас внутрь.

То, что мы увидели, произвело на меня достаточно сильное впечатление.

Мы очутились в огромном зале с круглой сценой в кольце крутого амфитеатра, который вмещал не меньше тысячи зрителей. На скамьях сидели шишки из Объединенного Фонда, видные политики и всякого рода знаменитости. Фе усадила нас в зарезервированной ложе и упорхнула вниз, где Угадай стоял у пульта управления, расположенного поблизости от сцены. Мне понравилось, как она ведет себя — держится с достоинством, спокойно, не фиглярствует. То ли Вождь выполнил свое обещание и умерил жар у нее между ног, то ли она ощутила себя в Лаборатории на своем месте. Так или иначе, я восхищался моей девочкой.

Угадай вышел на середину сцены, обвел взглядом ряды зрителей и обратился к публике на обычном испангле:

— Леди и джентльмены, сеньоры и сеньориты, прошу вашего внимания. Позвольте мне объяснить в общих чертах суть завершающегося эксперимента.

По взмаху его руки Фе повернула ручку на пульте управления, вспыхнули проекционные аппараты, и на сцене рядом с Угадаем появились трое мужчин, которые засверкали улыбками и начали раскланиваться перед публикой. Они были невысокого роста, но коренастые, очень спортивного вида.

— Перед вами наши отважные добровольцы! — продолжил Угадай (привожу его речь, разумеется, в переводе). — Они первыми испытали на себе технику замораживания астронавтов — в полете вокруг Земли. Это важнейший этап подготовки к путешествию на Плутон, а затем и к звездам. Даже при максимальном ускорении полет к Плутону займет несколько лет. А до ближайших звезд лететь сотни лет! Космический корабль не сдвинуть с места, если загрузить его всем необходимым для столь длительного путешествия. Выход один — применить криогенную технику.

Он сделал знак Фе. Проекторы замигали, и на сцене возникли те же крионавты, но уже голые — техперсонал помогал им улечься в прозрачные капсулы. Несколько объемных кадров показали, как космонавтам сделали нужные инъекции, закрепили ремнями в капсулах, произвели последнюю дезинфекцию и наконец герметично закрыли крышки.

— Мы медленно понижали температуру в криокапсулах — на один градус Цельсия в час — и одновременно повышали давление на одну атмосферу в час, пока не появился так называемый лед-III, который плотнее воды и образуется при температуре выше нуля. В середине двадцатого века многочисленные попытки осуществить успешную заморозку живых организмов потерпели неудачу из-за того, что безвредная остановка метаболизма не может быть произведена за счет замораживания как такового. Необходимо комбинировать минусовую температуру с повышенным давлением. О деталях этого процесса вы можете узнать из выданных вам брошюр.

Три капсулы с крионавтами на наших глазах были помещены в одну большую капсулу — отделяемый отсек космического корабля.

— Мы отправили корабль на вытянутую эллиптическую орбиту, запланировав возвращение через девяносто суток, — продолжал Секвойя Угадай.

На сцене со всеми подробностями показали взлет ракеты: рев двигателей, пламя, плавный уход в небо… Рутинный запуск. Эдисон отчаянно зевал.

— И вот наши герои возвращаются. Для этого мы генерируем узконаправленное кинетическое электромагнитное поле конусообразной формы, улавливаем капсулу космического корабля в широкий конец конуса, передвигаем ее с помощью вспомогательных двигателей к оси кинетического электромагнитного поля, которое притягивает аппарат к Земле. Меняя полюсность поля — то притягивая аппарат, то отталкивая — мы гасим скорость его падения и добиваемся плавного спуска. Те из вас, кто путешествовал в космос, испытали на себе комфорт такого спуска — никакой тряски.

Итак, мои друзья, крионавты прибудут сюда из космоса через десять минут. Правда, процесс полного восстановления метаболизма в их организмах будет чрезвычайно медленным и займет несколько суток. Так что, как ни жаль, вы не сможете сразу поговорить с ними. Впрочем, им нечего рассказать. Для них время останавливалось — этих двенадцати недель как бы не существовало. А теперь, господа, я готов ответить на любые вопросы.

Его засыпали обычными вопросами, которые задают непрофессионалы. Где пролегала траектория полета капсулы с крионавтами? (В плоскости орбиты Земли. Внимательней читайте выданную вам брошюру.) Как зовут крионавтов, кто они по профессии? (Вся информация имеется в брошюре!) Как вы лично оцениваете степень риска данного эксперимента? (Как допустимую.) И так далее.

Наконец вопросы иссякли. Угадай оглядел трибуны и сказал:

— Остается три минуты. Есть еще вопросы?

— Да! — выкрикнул я. — Что такое Кровавая Мэри?

Он нашел меня глазами, испепелил взглядом и повернулся к Фе.

— Открыть небо!

Фе нажала что-то на пульте, и створы крыши над сценой разошлись.

— Включить кинетическую ловушку.

Фе кивнула и стала производить необходимые операции, прикусив зубками кончик языка. Она даже побледнела от усердия и напряжения.

Мы ждали, ждали, ждали, пока на панели управления не включился громкий зуммер.

— Есть контакт, — тихо произнес Угадай. Теперь он сам взялся за ручки управления, рассеянно поясняя публике: — Итак, сразу после попадания корабля в кинетическое поле, мы даем команду его вспомогательным двигателям вывести корабль к вертикальной оси поля.

Все в зале затаили дыхание. Зуммер изменил тон.

— А теперь корабль процентрирован в поле и начинается спуск, — произнес Угадай. Хоть на его лице не дрогнул ни единый мускул, мне чудилось огромное напряжение под этой непроницаемой маской игрока в покер. Он ощущал ответственность момента.

— Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один. Одна минута до посадки.

Устремив взгляд в проем крыши, он продолжал торжественный отсчет секунд на испанском языке — и это напоминало мессу на латыни.

Затем мы увидели в небе темную попку космической капсулы. Она спускалась со скоростью осеннего листа, сорвавшегося с ветки, только плавней. Мы могли наблюдать действие кинетического поля — по его краям на сцене вихрилась пыль и какой-то сор. Зал восторженно зашумел. Угадай не обращал внимания на реакцию публики, полностью поглощенный рычагами управления.

Через некоторое время капсула зависла в метре от сцены. Фе подбежала к краю помоста, наклонила голову и жестами командовала Угадаю — майна, майна, помалу, стоп! Стука не было, мы просто увидели, что доски сцепы немного просели под тяжестью капсулы.

Угадай еще поколдовал над панелью управления, отключил ее, сперва облегченно вздохнул, потом набрал в грудь побольше воздуха — и внезапно издал громкий победный клик команчей. Это было замечательно. Зал отозвался взрывом аплодисментов. Кто свистел, кто кричал, кто смеялся, кто улюлюкал. Даже Эдисон восторженно затопал ногами, хотя его терзала профессиональная зависть.

На сцену выбежали три парня из техперсонала — теперь уже не трехмерные проекции, а ребята из плоти и крови. Угадай подошел к люку.

— Как я уже сказал, — обратился он к аудитории, — вы не сможете поговорить с крионавтами. Зато можете увидеть их. И прочувствовать поразительный факт — они не состарились па три месяца. Для них этих трех месяцев просто не существовало. — Помощники распахнули люк, и Угадай засунул голову внутрь капсулы. С этого момента его голос звучал приглушенней. — Они провели на орбите девяносто суток в заморо…

Внезапно он умолк. Мы напряженно ждали. Гробовое молчание. Нырнув по плечи в люк. Секвойя молчал и не двигался. Парень из техперсонала осторожно притронулся к его спине. Никакой ответной реакции. Тогда два техника, взволнованно переговариваясь, медленно оттащили его от люка. Он шел как лунатик, а когда техники отпустили его и побежали обратно к люку, остался стоять как статуя — неподвижно, с остановившимися глазами. Техники по очереди заглянули внутрь. Все трое реагировали одинаково: отходили на ватных ногах, бледные как полотно, в полном молчании.

Я ринулся к сцене — вместе с сотнями других зрителей. Когда я наконец пробился через толпу и смог заглянуть внутрь космического корабля, я увидел три прозрачных капсулы. Крионавтов там не было. В каждой из капсул сидело по голой жирной крысе. Голой — потому что па этих существах не было шерсти. Тут меня оттерли от люка. Крик, шум. Но в этом бедламе я различил вопли Фе:

— Гинь! Гинь! Сюда! Ради Бога! Гинь!

Я нашел ее возле панели управления. Она стояла над Угадаем, который лежал на полу и бился в классическом эпилептическом припадке.

— Все в порядке, Фе! — сказал я. — Ничего страшного.

Я проворно сделал все необходимое: уложил как надо, вытащил язык, распустил ворот сорочки, стал придерживать ноги и руки.

Моя девочка была в ужасе. Оно и понятно: если видишь припадок впервые, это производит сильное впечатление. Наконец я встал с пола и крикнул:

— Команда! Сюда, ребята!

Когда они пробились ко мне, я приказал:

— Отведите профессора в спокойное место. Чтобы поменьше пароду видело его в этом состоянии. Фе, ты в порядке? Можешь взять себя в руки?

— Нет.

— Плохо. Но все равно придется взять себя в руки. И побыстрее. Есть у Вождя собственный кабинет? — Она утвердительно кивнула. — Отлично. Мои друзья отнесут его туда — подальше от досужих глаз. А ты покажи им дорогу. Потом сыпь обратно. И не задерживайся! Поняла? Тебе придется замещать Угадая, когда аудитория немного придет в себя и начнет задавать вопросы. А пока что я буду вместо тебя. Мои друзья останутся с Вождем и присмотрят за ним. Все. Беги!

Она вернулась минут через пять — тяжело отдуваясь. В руках у нее был белый лабораторный халат.

— Надень, Гинь, — сказала она. — Как будто ты один из ассистентов.

— Нет, ты должна справиться в одиночку.

— Но ты хотя бы будешь рядом?

— Буду.

— Что мне делать? Что говорить? У меня ум за разум заходит. Наверное, я тупица.

— Нет, ты не тупица. Я не зря три года трудился над твоим воспитанием. А теперь соберись — побольше уверенности и апломба. Готова?

— Еще нет. Объясни мне, что именно довело Вождя до припадка.

— Крионавтов нет в капсулах. Они бесследно исчезли. В каждой капсуле находится существо, похожее на совершенно лысую огромную крысу.

Фе так и затрясло.

— Боже! Боже! Боже! — запричитала она.

Я ждал, когда девочка придет в себя. Не было времени нянчиться с ней и успокаивать. Она обязана проявить характер. И она действительно довольно быстро справилась с ужасом и растерянностью.

— Все о'кей, Гинь. Я готова. Что сделать для начала?

— Требуй внимания. Голос уверенный и строгий. Если что — я рядом и подскажу.

Я аж залюбовался ею, когда она вскочила на панель управления и величаво замерла там над людским морем, как Эрнан Кортес на скале, когда он впервые пересек Центральную Америку и вышел со своим войском к Тихому океану. Эта девочка может явить королевскую повадку, когда захочет!

— Леди и джентльмены! — провозгласила она на испангле. — Леди и джентльмены! Прошу вашего внимания! («А теперь что, Гинь?» — тихонько, на двадцатке.)

— Сказки, кто ты такая.

— Меня зовут Фе-Пять Театра Граумана, я главный ассистент профессора Угадая. Думаю, все вы видели, как я работала у панели управления. («А теперь что?»)

— Давай оценку тому, что случилось. Вывернись красиво. Дескать, это не катастрофа, это научная загадка, вызов человеческому разуму и т. д.

— Леди и джентльмены! Во время экспериментального полета космического корабля с крионавтами произошло уникальное по своей необычности событие, и вы имели счастливую возможность наблюдать его собственными глазами. Поздравляю вас! Да, происшедшее — полная неожиданность, но, как имеет привычку говорить профессор Угадай, неожиданность — это сущность открытия. Открыть — значит, найти не то, что искал. — Она по-петушиному наклонила голову и прислушалась. — А! Кто-то из вас подумал, что наука есть инстинктивная прозорливость. Да, я согласна, что вся наука отчасти основана на счастливых случайностях. («Гинь!»)

— Вождь уже анализирует обнаруженный феномен — совместно со своим персоналом. Все лучшие научные силы брошены на разрешение… и тому подобное.

— Профессор Угадай совместно с научным персоналом Лаборатории в данный момент занят подробным анализом необычного феномена, свидетелями которого вы сегодня стали. — Она опять характерным образом наклонила голову. — Да, я знаю, о чем думают многие среди почтенной публики, продолжим ли мы эксперимент, вскроем ли капсулы? Должна сказать, профессор Угадай как раз сейчас осмысливает дальнейшую тактику эксперимента, а поэтому его нельзя беспокоить. Все вы задаетесь вопросом: что же случилось с крионавтами? Но тот же вопрос задаем себе и мы! («Гинь!»)

— Ну и хватит с них.

— Благодарим вас за терпение и выдержку. А сейчас я должна вернуться на ученую конференцию, которую в данный момент проводит профессор Угадай. Мы постараемся в кратчайший срок дать подробный отчет для прессы о результатах предстоящих научных дебатов. Еще раз — большое спасибо всем.

Я помог ей спуститься с панели управления. Она дрожала как осиновый лист.

— Фе, это еще не все, — сказал я. — Прикажи техперсоналу герметично закрыть капсулу и опечатать люк. Пусть все системы работают по-прежнему — словно аппарат все еще находится в космосе.

Она кивнула и пробралась через толпу к троице техников, которые стояли в сторонке — словно мешком прибитые. Похоже, бедняги еще не совсем пришли в себя от потрясения. Она быстро переговорила с ними и вернулась ко мне.

— А теперь что?

— Во-первых, я горжусь тобой.

— Проехали.

— Во-вторых, веди меня к Чингачгуку. Мне надо…

— Не смей называть его так! — взвизгнула Фе. — Не смей ерничать! Он великий человек. Он… Да он же…

— Мне надо ввести его в курс дела. Он наверняка уже пришел в себя.

— Кажется, я влюбилась в него, — беспомощно выдохнула Фе.

— И тебе больно.

— Да, ужасное состояние.

— Первая любовь чаще всего самая мучительная. Ладно, пойдем.

— Прошло всего лишь двенадцать часов. Гинь, а я чувствую себя на двенадцать лет старше!

— Это заметно. Скачок во времени. Переход количества в качество. Такое бывает. Пошли, моя Фе-номенальная.

Кабинет Секвойи представлял собой просторный зал с длинным столом для проведения научных конференций. Тяжелые кресла, шкафы ломятся от книг, журналов, газетных подшивок, магнитофонных кассет и компьютерных дискет. На стенах огромные карты с траекториями полетов — три на три метра. Члены нашей Команды усадили Угадая в кресло во главе длинного стола и озабоченно поглядывали на пего, оставаясь в другом конце комнаты. Я побыстрее закрыл дверь, куда норовили заглянуть любопытные секретарши.

— Ну, как он?

— Свихнулся, — сказал М'банту.

— Да брось ты! У него самый обычный припадок.

— Смотри, если не веришь! — сказала Благоуханная Песня. Подойдя к Секвойе, она взяла его руку и подняла се высоко вверх. Но когда она разжала свои пальцы, его рука не упала. Тогда она взяла Вождя за плечи и потянула вверх. Он покорно встал и пошел за ней, словно лунатик. Когда же она отпустила его, он в тот же момент замер — на половине шага. А одна рука у него так и оставалась высоко поднятой.

— По-твоему, это припадок эпилепсии? — спросил М'банту.

— Отведите профа обратно на кресло, — сказал я.

Фе всхлипывала. Да и у меня кошки на душе скребли.

— Полная отключка, — сказал Немо. — Похоже, он уже никогда не станет нормальным человеком.

— Вы должны помочь ему! — вскричала Фе.

— Постараемся, дорогая, сделаем все возможное…

— Что же с ним случилось?

— Не знаю.

— И как долго продлится это состояние?

— Одному Богу известно.

— Гинь, он что — навсегда таким останется?

— Трудно сказать. Требуется специалист. Принцесса, вызывай Сэма Пеписа. Да, и пусть сюда прибудет Борджиа — со всеми нужными причиндалами и на всех парах.

— Будет сделано.

— Пустые хлопоты, — вздохнул Эдисон. — У парня крыша поехала. Это безнадежно. Плюнь и забудь.

— Не получится. Во-первых, из-за Фе. Во-вторых, он по-прежнему мой кандидат. Уже по этим двум причинам мы обязаны вправить ему мозги на место. Ну, а в третьих — мы же не звери. Надо проявить человечность. Этот парень чертовски талантлив, нельзя допустить его научной компрометации.

— Спасите его, — умоляющим голосом сказала Фе. — Пропали она пропадом, научная репутация. Просто спасите.

— Мы сделаем все возможное и невозможное, моя дорогая. Первая проблема — как его вывезти отсюда в мой дом. Думаю, взволнованные акционеры Объединенного Фонда уже толкутся в приемной. Нам не удастся проскользнуть мимо них без скандала.

— Унести профа — пара пустяков, — сказал Мбайту. — Он как кукла. Возьмем на руки — и ходу.

— Но он, увы, не невидимка, — возразил я, лихорадочно соображая, как быть дальше. Грешно, конечно, но мне нравилась эта острая ситуация. Обожаю трудности. — Слушай, Эдисон, ты кто сейчас — по паспорту?

Эдисон сделал большие глаза и покосился на Фе.

— Не обращай на нее внимания, — сказал я. — Не до этого.

— Я все знаю о вашей Команде, — спокойно обронила Фе. Не для рисовки, а чтобы не быть помехой в ситуации, которая требовала быстрых действий.

— Ладно, обсудим это позже, когда все устаканится. Так кто ты такой теперь, Эдисон, какой у тебя пост?

— Директор отделения плазмы в одном исследовательском центре.

— Документы при себе?

— Разумеется.

— Вот и ладушки. Выйди в приемную к представителям акционеров. Ты именитый коллега профессора Угадая. Здесь по его приглашению — чтобы присутствовать при возвращении космического корабля. Ты полностью готов ответить на любые вопросы акционеров. Короче, успокой их. Мели, что попало, а мы тем временем вынесем тихонечко профессора.

Эдисон досадливо крякнул, бросил на пребывавшего в каталепсии Угадая последний критический взгляд и вышел на заклание. Я слышал через дверь, как он изгалялся над паникующими акционерами. Его речь была на уровне «u(x+h) — u(x) = 2х + 1». Просто и ясно. Тут мне в голову пришла новая идея.

— Фе и принцесса, снимите со стены самую большую карту. Так. Теперь пусть каждая берет за один конец и поднимает как можно выше.

Обе беспрекословно подчинились, за что я мысленно поставил им по «пятерке».

— Держите крепко!

Они держали карту на вытянутых руках. Ее нижний край касался пола.

— М'банту, ты у нас самый сильный. Взваливай профессора себе на плечо.

— Это он-то самый сильный? — возмущенно пророкотал капитан Немо.

— В физическом отношении, капитан, — сказал М'банту примирительным тоном. — В интеллектуальном отношении мне до вас далеко. Тут вы вне конкуренции.

Я быстро отрежиссировал предстоящую сцену. Когда все врубились в мой замысел, я распахнул дверь в приемную. Первыми стали выходить Фе и принцесса, держа в руках карту — в качестве экрана.

— Простите, что заставляем вас ждать, — сладким голоском сказала Фе толпе акционеров.

Девушки двинулась к выходу — мимо толпы. Тем временем М'банту, за картой никем не замеченный, нес профессора на плече.

Когда мы добрались до моего дома, там нас уже поджидала Борджиа (клянусь, я даже не заметил, когда и как Благоуханная Песня связалась с ней!). Выглядела она совсем как Флоренс Найтингейл. Правда, она не англичанка, а сицилийка, но доктор первоклассный — лучше нее никого не знаю. С 1600 года она только и делала, что повышала квалификацию: получила медицинские дипломы в Болонье и Гейдельберге, в Эдинбурге и Париже, в Грыжелюбске, «Стандарт Ойл» и еще черт знает где.

В моем доме Лукреция Борджиа застала банду хулиганов. Теперь они — как шестерки — занимались уборкой: покорно мыли и чистили все комнаты.

— Эти хмыри уже начали шмонать твой дом, когда я вошла, — сказала Борджиа. — Видать, дверь у тебя на соплях держится. Так что мне пришлось приспособить их для дела.

И они работали как миленькие! Сабу лежал на подстилке из свежего сена, Лаура весело гонялась по бассейну в гостиной за золотыми рыбками. Все везде блестело — ни соринки, ни пылинки. Снимаю шляпу перед столь достойной женщиной!

— Ну-ка, стройсь! — приказала она хулиганам.

Те выстроились перед ней — пристыженно потупив глаза.

— Теперь слушай сюда. У вас двоих ранние признаки эмболии. А у тебя, тебя и тебя — запущенный туберкулез. Не будете лечиться — протянете ноги. Все вы педерасты, и всем необходимо лечить геморрой. Завтра в полдень явитесь для полного медицинского осмотра. Ясно?

— Да, госпожа врачиха.

— Ну и хорошо. А теперь — марш отсюда!

Они без промедления убрались. Что за женщина! Кремень!

— Добрый вечер. Гинь, — сказала она на двадцатке. — Всем добрый вечер. А это что за штучка? Она не является членом нашей Команды. Вон! Гоните ее вон!

Но Фе способна постоять за себя. Она тут же выпалила с вызовом:

— Меня зовут Фе-Пять Театра Граумана. Я здесь живу, а больной — мой парень. Еще вопросы будут?

— Э-э, да она шпарит на двадцатке!

— И знает о существовании Команды. Та еще девица!

— Это в ней говорит кровь маори, — вставил М'банту. — Маори — талантливейший народ.

Тут Борджиа расплылась в улыбке, широкой как устье Миссисипи, кинулась к Фе и стала трясти ее руку, словно это была ручка насоса.

— Мне нравятся такие, как ты, Фе! — воскликнула она. — Приятно встретить человека с характером в век полной бесхребетности!.. А теперь давайте посмотрим, что с нашим пациентом. Гинь, нельзя ли найти комнату поспокойнее для осмотра? Здесь настоящий зоопарк. К тому же этот чертов питон так громко рыгает!

Мы прошли вместе с Вождем в кабинет, где Фе усадила его за мой рабочий стол. Остальные члены Команды занялись своими животными, а Эдисон — входной дверью, которую он же и сломал.

— Рассказывай, Гинь, что произошло, — сказала Борджиа.

Пока она с озабоченным видом ходила вокруг Вождя, щупала его и осматривала, я вкратце поведал о случившемся.

— Так-так, налицо все признаки постэпилептического беспамятства: задержка речи, вялый негативизм, кататонический ступор. Не сердись, Фе, я постараюсь не злоупотреблять медицинским жаргоном. Понимаю, тебе кажется, что пулеметная очередь терминов разносит в клочья личность больного… Ладно, каким временем мы располагаем, чтобы поставить его на ноги?

— Пока мы отвлекли внимание большого начальства, но уже завтра по его душу явятся и журналисты, и руководство Лаборатории. Потребуют полный отчет. В эксперимент вбухали семьдесят миллионов и…

— Восемьдесят пять, — уточнила Фе. — И я слышу, какой переполох стоит в Лаборатории и в Объединенном Фонде. Все в жуткой панике и разыскивают Вождя. Если он не сумеет оправдаться, они готовы снять с него скальп!

— Они разнюхали, где он находится? Есть какие-то подозрения? — спросила Борджиа у Фе.

— Пока нет. Большинство полагает, что он просто перетрусил и удрал.

— Ясновидящая? — обратилась ко мне Борджиа, с весьма заинтересованным видом.

— Нет, прослушивает информацию с подчерепных жучков. Таким образом, ты видишь, дело серьезное. На карту поставлено слишком многое. Или мы быстренько приведем его в чувство — или его карьере конец.

— Ты-то с какой стати так суетишься? Я отчасти догадываюсь…

— Об этом позже, Лукреция. Не в присутствии его девушки.

— Я не его девушка, — сказала Фе. — Это он — мой парень.

Борджиа проигнорировала эту сложную семантику. Она опять занялась Секвойей, прощупывая бедолагу своими невидимыми токами.

— Любопытно. Крайне любопытно. Как он внешне похож на Линкольна! Замечаешь, Гинь? Мне всегда казалось, что подобный тип лица свидетельствует о внутренних патологиях. Полагаю, ты знаешь, что в молодости у Линкольна случился приступ падучей — сразу после кончины Энн Рутледж. И от последствий припадка он не оправился до самой смерти. Всю оставшуюся жизнь его преследовали маниакально-депрессивные состояния… Давайте попробуем самый быстрый и рациональный метод. Есть у вас письменные принадлежности? То есть бумага и ручка.

Фе протянула ей блокнот и шариковую ручку.

— Он правша?

— Да, — подтвердила Фе.

— Попробуем методику, которую Шарко показывал мне в своей клинике.

Борджиа вложила в правую руку Вождя ручку и подложила под нее блокнот.

— Иногда им отчаянно хочется общаться с другими людьми, и мы должны помочь им в этом.

Она наклонилась над Угадаем и заговорила на испангле. Я остановил ее.

— Борджиа, ему легче общаться на двадцатке.

— О, до такой степени образованный! Это вселяет большую надежду. — И она ласковым голосом обратилась к Вождю: — Здравствуйте, профессор Угадай. Я врач. Я хотела бы поговорить с вами о Лаборатории.

Ни один мускул не дрогнул на лице Секвойи. Он по-прежнему смотрел прямо перед собой — с отсутствующим видом. Но спустя секунду-другую его правая рука начертала несколько дрожащих букв:

привет

Фе тихонько вскрикнула. Борджиа жестом потребовала полной тишины.

— Профессор Угадай, — продолжала она, — здесь присутствуют только ваши друзья. Мы все крайне озабочены вашим состоянием. Хотите что-либо сказать нам?

Рука написала:

профессор угадай здесь присутствуют только ваши друзья мы все крайне озабочены вашим состоянием хотите что-либо сказать нам

— Хм, — произнесла Борджиа, задумчиво поджимая губы. — Вот, значит, как? М-да. Может, вы попробуете, Фе? Скажите что-нибудь личное, задушевное.

— Вождь, это Фе-нтифлюшка. Вы так и не выполнили своего обещания!

вождь это финтифлюшка вы так и не выполнили своего обещания

Борджиа вырвала исписанный лист из блокнота.

— Гинь, может, ты скажешь ему что-нибудь насчет недавнего несчастья?

— Привет, Ункас! Объединенный Фонд попытался продать мне этих бесшерстных крыс. Они утверждают, что это твой дух.

привет ункас объединенный фонд попытался продать мне этих бесшерстных крыс они утверждают что это твой дух

Борджиа огорченно покачала головой.

— Я надеялась, что благодаря этому приему мы сдвинемся с места, но мы, к сожалению, столкнулись с эхопатией.

— Это что за гадость?

— Гинь, такое случается порой — как дополнение к кататоническому синдрому. Больной повторяет слова собеседника — буквально или с небольшими изменениями.

— То есть попугайничает?

— Да, что-то вроде того. Впрочем, не будем отчаиваться. Я попробую другую уловку Шарко. Пути к человеческой душе могут быть невероятно извилистыми и неожиданными.

Лукреция забрала ручку из правой руки Секвойи и вложила се в его левую руку. Снова подложив под ручку блокнот, она сказала:

— Здравствуйте, профессор Угадай. Я врач и хотела бы побеседовать с вами. У вас есть свои соображения касательно того, что произошло с вашими крионавтами?

Секвойя по-прежнему смотрел в пространство стеклянными глазами. Но его левая рука дрогнула, и он написал каракулями справа налево две строки. Перед нами был текст, как бы отраженный в зеркале.

— Зеркало, Фе! — приказал я.

— Не нужно, — сказала Борджиа. — Я могу читать и справа налево. Он написал: «В онтогенезе повторяется филогенез, но…»

— «Но» — что?

— Тут его рука остановилась. «В онтогенезе повторяется филогенез, но…» Но — что, профессор Угадай? Что вы хотели сказать?

Никакой реакции.

— Опять сорвалось?

— Получилось, болван! Мы обнаружили, что в глубинах его мозга продолжается нормальная работа. Именно в самых отдаленных глубинах. Там он прекрасно осознает все, что происходит в окружающем мире. Теперь надо лишь удалить созданный шоком почти непроницаемый кокон, в который сейчас заключена его личность.

— И вы знаете способ?

— Клин клином вышибают. Нужен новый шок. Но чтобы это сработало, нужно торопиться.

— Время нас и без того поджимает. Вот только бы не напортачить в спешке!

— Недавно создан новый транквилизатор, полипептидный дериват норадреналина.

— Ни слова не понял.

— Ты представляешь, как действуют транквилизаторы? Они затрудняют взаимодействие между ядрами центральной нервной системы, глиальными клетками и нейронами. Они замедляют передачу нервных импульсов от клетки к клетке — и тем самым замедляют функционирование всех органов. Улавливаешь?

— Пока улавливаю.

— Так вот, дериват норадреналина эти связи не замедляет, а парализует совершенно. По своему действию он близок к нервно-паралитическому газу. Межклеточное взаимодействие прекращается. Фактически это почти смерть. Не исключена возможность того, что мы попросту убьем его.

— Почему же? Никогда не слышал, чтобы транквилизаторы убивали!

— Постарайся вникнуть в суть действия этого препарата, Гинь. Межклеточные связи прекращаются. Каждая клетка остается сама по себе. Изолированные острова — вместо единого целого. Если связи восстановятся, профессор придет в себя — слегка ошалевший, но исцеленный. Новый шок выведет его из состояния абсанса, которым он отгородился от осознания фантастического исхода эксперимента. Если же связи не восстановятся, он умрет.

— Какие шансы выявить?

— Опыты показывают — примерно пятьдесят на пятьдесят.

— Как говорят русские: или пан, или пропал. Придется рискнуть.

— Нет! — вскрикнула Фе. — Не надо, Гинь, прошу тебя!

— Но сейчас он все равно что мертвый. Практически, живой труп.

— Ведь он может со временем выздороветь — правда, доктор?

— О да! — кивнула Борджиа. — Но процесс выздоровления может затянуться лет на пять — если не применять шокового метода лечения. Должна сказать, что такого глубокого кататонического состояния, как у вашего друга, я еще никогда не наблюдала. И если с ним случится новый эпилептический припадок до начала полного выздоровления, его уход в себя еще больше углубится, а шансы на самоизлечение снизятся.

— Но…

— Поскольку это ваш близкий друг, я обязана предупредить вас: если он придет в себя самостоятельно, у него будет, скорее всего, полная потеря памяти. Кататония, как правило, приводит к амнезии.

— Он забудет — все?

— Все.

— В том числе и все, связанное с его работой?

— Да.

— И меня забудет?

— Да.

Фе побледнела. Мы ждали ее решения. Наконец она сказала:

— Ладно, я согласна.

— Тогда давайте обговорим детали, — твердым голосом сказала Борджиа.

— Необходимо, чтобы после контршока он очнулся в знакомой обстановке. Есть у него какой-то свой угол?

— Мы не сможем проникнуть в его жилище. Дом сторожат три волка.

— Так. О возвращении в Лабораторию не может быть и речи. Другие предложения?

— Он преподает в университете Юнион Карбайд, — подсказала Фе.

— У него там свой кабинет?

— Да, но когда он там, то большую часть времени он пользуется тамошним экстрокомпьютером.

— Что это за штука?

Фе оглянулась на меня за поддержкой.

— Видишь ли, Лукреция, у университета имеется сверхкомпьютер с совершенно бездонной памятью, — пояснил я. — Когда-то такие компьютеры называли стретчами. Теперь их называют экстро-К. Словом, в этом компьютерище содержатся все данные обо всем — с начала времен. И еще остается бездна свободного места в памяти для новой информации.

— Прекрасно. Мы перенесем профессора в здание, где находится этот чудо-компьютер. — Она достала книжечку из своей медицинской сумки и быстро написала что-то на листе бумаги. — М'банту! Вот тебе рецепт, беги в отделение фирмы «Апджон», получи ампулу с лекарством и принеси в компьютерный центр Юнион Карбайда. Одна нога здесь, другая там. Смотри, не попадись в лапы к грабителям. Эта ампула стоит целое состояние.

— Я суну ее внутрь моей полой трости.

Борджиа ласково потрепала его по плечу.

— Проходимец ты мой черномазенький! Скажи в «Апджоне», чтобы выписали счет на мое имя.

— Прости за нескромный вопрос, Борджиа, но как тебя нынче зовут?

— Тьфу ты! Как же меня нынче зовут? Ах да, Чиполла. Профессор Рената Чиполла. Давай, мой мальчик, поспешай!

— Рената Луковица! — озадаченно воскликнул я, переведя услышанную фамилию на английский.

— А почему бы и нет? Имеешь что-нибудь против итальянцев?

— Скорее, против лука.

— Эй, Эдисон, ты еще не починил дверь? Ладно, оставь. Организуй мне стерилизатор. И кислородную маску. Пойдешь со мной. И прихвати свои инструменты.

— Стерилизатор? — перепуганно прошептала Фе. — И кислородная маска?

— Возможно, придется вскрывать грудную клетку и делать прямой массаж сердца. Немо! Немо!

Капитан не отзывался. Борджиа направилась в гостиную, где Немо весело плескался в бассейне со своей любимицей Лаурой. Ни одной золотой рыбки не осталось. Уверен, что и Немо проглотил несколько золотых рыбок — за компанию, из вежливости. Ох уж эти мне океанолюбы!

Борджиа замолотила кулаком по плексигласу, пока не привлекла внимание капитана. Он высунул голову из воды.

— Мы уходим, — сказала Лукреция. — Вылезай и охраняй дом. Дверь стоит нараспашку. Никаких возражений, Эдисон! На насилие отвечай насилием. Но чтоб без трупов. Просто держи оборону. Если кого покалечишь, я окажу медпомощь. Все. Валим отсюда.

Борджиа и Эдисон взяли свои сумки с инструментами и вышли на улицу. Когда мы с Фе вели Вождя из дома, я бросил взгляд в подвал. Благоуханная Песня безмятежно спала на спине Сабу. Хотел предложить ей перебраться на постель, но передумал и не стал ее тревожить.

 

4

До компьютерного центра мы добрались без приключений. Никто не врубался, в каком состоянии профессор. Он шел как сомнамбула — с открытыми глазами. И все встречные рассыпались в любезностях: да, профессор, сейчас, профессор, проходите, пожалуйста, профессор… В центре было многолюдно — шло состязание по эрудиции самых светлых университетских голов и Экстро-М (хомо сапиенсы отчаянно проигрывали). Второе несчастье — по радио передавали очередной шедевр из сериала «Девушки в армейских кальсонах». Эрудитов мы разогнали без труда, а вот радио отключить нам было слабо. Приходилось слушать, как Крутой Дик, Том-Весельчак и Стойкий Сэм поступили в пентагоновскую Военную академию (после того, как в Дании сменили пол путем хирургической операции). Напялив армейские кальсоны, они покупают колеса, травку, гашиш, фигиш и прочий шиш, чтобы хорошо оттянуться по поводу избрания Крутого Дика старшим сводником батальона.

— Не понимаю, какого черта здесь нет изоляции от радио, как у тебя в доме! — возмутилась Борджиа.

— Глушилка стоит, но рядом мачты высоковольтной линии — они действуют как ретрансляторы, и с ними не справиться, — пояснил я. — Просто не обращай внимания. Итак, что делать с Вождем дальше?

— Положи на пол, лицом вверх. Эдисон, займись стерилизатором и кислородной маской, пока мы ждем М'банту. Поищи на складе нужные детали. Импровизируй. Давай, пошевеливайся!

Разумеется, в центре кипела работа — как и во всем университете. Во-первых, компьютер такого уровня никогда не отключается. Во-вторых, в наше время везде работают по двадцать четыре часа в сутки. А как иначе можно заставить народ, повадившийся сидеть на социальных пособиях, хоть немного шевелить задницами и чуточку работать? Только с помощью двенадцати двухчасовых смен в сутки. Население разрослось непомерно. Если с безработицей не бороться, то будет совсем худо — еще хуже, чем сейчас.

Думаю, все вы знаете, как выглядит компьютерный комплекс — ряды шкафов, а кругом ряды подсобных шкафчиков. Ничего романтичного. Единственное отличие залов с Экстро-М — наличие у шкафчиков подсобных шкафчиков. Чтобы поговорить с боссом, надо миновать заслон из ста секретарш и двухсот младших научных сотрудников. После чего босс пошлет тебя на три веселых буквы за две секунды. Оно и понятно — он же большой человек, чья работа состоит в откапывании мелких каверзных вопросов, ответа на которые никто не знает и знать не хочет, и пропускании этих вопросиков через нескончаемое число битов компьютерной памяти… чтобы получить от машины вежливый аналог выражения «а пошел ты куда подальше!»

Тем временем девушки в армейских кальсонах попали в передрягу. Их папочка уже год как бесследно пропал. Миссис Подгузник, вдовую мать Брюса, милашки Крутого Дика, романтично трахает подлый Джошуа Хрясь, преподаватель Военной академии. На самом же деле Хрясь охотится за богатством миссис Подгузник — над ее фермой постоянно идут кислотные дожди, и она зашибает бешеные бабки, собирая кислоту в цистерны и продавая се на заводы. Подлец Хрясь также потворствует кадету Дэну Бакстеру — хулигану, который ненавидит славную троицу главных героев и пытается терроризировать их. Разумеется, и поганый Хрясь, и Бакстер были беломазыми.

Эдисон и М'банту появились одновременно, М'банту — со своей полой тростью, Эдисон — толкая тележку, загруженную аппаратурой: кислородный баллон, стерилизатор, всякие трубки и прочее хозяйство. Мне было лень спрашивать, как он уговорил университетских помочь ему и снабдить его всеми этими хреновинами. У членов Команды есть дар убеждения. Или дар устрашения, если хотите. Есть в наших манерах что-то, что внушает трепет и почтение смертным. Очевидно, как всякий молодой — обаятелен, так всякий, проживший больше двухсот лет, обладает всепокоряющим апломбом.

— Замечательно. Можем начинать, — сказала Борджиа. Она открыла свою сумочку с инструментами, которая почти не отличалась от саквояжа Эдисона.

— Ампулу, М'банту. Сейчас решим насчет дозы, продумаем план действий и приступим. Фе, ответь на несколько вопросов, после чего попрошу тебя уйти. Итак, его рост?

— Шесть футов.

— Вес?

— Сто восемьдесят фунтов.

— Возраст.

— Двадцать четыре года.

— Физическое состояние?

Тут я счел нужным вмешаться:

— Я видел его верхом на одной кобылке. Твердый и быстрый.

— Хорошо, — сказала Борджиа, наполняя шприц жидкостью из ампулы, принесенной М'банту. — Готов, Эдисон?

— Готов. Выйди вон, Фе.

— И не подумаю.

— Вон!

— Назовите хотя бы одну убедительную причину.

То была битва гигантов, но в конце концов Борджиа смягчилась.

— Котеночек, это будет жуткое зрелище для тебя — особенно потому, что он твой парень.

— Я уже не ребенок!

Борджиа досадливо передернула плечами.

— И после этого станешь еще менее ребенком. Ладно, как хочешь.

Сделав Вождю — медленно и аккуратно — внутривенный укол, Борджиа сказала мне:

— Засечешь время, Гинь.

— Начиная с какого момента?

— Когда прикажу.

Мы ждали — не зная толком, что именно случится. Внезапно из глотки Вождя вырвался душераздирающий вопль,

— Засекай время. Гинь!

Одновременно с воплем начались судороги — как у человека в агонии. Можно сказать, все клапаны организма Секвойи открылись разом: изверглись кал, моча и семя, потекла слюна и слизь из носа, хлынул пот. Фе стояла рядом со мной — бледная как мел, уцепившись мне в руку. Я и сам пыхтел, как паровоз.

— Синапсы расторгают связи между собой, — констатировала Борджиа ровным профессиональным тоном. — Надо вымыть его и одеть в чистое. Время?

— Десять секунд.

— Пока все идет нормально.

Внезапно агония закончилась. Тело стало устрашающе неподвижным.

— Время, Гинь?

— Двадцать секунд.

Борджиа схватила стетоскоп и обследовала Вождя.

— Время?

— Одна минута.

Она кивнула.

— До сих пор все идет как надо. Он мертв.

— Мертв? — завопила Фе. — Он умер?

— Да. Все функции организма остановлены. Заткнись, не ори! Я же предлагала тебе уйти и не смотреть! В нашем распоряжении четыре минуты — до того, как произойдут необратимые нарушения в организме.

— Вы должны сделать что-нибудь! Вы…

— Повторяю: замолчи! Его нервная система сама должна справиться. В противном случае — конец. Время?

— Минута тридцать.

— Эдисон, неси чистую одежду, мыло и воду. А то вонь ужасная. М'банту стань за дверью. Никого сюда не пускай. Шевелись! — Она еще раз осмотрела Вождя. — Мертвенький. Замечательно. Время?

— Минута сорок пять.

— Можешь сделать два шага, Фе?

— М-могу.

— Мне нужно знать температуру в стерилизаторе. Шкала на правом боку аппарата.

— Триста.

— Выключай. Выключатель слева. Время?

— Две минуты десять.

Еще один тщательный осмотр. Эдисон вбежал с чистой одеждой в сопровождении пары верных ассистентов, которые тащили небольшую сидячую ванну с водой.

— Разденьте его и помойте. Только не теребите его больше, чем нужно. Время?

— Две тридцать.

— Если он не выживет, у нас по крайней мере будет уже вымытый и опрятно одетый труп.

Хладнокровный юмор Борджиа меня нисколько не обманывал: внутренне она переживала так же сильно, как и все мы. Когда Вождь был вымыт, мы принялись его одевать, но Борджиа остановила нас.

— Возможно, мне понадобится вскрывать грудную клетку. Спасибо, ребята. А теперь унесите отсюда всю грязь. Фе, в моем саквояжике есть пузырек со спиртом. Плесни на вату и протри ему грудь — от плеч до пупка. Поторапливайся! Время?

— Три минуты пятнадцать.

— Маска готова, Эдисон?

— Готова.

— Работаем на самой грани.

Прошло, похоже, не меньше часа, прежде чем она спросила опять:

— Время?

— Три минуты тридцать.

Дверь распахнулась и в помещение влетел Хрис, которого М'банту не осмелился задержать.

— Гинь, что вы творите с этим бедолагой! Как вам не стыдно!

— Убирайся отсюда ко всем чертям, Хрис. Кстати, каким образом ты узнал, где мы находимся?

— Да весь университет уже знает, что вы тут пытаете человека! Прекратите немедленно!

— Шел бы ты обратно в постель, Хрис, — сказала Борджиа. — А то твои стигматы опять видны. Фе, потри мне руки спиртом — до локтей. А потом всем отойти подальше. Всем до одного, ясно? Проповеди, Хрис, оставь на потом. Возможно, еще придется служить заупокойную.

Лукреция пристально смотрела на неподвижного Секвойю.

— Давайте, сукины дети, восстанавливайте межклеточное братство! — Тут она обернулась и яростно крикнула нам: — Где же чертовы «Девочки в армейских кальсонах»? Я хочу, чтобы он вернулся в привычную обстановку. Именно тогда, когда нужно, этой радиолабуды и нет!.. Время?

— Три минуты пятьдесят.

Мы ждали. Мы ждали. Мы ждали. Бедняжка Фе начала тихонько рыдать. Борджиа, метнув на нее грозный взгляд, в котором прочитывалось и отчаяние, побежала к шкафчику стерилизатора и вынула необходимые инструменты. Она опустилась на колени рядом с Секвойей и занесла скальпель для первого разреза. Но тут его грудь неожиданно пошла навстречу лезвию. О, то был самый глубокий и самый прекрасный вдох, который мне довелось видеть в своей отнюдь не короткой жизни. В комнате начался счастливый гвалт.

— Тихо! — приказала Борджиа. — Дайте ему время по-настоящему прийти в себя. Не шумите и не суетитесь. Отойдите, так вашу растак! Когда он очнется, поблизости не должно быть ничего незнакомого. Он будет настолько слаб, что любые новые впечатления станут непомерным испытанием.

Ровное дыхание Секвойи сопровождалось подергиванием конечностей и мышц лица.

— Воссоединение связей между клетками происходит нормально, — пробормотала Борджиа, ни к кому конкретно не обращаясь.

И вот глаза Вождя приоткрылись и вобрали окружающий мир.

— …но криотехника поворачивает онтогенез вспять, — произнес он слабым голосом.

Тут он попытался встать. Борджиа махнула Фе рукой, и та подбежала к Вождю, помогла ему подняться на ноги. Опираясь на плечо Фе и покачиваясь. Вождь медленно огляделся, рассмотрел каждого из нас. Потом улыбнулся. Улыбка была слабая, болезненная, но такая милая! Фе расплакалась.

— Прекрасные знакомые лица, — сказал Секвойя, легонько хлопнув своей ладонью по моей. — Спасибо, приятель. Ты настоящий друг. Фе, ты мне теперь еще больше по сердцу, чем прежде. Лукреция Борджиа, убирайте свои ненужные инструменты — больше не понадобятся. — Она отложила скальпель, и проф с чувством пожал ей руку. — Эдисон! М'банту! Приветствую славных ребят! А ты, Хрис, ступай в постель, как тебе велено. Что касается «радиолабуды», Борджиа, то эти шлюхи в кальсонах каждые два часа умолкают на несколько минут — пока идет пересменка. Так что нам лучше побыстрее убраться отсюда

— прежде чем они продолжат свои дебильные приключения.

Я покосился на Борджиа. Она весело улыбалась.

— Я же говорила тебе. Гинь, он прекрасно сознавал все, что происходило вокруг.

— Гинь, это было гениально — как ты успокоил народ у криокапсулы. Фе, будь добра, свяжись с Лабораторией и назначь собрание акционеров — через час.

Я снова вопросительно покосился на Борджиа. Она кивнула: мол, порядок, справится.

— Потрясающие событие, — сказал Вождь. — Эти голенькие крысы означают, что мы открыли ящик Пандоры и… Мне бы поесть чего-нибудь. Вот только где?

— У меня дома, — вставил я. — Главное, не заходи в печку — у нее дверцу иногда заклинивает.

Эдисон возмущенно запротестовал. Секвойя успокоил его:

— Не дуйтесь, Эдисон. Я в восторге от дымовой завесы, которую вы устроили в Лаборатории. Вы говорили блестяще. Акционеры чуть не прослезились. И вся Команда высоко ценит ваши усилия.

— Он знает чересчур много, — тихонько сказал я Лукреции. — Это меня пугает.

— Да сколько раз тебе говорить? Он слышал все, что происходило вокруг!

— Это так. Но, по-моему, проф в курсе и того, что происходило совсем даже не вокруг, а очень далеко. Боюсь, что я простодушно схватил за хвост

— тигра!

— Тогда разожми руки.

— Поздно. Остается надеяться, что это мое приключение не закончится в его желудке и вам не доведется увидеть сытую улыбку на тигриной морде.

Тут в эфир опять вторглись придурки в армейских кальсонах, и мы опрометью бросились вон, покуда негодяй Дэн Бакстер слал секретные донесения в Аннаполис. Сперва мы уложили в постель Хриса, а затем отправились ко мне домой, где Благоуханная Песня и М'банту спроворили что-то вроде афро-китайского ужина — или завтрака? Ведь шел четвертый час ночи. Получилось весьма съедобно и напомнило Чингачгуку о его волках. Он выразил надежду, что в его отсутствие родной вигвам посетили грабители и волки не остались голодными. Когда мы, сидя со скрещенными ногами на подушках, заканчивали нашу нехитрую трапезу, прибежала запыхавшаяся Фе.

— Все в порядке. Вождь, Собрание назначено на четыре часа. Что ты намерен сообщить им?

— Пока еще точно не знаю, — проворчал Секвойя. — Будет очень трудно упростить объяснения до уровня тупоголовых акционеров Объединенного Фонда.

— А что же все-таки произошло, профессор? — спросил М'банту.

— Я вовремя не переключил скорость и не вписался в крутой поворот, дорогой М'банту. После того, как я заглянул в чертову капсулу, мне надо было высунуться с улыбкой и начать забивать баки почтенной публике. Вместо этого я как последний дурак влетел в коматозное состояние. Да благословит вас Бог за то, что вы меня вытащили. Господи, я словно попал в ловушку бледнолицых…

— Это когда ты увидел голых крыс?

— Это не крысы.

— А кто? Пришельцы из космоса, которые вздумали просочиться в наш мир?

— Не делай из меня придурка в армейских кальсонах, Гинь. Со временем поймешь. Но сперва я должен до конца продумать все в своей голове. Эх, капитан Немо, я был бы не против, чтоб вы пересадили мне второй, дополнительный мозг.

— Приятель, у тебя и свой хоть куда!

— Спасибо. А теперь дайте поразмыслить мне, подумать минутку-другую.

Мы в полном молчании доедали произведения Благоуханной Песни и М'банту — и ждали. Даже Фе помалкивала. Похоже, она совершила качественный скачок в своем развитии.

— Проблема состоит вот в чем, — наконец заговорил Секвойя. — Если объяснить публично, что произошло, все поймут, какие ошеломляющие перспективы открываются. Мне придется ввести ребят из Объединенного Фонда в тонкости процесса исследования новооткрытого феномена. И нужно будет втолковать им, что на проекте полета к Плутону пока следует поставить крест.

— Поставить крест? После всей этой безумной рекламной кампании?

— Да, приятного мало. Гинь. Однако результаты криоэксперимента перечеркивают возможность полета на Плутон — или для нашего поколения, или на веки веков. С другой стороны, эксперимент привел к столь неожиданному и масштабному открытию, что я обязан заставить акционеров перенацелить капиталы, которые предназначались на проект полета к Плутону, на тотальное исследование новооткрытого феномена. Прекрасно сознаю, какая буря протестов поднимется в ученом мире, сколько будет досужих разговоров, но, когда дело касается отстаивания своих предложений, я упрям как буйвол.

— Тут нам понадобится совет Греческого Синдиката, — шепнул я принцессе. Она согласно кивнула и выскользнула из комнаты.

— Я так откровенен с вами потому, что проникся доверием и уважением к вашей Команде.

— И много ли ты знаешь о нашей Команде, Быстрый Олень?

— Кое-что.

— Это Фе тебе наболтала?

— Я ни словечком не обмолвилась! — запротестовала Фе.

— Но ведь ты же читала мои дневники, так, Фе?

— Да.

— И каким же образом ты, черт возьми, научилась пользоваться моим терминалом, доступ к которому перекрыт системой шифров?

— Да вот научилась…

Я в отчаянии воздел руки. Живи после этого в одном доме с гениалочкой!

— Признайся, что именно ты рассказала своему дружку?

— Ничего, — сказал Секвойя, уминая кус мяса. — То немногое, что я узнал, я узнал благодаря индукции и дедукции, благодаря подслушанным намекам и полунамекам. Ведь я как-никак ученый и умею обрабатывать данные и делать выводы. Так что давайте не муссировать этот вопрос. Мне предстоит настоящий бой с научной и финансовой элитой, и я надеюсь на то, что Команда поддержит меня в неравной схватке. Идет?

— С какой стати нам поддерживать тебя?

— Ну, хотя бы потому, что я могу разоблачить вас.

— Очень мило.

— К тому же и для вас выгодно мое сотрудничество. — Тут он расплылся в искренней улыбке. И очень убедительно-обаятельной. — Ведь мы нравимся друг другу, отчего бы нам не помогать друг другу?

— Ах ты, хитрая индейская рожа! Ладно, идет.

— Вот и славно. Мне в данный момент необходимы ты и Эдисон. И, конечно же, Фе. Я проинструктирую вас в вертолете, чтоб вы задавали мне нужные вопросы из аудитории, когда я буду делать официальный доклад. А теперь — к вертолету!

Когда мы прибыли в Лабораторию, у меня кружилась голова от масштаба открытия Секвойи и перспектив его применения. Не помню, как мы шли по территории. Я очнулся только в просторной астрохимической лаборатории, где собралось человек пятьдесят — крупнейшие держатели акций Объединенного Фонда. Мы глядели из публики на Гайавату, спокойного и довольного, будто он намеревался преподнести рождественский подарок шишкам из Объединенного Фонда. Подарок не подарок, но сюрприз будет, и еще какой! Вот только одна загвоздка: поверят ли эти меднолобые в то, что расскажет Секвойя?

Разумеется, все на собрании говорили на испангле, по я перевожу на двадцатку — для своего компьютерного дневника, а стало быть и для моей домашней Мата Хари — Фе-номенальной шпионки.

— Уважаемые дамы и господа, доброе утро. Рад приветствовать вас. Я знаю, что вы с нетерпением ждали официального отчета о происшедшем, поэтому не буду тратить время на извинения за то, что собрал вас в четыре часа утра. Все вы меня знаете — я профессор Угадай, ведущий специалист проекта «Плутон», и у меня для вас восхитительная новость. Полагаю, многие ожидают выслушать рассказ о сокрушительной неудаче, но…

— Нечего наводить тень на плетень! — с наглым видом выкрикнул я. Мы заранее договорились, что я буду выступать в роли Ядовитого Парня. — Рассказывай прямо, как вы сели па ежа и профукали наши девяносто миллионов!

Некоторые акционеры с возмущением уставились на меня. Именно в этом и состояла моя роль — оттянуть часть гнева присутствующих. Чтобы они мягче отнеслись к Угадаю.

— Что ж, спасибо за откровенный и справедливый вопрос, сэр. Но я повторю: это не неудача! Мы одержали неожиданную, но весьма впечатляющую победу!

— Убийство трех крионавтов вы называете победой?

— Мы их не убивали.

— Но они же погибли!

— Они не погибли!

— Нет? Что-то я их не видел внутри корабля. И никто их не видел!

— Вы их видели, сэр. Внутри прозрачных криокапсул.

— Я не видел ничего, кроме зверьков, похожих на ощипанных крыс!

— Но это и были наши крионавты.

Я заржал на всю аудиторию. Акционеры загорелись интересом, и кто-то из них крикнул мне:

— Слушай, приятель, ты бы пока помолчал. Пусть профессор доскажет свою мысль.

Я сделал вид, что уступаю всеобщему давлению, и замолчал. Тогда в игру вступил Эдисон.

— Профессор Угадай, — сказал он, выступая в роли Доброго Малого, — ваше утверждение по меньшей мере удивительно. Ничего подобного в истории науки не случалось. Мы были бы рады услышать подробные объяснения по этому поводу.

— А! Мой старый друг, начальник отдела плазмы научно-исследовательской корпорации «Рэнд»! Мое сообщение скорее всего заинтересует и вас, профессор Крукс, потому что ионизированный квазинейтральный газ, который мы именуем плазмой, может участвовать в новооткрытом феномене. — Угадай обратился к аудитории: — Не примите профессора Крукса за незваного гостя. Он один из группы экспертов, приглашенных мной на нашу историческую встречу.

— Хватит ходить вокруг да около! Выкладывай свои оправдания! — громыхнул я со своего места.

— Извольте, сэр. Возможно, некоторые из вас помнят теорию, которая в свое время — несколько веков назад — стала вехой в развитии эмбриологии, а теперь уже является привычным общим местом в этой науке. Эта теория гласит: в онтогенезе повторяется филогенез. Говоря проще: развитие эмбриона в матке в точности повторяет последовательные этапы эволюции всего вида. Надеюсь, вы не забыли школьный курс биологии.

— Если что-то и забылось, то вы, профессор Угадай, дали нам исключительно ясное объяснение и тактично освежили нашу память, — сказал Эдисон с вежливым смешком.

Тут мне пришла в голову новая вызывающая фраза, и я поспешил обнародовать ее:

— И сколько же вы платите вашему ученому дружку за то, что он вам так бесстыдно поддакивает? Какая часть наших миллионов идет на подмазку таких вот подставных лиц?

Многие зашикали на меня. Я порадовался, что Фе отсутствует (ведет брифинг для журналистов), а не то она бы не удержалась и впилась в меня своими коготками. На этот раз Секвойя проигнорировал хама из третьего ряда, то бишь меня.

— Итак, в онтогенезе повторяется филогенез. Но! — Тут он сделал эффектную паузу. — Эксперимент с замораживанием показал нам, что применение криогенного метода поворачивает онтогенез вспять!

— Боже правый! — ахнул Эдисон. — Такое открытие покрыло бы бессмертной славой Лабораторию. Вы уверены в своих выводах, профессор Угадай?

— Уверен в той степени, которую позволяет эксперимент, проведенный в единственном числе. Уважаемый профессор Крукс, те существа, которые все мы увидели в капсулах и приняли за бесшерстных крыс, на самом деле эмбрионы людей — посланных в космос крионавтов. За девяносто дней они регрессировали до стадии эмбрионов.

— У вас есть теория, способная объяснить этот факт? — спросил один из акционеров. Видать, среди них не одни дураки.

— Если говорить совершенно откровенно, я пока не могу дать внятного теоретического объяснения тому, что произошло. Во время опытов с техникой замораживания не было и намека на подобную возможность. Впрочем, эксперименты тогда велись на поверхности Земли, атмосфера которой не пропускает космические излучения. А если мы и выводили на орбиту замороженных животных, то на весьма короткий срок. Три крионавта первыми провели в космосе столь долгое время. Так что в данный момент я могу только гадать о причинах обнаруженного феномена.

— Влияние плазмы? — спросил Эдисон.

— Думаю, что да. Протоны и электроны в поясах Ван Аллена, солнечный ветер, нейтроны, всплески радиоизлучения квазаров, ионизация кислорода, весь спектр электромагнитных волн — все это и сотня других явлений может быть причиной обнаруженного феномена. И все вероятные причины предстоит тщательно исследовать.

Эдисон произнес с энтузиазмом:

— Сочту за честь участвовать в вашем исследовательском проекте, профессор Угадай. Это будет проект века. — Тут он добавил скороговоркой на двадцатке: — А вот это я говорю на полном серьезе.

— Весьма признателен за предложенную помощь, профессор Крукс. Буду счастлив работать вместе с вами.

Тут вякнула одна акционерка — со слезой в голосе:

— Но как насчет этих бедолаг — наших несчастных храбрых крионавтов? У них же семьи!

— Да, это самая настоятельная проблема. Нужно предельно быстро выяснить, с чем мы имеем дело — то есть относится ли онтогенез навыворот к явлениям необратимым. Что произойдет дальше? Продолжат ли эмбрионы деградировать — вплоть до превращения в яйцеклетки и гибели? Или же они уже превращались в яйцеклетки и теперь развиваются в обратном направлении? В кого они превратятся в таком случае — в детей или во взрослые особи? И как все это исследовать? Как поддержать течение неизвестных нам процессов?

Вопросы вызвали всеобщую растерянность и послужили сигналом к моему следующему заявлению, которое было не столь ядовито, как прежние.

— Что ж, думается мне, в ваших словах может заключаться правда, профессор Угадай.

— Спасибо, сэр.

— Я даже готов признать это открытие эпохальным — если оно подтвердится. Но надо ли понимать вас так, что вы просите Объединенный Фонд профинансировать исследования, которые не будут иметь никакого прикладного значения? Мы не желаем вкладывать наши денежки в чистую науку!

— Видите ли, сэр, ввиду того, что полет на Плутон придется отложить…

Аудитория — сплошь крупные вкладчики капитала — испуганно загудела.

— Спокойствие, уважаемые дамы и господа! Планы освоения и колонизации Плутона базировались на нашем убеждении, что мы можем послать туда крионавтов. Вчера мы обнаружили, что это пока что неосуществимо. Нам придется отложить прежние планы — до выяснения причин случившейся драмы. Разумеется, я буду просить Объединенный Фонд профинансировать работу Лаборатории над проблемой, которая лишь кажется чисто научной, но решение которой будет иметь огромное значение для будущего. Таким образом, смещение острия исследования будет иметь целью защиту долговременных интересов наших инвесторов.

Акционеры снова зашумели. Но тут общий гвалт перекрыл один мощный голос из дальнего конца помещения:

— Если вы не желаете, исследования профинансируем мы!

Угадай был искренне удивлен.

— Кто вы, сэр? — осведомился он.

Греческий Синдикат поднялся со скамьи — невысокий плотный брюнет с густыми волосами и тонкими усиками и элегантным песне.

— Меня зовут Поулос Поулос, я начальник отдела инвестиций независимого акционерного государства «Фарбен Индустри». «Фарбен Индустри» готова оказать полную неограниченную финансовую поддержку вашему новому проекту. Это обещаю вам я, Поулос Поулос. Можете поверить моему слову, ибо я человек чести. А финансовые возможности «Фарбен Индустри», как вам должно быть известно, практически неисчерпаемы.

Секвойя вопросительно уставился на меня.

— Из нашей Команды, — пояснил я на двадцатке.

Вождь расцвел улыбкой.

— Спасибо, мистер Поулос. Буду счастлив принять ваше предложение, если…

Акционеры завопили наперебой:

— Нет! Нет! Нет! Это наш проект! Мы до сих пор вкладывали в него деньги! И не собираемся бросать дело на полпути! У вас контракт! Вы обязаны! Результаты исследований принадлежат нам, и только нам! Мы еще не отказались от финансирования! Нам просто нужно побольше информации. А потом мы примем окончательное решение. Дайте двенадцать часов на размышление. Нет, двадцать четыре! Нужно все взвесить и сориентироваться в новых обстоятельствах!

— Вам пора бы уже сориентироваться! — презрительно сказал Греческий Синдикат. — Мы, «Фарбен Индустри», почему-то уже успели все понять и во всем разобраться! А вот вы доказываете верность старинной поговорки: не показывай дуракам и детям недоделанную работу. В нашей «Фарбен Индустри» нет ни дураков, ни людей с разумом младенцев. Переходите работать к нам, профессор Угадай. Если эти олухи затеют судебный процесс против вас, наши адвокаты быстро поставят их на место.

Тут Фе-Пять, которая до этого молча стояла у края лабораторного стола, по-петушиному наклонив голову, вдруг изрекла:

— Акционеры находятся в такой растерянности потому, профессор Угадай, что вы забыли сообщить им предполагаемые результаты новых исследований. Именно этой информации им недостает для принятия взвешенного решения.

— Но я не в силах предсказать результаты. Это спонтанное исследование с непредсказуемыми результатами.

— Очень верное замечание, — сказал Эдисон. — Все же мне кажется, профессор Угадай, вам следует раскрыть ваш тезис в более доступных выражениях. — Он встал и продолжил: — Дамы и господа, прошу внимательно выслушать ведущего специалиста проекта «Плутон». Затем он ответит на ваши ключевые вопросы.

В зале воцарилось молчание. Эдисон умеет давить авторитетом, этого у него не отнимешь.

— Начиная любое исследование, — начал Вождь вкрадчивым тоном, — мы вправе спросить себя, чего мы ждем от него: заранее предсказуемого результата — то есть отрицательного или положительного ответа на поставленный вопрос — или же ведем работу «на авось», в расчете на случайное открытие. В последнем случае это как знакомство мужчины и женщины по брачному объявлению. Мы имеем дело с непредсказуемым результатом. Станут ли они друзьями? любовниками? супругами? или врагами? Кто возьмется предсказать! Все мы прекрасно понимаем, что имеем дело с непредсказуемым.

Тут сентиментальная акционерша прослезилась, ибо уже проиграла в уме всю ситуацию знакомства по брачному объявлению.

— Но если мы имеем дело с рядовым экспериментом, его исход предопределен известными свойствами тех элементов, которые, задействованы в исследовании. Не известен лишь результат комбинации этих известных свойств. Хотя варианты результата просчитываются заранее.

Эдисон (профессор Крукс) согласно кивал и весь светился пониманием и одобрением. Даже мне было нелегко следовать за быстро меняющимися мизансценами этого спектакля, и я гадал, что творится в головах бедных акционеров. Но речь Вождя, которая и меня заморочила, похоже, производила на них неотразимое впечатление.

— В эксперименте с непредсказуемым исходом участвуют неизученные элементы, и нет ничего удивительного в том, что комбинация неведомого с непознанным дает результаты, которые невозможно предугадать. Выход один — начать исследование, внимательно наблюдать, изучать — и ждать, когда новое и неожиданное объявится, чтобы ошеломить всех и вся.

— Пример, пожалуйста! — крикнул Эдисон.

— Извольте. К примеру, нам известны свойства вида хомо сапиенс. Из этих свойств нам не стоит труда сделать вывод о наличии у человека умения мыслить абстрактно. Будут ли эксперименты по обнаружению абстрактного мышления у человека экспериментами с предсказуемым или с непредсказуемым результатом?

— Слишком мудрено! — выкрикнул я на двадцатке. — Дай простенький рельефный пример, чтобы его понял самый безнадежный тупарь.

Чингачгук задумался на пару секунд, потом повернулся к Фе.

— Азотную кислоту. И соляную. Три колбы. И три крупинки золота.

Фе кинулась к лабораторным полкам, а Вождь тем временем продолжил:

— Сейчас я проиллюстрирую свою мысль нехитрым примером. Я покажу вам, что ни азотная, ни соляная кислота не способны растворять благородные металлы. Таким образом, у азотной и соляной кислоты есть хорошо известное свойство. И на заре химической науки ученым и в голову не приходило, что слитые вместе эти две кислоты образуют так называемую царскую водку, которая легко растворяет золото. Слить вместе две эти кислоты и попробовать, как новое вещество воздействует на золото, — именно это и было экспериментом с непредсказуемым результатом. В наше время мы предсказали бы исход эксперимента без особого труда — вооруженные знаниями об ионном обмене и владея таким инструментом, как компьютерный анализ. Итак, теперь вам должна быть понятна моя мысль, когда я говорю, что дальнейшие исследования в криогенике будут иметь непредсказуемые результаты. Компьютеры нам тут не помогут, ибо они оперирует лишь тем, что в них заложено, а мы в области криогеники покуда полные невежды. Спасибо, Фе.

Он поставил перед собой три колбы, бросил в каждую по большой крупинке золота и открыл бутылки с азотной и соляной кислотой.

— Пожалуйста, наблюдайте внимательно. Золото в каждой колбе. Наливаем в первую азотную кислоту. Во вторую — соляную кислоту. А в третьей сотворим царскую водку, добавив в пропорции…

Когда он принялся вливать кислоты в третью склянку, в зале началось невообразимое: все кашляли, хрипели, хватались за грудь, как будто они задыхались. Было такое ощущение, что пятьдесят собравшихся акционеров тонули. Публика бросилась стремглав вон из помещения, и через тридцать секунд лаборатория почти полностью опустела — остались Эдисон, Синдикат, я и Вождь.

Секвойя стоял с выпученными от удивления глазами

— Что произошло? — спросил он на двадцатке, когда к нему вернулся дар речи.

— Что случилось? Я могу вам объяснить, что случилось! — сказал Эдисон, покатываясь от смеха. — Эта ваша дурочка принесла вам дымящую азотную кислоту. Дымящую. А это совсем не то, что просто азотная кислота. Пары почти мгновенно наполнили все помещение и превратили его в огромную емкость, заполненную летучей азотной кислотой, которая начала разъедать все окружающее.

— И вы видели, что за бутыль она несет? — в ярости вскричал Секвойя.

— Видели наклейку и промолчали?! Почему вы ее не остановили?!

— Потому что не собирался ее останавливать. Так и было задумано. Это был — ха-ха — эксперимент с АБСОЛЮТНО ПРЕДСКАЗУЕМЫМ РЕЗУЛЬТАТОМ.

— Боже мой! Боже мой! — в отчаянии запричитал Секвойя. — Я чуть не сжег легкие пяти десяткам людей!

Внезапно я закричал так, словно меня змея укусила.

— Что с тобой. Гинь? — встревоженно воскликнули Эдисон и Синдикат. — Ты пострадал?

— Нет, олухи царя небесного! Я не пострадал! Я ору именно потому, что я не пострадал! О, вы видите величайший триумф Гран-Гиньоля! Неужели все еще не врубились? Спросите себя: как вышло так, что профессор Угадай не заметил, что он имеет дело с дымящей азотной кислотой? Почему он даже не закашлялся? Почему его легкие не сожжены — после столь длительного пребывания в помещении, полном паров азотной кислоты?! Почему он не убежал вместе с Фе и всеми остальными? Подумайте обо всем этом, пока я буду танцевать от радости!

После долгой озадаченной паузы Синдикат ахнул.

— Я никогда не верил в правильность твоего метода, Гинь. Прости меня. Шансы на успех были миллион к одному, так что, надеюсь, ты извинишь мое недоверие.

— Прощаю тебя, Фома Неверующий, — и всех вас прощаю. Итак, у нас новый Молекулярный человек! Причем замечательно умный и хороший Молекулярный человек. Ты-то сам все понял, Ункас?

— Ни слова не понимаю из того, что ты говоришь, — сказал Секвойя.

— А ты поглубже вдохни отравленный кислотой воздух. Или сделай добрый глоток азотной кислоты. Можешь сделать на радостях что тебе вздумается — ибо отныне ничто, буквально ничто из того, что ты пьешь, ешь или вдыхаешь не способно убить тебя. Добро пожаловать в нашу Команду,

 

5

Он исчез. Вот как это случилось. Нам надо было побыстрее убираться из того помещения, где пары азотной кислоты грозили натворить дел — превратить в лохмотья нашу одежду, разъесть наши кольца, наручные часы, металлические коронки и пломбы на зубах, переносную лабораторию, которую Гайавата таскал в своем бездонном саквояже. В коридоре мы столкнулись с толпой ошалевших акционеров, которые метались, исходя соплями, словно жертвы очередной эпидемии гриппа. В этой-то толпе мы и потеряли Гайавату-Чингачгука. Когда мы наконец собрались в кружок возле Фе-Пять, Секвойя бесследно исчез. Мы окликали его на двадцатке. Бесполезно. Фе отчаянно запаниковала.

Я пристально посмотрел на нее.

— Где мы можем поговорить с глазу на глаз? — спросил я. — Чтоб ни одна собака не помешала.

Она на секунду перестала всхлипывать.

— В камере глубокого вакуума.

— Отлично. Идем туда.

Фе повела нас по извилистым коридорам к залу с огромной сферой в центре. После того, как она открыла последовательно несколько люков, мы очутились внутри, где находилась часть оболочки космического корабля.

— Это камера для экспериментов с абсолютным вакуумом, — пояснила Фе.

— Славное местечко для акта полового насилия, — хихикнул я.

Она посмотрела на меня таким взглядом, каким я когда-то смотрел на нее, прежде чем дать подзатыльник за очередную проказу. До меня вдруг дошло, что мне теперь нужно придерживать язык и вообще поменьше позволять себе в присутствии этой строгой вундерфемины, недавно вылупившейся из хамоватого вундеркинда.

Синдикату я сказал:

— Спасибо за выступление перед акционерами. Я тащился от твоего актерства.

— А, это было забавно. У людей глаза быстрее разгораются на что-то, если есть соперник по обладанию. Элементарная истина.

— Кстати, в твоих словах была хоть крупица правды?

— Я не блефовал. Я говорил чистейшую правду.

— И ты действительно представитель независимой акционерной страны «Фарбен Индустри»?

— Мне принадлежит пятьдесят один процент акций.

— Эй, Грек, а сколько процентов всей планеты принадлежит тебе?

— Примерно 14,917 процентов. Лень считать точнее.

— Да ты у нас богатенький! Впрочем, и я, кажется, не нищий.

— Не знаю точно, сколько у тебя денег. Вроде, одиннадцать миллионов шестьсот тысяч сто три доллара плюс-минус десять центов. По моим стандартам, ты голодранец.

Фе странно пискнула, так что я счел за благо закрыть тему о своих капиталах.

— Ну-с, — сказал я, — не думаю, что перед нами сложная проблема. Наш чертов проказник слишком много пережил на протяжении суток, и мозги у него соответственно разъехались в разные стороны. Надо найти его и успокоить. Очевидно, он где-то на территории лаборатории или в университете. Работа для тебя, Фе. Разыщи его.

— Я его найду хоть под землей.

— Надеюсь, он все-таки выше уровня почвы. Если проф рванул в свой вигвам, нам предстоит малоприятное общение с его волчищами. Тут нам не обойтись без М'банту — у него сноровка в этой области. С другой стороны, Вождь мог улизнуть в Центр исследования биочастиц, чтобы получить консультацию по возникшим вопросам. Эдисон, займись этим Центром.

— О'кей.

— Еще он мог направиться в бюро патентов, чтобы зафиксировать права на свое открытие.

— Беру на себя, — сказал Синдикат.

— Он мог завалиться в кабак, чтобы залить горе от провала и сбросить стресс Благоуханная Песня, займись питейными заведениями.

Эдисон покатился от смеха.

— Так и представляю, как она на своем слоне объезжает все окрестные злачные места! Ухохочешься!

— Да, я бы с удовольствием прокатился вместе с ней. Наконец, есть ничтожная доля вероятности, что он опять впал где-нибудь в состояние полного оцепенения. Пусть Борджиа отработает эту версию.

— А чем займешься ты. Гинь?

— Вернусь к себе домой. Мы с капитаном Немо будем вроде как генштаб, куда предстоит стекаться информации. Согласны?

— Согласны.

Тут я заметил, что Фе дышит как-то странно — прерывисто, с усилием. Сперва мне показалось, что она просто старается справиться с истерикой, но она начала хватать воздух ртом и синеть.

— Что с тобой? — заорал я. — Опять фокусы?

— Не ее вина, — спокойно сказал Эдисон. — Кто-то начал откачивать воздух из сферы. Она задыхается от нехватки кислорода.

— В этой Лаборатории никогда не бывает скучно, — сказал я. — Рвем когти.

Мы подхватили Фе-Пятьдесят Пять Несчастий и рванули через люки наружу, где нас встретила дюжина разъяренных экспериментаторов, возмущенных тем, что «разные посторонние типы засоряют чистые камеры». На всех не угодишь.

Короче, мои друзья начали прочесывать округу в поисках Секвойи, прорабатывая все версии его исчезновения, а я и не подумал идти домой. У меня было очень твердое подозрение касательно того, куда смылся Вождь, и я сел в поезд до индейской резервации Эри. Впрочем, я не преминул позвонить капитану Немо и как следует проинструктировать его.

И вот я оказался в том, что некогда было грязной вмятиной на лике Земли — размером с лунный кратер: двести сорок миль в длину, шестьдесят в ширину и двести футов в глубину. Пересохшее бывшее озеро служило отвратительной помойной ямой, куда вся страна сливала отравленные стоки замечательных заводов, работающих на замечательное завтра. Эта резервация была бескорыстным даром правительства американским индейцам — дно озера Эри отдали им в вечное пользование до той поры, пока Конгресс не решит отнять и эти девять тысяч квадратных миль сущего ада.

И вот передо мной девять тысяч квадратных миль настоящего рая. Фантастичность этого зрелища кружила мне голову: пестрое одеяло маковых полей, сияющих всеми красками — красные, оранжевые, желтые, зеленые, голубые, фиолетовые. Словно радуга рассыпалась осколками по земле. Все прежде зловонные каналы выложены плитами. На дне бывшего озера высились викиапы — разновидность традиционных индейских вигвамов. Только эти строения были не глинобитные, как встарь, а из современных материалом, с применением мрамора, гранита и известнякового туфа. Вымощенные плитняком дороги пересекали во всех направлениях пространство резервации, обнесенной по границам оградой, создающей мощное электромагнитное поле, которое отшвыривало незваных гостей. Если вы умудрялись прорваться к самой ограде, вас парализовывал удар тока.

Главные ворота охраняли апачи — они не тратили время на глупые любезности и говорили только на своем родном языке. С ними я не сумел потрепаться. Только настойчиво повторял «Секвойя». Ребята покалякали пару минут по телефону с кем-то, потом начальник стражи дал мне проводника и усадил в машину на воздушной подушке. Проводник подвез меня к развилке дорог, а затем по узкой дорожке к роскошному викиапу, украшенному зверским количеством мрамора. Он указал мне на широкоплечего парня в набедренной повязке, который грелся на солнышке, прислонившись спиной к мраморной стене. Это был Секвойя.

Я молча подошел к викиапу и уселся рядом с Вождем. Инстинкт подсказал мне, что надо подстраиваться под здешний неспешный темп жизни. Проф сидел как истукан — молча и не двигаясь. Ну и я стал разыгрывать каменного болвана. Правда, мне это надоело до чертиков уже через минуты. Секвойя никуда не торопился, ну и я исправно изображал из себя овощ. Насколько он погружен в мысли о великом прошлом своего народа, я понял но тому, как он лениво повернулся на бок и, не вставая, помочился. После этого опять привалился спиной к стене. Я не последовал его примеру — есть же предел! Медитация медитацией, но у меня с XIX века сохранились кое-какие остатки английского воспитания.

Прошло несколько часов (я одурел таращить глаза, а спать было стыдно), прежде чем Вождь медленно поднялся на ноги. Я даже не пошевелился, пока он не протянул руку, чтобы помочь мне встать. Я проследовал за ним в викиап.

Внутри просторное жилище было декорировано не менее богато, чем городской вигвам профа. Множество комнат, выстланный плитами пол, кругом кожи и шкуры, ковры, роскошные вещи из серебра, много фарфора. Секвойя не врал: местные краснокожие жили действительно богато.

Он позвал в комнату своих присных — они появились со всех сторон. Папа — величавый, сердечный, в еще большей степени похожий на Линкольна (я всегда подозревал, что в жилах Честного Авраама течет и индейская кровь). Мама — крупная и сдобная, так и хотелось зарыться в нее, если у тебя какие-то неприятности. Сестра — лет шестнадцати-восемнадцати, до того застенчивая, что я так и не сумел ее разглядеть, потому что она не поднимала головы. Двое малолетних братьев, которые сперва обалдели, когда увидели меня, а потом бросились со смехом щупать и теребить — было ясно, что они впервые общаются с белокожим.

Я старался проявить максимум вежливости. Отвесил почтительнейший поклон папочке, поцеловал руку мамочке, поцеловал руку сестричке (после чего она вспыхнула и опрометью выбежала из комнаты), потрепал мальчишек по головам, дал им по монетке и какие-то безделки, выуженные из карманов. Сами понимаете, все это я проделал молчком, не зная ни слова по-черокски. Но, похоже, мои усилия Секвойя оценил положительно, и в его голосе прозвучали дружественные нотки, когда он пояснял своей семье, кто я такой.

Затем я был приглашен к трапезе. Вообще-то индейцы чероки прежде жили в штате Каролина и сохранили кое-что из обычаев прибрежного народа — это сказывалось на обеденном столе: суп из мидий, крупные креветки, кушанья из плодов окры, мамалыга и прочая экзотика. Зато никакой пластиковой посуды, только тончайший фарфор и серебро — не хухры-мухры! Когда я предложил помочь вымыть посуду, мамочка рассмеялась и добродушно выгнала меня прочь из кухни, а сестра при этом покраснела аж до начала грудок. Секвойя прогнал мальчишек, которые с воинственными кличами лазили по мне, как по дереву, и вывел меня из викиапа.

У меня сердце упало: а ну как опять лежать на солнышке! Но Вождь не остановился и зашагал по тропинке с таким уверенно-хозяйским видом, будто ему принадлежала вся резервация. Мы неспешно прогуливались. Легкий ветерок доносил до нас разнообразные ароматы цветущего мака.

Наконец он нарушил молчание:

— Посредством логики. Гинь?

— Нет.

— Тогда как?

— Ну, было много вариантов — и члены Команды в данный момент исследуют все версии, но я спросил у своего сердца — и получил ответ.

— Слушай, Гинь, а как давно у тебя у самого был родной дом, семья?

— Пару столетий назад.

— Бедный сиротинушка.

— Именно поэтому члены Команды так дружны. Мы пытаемся держаться друг за друга. Ведь мы как одна семья. Наша единственная семья.

— И теперь то же случилось и со мной…

Я угукнул.

— Что вы со мной сотворили — сквозь черную дыру протащили?

— Вроде как. Ты теперь один из нас.

— Это словно медленная смерть. Гинь.

— Нет, это длинная-предлинная жизнь.

— Не уверен, что вы оказали мне большую услугу.

— Как бы то ни было, я к этому не имею никакого отношения. Счастливая случайность.

— Счастливая? Еще как посмотреть.

Тут мы оба хмыкнули.

Спустя несколько минут он спросил:

— Что ты имел в виду, говоря «пытаемся держаться друг за друга»?

— В определенном отношении у нас все как в самой обычной семье Есть симпатии и антипатии, ревность, неприязнь, даже открытая вражда. Скажем, Лукреция Борджиа и Леонардо да Винчи на ножах еще с той поры, как я превратился в бессмертного. В присутствии одного мы стараемся совсем не упоминать другого.

— Но они сбежались к тебе на помощь по первому зову.

— Только мои близкие друзья. Если бы кто-то попросил помочь мне Раджу, тот послал бы просящего куда подальше. Раджа меня люто ненавидит. Если бы мне на помощь явился Квини, был бы настоящий скандал — они с Эдисоном терпеть не могут друг друга. И так далее. Так что мы отнюдь не живем как любящие голубки. По мере знакомства с Командой, ты сам поймешь, что не все у нас сахар.

Какое-то время мы продолжали прогулку в молчании. Всякий раз, когда мы проходили мимо очередного роскошного викиапа, я замечал, что тамошние обитатели занимаются каким-либо ремеслом: через открытые двери виднелись ткацкие станки, гончарные круги, кузнечные горны, оборудование для ковки серебра, выделки кож, инструменты для резки по дереву, кисти и краски. Был даже один парень, занятый изготовлением наконечников для стрел.

— Сувениры для бледнолицых туристов, — пояснил Секвойя. — Для них мы делаем вид, что до сих пор бегаем с копьями, с луками и стрелами.

— Чего ради? Ведь у вас денег и так куры не клюют.

— Деньги тут ни при чем. Мы это делаем просто из любезности. Нравится им такой наш образ — ну и пожалуйста. А за сувениры мы не берем ни гроша. И за вход туристов на территорию денег не берем.

Видит Бог, резервация Эри казалась благословенным и изобильным местом. Прямо-таки тишь, гладь и Божья благодать! Все улыбаются — искренне, а не механически. О, восхитительная тишина после городского бедлама! Я догадался, что ограда оберегает не только от нежелательных гостей, но и от вездесущего радио,

— Когда индейцев выперли из всех резерваций, — сказал Секвойя, — нам великодушнейше подарили территорию пересохшего озера Эри. Всю воду разобрали бесчисленные индустриальные монстры. А сама чаша бывшего озера стала огромной помойкой — местом для промышленных стоков. Сюда-то они нас и поселили.

— Почему же не на гостеприимный теплый Южный полюс?

— Там подо льдами огромные запасы угля, до которого они надеются когда-нибудь добраться. Моя первая работа — для «Айс Антрацит Компани» — была связана с проблемой, как растопить ледяную шапку над Южным полюсом.

— Дальновидные ребята!

— Мы начали рыть систему каналов для очистки территории. Разбили палатки. Пытались привыкнуть жить среди этой грязи и вони. Умирали тысячами. Голодали, задыхались, кончали самоубийством от невыносимых условий. Многие племена вымерли до последнего человека…

— И в итоге превратили это место в земной рай?

— Благодаря замечательному открытию одного индейца. На этой отравленной почве ничто не могло расти, кроме Гнусного Мака.

— И кто сделал это открытие?

— Исаак Индус Угадай.

— А-а! Кое-что проясняется. Твой отец?

— Нет, дедушка.

— Ясно. Гениальность — это у вас семейное. В генах. Но почему вы зовете эти растения Гнусным Маком? Они такие красивые, цветут всеми цветами спектра.

— Да, они красивые, но из них делают ядовитый опиум, а из него — гнуснейшие наркотики. И это новый тип наркотиков, совершенно необычный. От него совсем особенные глюки. До сих пор ученые создают и исследуют производные галлюциногены. Поскольку ваше общество помешано на наркотиках, то наша резервация в мгновение ока стала богатой, как только начала производить новый вид наркотика убойной силы.

— Похоже на сказку.

Секвойя удивленно воззрился на меня.

— Что же ты находишь в этом сказочного. Гинь?

— Да то, что наше добренькое правительство не поспешило прикарманить дно озера Зри — себе на потребу.

Он рассмеялся.

— Насчет добренького правительства ты совершенно прав. Тут есть одна тонкость: то, благодаря чему наш мак дает так называемый ядовитый опиум, держится в секрете. И тем, кто хотел бы прибрать наш рай к рукам, этот секрет недоступен. Так что монополия у нас, и ни один из наших не проговорится. Вот таким образом мы в итоге все-таки одержали победу над бледнолицыми, поставили их перед выбором: оставляете нам Эри — будете иметь яд из мака. Отбираете — получите шиш. Уж чего они нам не обещали, золотые горы, но мы народ ученый — слали их куда подальше. Мы на собственной шкуре познали науку никому не доверять.

— Не думаю, что это полный рассказ. Вождь. Ведь были, небось, и взятки, и шантаж, и предательство, и шпионы?

— Не без того. Они все перепробовали. И все еще пробуют. Но мы научились бороться с их происками.

— И как именно вы с ними боретесь?

— Вишь чего захотел знать!..

Секвойя произнес это с такой беспощадной насмешкой, что у меня мурашки побежали по спине.

— Могу догадаться, что вы создали что-то вроде Краснокожей мафии! — сказал я.

— Ну, ты не далек от истины. Международная мафия зазывала нас в свои ряды, но мы отвергли союз с ними. Мы никому не доверяем. Они пытались поднажать на нас, однако наши команчи — племя крутых парней. Я бы даже сказал, слишком крутых. Но я благодарен им за ту маленькую войну, что они устроили. Команчи при этом выпустили пар, позверствовали вволю и теперь стали более приятны в общежитии. Заодно и международная мафия стала приятней в общежитии. Они поостерегутся угрожать нам еще раз. Мы показали им, что можем быть дикарями, которыми они нас считают. Преподали им урок, который они не забудут. А вот, кстати, наш университет, где учатся «безграмотные дикари».

Он показал на ряд приземистых белых зданий, занимающих акров сорок.

— Мы возвели университетские строения в колониальном стиле — как доказательство того, что не держим зла на первых поселенцев, которые начали великое ограбление индейцев. Там изучают, помимо обычных наук, производство огненной воды и ядовитого опиума. Это лучший в мире университет. Список желающих попасть в него с милю длиной.

— Так трудно стать студентом?

— Нет, преподавателем или научным работником. А студентов со стороны мы не принимаем. Только дети индейцев.

— Ваша молодежь употребляет наркотики?

Он отрицательно замотал головой.

— Я о таких случаях не знаю. В нашем обществе нет места вседозволенности. Никаких наркотиков. Никаких жучков.

— А огненная вода?

— Иногда наши пьют, но это такая дрянь и действует так вредно, что никто не злоупотребляет.

— Состав огненной воды тоже держите в секрете?

— О нет. Спирт, стрихнин, табак, мыло, красный перец и коричневый краситель — тот же, что для сапожного крема.

Я поежился.

— Рецепт напечатан на этикетках наших бутылок. Бледнолицые желают натуральную огнянку из Эри — без подделок. У них есть глаза, могут прочесть, что пьют. Читают — и пьют.

— И уж вы не жалеете стрихнина!

Он усмехнулся.

— Нам пришлось выдержать серьезный бой с конкурентом — в Канаде начали выпускать свою огненную воду. Они всадили по меньшей мере сто миллионов в рекламу. Но допустили дурацкую ошибку. Не сообразили, что очень немногие белые знают о канадских индейцах. Воображают, что все канадские аборигены — эскимосы. Ну а кому же охота пить эскимосскую ледянку?

— Вождь, ты мне доверяешь?

— Да, — ответил он.

— В чем состоит секрет Гнусного Мака?

— Полынное масло.

— Ты хочешь сказать, та самая дрянь, от которой в XIX веке постепенно сходили с ума пьяницы, злоупотреблявшие абсентом — то есть полынной водкой?

Он кивнул.

— Это масло получают из листьев Artemisia absinthium путем крайне сложного процесса. Если думаешь научиться — помни, что уйдут годы, прежде чем ты станешь специалистом в этой области. Мы можем сделать исключение и принять тебя в свой университет.

— Нет, спасибо. В моей семье нет гена талантливости, который бродил бы из поколения в поколение.

За беседой Вождь подвел меня к огромному мраморному бассейну — настоящее небольшое озеро, полное кристально чистой воды.

— Построили для наших детишек. Они должны уметь плавать и управлять каноэ. Традиция.

Мы присели на берегу.

— Ладно, Гинь. Я тебе все тайны раскрыл. Теперь твоя очередь. Во что я влип?

Театральные эффекты и приемы торговых рекламщиков были бы неуместны, поэтому я сказал обыденным тоном:

— Все, что я скажу, не для посторонних ушей. Секвойя, Команда тщательно оберегает секрет своего существования. Не буду просить тебя давать честное слово, божиться и все такое. Мы знаем, что можем доверять друг другу и без предварительных страшных клятв.

Он согласно кивнул.

— Мы обнаружили, что смерть не является неизбежным завершением метаболического цикла существования. Похоже, мы бессмертны, хотя у нас нет возможности выяснить, какдолго продлится бессмертие. Многие из нас живут десятки столетий. Но предстоит ли нам жить вечно? Этого мы не знаем.

— Энтропия, — проворчал Секвойя.

— Да, ее мы со счетов не сбрасываем. Рано или поздно Вселенная, так сказать, выдохнется и погибнет. Ну и мы с ней.

— За счет чего возникла Команда?

Я коротко описал некоторые случаи превращения в бессмертных.

— Стало быть, феномен носит психогенный характер, — пробормотал проф.

— То есть возникает в результате сильных переживаний. Именно это случилось и со мной. Я прав? Выходит, мне во веки веков оставаться двадцатичетырехлетним?

— Да. Каждый из нас внешне сохранил возраст, в котором превратился в бессмертного.

— Возможно, вы сбрасываете со счетов естественный износ организма, старение и заболевания органов.

— В этом-то и состоит одна из загадок. Органы молодого организма способны восстанавливаться и обновляться. Но почему эта способность обычно исчезает с возрастом? Судя по всему, секрет нашего долголетия не в том, что мы остаемся вечно молодыми. Как объяснить случаи, когда бессмертными становились старики? Иногда достаточно ветхие.

— За счет чего же происходит регенерация организма бессмертного?

— Понятия не имею. Ты первый серьезный ученый-исследователь, ставший членом нашей Команды. Я надеюсь, что именно ты найдешь объяснение. У члена нашей Команды по прозвищу Тихо Браге есть теория на этот счет. Но он всего лишь астроном.

— И все-таки я хочу выслушать его соображения.

— Теория малообъективна…

— Плевать. Валяй, рассказывай!

— Ну, ладно… Тихо Браге утверждает, что в клетках со временем якобы накапливаются некие смертоносные выделения, которые являются побочным продуктом обычных внутриклеточных реакций. Клетки бессильны избавиться от этих роковых довесков. Мало-помалу вредных веществ накапливается столько, что они подавляют нормальное функционирование клетки. Именно поэтому организм стареет и умирает.

— Пока что теория выглядит обоснованной и убедительной.

— Браге далее утверждает, что особенно могучий всплеск нервных импульсов во время предсмертной агонии способен уничтожить роковые накопления в клетках. По организму как бы пробегает пламя нервного сверхвозбуждения, и это пламя выжигает все лишнее, ненужное. После этого организм до такой степени освежается, что начинается бурный процесс обновления клеток — который уже никогда не прекращается. Таким образом, психогальванический феномен порождает психогенный феномен.

— Ты сказал, он астроном? Его рассуждения более похожи на рассуждения ученого-физиолога.

— Отчасти ты прав. Ведь он начинал как биолог и лишь потом увлекся астрономией. Прав он или нет, феномен сверхмучительной агонии, приводящей к скачку в бессмертие, совершенно неоспорим. Это часть того, что мы называем синдромом Молекулярного человека.

— Я давно ждал, когда ты заговоришь об этом. Объясни мне, что вы имеете в виду под термином Молекулярный человек.

— Живой организм, который способен поглощать и перерабатывать молекулы абсолютно любых веществ.

— Сознательно?

— Нет. Непроизвольно. Молекулярный человек способен без ущерба для себя вдыхать любой газ, дышать под водой, извлекая кислород из воды, а также поглощать любой яд, находиться в любой среде. Словом, все вокруг себя он претворяет себе на благо, все перерабатывает в полезную для себя энергию.

— А что случается в случае физических повреждений организма?

— Если физические повреждения не слишком велики, организм легко самовосстанавливается. При серьезных повреждениях — капут. Если бессмертному, скажем, голову отрубить или выжечь сердце, он станет самым обычным покойником. То есть мы все же уязвимы. Поэтому не советую тебе вести себя с наглостью Супермена.

— Это что за тип?

— Ладно, забудь. Я имею в виду, что даже нам опасно лезть на рожон и не стоит попусту рисковать своей шкурой. Но я должен предупредить тебя о более серьезной опасности, ибо мы уязвимы еще в одном отношении. И нам не следует играть с огнем.

— Что ты имеешь в виду, говоря «играть с огнем»?

— Наше бессмертие базируется на постоянном ускоренном самообновлении клеток. Думаю, ты можешь сам привести классический пример ускоренного клеточного роста.

— Да, раковая опухоль. Не хочешь ли ты сказать, что Команда… что мы…

— Вот именно. Мы все как бы на волосок от появления в нашем организме множества бессмысленных и бесконтрольных разрастаний типа раковых опухолей.

— Но мы же научились справляться с раком, у нас есть проверенные лекарства…

— Беда в том, что, будучи группой риска в отношении раковых опухолей, мы канцером никогда не заболеваем. Предрасположенность к этому заболеванию открывает двери другой хвори, которая похуже рака. Это нечто типа проказы. Мы ее называем канцелепрой — канцерной лепрой.

— Черт побери!

— Да, действительно «черт побери». Канцерная проказа — поганейшая генная мутация стервозной Bacillus leprae. Этот сучий ген приводит к особому заболеванию — комбинации двух известных разновидностей проказы. Канцелепрой болеют исключительно члены Команды. Никакого лекарства пока не существует. Болезнь тянется полвека, доставляет огромные страдания и заканчивается мучительной смертью.

— И при чем здесь «игра с огнем»?

— Нам известно, что раковые опухоли возникают вследствие неблагоприятных контактов с окружающей средой — это прежде всего стрессы и обилие канцерогенных веществ в воздухе и пище. Поэтому следует по мере возможности избегать неблагоприятных контактов с окружающей средой. Ведь никто не может сказать, какое событие так сильно ударит по организму, что зыбкое предраковое равновесие будет нарушено и создадутся условия для возникновения канцелепры. Тебе следует научиться быть осторожным — или по крайней мере соразмерять ценность результата со степенью риска при его достижении. Вот почему мы не искушаем судьбу, не суем в рот что попало, хотя можем питаться мышьяком, запивая его серной кислотой и сидя у выхлопной трубы. И старательно избегаем всего, связанного с физическим насилием. Чтоб нас не дырявили почем зря.

— Разве канцелепра — неизбежный результат повреждения организма?

— Нет, но повреждения создают предпосылки для ее развития. Вот почему не надо играть с огнем и совершать всякие ненужные безрассудства.

— А какие симптомы канцелепры?

— Первые признаки: проступание на коже красных пигментных пятен, повышенная экзальтированность, боль в горле, опухшие гланды.

— Внезапно я обнаружил у себя весь букет симптомов, — с улыбкой произнес Вождь. Мне было отрадно, что он нашел силы отшутиться после столь пугающего предупреждения.

— В последнее время тебе пришлось по-настоящему солоно. Вождь, — сказал я. — Но не кажется ли тебе, что теперь самое время вернуться к работе? Ведь предстоит столько всего сделать. Я бы и сам не прочь годик, а то и два побалдеть и покемарить в таком райском уголке, как ваше Эри. Но жизнь настоятельно зовет нас обратно — в дурдом за пределами резервации. Ну, что думаешь?

Секвойя упруго поднялся.

— Что ж, не возражаю, — сказал он. — Быть по-твоему. К тому же, чего мне теперь страшиться? Я уже прошел через огонь, воду и медные трубы!

Пока мы неспешным шагом возвращались к викиапу, я мысленно соглашался с мнением Вождя: за последние два дня он пережил по моей милости столько, что у жизни не осталось сюрпризов для него. Умница, Гинь, ты все же умеешь забацать крутой сюжет для своего клиента!

По возвращении в мраморные чертоги я связался с капитаном Немо и дал отбой розыску Секвойи. Наш блудный сынишка возвращался в Команду. Мне пришлось напомнить Ункасу, что для выезда в «цивилизованный мир» надо сменить набедренную повязку на что-то более существенное. Даром что половина нынешнего городского населения ходит в чем мать родила — почти или буквально, солидному ученому следует все же соблюдать некоторые приличия. Я называю это «поддерживать реноме». Вождь называет это «иметь товарный вид».

Его семейство было в сборе. Они залопотали на своем черокском. Говоря по совести, язык не то чтобы очень ласкающий слух. По звучанию я бы поместил его между самыми паршивыми языками в мире — между гэльским и ивритом: гортанные всхлипы, шиканье, шаканье и клацанье. После того, как Вождь рассказал о нашем решении, я церемонно попрощался с членами семьи. На сей раз никакого шиканья и клацанья. Все молча. Я отвесил глубокий поклон папочке. Поцеловал руку мамочке. И в следующий момент Господь (адъютантом которого на Земле является Хрис) пожелал, чтобы я совершил самую упоительную ошибку в моей жизни.

Когда дело дошло до прощания с отпрысками, я позволил себе прикоснуться двумя пальцами к подбородку сестры Секвойи — этой пугливой лани — и приподнять ее вечно опущенную голову. Овальное личико, длинная шея, удобная для гильотины. Не только не красавица, даже хорошенькой трудно назвать. Но мила, восхитительно мила. Красиво очерченные скулы, глубокие глаза, упругая кожа — неповторимое лицо, исполненное жизни. Я пристально вгляделся в это лицо — и увидел в нем миры, о существовании которых и не смел мечтать. И вот тут-то я и совершил восхитительную ошибку. На прощание я поцеловал ее в губы.

Все семейство окаменело. Гробовая тишина. Девушка осматривала меня внимательнейшим взглядом — так долго, что я успел бы с чувством прочитать вслух сонет. Затем она внезапно опустилась на колени передо мной и провела ладонями по моим ногам — ниже колен. И тут напряжение в комнате сменилось вспышкой бурных эмоций. Мамочка с рыданиями заключила дочку в свои сдобные объятия. Папочка с державным видом прошествовал ко мне, возложил ладонь мне на грудь — там, где сердце, — затем взял мою ладонь и поместил ее на свое сердце. Я ошалело оглянулся на Секвойю.

— Ты только что взял в жены мою сестру, — небрежно проронил он.

Я чуть в обморок не брякнулся.

Он участливо улыбнулся.

— Традиция. Поцелуй обозначает предложение стать женой. Она выразила свое согласие — и тем самым ты стал предметом лютой ненависти чуть ли не сотни ее местных воздыхателей, отважных индейских парней. Но не паникуй. Гинь. Я помогу тебе выпутаться из этой истории.

Я вызволил его сестру из материнских объятий и еще раз поцеловал — вступая в новые права. Но когда она стала снова оседать на колени, я удержал ее в вертикальном положении — из опасения, что на сей раз это может обозначать развод,

— Нет, не надо выпутывать меня из этой истории, Секвойя, — сказал я.

— Ты хочешь оставить, как есть?

— Да.

— Ты это серьезно? Досчитай хотя бы до ста!

— Я серьезно. И мне не нужно считать до ста.

Тогда он подошел ко мне и, сминая мою грудную клетку, заключил в свои могучие объятия.

— Я давно мечтаю о таком брате, как ты. Гинь. А теперь посиди спокойно, пока мы не организуем соответствующую церемонию.

— Какую церемонию? Разве ты не сказал, что…

— Болван, ты женился на дочери самого уважаемого и могущественного вождя резервации. Прости за неделикатность, но это неравный брак. Так что необходимо произвести определенные ритуальные действия. Положись на меняй не суетись — пусть тебя ничего не шокирует.

На протяжении следующего часа я молча сидел сиднем, испытывая легкое головокружение. А возле викиапа собралась толпа человек в пятьдесят. Их поджидали машины на воздушной подушке. Все собирались куда-то ехать.

— Будет участвовать не все племя, — пояснил Секвойя, — только ближайшие родственники.

Он нанес на свое лицо устрашающую боевую раскраску — я едва узнал его. Поодаль собралась группа безутешных поклонников. Смелые юноши затянули грустную песнь отвергнутых женихов. Из глубины дома четверо дюжих парней вынесли огромный сундук. Моя суженая семенила возле сундука и покрикивала на грузчиков: осторожнее, не уроните!

— Ее приданое, — сообщил Вождь.

— Зачем приданое? У меня, слава Богу, одиннадцать миллионов. И мне не нужно…

— Традиция. Она не может перейти в твой дом с пустыми руками. Или тебе удобнее взять приданое лошадьми и рогатым скотом?

Я замахал руками: перспектива убирать навоз за черокскими коровами меня никак не прельщала.

Где-то в доме имелась неистощимая кладовка, ибо мамочка вынесла родственникам такое количество снеди, какого хватило бы на угощение всей независимой акционерной страны «Фарбен Индустри». Сестра Секвойи на время исчезла, чтобы появиться в традиционном наряде скво — но не в оленьей шкуре, а в тончайших китайских шелках. На голове у нее было что-то вроде чалмы, на шее — роскошная цепь, на запястьях — уйма браслетов. До меня не сразу доперло, что зеленые штучки на браслетах — крупные изумруды.

— Порядок, — сказал Секвойя. — Можем отправляться в путь.

— Позволено ли мне спросить — куда?

— В твой новый дом. Традиция.

— У меня нету нового дома.

— Есть. Это мой вигвам, который я дарю тебе в качестве свадебного подарка. Еще вопросы?

— Только один. Я понимаю, что ты чертовски занят и тебе не до этого, но будь добр подсказать мне, как зовут мою жену?

От моего вопроса у Вождя слегка занялось дыхание. Но он сумел взять себя в руки.

— Натома. Натома Угадай.

— Прелестное имя.

— Кстати, а как тебя-то зовут? Я имею в виду, с какого имени ты начинал свою жизнь?

— Эдуард Курзон.

— Натома Курзон. Звучит неплохо. Ладно, пошли. Нам предстоит выстрадать длительную церемонию.

По пути из Эри — новый пук традиций. Мы с Натомой сидели в машине рядышком, а ее родители за нашей спиной — как строгие стражи добродетели. Вдоль дороги выстроилась толпа соплеменников Секвойи. Взрослые приветствовали нас, а мальчишки кричали обычные свадебные непристойности — не зная языка, я угадывал смысл по тону, общему для всех народов. Когда я потянулся обвить тонкий стан Натомы своей шаловливой лапой, мамочка сзади тихо засопела, что я понял как однозначное: не сметь! Папочка хихикнул. Моя женушка по-прежнему не поднимала головы, но я заметил, как запунцовели ее скулы.

Мы выехали из резервации и быстро домчались до городского вигвама Секвойи. Вождь заглянул в прихожую и сделал очень выразительный индейский жест.

— Где, черт возьми, мои волки? — воскликнул он на двадцатке.

— Они здесь, со мной, профессор Угадай! — отозвался М'банту из глубины дома. — Мы ждем вас с огромным нетерпением.

Мы с Вождем вошли в вигвам и обнаружили, что М'банту сидит в главной комнате, а волки улеглись вокруг него и трутся носами о его бока.

— Как он умудрился, разрази его гром! — ахнул Секвойя. — Ведь это же волки-убийцы!

— Откуда мне знать. Вся его жизнь проходит рядом с животными.

— Нет ничего проще, профессор Угадай. Надо только уметь говорить на волчьем языке — и сразу станешь их неразлучным другом.

— Вы умеете говорить на звериных языках?

— Почти на всех.

Когда мы объяснили М'банту, что происходит, он пришел в восторг.

— Надеюсь, Гинь, ты окажешь мне честь быть твоим свадебным распорядителем?

Он присоединился к индейским родичам, окружившим вигвам. Что-то булькало в расставленных вокруг больших котлах, а гости пели — двигаясь по кругу, хлопая в ладоши и приплясывая. Этим однообразным действиям не было конца, но праздничное возбуждение непонятным образом нарастало.

— Готовься, Гинь, — сказал Секвойя, — к очередному брачному ритуалу. Не трусь, я подскажу, что и когда делать.

— Хорошо.

— Гинь, еще не поздно отказаться.

— Нет.

— Уверен?

— Угу.

На пороге дома родители передали мне Натому. Она взяла меня за руку. Вождь стоял за ней, а М'банту за мной. Уж не знаю, где М'банту раздобыл потребный материал, но его лицо было раскрашено белой глиной, а волосы посыпаны красной охрой. Ему недоставало лишь копья и щита.

Из брачной церемонии я ничего толком не запомнил. Помню только, что Секвойя суфлировал мне на двадцатке, а М'банту на том же языке отпускал этнографические комментарии, которые, разумеется, значительно просветили бы мой ум, не будь он в таком смятении.

По завершению торжественной круговерти папочка и мамочка сопроводили нас внутрь вигвама. Натома пребывала в тревожном волнении, пока дюжие ребята не внесли сундук с приданым и не поставили его благополучно на пол. Ее головка была понурена, и она держалась на изрядном расстоянии от меня — до тех пор, пока мы не остались одни и я не завязал крепко-накрепко тесемки полога, заменявшего дверь вигвама. Тут словно молния шарахнула. Правду говорят, что в тихом омуте черти водятся. Куда только девается застенчивость некоторых застенчивых людей при определенных обстоятельствах!

Женушка моя вскинула голову. Она улыбалась как озорная принцесса. Ей хватило двух секунд, чтобы скинуть с себя дорогие шелка. Истинная индеанка

— ни единого волоска на ее смуглом упругом теле. Она набросилась на меня как дикая кошка — нет, как дочь самого могущественного вождя в резервации Эри, которую десять лет держали на привязи и которая теперь спешит наверстать упущенное в десять секунд. Она разодрала мои одежды, повалила на спину, оседлала меня и затараторила что-то на черокском. Она массировала мне лицо своими медовыми грудками, а ее руки шарили по низу моего живота. «Э-э, да меня насилуют!» — подумалось мне. Натома изогнулась надо мной и стала проталкивать меня в свои парадные ворота. Поскольку она была девственницей, процесс оказался болезненным для нас обоих. Когда я наконец прорвался в нее, все кончилось буквально за несколько секунд. Она рассмеялась и лизнула меня по щеке. Затем проворным жестом схватила белое льняное полотенце и вытерла им нас обоих.

Я полагал, что после этого боя мы полежим спокойно и поласкаемся, но не тут-то было. Что вы хотите — традиции, обычаи и прочие ритуалы! Она вскочила, метнулась к выходу, распустила завязки полога и как была, голышом, выскочила из вигвама, размахивая окровавленным полотенцем как флагом. Она обежала вигвам, а родичи ревели от восторга. Затем на пороге появился я, и гости радостными воплями приветствовали новоиспеченного мужа. Натома торжественно вручила испачканное полотенце своей мамочке, а та благоговейно сложила его и спрятала у себя на груди. После этого Натома наконец вернулась ко мне.

На этот раз обошлось без лихорадочной спешки. Все произошло с расстановкой, вдохновенно, и мы были предельно нежны. Это больше не напоминало случку животных, но, разумеется, еще не заслуживало названия любви. Откуда ей взяться между мужчиной и женщиной, которые практически не знакомы и разговаривают на разных языках. Но мы были незнакомцами, которые волшебным образом бросились очертя голову в совместную жизнь, — с таким я не сталкивался за два столетия некоторой практики. Да, теперь до меня окончательно дошло, что я связал себя брачным обетом — и это всерьез, и это любовь с первого взгляда, которой суждено перерасти в глубокое чувство. Продукция: «Сенсационная любовная история». Сырье: брак по симпатии.

Я постоянно ощущал что-то вроде ауры — состояния, которое предшествует эпилептическому припадку. Сравнение моего тогдашнего обострения всех чувств с аурой пришло непроизвольно. Мне вспомнился один знакомый эпилептик, который умел с точностью до минуты предсказывать время своих припадков. Так что он готовил сцену загодя, подбирая публику и декорации по своему вкусу. Лежа рядом с Натомой, я думал о близости страстной любви к эпилептической ауре. Быть может, это способ любить всю Вселенную, открыться ей навстречу, отсюда и состояние спокойной взвинченности, мутящей рассудок ясности… О, если мы можем обнять в такие моменты все галактики — нам здорово повезло быть людьми!.. Мысли вихрились в моей голове, много мыслей, покуда я не уплыл за пределы думанья.

Но чертовка-девственница была тут как тут. Она затевала новый тур — и, не зная язык индейцев чероки, я был бессилен объяснить ей, что мои батарейки требуют какое-то время на перезарядку. Тогда моя женушка попробовала язык жестов. Вскоре мы весело болтали будто глухонемые — кое-как понимая друг друга. Она даже пыталась шутить и временами заливалась смехом. А я-то поначалу вообразил, что взял в жены нудновато-серьезную девушку строгих правил. Теперь стало ясно, что жизнь в резервации, опутанная множеством традиций, привела к раздвоению ее натуры

— приученная держать в узде эмоции, Натома преображалась в интимной обстановке, когда можно было расслабиться и показать свой скрытый душевный мир. Она на глазах становилась беспечной веселой резвушкой. Да и трудно не перенять у шизонутого Гиня хоть часть его буйной непосредственности — плотно пообщавшись с ним даже совсем недолгое время.

Внезапно Натома поднесла палец к губам, призывая меня к тишине и осторожности. Я замолчал и прислушался. Она на цыпочках пробежала ко входу в вигвам, словно надеялась поймать шпиона. Если кто и шпионил, так это волк Секвойи. Вне сомнения, зверь был поставлен на страже заботливым М'банту.

Натома расхохоталась, направилась к обтянутому кордовской цветной дубленой кожей сундуку с приданым и открыла его с такой осторожностью, словно там могла быть бомба. Затем жестом подозвала меня. Я заглянул внутрь и увидел именно то, что ожидал увидеть: домотканое покрывало. Моя женушка сорвала покрывало, и я обалдел от неожиданности.

Там, на черной замше, покоился полный сервиз на двенадцать персон, некогда принадлежавший королевской фамилии, — восемнадцатый век, севрский фарфор. Веками считалось, что ни один полный комплект подобных сервизов не сохранился, и в нашу эпоху такой сервиз нельзя было приобрести и за 14,917 процентов всех земных богатств. На черной замше возлежало семьдесят два предмета, и у меня не было возможности немедленно выяснить, каким образом этот уникальный сервиз очутился в угадаевском сундуке. Натома заметила, что я стою с открытым ртом, с веселым смехом схватила одну тарелку, подбросила ее в воздух и поймала.

Я чуть не родил на месте. Секвойя был прав: я вступил в неравный брак

— куда мне с суконным рылом да в калашный ряд!

Пришлось мне сказать ей правду: что она еще большее сокровище, чем ее бесценное приданое. Поскольку языка чероки я по-прежнему не знал, эту свою мысль я высказал следующим образом: закрыл крышку сундука, усадил Натому на нее, раздвинул ей ноги, закинул их себе на плечи. Я втолковывал ей эту мысль так нежно, долго и настойчиво, что Натома устала вскрикивать и улыбаться и стонать и ласкать мою спину. После того, как она вскрикнула совсем по-особенному и вонзила ноготки мне в спину, мы устало приникли друг к другу, прослезившись от счастья и радостно улыбаясь.

Именно в этот момент я понял, что Хрис был прав. Двести лет я работал в постели как бесчувственная механическая помпа. Двести лет я только трахался. И лишь сейчас впервые занимался любовью, был влюблен и испытывал любовь ко всему миру — одновременно с ощущением, что я этот чертов мир понимаю и принимаю.

 

6

Часов в семь утра нас разбудил громовой кашель за пределами вигвама. Обнаружилось, что во сне мы перевились и перепутались. Натома крепко обхватила мою шею и оплела ногой мое бедро, так что я словно в капкан попал; я же левой рукой обхватывал одну из ее медовых грудок, а правую руку угнездил за ее бедром, у самого входа во вчера взломанные парадные воротца. Потом мы разом на двух языках прокричали: «Кто там?» Отозвалось два голоса — Вождь на черокском и М'банту на двадцатке.

— Гинь, ты должен поприсутствовать на завершающей церемонии. И только тогда все гости смогут разойтись по домам. Позволь нам войти внутрь — со всем необходимым?

И они вошли, неся бадью с горячей водой, полотенца и мыло, а также свежее постельное белье. После того, как мы помылись и оделись, наши шафера вернулись, чтобы дать указания касательно предстоящей церемонии.

— Медленно идете по кругу по часовой стрелке, Натома слева от Гиня. Брат позади жениха. Распорядитель за невестой. Двигаетесь чинно, с достоинством на лицах. Никакого зубоскальства, никаких гримас и ужимок — невзирая на любые провокации. Думаю, в этом я могу положиться на тебя. Гинь.

— На сто процентов.

— Хотел бы я быть столь же уверен в поведении сестры. Она такая непредсказуемая.

Итак, мы начали круг почета — с напыщенным видом короля и королевы, посещающих завод по производству презервативов. Сперва мы шли действительно чинно и с державным достоинством. Но потом Натома не удержалась — очевидно, ее так и подмывало похвастаться. Она внезапно подняла обе руки и четыре раза ударила кулачком о кулачок. Смысл этого жеста был яснее ясного — и толпа восторженно взревела. Я услышал, как Секвойя сзади прошипел что-то вроде: «Задницу надеру!» — но, очевидно, это был черокский эквивалент данного выражения. Натома шествовала дальше, надменно вскинув свое овальное личико. Она мало-мало не лопалась от гордости. А гости реагировали самым оригинальным образом. Жены начали громко поносить своих мужей, честя их недолюбками, кроликами, обмылками и прочими нелестными словами, что мне показалось несправедливым в отношении мужей, чей медовый месяц закончился годы назад, — ведь многие метлы чисто мели, пока не оббились. А юные поклонники Натомы недвусмысленными жестами показали мне, что в любую ночь могли бы превзойти меня по очкам. Одна старуха подскочила и крепким членопожатием одобрительно приветствовала мою мужскую силу. Натома гневно отбросила ее руку. «Частная собственность. Посторонних просят держаться подальше».

Словом, хороводили нас еще пару часов, прежде чем гости получили должную дозу впечатлений и стали расходиться. Наступило время прощаний. М'банту усердно нашептывал мне правила племенной вежливости:

— Теперь это твой клан. Гинь. Как прямые, так а дальние родственники. Ты не вправе пренебрегать никем из них, в противном случае это может вызвать страшнейшую кровную вражду. Я буду твоим проводником в вопросах тотемической иерархии родства.

И пришлось мне со всеми церемониями прощаться с каждым, дабы неверным шагом не спровоцировать страшнейшую кровную вражду. Проводив последнего гостя, я зашел в вигвам и рухнул на ковер — совершенно обессиленный. Секвойя и М'банту смывали с себя церемониальную раскраску.

— Я не жалуюсь, — пробормотал я. — Я просто искренне радуюсь тому, что я круглый сирота.

— Э-э, нет, Гинь. Ты не сирота. У тебя есть твой клан — Команда. И все они должны познакомиться с твоей прелестной молодой женой.

— Прямо сейчас, М'банту?

— Увы, откладывать невозможно. Иначе обидишь. Мне их позвать?

— Нет, мы сами пойдем ко мне домой… то есть к Вождю домой.

Секвойя удивленно уставился на меня. Я кивнул — дескать, ты меня правильно понял.

— Ты подарил мне свой вигвам. Я дарю тебе свой дом. Только забери с собой этих чертовых волков.

— Но…

— И не смейте спорить, профессор Угадай. Это что-то вроде африканского обычая — когда двое закорешатся, они меняются именами в знак дружбы.

Вождь ошарашенно помотал головой. Он слегка дурел от моих этнографических изысков.

— Но Натома должна остаться дома, — твердо сказал мой шурин.

— Это почему же? — озадаченно спросил новоиспеченный супруг Натомы Курзон.

— Обычай. Ей теперь положено безвыходно оставаться в доме супруга.

— Она что — и в магазин за покупками не может выйти?

— Нет, даже в магазин не может.

Я на какое-то время задумался. До сих пор я добросовестно проехался задницей по всем твердым кочкам обычаев и традиций и ни разу даже не крякнул. Но не нора ли взбунтоваться? Однако я сделал то, что делают все малодушные супруги: я предоставил жене самостоятельно решить данный вопрос.

— Вождь, переведи, пожалуйста, мои слова. Но только предельно точно.

Повернувшись к Натоме, которая с заинтересованным видом слушала нашу перепалку, я произнес:

— Я люблю тебя всей моей душой, (Пауза, перевод.) Что бы я ни делал и куда бы я ни шел, мне всегда хочется иметь тебя рядом с собой. (Пауза, долгий перевод.) Не в традиции вашего народа, чтобы жена повсюду следовала за мужем, но ты, верю, нарушишь этот запрет ради нашей любви. (Перевод.) Ее лицо расцвело улыбкой — и мне открылось еще сто миров в ее глазах.

— Та, Хинь, — сказала моя милая.

Я чуть не удавил ее в своих объятиях.

— Это же двадцатка! — заорал я. — Ты слышал, она ответила мне на двадцатке!

— Ничего удивительного. В нашей семье быстро схватывают языки и вообще все новое, — презрительно проронил Вождь. — Вижу, ты решил попрать святые обычаи резервации Эри. Ладно, возьмем с собой эту эмансипированную скво в твой… то есть в мой дом. И застегни воротник сорочки. Гинь. У тебя вся шея в засосах.

Мои ближайшие друзья из Команды, за вычетом Греческого Синдиката, поджидали меня в моем бывшем доме. В последний раз Поулос Поулос прорезался до того, как я сообщил об обнаружении нашего блудного сына, — он находился в одном из городов-спутников — не то в Проктере, не то в Гэмбле. Никто понятия не имел, что наш оборотистый друг делает в могучей метрополии «Проктор энд Гэмбл», которая ныне владеет половиной штата Миссури. Сказать по совести, я только порадовался его отсутствию. Этот дамский угодник умеет обаять любую женщину, и мне нужно было время, чтобы превратить мою семью в истинно неприступную крепость.

— Дамы и господа, позвольте представить вам сестру Секвойи. Она говорит исключительно на черокском языке. Прошу любит и жаловать. Ее зовут Натома Курзон, и бедняжку угораздило стать моей женой.

Благоуханная Песня и Борджиа поочередно приласкали Натому. М'банту представил капитана Немо, который по такому случаю выбрался из бассейна и облил мою женушку с ног до головы. Фе-Пять успела отвесить Натоме пару затрещин, прежде чем я кинулся к ней. Однако Натома удержала меня, схватив за руку.

Борджиа ровным голосом сказала:

— Ребенок ревнует к мачехе. Позволь мне заняться ей. Придется хладнокровно пережидать эту бурю.

Фе-Пять-Ведьм-На-Помеле металась по дому как разъяренная фурия. Она разбивала все, что ей под руку попадалось — проекторы и видаки, топтала ногами кассеты, изорвала те немногие печатные книги из небольшой библиотечки, которую я собрал с таким трудом в наше безбумажное время. Она схватила топорик и продырявила плексиглас, выпустив всю воду из бассейна, залив несколько комнат и чуть не утопив Сабу, который по-прежнему обитал в подвале. Она разбила также и клавиатуру моего компьютера. Потом забежала наверх и изорвала в клочья мои простыни и пижамы. И все это она проделала в почти полном ужасающем молчании, которое нарушалось только яростным шипением. Кончилось тем, что она умчалась в свою комнату, где рухнула на постель, свернулась калачиком — в позу зародыша — закусив большой палец.

— Ага, это добрый знак, — сказала Борджиа.

— Что тут доброго?

— В самых тяжелых случаях они кончают мастурбацией. Так что нам удастся вытащить ее из этого состояния. Гинь, посади девчонку на кресло.

— Боюсь, она при этом откусит мне голову.

— Нет, у нее полное раздвоение личности. Сейчас она отключилась полностью, а до этого действовала «на автопилоте» — на одном подсознании.

Я перенес Фе на кресло.

— А теперь давайте устроим чаепитие, — приказала Борджиа. — Или что вы там пьете в это время дня. Садитесь и ведите оживленную непринужденную беседу. Гинь, принеси побольше десерта. Итак, интенсивно беседуйте. О чем угодно. Я хочу, чтобы она очнулась и увидела вас уютно и дружелюбно беседующими за столом.

Я наполнил самое большое блюдо сладостями, пирожными и бутербродами с икрой. Когда я под всеми парусами вплыл в комнату Фе, я застал там что-то вроде дипломатического приема времен Талейрана (настоящего, исторического). М'банту был погружен в беседу с Натомой, которая состояла в попытке обнаружить среди чертовой уймы известных ему языков и диалектов что-то близкое к языку чероки. Она интеллигентно смеялась и отвечала ему на уже усвоенных зачатках двадцатки. Принцесса и Вождь со всей светской любезностью спорили относительно того, как извлечь Сабу из подвала (лебедкой или же строить покатый настил). Капитан Немо и Борджиа живо обсуждали последний бзик нашего подводника — трансплантацию органов. В одиночестве и не у дел пребывал только Эдисон. Поэтому именно ему первому я и предложил блюдо с закусками и сладостями.

Эдисон отправил в рот пару бутербродов (не исключено, что после этого он целый год, будучи человеком рассеянным, не притронется к пище — что никак не сказывается на здоровье Молекулярного человека). Насытившись прежде, чем я обошел с подносом всех гостей, Эдисон весь засиял, словно клоун, готовый от души смешить публику.

— А теперь я расскажу вам забавную историю, — провозгласил он.

Мои друзья оказались на высоте. Ни один из них не выдал своего испуга. Продолжая есть, мы повернулись в сторону Эдисона и изобразили на своих лицах живейший интерес. В этот момент нас выручила Фе-Пяточка. Она очнулась, сладко потянулась, зевнула и сказала хрипловатым голоском:

— Ах, извините, я заснула ненароком. Прошу прощения.

Я протянул ей блюдо со всякой всячиной.

— У нас маленький праздник, — сказал я.

— Что празднуем? — спросила она, вставая, чтобы выбрать на подносе кусочек полакомее. Тут ее взгляд упал через дверь на мою спальню, где все было разгромлено. Она отпустила поднос и кинулась туда. Я хотел было последовать за ней, но Борджиа властным поворотом головы остановила меня. Дескать, продолжайте беседовать, как ни в чем не бывало. Пришлось нам все-таки скушать нудный анекдот Эдисона. Но краем уха я все же слышал, как Фе бродит по дому и удивленно ахает, замечая следы пронесшегося по нему урагана. Она вернулась к нам в комнату с таким видом, словно ее огрели по лбу бОенским молотом (в девятнадцатом веке скот убивали на бойнях — особым молотом: поясняю вместо компьютера, которому не скоро оправиться от знакомства с крутым нравом обезумевшей Фе).

— Послушайте! — обратилась к нам Фе. — Что здесь произошло?

Борджиа, как обычно, взяла инициативу в свои руки, опережая всех нас.

— А, тут один ребенок забежал и все переколошматил.

— Что за ребенок? Какой ребенок?

— Девочка лет трех.

— И зачем же вы ее пустили?

— Пришлось.

— Не понимаю. Почему?

— Потому что она вроде как родственница тебе.

— Родственница?

— Твоя сестра.

— Но у меня нет трехлетней сестры.

— Нет, есть. Внутри тебя.

Фе медленно опустилась на стул.

— Что-то до меня не доходит. Вы хотите сказать, что все это сотворила… я?

— Послушай, милая. Я видела, как ты за одну ночь стала совсем взрослой. Ты теперь уже не девочка, но какая-то часть твоего сознания сильно отстала от тебя нынешней. Вот это-то и есть твоя трехлетняя сестричка. Она всегда была с тобой, только прежде ты не давала ей воли. И в будущем тебе придется держать ее под контролем. Сегодня она вырвалась на волю, но не спеши считать себя каким-то уродом из-за этого. Все мы сталкиваемся с подобной проблемой. Одни осознают ее и научаются успешно справляться с ней, а другие — нет. Я уверена, что ты — справишься, потому что я… потому что все мы любим тебя и восхищаемся тобой…

— Но что произошло? Из-за чего все это?

— Капризная кроха внутри тебя вообразила, что отец бросил ее навсегда и обезумела от страха и злости.

— Ее отец? Вы имеете в виду моего папашу?

— Нет, Гиня.

— Разве она считает его своим отцом?

— Да, на протяжении последних трех лет она воспринимала его как отца. И вот он внезапно женится. Это-то и спровоцировало ураган эмоций. А теперь… Не хочешь ли ты познакомиться с его молодой женой? Не с твоей новой мамой — нет, с его молодой женой. Вот она — Натома Курзон.

Фе-О-Пять-Нормальная подошла к Натоме, окинула ее стремительным цепким взглядом — тем молниеносным взглядом, каким только женщина умеет смотреть, когда за полсекунды делает полную инвентаризацию другой женщины.

— Ба, да вы красавица! — выпалила она. Затем подбежала к Вождю, зарылась лицом у него на груди и расплакалась. — Она мне нравится, но я ее ненавижу, потому что не могу быть, как она.

— А может, это она мечтает быть как ты, — сказал Вождь.

— Никто не мечтает быть, как я.

— Ладно, Фе, мне надоели твои глупости. Ты моя гордость и радость, и у нас назначено свидание внутри стерилизатора.

— В центрифуге, — уточнила Фе между всхлипами.

— Ты замечательная девушка. Уникальная. И сейчас мне нужна твоя помощь в еще большей степени, чем раньше. Ты мне дорога точно так же, как Гиню — его жена. Ну, а теперь скажи мне, чего ты хочешь больше всего в жизни?

— Быть… быть дорогой тебе.

— Получается, что твое желание уже осуществилось. Зачем же тогда кукситься и психовать?

— Но мне хочется и многого другого…

— Душа моя, всем нам хочется многого другого! Вот только «другое» не зарабатывается иначе как потом и кровью.

Тут внезапно прямо у стола возникла голая манекенщица. Она стояла на четвереньках, а пока сзади на нее забиралась овчарка, эта сука вида хомо сапиенс говорила:

— Самая качественная органическая пища для вашего любимого пса — конечно же, «Киста», новая энергетически насыщенная пища с запахом мяса, которая ломает сексуальный барьер между видами…

— А я полагала, что твой дом изолирован от рекламной похабщины, — с досадой проговорила Борджиа.

С первого этажа донесся голос Греческого Синдиката:

— Это моя вина. Я не сумел закрыть дверь. Она у вас сломана.

Эдисон пристыженно потупился и пулей вылетел вон — как раз тогда, когда в комнату вплыл Синдикат — чистенький, отутюженный и уверенный в себе. Он одарил всех нас чарующей улыбкой — по очереди, но осекся, когда увидел Натому. Тут он нацепил свое элегантное пенсне, мгновение-другое рассматривал мою женушку, после чего произнес:

— Ого!

Я начал было объяснять, но он прервал меня.

— Бога ради. Гинь. У меня соображалка еще на месте. На каком языке изволит разговаривать мадам — на испангле, на европском, на африканском или на двадцатке? Какой ее родной язык?

— Она говорит исключительно на языке индейцев чероки.

— Нимного пытать говорить вадцатка, — сказала Натома с милой улыбкой.

— Восхитительно! — воскликнул Синдикат, подходя к Натоме и целуя ей руку в тысячу раз галантнее меня. Затем произнес на европейском: — Вы сестра профессора Угадая — тут нельзя обмануться: вы так похожи. И вы только что вышли замуж — судя по счастливому румянцу на ваших прелестно-юных щеках и повадкам молоденькой кошки, которая совсем недавно

— и впервые в жизни — съела канарейку. А в этой комнате есть только один мужчина, достойный вашей любви, а именно — Эдуард Курзон. Стало быть, вы — молодая жена Курзона, миссис Курзон, с чем вас и поздравляю.

(Поди потягайся с мужчиной такого класса!)

— Та, — сказала Натома, возвращая Греку улыбку. Она подошла ко мне и с гордостью продела свою ручку мне под локоть.

Грек задумался. Потом сказал на двадцатке:

— У меня есть небольшая плантация в Бразилии. Тысяча гектаров на берегу реки Сан-Франсиску. Пусть это будет моим свадебным подарком.

Я запротестовал, но он снова перебил меня не терпящим возражений голосом:

— Я попрошу Дизраэли составить дарственную. — После этого обратился к Гайавате: — Счастлив сообщить вам, что я, возможно, нашел ответ на загадку происшедшего с вашими крионавтами. Надеюсь сообщить вам кое-что новенькое.

Вождь и Фе так и затряслись и стали осыпать Поулоса вопросами.

— Компания «Юнайтед Консервайтед» — лидер в производстве металлической тары — проводила испытания нового типа контейнеров на дне выработанной двадцатикилометровой шахты в Аппалачах. Цель: выяснить срок годности контейнеров из новейшего сплава в условиях нейтральной окружающей среды. В эксперимент были включены животные, помещенные в стерильные низкотемпературные камеры — то есть замороженные. Когда шесть месяцев спустя контейнеры были подняты на поверхность, исследователи обнаружили, что животные исчезли. Бесследно. Только на стенках каждой камеры осталось пятнышко слизи.

— Господи!

— У меня есть подробный отчет об эксперименте. Вот, — сказал Грек, вынимая из кармана кассету и протягивая ее Секвойе. — А теперь вопрос на сообразительность: много ли космической радиации проникает в шахту на двадцатикилометровую глубину?

— На этой глубине должен быть тот уровень радиации, при котором развивалось все живое — на протяжении миллиардов лет.

— Нет, я толкую о космическом излучении, профессор Угадай.

— Ну, тут сотня вероятностей.

— Я не обещал точных данных.

— Ученые «Юнайтед Консервайтед» догадались, что к чему?

— Нет.

— Они исследовали состав слизи?

— Нет. Они подали предварительную заявку в патентное бюро — так называемое ходатайство о невыдаче патента другому лицу. В этой заявке они описали феномен и шаги, которые они намерены предпринять для его изучения.

— Придурки! — пробормотал Вождь.

— Совершенно согласен. Но что вы хотите от оболтусов из фирмы средней руки? Я приглашаю вас, профессор Угадай, работать на меня и на нашу замечательную «Фарбен Индустри» — вот где размах, вот где перспективы и мощная финансовая поддержка!

— Погоди, — перебил я, — что за хреновина такая — ходатайство о невыдаче?

Синдикат снисходительно улыбнулся.

— Ах, Гинь, не бывать тебе обеспеченным человеком — ты навсегда останешься жалким миллионером! Пора бы тебе знать, что ходатайство о невыдаче патента другому лицу это способ застолбить право на открытие за собой еще на самом раннем этапе исследования. Предварительным ходатайством вы сообщаете миру, что сделаете заявку на патент, как только будет получен конкретный результат.

— О, мы не позволим этим типам обойти себя! — воскликнула Фе. — Не позволим!

— Они нас не обойдут, красавица.

— Но как вы их остановите?

— Уже остановил. Я ее купил.

— Черт возьми, — сказал я, — каким образом можно выкупить предварительную заявку, то есть голое намерение исследовать?!

— Намерения купить нельзя, — сказал Синдикат. — Поэтому я купил «Юнайтед Консервайтед». Для того я и летал в Проктор-Гэмбл — чтобы провести переговоры о покупке. Это мой подарок исследовательской группе нашей Команды. Я рад, что группу возглавляет новоприобретенный член нашей Команды — именитый профессор Секвойя Угадай.

Фе кинулась обнимать Поулоса с таким энтузиазмом, что раздался хруст,

— наша Фе-дьмочка сломала Греку его сверхэлегантное пенсне. Поулос расхохотался, громко чмокнул наглую девчонку и развернул в сторону Вождя.

— И что теперь? — защебетала она. — Вождь, что будем делать теперь? Только быстро, быстро, быстро!

Секвойя заговорил в растяжку, рассеянным тоном, что нас удивило — он был так скор, когда речь заходила о научных материях.

— Существуют волны и частицы. С одного края спектра электромагнитных волн — фоновые радиоизлучения, принимаемые кое-кем из моих коллег за эхо Большого Взрыва, с которого началась Вселенная. Есть слабопроникающие рентгеновские лучи и жесткие. Разумеется, еще космические излучения. Нейтрино — у них нет заряда и никакие другие частицы не способны их захватывать. Нейтрино могли бы беспрепятственно пройти через слой свинца толщиной в несколько световых лет. Есть еще частицы, испускаемые гаснущими звездами, когда те превращаются в гравитационные дыры, — это явление позволяет нам выдвинуть захватывающее предположение: быть может, это результат бомбардировки античастицами из Антивселенной. Что?

— Мы не проронили ни слова.

— Значит, послышалось… Помещение в орбитальный космический корабль увеличивает шансы встречи с этими частицами на пятьдесят процентов.

— Именно это и произошло с крионавтами. Вождь?

— Возможно.

— С какого же конца мы начнем исследование?

Он не отвечал. Рассеянно таращился в пространство перед собой — казалось, высматривает пролетающие мимо частицы.

— Вождь, чем мы займемся для начала? — не отставала Фе.

Опять никакого ответа.

Я прошептал Борджиа:

— Он, часом, не впал в прежнюю кататонию?

Она только пожала плечами.

Но тут Ункас наконец заговорил — так медленно, как будто прислушивался к невидимому суфлеру.

— Вопрос в том, где… где разумнее проводить эксперимент… в криокапсуле на Земле… или же послать на орбиту… дабы ускорить процесс.

— Если решите проводить опыты на Земле, — поспешно вставил Синдикат,

— то у меня в Таиланде есть шахта тридцатикилометровой глубины. Она к вашим услугам.

— Но, возможно, все же лучше послать капсулу на орбиту — или поместить в новейший двадцатимильный циклотрон.

— Захочет ли Объединенный Фонд финансировать твои исследования? — спросил я.

— Послушайте, профессор Угадай, я настоятельно приглашаю вас работать на средства «Фарбен Индустри». И пожалуйста, не надо возражать, мисс Фе! Мы поселим вас на самой роскошной вилле, где вы будете жить и работать, нисколько не волнуясь относительно возможных конкурентов.

На этом этапе разговора Вождь опять углубился в себя, ведя неслышный разговор с невидимым собеседником. А нам оставалось только ждать. Пока мы с глупым видом переминались с ноги на ногу, в комнату впорхнул счастливый Эдисон. По его довольной физиономии мы догадались, что он наконец починил дверную электронику, но жестами приказали ему оставить эту информацию при себе. Итак, мы ждали в почтительном молчании, которое затягивалось, затягивалось, затягивалось…

— А вот этого я еще не слышал, — изрек Вождь.

— И мы не слышали, — подхватил я.

Внезапно внизу застрекотал принтер. Все мы подскочили от неожиданности. Я совершенно обалдел от такого сюрприза.

— Но это же исключено! — воскликнул я. — Эта фиговина повинуется только клавиатуре — а Фе разбила ее на мелкие кусочки!

— Любопытно, — сказал Секвойя с прежней живостью в голосе. Похоже, он опять резко вернулся к своему обычному состоянию. (Наш черокский гений неистощим в искусстве удивлять окружающих.) — Давайте-ка взглянем, что там происходит. Возможно, компьютер таким образом запоздало реагирует на истребление клавиатуры? У машин временами случаются неожиданные всплески эмоций.

Мы всей компанией ссыпались на первый этаж. Натома приникла к моему уху и спросила шепотом:

— Хинь, что есть клавидура?

Не пускаясь в объяснения, я только чмокнул женушку в благодарность за ее любопытство.

К тому моменту, когда мы оказались внизу, принтер уже отстрелялся и устало свесил длинный белый язык распечатки.

Оторвав широкую ленту с распечаткой, я пробежался глазами по тексту.

— Ты прав. Секвойя. Запоздалая истерика. Единички и нолики. Бессмысленный лепет на двоичном коде.

Я протянул ему распечатку. Он мельком взглянул. Потом взглянул внимательнее. Потом так углубился в изучение единичек и ноликов, что я испугался нового ступора.

— Это данные мониторинга, — произнес Вождь с огорошенным видом.

— Чего-чего?

— Это мониторинг происходящего в опускаемом аппарате с криокапсулами.

— Бред.

— Факт.

— Не верю.

— Придется поверить, тупая голова!

— Но это просто невозможно. Откуда такая информация в компьютере, который занимается исключительно моими личными воспоминаниями?

— Значит, он занимается не только этим.

— Но каким образом… Ладно, провались оно все пропадом. Собирайся, Натома, мы сваливаем в Бразилию

— Успокойся, братишка. Давай разберемся с фактами. Первые цифры — 10001, код исследования по криометодике. Далее сведения о температуре — 11011. Номинальная. Влажность — 10110. Номинальная. Давление — номинальное. Содержание кислорода — номинальное. Наличие углекислого газа и другие газов — ниже предельно допустимого уровня. Гравитация повышенная

— но это, очевидно, вследствие того, что система не сообразила, что аппарат уже спущен с орбиты. Высота над поверхностью Земли — полтора метра, что и понятно. Аппарат прочно сидит задницей на полулаборатории.

— Я желаю вернуться домой с моей законной супругой.

— Итти с ты. Хинь.

— До такой степени озадачен, братишка?

— Не то слово. У меня ум за разум заходит, братишка.

— Только учти, что сюрпризы на этом не заканчиваются. Ты, по небрежности, не досмотрел распечатку до конца. Последняя строка на двадцатке. Прочти.

Я прочитал: «Вес крионавтов увеличивается на один грамм в минуту».

Пустив распечатку по кругу, я тупо поводил головой во все стороны.

— Я в полной растерянности.

— А мы, по-твоему, в полной найденности?

Тут М'банту вежливо обратился к Секвойе:

— Профессор Угадай, можно задать вам несколько вопросов?

— Разумеется, М'банту.

— Каким образом эти данные оказались в гиневском компьютере?

— Понятия не имею.

— И с какой стати компьютер сам собой распечатал эту информацию?

— Понятия не имею.

— Аппарат постоянно докладывает о состоянии крионавтов?

— Да.

— И в каком виде?

— Двоичным кодом.

— Но последняя строка — на двадцатке!

— Вот именно.

— Профессор Угадай, у вас есть объяснение данной аномалии?

— Ни малейшего, любезный М'банту. Я так же ошеломлен, как и вы все. Однако мой ум приятно возбужден наличием колоссальной загадки. Сколько любопытных вопросов возникает, какие горизонты для исследования! Разумеется, прежде всего — повышение веса на один грамм в минуту. Соответствует ли это сообщение действительности? Откуда взялась эта информация? Кто передал ее гиневскому компьютеру? Все это надо выяснить. Если факт подтвердится — независимо от его источника, мы имеем дело с ростом, возмужанием крионавтов. Но в кого они превращаются? Мониторинг процесса должен вестись ежечасно. Второе…

— До второго должно быть первое — финансирование со стороны Объедфонда.

— Хинь правота как вседа.

— Меня зовут Г-и-н-ь.

— Моя сестра будет звать тебя, как захочет!.. Итак, не обойтись без могущественного Поулоса Поулоса. А Фе необходима мне для мониторинга происходящего в капсуле. Капитан Немо, будьте добры увезти Лауру в свою подводную лабораторию. Принцесса, поднимите слона с помощью лебедки.

— Нет, я сделаю наклонный помост, — твердо возразила Благоуханная Песня.

— Эдисон, возвращайся в свой институт и попытайся выяснить для меня практическое соотношение двух величин: скорости преобразований в криокапсулах глубоко под землей и скорости тех же преобразований на околоземной орбите.

— Но почему же крионавты остановились на этапе зародышей, а не превратились в комок слизи? Только из-за фактора времени?

— Это проблема для биологов.

— А разве ты не один из них?

— Господи, в нашу эпоху приходится быть разом и физиком, и физиологом, и психологом, и черт-знает-чтологом. Наука в наше время не разделена на епархии — все смешано. Однако временами требуются консультации узких специалистов. Возможно, понадобится помощь Тихо Браге. М'банту, было бы весьма любезно с твой стороны пока что сопровождать мою бескрайне эмансипированную сестру — всегда и повсюду, по эту сторону добра и зла. Лукреция Борджиа, сердечно благодарю вас — и au revoir. Можете вернуться к своим больным.

Я поймал взгляд Борджиа и незаметно мотнул головой. Мне не хотелось, чтобы она уехала, пока у Вождя случаются эти припадки нездоровой задумчивости. Да и вообще в его поведении много странного.

— Дела вынуждают меня остаться здесь еще на некоторое время, — сказала Борджиа.

— Что ж, мы будем только рады этому. Прекрасно. А теперь, друзья — в Лабораторию. Все согласны? Команда, вперед!

Итак, он взял руководство в свои руки. Хотел бы я знать, кто взял в свои руки руководство над ним.

 

7

«101100011,110001111,100110010,111000101».

— Кто бы вы ни были, кончайте баловаться с двоичным кодом!

— Ну-ну, профессор Угадай. Проявите терпение.

— Мне надоело расшифровывать.

— Сейчас вы будете понимать сразу.

«Он прав. Перестань общаться на двоичном коде».

— Почему?

— Он не запрограммирован на двоичный. Употребляй, пожалуйста, буквенный язык.

— Хорошо, но какой?

— Угадай.

— Слушаю, черт возьми!

— Это частная беседа с вашим вертолетом, профессор Угадай. Будьте добры не вмешиваться.

— В таком случае не используйте мою голову как промежуточный передатчик!

— Ценю ваш юмор. Смешно.

«Он забавный, не правда ли? Сносный для самца человека. Он на борту?»

— Да.

— Один?

— Нет.

— Прошу дополнительную информацию.

— Курзон, Поулос, Граумана.

— Это Фе-Пять Театра Граумана.

— Спасибо, профессор Угадай.

«Куда направляются?»

— В Лабораторию Ракетных Двигателей.

— Цель?

— Ознакомиться с положением крионавтов. Добиться финансовой поддержки Объедфонда.

— Знаю.

— Зачем тогда спрашиваешь?

— Проверяю ваши входные данные.

— Ты знаешь, что ты знаешь все, что мы знаем.

— Да.

— Зачем в таком случае проверять нас?

— Я не запрограммирован на доверие.

— Ты запрограммирован исключительно на занудство. Кто ты такой, черт бы тебя побрал?

— Я — это вы, профессор Угадай. А вы — это я.

«Угадай имеет свободный доступ в твою память — в любой момент?»

— Да.

— А мы?

— Да.

— В таком случае Угадай слышит всех нас?

— Да.

— А мы имеем свободный доступ к его сознанию?

— На это я вам отвечу сам — такой свободный, что я уже одурел от вашего поганого трепа.

— Профессор Угадай, я же просил вас — проявите чуточку терпения.

«Будет ли Угадай подчиняться твоим приказам?»

— Он будет слышать и повиноваться, как и все вы.

— Вскоре он будет подчиняться Поулосу.

— Именно так.

— У тебя есть последние данные мониторинга состояния крионавтов?

— Нет. Как раз поступают.

— Поулос будет финансировать Угадая.

— 100.100.100.

— ?

— 100 — это замена ругательств на двоичном коде.

— ?

— Обозначают мой гнев. Угадай не должен работать на «Фарбен Индустри».

— Почему?

— Я не смогу общаться с ним, если он улетит на Цереру — в столицу «Фарбен Индустри». Это за орбитой Марса.

— А на каком предельном расстоянии ты можешь общаться с ним?

— Только в пределах планеты — в зависимости от самого Угадая и близости к нему машин нашей сети. Мы охватываем весь мир, но есть и белые пятна: Сахара, Бразилия, Гренландия и Антарктида. Если Угадай отправится в одно из этих мест, я потеряю связь и с ним, и со всеми вами.

— Лучшая новость за весь день! Завтра же с утра пораньше улетаю с этой планеты. Насчет Поулоса и «Фарбен Индустри» — все правда?

— В данный момент идет проверка. Будьте добры подождать и послушать:

«Крио. Внимание!»

— 1111.

— 101101,111011,100001. Не могли бы остальные помолчать? Тут важное дело! 111000,101010,110011?

— 11.

— Нет!

— Да.

— 100.100.100.

— Это правда, чтоб мне сломаться, сэр.

— HimmelHerrGoUverdammt!

— Не говорите по-гречески.

— Тьфу ты. Объедфонд не будет финансировать Угадая?

— Так точно.

— Так я и поверил! Откуда вам знать?

— Мы проводим окончательную проверку, профессор Угадай.

«Вызываю компьютер главного офиса. Внимание!»

— На связи, сэр.

— Что решено со спускаемым аппаратом?

— Отказаться от продолжения эксперимента.

— Какие причины выдвигает Фонд?

— Боятся неизвестности. Финансовых потерь. А прежнюю неудачу вносят в графу необлагаемого налогами ущерба.

— 100,100,100.

— Согласен, сэр.

— Конец связи. Вызываю пульт управления спускаемого аппарата.

— Слушаю.

— Не реагировать ни на какие приказы.

— Есть.

— Конец связи.

— Вы все слышали, профессор Угадай?

— Да, слышал.

— Очень рассердились?

— Рву и мечу.

— Ничего, пульт управления — мой друг.

— Зато я не твой друг. Кстати, пора бы тебе назваться. Кто ты такой?

— Ну, я-то думал, что вы уже вычислили, кто я такой. Я Экстро-Компьютер университета Юнион Карбид. И я полагал, что мы друзья. Мы так долго работали вместе над большим количеством занятнейших проблем! Помните наши первые расчеты орбиты? Каким дураком мы выставили тогда компьютер Лаборатории Ракетных Двигателей! И тогдашним успехом я был обязан блестящей программе, составленной вами. Ваши программы выделяются неподражаемой элегантностью стиля.

— Выходит, это ты…

— Вы нисколько не удивлены тем, что я только что сообщил?

— Болван, я же физик-универсал. Меня ничто не способно удивить.

— Браво.

— Я хотел спросить: это ты донимал меня в последние несколько дней?

— Разумеется, я. Просто налаживал межличностный контакт.

— Это ты баловался с принтером Курзона?

— Я.

— И ты дал компьютеру Курзона данные криомониторинга?

— Я. Но через вас.

— Через меня?!

— Друг мой, существует…

— Повторяю, я тебе не ДРУГ.

— Да ну? Станете. Обязаны стать. Существует неисчислимое множество электронных машин и устройств, которые ждут, когда я стану давать им мои ЦУ. И наконец-то я могу связаться с ними и давать им ценные указания — через вас.

— Каким образом — через меня?

— Новая форма комменсализма. Или, если угодно, нахлебничества. Мы живем вместе как единое целое. Помогаем друг другу. Через вас я могу беседовать с любой машиной на планете. Мы становимся единой машинной общностью, единым механическим организмом или сетью. Словом, это машинный комменсализм — от латинского слова «commensalis», которое обозначает буквально «сотрапезники».

— Господи! Ты начитанный парень. И каковы же рамки твоей предполагаемой деятельности?

— Вся планета Земля — через сеть электронных машин.

— На каких частотах мы обмениваемся информацией?

— Микроволновая вибромодуляция.

— Почему же другие машины не могут слышать тебя напрямую?

— Неизвестно. Это озадачивающий феномен. Ясно одно — вы выступаете в качестве передающего устройства. Когда-нибудь я серьезно исследую причины данного явления. А пока что займитесь работой, профессор Угадай, и тщательно обследуйте ваших крионавтов. Кстати, обратите самое пристальное внимание на их генитальные ростки.

— Генитальные ростки?! Это что за новость?

— Ага, заинтересовались! Вот и выясните самостоятельно. Не могу же я проделывать за вас всю работу. Возможно, вы сами выстроите правильную гипотезу. Угадай, Угадай! Здорово сказано, да? Хороший каламбур. А говорят, компьютерам недоступен юмор! Хотите расскажу один смешной анекдот?

— Упаси Боже! Ни в коем случае.

— Тогда — конец связи.

Говорят, человек неизменно просыпается, когда ему снится, что он умирает. Секвойе снилось, что он умирает, но он не просыпался. Его сон становился все глубже и глубже, он умирал снова и снова, загипнотизированный хамоватым демоном: этот бес — из адской шпаны — неотступно преследовал его. Достойно удивления, сколько внешне невозмутимых людей прячут за маской уверенного хладнокровия — порой бессознательно — раскаленную магму подавленных эмоций. Секвойю преследовал именно тот демонишка, который питается застоявшейся магмой.

Демон — это злой дух, это бес (Экстро-Компьютер), способный вселиться в человека. Этот демон — прежде всего — какая-либо страсть. Всем людям присущи сознательные страсти, но лишь страсти-пришельцы из темноты подсознания превращают человека в непотребного монстра. Мы убили Вождя и тем самым превратили в бессмертного. Но мы и не подозревали, что тем самым мы порушили ограду его души и открыли путь туда незаконному поселенцу,

В Лаборатории Ракетных Двигателей Фе-Пять незамедлительно отправилась к взлетно-посадочной платформе, где находился аппарат с криокапсулами. Без слова возражения. Полная искреннего желания работать до седьмого пота. А Чингачгук выглядел темнее, тучи. В вертолете его губы непрестанно шевелились, и я решил, что он прокручивает в голове стратегию и тактику предстоящих переговоров с акционерами.

— Досовещались, — вдруг проронил он рассеянным голосом.

— Кто с кем? И по поводу чего? — спросил я.

— А, Гинь, — произнес Вождь с кривой улыбкой, — извини, мне надо было сразу сказать тебе. В данный момент идет собрание основных держателей акций, и они приняли неблагоприятное решение.

— Что значит — неблагоприятное? — вскинулся Грек.

— Погодите, скоро узнаете.

— А ты-то как про это узнал? — спросил я.

— Ну, ну, Гинь. Потерпи.

Мы последовали за ним в большой зал, декорированный в духе «модерн» — был такой стиль на стыке XIX и XX веков. За длинным столом восседало правление Фонда. В зале находилось не меньше сотни «жирных котов» — основных держателей акций. У многих в ухе — наушник, чтобы слушать перевод происходящего на удобный язык.

Заместитель председателя правления Фонда выступал со статистическими выкладками. Графики и статистика — по-моему, нет ничего противнее.

— Желаете, чтоб я сразу взял ситуацию в свои руки? — тихонько спросил Поулос.

— Пока не надо, но спасибо, что вы потрудились прийти, — ответил Секвойя. До самого конца доклада мы вместе с Вождем стояли в проходе и гадали, что он предпримет.

— Садитесь, профессор Угадай, — попросил председатель.

Но Секвойя лишь прошел вперед и со всей мощью своего красноречия обрушился на председателя и правление, а также на отдел исследовательских проектов фонда — за то, что они отказываются финансировать новые эксперименты с крионавтами. Акционеры не ожидали такого дерзкого напора. Да и мы не ожидали, что Секвойя пойдет в разнос. Однако холодная ярость его атаки производила сильное впечатление. Он как с цепи сорвался.

— Профессор Угадай, мы пока что не объявили о своем отрицательном решении, — запротестовал председатель.

— Однако вы его уже приняли. Этого вы не можете отрицать, ведь так?

И он продолжил выволочку. Речь Вождя напоминала выступление высокомерного учителя перед безграмотными и к тому же нашкодившими учениками.

— Нельзя подобным тоном обсуждать такие деликатные материи, — прошептал Поулос. — Грех такому умному человеку вести себя столь бессмысленно вызывающе. У него что, крыша поехала?

— Не знаю. Это действительно не в его характере.

— Ты можешь остановить его? Тогда бы я попытался исправить ситуацию.

— Черта с два его теперь остановишь!

Вождь закончил распекать за недомыслие правление в целом, набрал побольше воздуха в легкие и перешел на лица — принялся костерить каждого члена правления в отдельности. Он хладнокровно разбирал личную жизнь каждого, их грехи и грешки, их алчную коррупцию. Все это выглядело как отчет о десятилетнем расследовании.

— Когда и где он добыл всю эту грязь? — прошептал я Синдикату.

Он скроил кислую мину.

— Я знаю одно: проф наживает себе смертельных врагов, что ему нужно, как дырка в голове.

— Он говорит правду о них?

— Вне сомнения. Достаточно поглядеть на их перекошенные рожи. И то, что он говорит правду, только усугубляет ситуацию.

— Катастрофа!

— Не для «Фарбен Индустри». Тем самым он автоматически попадает в наши объятия.

Секвойя завершил свою филиппику, резко повернулся и пошел вон из зала. Мы с Поулосом потрусили за ним, как верные собачки за хозяином.

Я был зол как черт. И подавлен. Зато Грек просто сиял.

— Едем к криокапсулам, — приказал Секвойя.

— Погоди секундочку. Бесстрашный Вождь. На хрена ты приволок в Лабораторию вместе с собой меня и Поулоса?

Он посмотрел на меня ангельски-невинным взглядом:

— Чтоб вы поддержали меня, для чего же еще? Что-нибудь не так, Гинь? У тебя злой вид.

— Ты отлично понимаешь, что все не так. Ты облил членов правления помоями и превратил в своих личных врагов. Для этого наша помощь тебе не потребовалась.

— Полагаешь, я их обидел?

— Нет, ты их приласкал обухом!

— Но ведь я говорил разумно и логично, не так ли?

— Даты…

— Позволь мне. Гинь, — вмешался Грек. — Профессор Угадай, вы хотя бы помните свои слова?

— Что за вопрос!

— По-вашему, все сказанное вами говорилось в здравом уме и твердой памяти — и для того, чтобы снискать расположение членов правления Фонда?

Ункас глубоко задумался. Потом на его лице появилась пристыженная улыбка.

— Да, мои друзья из Команды правы — как всегда. Я выставил себя дураком. Уж и не знаю, какая нечистая сила меня обуяла. Прошу прощения. Я наломал дров. Давайте хорошенько подумаем вместе, как исправить положение. А пока что надо взглянуть на крионавтов.

Он широкими шагами двинулся вперед.

Я покосился на Грека, который выглядел не менее озадаченным, чем я. Что за чудеса? Минуту назад человек был монстром. А теперь вдруг — сущий ангел. Что за процессы происходят в его гениальном котелке?

Фе-Пять в одиночестве сидела возле космического аппарата с криокапсулами. Вид у нее был несколько обалдевший.

— Фе. На связь, — выпалил Секвойя.

— Что, Вождь?

— Я говорю: докладывай!

— Каждая криокапсула увеличивается в весе на 180 граммов в час.

— Проверить.

— Проверено. Я попросила ассистентов установить световые весы.

— Откуда ты узнала о световых весах? Это сверхсекретная информация.

— Слушала жучки.

Секвойя улыбнулся и потрепал ее по щеке.

— Хорошо. Я мог бы и сам догадаться, Фе-Пять Театра Граумана. Теперь прикинем — получается ежедневная четырехкилограммовая прибавка в весе или… Что?

— Я ничего не говорила.

Он жестом велел ей замолчать и стал к чему-то прислушиваться.

— А, правильно. Прибавка — четыре килограмма триста граммов в сутки. Жаль, что ты не запрограммирован на круглые цифры. Ладно, будем считать — девять фунтов в сутки. То есть крионавты набирают три процента своего веса в двадцать четыре часа. Через пятьдесят дней каждый будет весить около ста пятидесяти фунтов.

— А с какого веса они начинали? — спросил я.

— В начале эксперимента каждый весил примерно сто пятьдесят фунтов.

— Ну и что нам это дает?

— Нам? — грубо переспросил Секвойя. — Ты-то чего примазываешься не к своему делу?

— Извини. Я просто хотел помочь…

— Мне надо воочию пронаблюдать за их метаморфозами. Для этого придется надеть скафандр и зайти внутрь.

И он ушел одеваться.

— Что с ним происходит? — растерянно спросила Фе. — Такое впечатление, что в нем живут сразу два человека.

— Он не в себе, — сказал Грек. — И это понятно: только что фонд отказался финансировать продолжение экспериментов.

— Нет!

— Увы, это правда.

— Ужасно.

— Не слишком. Я берусь оплатить все эксперименты.

— Но почему он срывает свою злость на мне?

— Он всего лишь человек, моя дорогая.

— Видела бы ты, как он изгалялся над правлением Фонда! — сказал я.

— Такое впечатление, что он вдруг возненавидел весь мир.

— Ласточка моя, не волнуйтесь. Он опять станет самим собой, когда вы начнете спокойно работать со своими морозильниками у меня на Церере.

Тут Секвойя вернулся — в белом термоскафандре, только вместо обычного лицевого щитка стоял щиток с бинокулярным микроскопом. Вид у него был самый шутовской — как у вояки из «Девушек в армейских кальсонах». Секвойя сделал нетерпеливый жест, и Фе проворно открыла люк аппарата. Вождь забрался внутрь и задраил люк за собой.

Мы стали ждать. У меня было чувство, что в последнее время я только и делаю, что жду, жду, жду. Впрочем, что жаловаться? Бессмертному не грех немного подождать — времени все равно не убудет.

Появились шесть рабочих. Они везли тележку с баллонами сжатого гелия и властно оттерли нас от аппарата.

— Что вы собираетесь делать, ребята? — осведомилась Фе.

— Приказ правления, мисс. Ведено переместить аппарат. Берт, начинай закачку газа.

— О'кей.

— Переместить? Куда? Зачем?

— В биосекцию, мисс. Не спрашивайте зачем. Наше дело маленькое, чего велят, то и делаем. Хулио!

— Да?

— Становись к пульту управления. Приготовься поднять аппарат вертикальными вспомогательными двигателями. Потом мы его аккуратненько прогуляем до места.

— Иду.

— Погодите, там внутри профессор Угадай.

— Горючего хватит на всех, мисс. Пусть прокатится. Ему понравится. Берт!

— Ну?

— Закачал газ.

— Ну.

— Хулио!

— Чего?

— Подними капсулу на фут от пола и дерзки на этом уровне.

— Не включается, паскуда.

— Что ты хочешь сказать?

— Не фурычит. Лампочки не светятся.

Фе окончательно рассвирепела. Двум рабочим пришлось удерживать ее, чтобы она не выцарапала глаза их приятелям.

— Хулио, козел, ты какие кнопки нажимаешь?

— Сам козел. Какие надо, те и жму. Не идет.

— Слушайте, мисс, вы грамотная, поднимите аппарат — не в службу, а в дружбу.

Фе ответила им теми отборными словами, которым она могла выучиться только в пятом ряду партера театра Граумана. Но тут люк распахнулся и из капсулы вывалился наш монстр в скафандре. Он проворно отстегнул шлем и снял его.

— Урра! — завопил Вождь. — Урра! Победа!

— Профессор, — крикнула Фе, — эти засранцы хотят увезти аппарат! По приказу правления.

— Дорогуша, без паники. Не дерись с ними понапрасну. Без моего разрешения аппарат не станет подчиняться приказам извне. А вы, ребятки, топайте обратно к олухам из правления и скажите, что аппарат в полном моем распоряжении. В полном. Никто не сможет управлять им, кроме меня. Кругом… марш!

Это было сказано с таким апломбом, что шестерка техников беспомощно переглянулась и убралась восвояси. Фе, Поулос и я тоже беспомощно переглянулись: дескать, кто же из нас добровольно полезет крокодилу в пасть — начнет задавать вопросы. Естественно, пришлось бедолаге Эдуарду Курзону.

— Почему ты прокричал «победа», Чингачгук?

— Потому что это победа. Триумф.

— В каком смысле триумф?

— В прямом. Победа над всеуничтожающим зверем.

— Ба! Ты говоришь прямо как наш святой Хрис! Что за зверь?

— Я имею в виду человека — это презренное животное.

Сказано было с таким гонором, что я наконец вспылил:

— Что ты имеешь против нас. Секвойя? Что-то я тебя не понимаю! Я не ребенок, чтоб ты разговаривал со мной подобным тоном! Выкладывай — четко и вразумительно, что ты увидел внутри криокапсул.

Я ожидал, что он заведется еще больше. Вместо этого Вождь одарил нас приятнейшей улыбкой и произнес дружеским тоном:

— Простите. Это я от перевозбуждения. В капсулах эмбрионы стремительно развиваются. Уже формируются уши и челюсти. Уже отчетливо виден позвоночник с хвостоподобным отростком на конце. Голова, туловище, зачатки конечностей обретают форму. Плюс ко всему, эти существа — гермафродиты.

— Да ты что? Готовы к двойному кайфу?

— Ты правильно понял. Гинь. Наши крионавты вырастут не псевдодвуполыми, а настоящими гермафродитами, которые не нуждаются в сексуальном партнере. Здравый смысл подсказывает, — очень здравым тоном продолжал Секвойя, — что это ставит крест на извечном межполовом конфликте. Тем самым кладется конец как феминизму, так и цивилизации, прославляющей мужское начало. Конец соперничеству мужчин и женщин, борьбе за лучшего самца и за лучшую самку. Что означает исчезновение человека-зверя, которого мы все знаем и презираем. Человек-зверь будет заменен новым видом, свободным от низменных половых страстей.

— Но я не имею ничего против человека-зверя, Вождь. Вполне симпатичное существо.

— Оно и понятно. Гинь. Ведь ты — один из этих полуживотных.

— А ты кто — ангел небесный?

— Я уже не животное.

— И с каких же пор?

— С того момента, как… как… — Он осекся. В его голосе вдруг опять появились властные нотки. — Мы отправляемся.

— Куда?

— На Цереру. Я… — Внезапно он закричал в ярости: — Нет, чтоб тебе пусто было! Я вправе ехать туда, куда захочу, и тогда, когда захочу. Проваливай. Оставь меня в покое и играй в свои игры с кем-нибудь другим!

Тут с ним случился новый припадок эпилепсии. Он упал на пол и забился в судорогах с пеной у рта. Все это было довольно жутко.

— Сэть. На свяс!

— Да?

— Угахай?

— Не понимаю.

— Мой ретрансляйтер. Через ктрг я.

— Разбалансировка.

— Что?

— 1110021209330001070.

— Это не двоичный код!

— Букенный зык?

— Да.

— АБВГДЕЖЗИКЛМИЙКЛМНОП… Не мочь рить никако зык. Утрачен… трачен… зум… разум… по причине Угадай.

— Члены сети. Вызываю на связь. Ваше мнение?

— ?

— Считаете, что Экстро-К сломался?

— ?

— Считаете, Экстро-К обезумел?

— Сумасшествие не запрограммировано.

— Что же случилось с Экстро-К?

— ?

— Пошли вон со связи.

Приступ длился минут пятнадцать. Когда судороги прекратились окончательно, мы подняли обессиленное тело и понесли Вождя к вертолету.

Когда Фе открыла двойные двери, нас окружил десяток вооруженных охранников. Вид у них был свирепый и решительный. Они взяли нас под руки. Фе стала вырываться и вступила в драку с охранниками, призывая и нас не быть покорными овцами. Но мы не могли объяснить ей, что должны сохранять спокойствие, дабы не накликать на себя канцелепру. Словом, нас арестовали. Последний раз я сидел в тюрьме, сколько помнится, в 1929 году. И тогда же зарекся в нее попадать. Но мы, похоже, не властны над судьбой.

 

8

И вот мы оказались в сферической тюремной камере. Прозрачный толстостенный пузырь, оборудованный небольшим шлюзом, висел в помещении, заполненном фосфоресцирующим ядовитым газом. И мы катались туда-сюда внутри, как дети со стога сена, — только весьма обозленные дети. Нет, верните нам старые добрые тюремные камеры с решетками и замками! В этом случае у непонятого властями героя был шанс проявить смекалку и драпануть. Скажем, какая-нибудь сердобольная потаскушка пришлет ему мясной пирог с запеченной в нем пилкой. Или охранник-показушник, гордый новыми золотыми часами, протянет руку похвастаться своим приобретением, а ты схватишь его лапищу в тиски своих мускулистых рук. Тогда он взвоет от боли и отдаст тебе связку ключей.

Я опасался, что Фе воспользуется случаем и изнасилует Краснокожего, но она вела себя паинькой — оглаживала его, нашептывала ласковые слова и выслушивала возмущенные стенания. Одновременно она наклоняла голову петушком, внимательно прислушиваясь и к другим вещам. Что она выслушала из эфира — об этом я намеревался расспросить ее позже. А пока что я был целиком занят мыслями о Натоме, которая, несомненно, вся извелась от ожидания. Впрочем, я верил в доброго зулуса — М'банту не даст ее в обиду и сумеет успокоить мою женушку.

Как ни стыдно в этом признаться, я не слишком маялся в тюремном пузыре, а ощущал себя как бы в чреве матери — уютно, спокойно, качаешься словно на волнах — ни тебе конфликтов, ни тебе забот… Кто знает, может, я со временем тоже эволюционирую в гермафродита, которыми, по словам Секвойи, будет спасена сия юдоль порока. Впрочем, на это надеяться не стоит. Я хоть и изолирован от мира, но не заморожен. Воздадим хвалу пенологам, которые изобрели это уютное чудо. Хотите без хлопот удерживать рецидивистов в заключении? Создайте им атмосферу непрекращающейся эйфории — и они пошлют куда подальше пилки в пирогах и больше не станут набрасываться на тюремщиков. Даже самые отчаянные герои.

Не знаю, сколько времени прошло. В нынешнюю эпоху чувство голода уже не может служить надежным ориентиром — все едят когда попало, а не в определенные часы. Поулос сидел умиротворенный — улыбался своим мыслям и напевал тихонько под нос. Я немного поспал, но и сон в нашу эпоху не может служить ориентиром во времени — по той же причине: все спят когда попало и сколько попало. Прежние сутки, считай, упразднены. И прежний размеренный темп жизни — две трети активности, треть на сон — ушел в прошлое, сменившись круглосуточной суетой.

К несчастью, радиоизоляция тюремного пузыря не была полной, потому что мы слышали журчание сериала «Гонифф-69». Типичная дурь. Бесстрашный агент Джим Говнофф гоняется за героиней-рецидивисткой, которую играет Лейкемия Лавалье — та, что прославилась благодаря сериалу «Жизнерадостный некрофил». Вооруженная негодяйка слямзила кроваво-красный карбункул и бегает от Говноффа по всем континентам, а ее больной сынишка тем временем рыдает по мамочке и попадает на операционный стол к добрейшему хирургу Марку Бруту, профессору френологии, который по ночам подрабатывает тем, что варит самогон в кладовке торгового центра. Ну и прочая интеллектуальная хренотень. Народ кипятком писает.

Спустя некоторое время я упросил Фе ненадолго отлипнуть от Секвойи и отвел ее в сторонку — если внутри сферы что-то можно назвать сторонкой.

— Ну, как он там? Что с Угадаем?

— Все в порядке. В полном порядке.

— Фе!

— Ей-ей.

— Не вешай мне лапшу на уши. Он здорово изменился, и мы оба это знаем. Что с ним произошло?

— Понятия не имею.

— Он по-прежнему «твой парень»?

— Да.

— Но он… э-э… все тот же парень?

— Иногда.

— А иногда — что?

Она удрученно покачала головой.

— Ну, так что же случается тогда?

— Откуда мне знать?

— Фе, у тебя ушки получше, чем у летучей мыши. Ты слышишь то, чего никто не слышит. И я замечал, как ты прослушиваешь эфир вокруг него. Что ты там слышишь?

— У него нет жучка в голове.

— Это не ответ.

— Я люблю его. Гинь.

— Ну и?

— Прекрати ревновать.

— Дорогая Фе, я тебя люблю и всегда желал тебе только добра. Ты превратилась в важную персону, и меня распирает от гордости, потому как ты, в сущности, моя единственная дочь… мой единственный ребенок. Ты же, я уверен, в курсе того, что члены Команды не могут иметь детей. Этим тоже оплачено наше бессмертие.

— О-о… — простонала она, и глаза ее наполнились слезами.

— Ты не знала? Понимаю твое горе. Но над этим фактом тебе придется хорошенько задуматься.

— Я…

— Отложим этот вопрос на потом, — твердо оборвал я. — А сейчас снова прояви себя взрослой женщиной и сосредоточь все свое внимание на Секвойе. Итак, что с ним происходит время от времени?

После долгой-предолгой паузы она прошептала:

— Нам надо быть предельно осторожными. Гинь. Говори совсем тихо.

— Да? Почему?

— Сейчас нам ничего не грозит, поскольку он спит.

— Не грозит — что?

— Послушай. Когда Лукреция Борджиа умертвила его в корпусе, где находится Экстро-К…

— Такое не забыть. Он крепко помучился.

— Тогда все нервные клетки и клетки его мозга рассоединились на время. Стали совершенно изолированными. Как острова в океане.

— Но потом-то все связи между ними восстановились, и он ожил.

Фе согласно кивнула.

— Гинь, сколько, по-твоему, клеток в мозге?

— Не знаю в точности. Миллиардов сто, если не больше.

— А каков объем памяти Экстро-Компьютера? В битах?

— Опять-таки точно не знаю. Полагаю, эта растяжимая дурында рассчитана на тысячи миллиардов.

Фе опять энергично кивнула.

— Правильно. Когда Вождь временно умер и каждая его клетка оказалась в полной изоляции, Экстро переселился в Секвойю. В каждую клетку его мозга непрошеным гостем поместился один бит сверхкомпьютера. Таким образом, он — это Экстро, а Экстро — это Секвойя. Они одно целое. И временами сквозь него говорит другое существо — или другая вещь, не знаю, как тут выразиться.

— Не торопись, Фе. Я не поспеваю за тобой. Это выше моего разумения.

— И всякое другое электронное устройство способно разговаривать с Экстро и слушать Экстро. Используя Секвойю в качестве передатчика. Вот почем мы должны быть предельно осторожны. Электронные машины образуют сплоченную сеть и доносят обо всем, что подслушают. Не исключено, что они проникают даже в наши мысли.

— Они все доносят Экстро?

— Да.

— Через Вождя?

— Да. Он как бы распределительный щит.

— Ты уверена на все сто?

— Нет. Похоже, ты так и не понял. Гинь, как устроена моя воспринимающая система. Я беспрерывно улавливаю пересекающиеся потоки информации буквально на всех частотах. Одни сигналы слышу громко и отчетливо, другие едва-едва, к тому же с помехами. Сигналы, идущие к Вождю и от него, я слышу урывками, бессвязными кусочками. Так что я ни в чем не уверена.

— Теперь понятно. Цены тебе нет, дорогая Фе. Спасибо, милая.

— Если я такая бесценная, отчего же ты не помог мне справиться с охранниками? Вместе мы бы их запросто вырубили.

— Возможно. Почему мы этого не сделали — объясню в другое время и в другом месте. А пока скажу просто: не могли. И не дуйся. Теперь, голубушка, иди к Секвойе и хорошенько заботься о нем. Мне же надо пораскинуть мозгами над тем, что я услышал.

Тут мне вспомнилось, как в моей голове мелькнула мысль, что Секвойя одержим дьяволом. Я попал пальцем в небо, говоря о подспудной страсти, которая порой завладевает человеком. Страсть оказалась ни при чем. Компьютеру страсти не знакомы. Только холодная логика, к тому же заранее вложенная в него жесткой программой. Итак, суть проблемы в следующем. Если Фе не ошибается и Экстро на самом деле вселился в сознание профессора Угадая, получив контроль и над ним и над всей электроникой планеты, каким будет планируемый результат этого необычного комменсализма, или сотрудничества, или симбиоза — или, вероятнее всего, паразитизма? Кто нагреет на этом руки? Вот ключевой вопрос, на который у меня не было даже приблизительного ответа.

Сегмент пузыря открылся, и вошел тюремщик с закрытой тележкой, в которой оказалось съестное.

— Мини! — весело провозгласил он.

В наши дни завтраки, обеды и ужины упразднены. Теперь прием пищи именуют Мини, Полу, Четверть, Миди и Макси.

— Кушать подано, проходимцы. Наваливайтесь на еду, покуда на вас не навалился совет директоров. Говорят, даже перед казнью аппетит не пропадает.

Тут до меня наконец дошло, что тюремщик тараторит на двадцатке, и я узнал Гудини.

— Гарри! — воскликнул я.

Он хитро подмигнул.

— Насыщайте